Book: Голый шпион. Русская версия. Воспоминания агента ГРУ



Голый шпион. Русская версия. Воспоминания агента ГРУ
Голый шпион. Русская версия. Воспоминания агента ГРУ

Иванов Е. М., Соколов Г. Е

Голый шпион. Русская версия. Воспоминания агента ГРУ

Посвящается памяти Евгения Михайловича Иванова (1926–1994)

Полвека назад, работая в Лондоне, помощник военно-морского атташе Евгений Михайлович Иванов стал обладателем сокрушительного по своей силе компромата — документированных сведений о тайных сексуальных утехах сильных мира сего. В его руки перешли скандальная порноколлекция королевского фотографа Бэрона Нэйхума и другие документы, дискредитирующие государственную власть Великобритании.

Дамоклов меч вселенского позора навис над многими британскими политиками, видными депутатами и даже над Домом Виндзоров. Под ударом оказались муж и сестра королевы Елизаветы II, маркиз Милфорд-Хэвен, герцог и герцогиня Аргилльские, лорд Астор, полдюжины членов правительственного кабинета премьера Гарольда Макмиллана, в том числе военные министры — Джон Профьюмо и Дункан Сандс. По другую сторону океана в аналогичную ловушку попали президент США Джон Ф. Кеннеди, его брат, министр юстиции Роберт Кеннеди, посол в Аондоне сэр Дэвид Брюс и его окружение.

Пытаясь избежать позора, члены британского правительства подали в отставку, аристократы ушли в тень, а контрразведки Великобритании и США начали лихорадочно заметать следы. Так русский разведчик убрал с Даунинг-стрит 10 неугодный Москве консервативный кабинет и вверг в хаос секретные службы Лондона и Вашингтона.

«Голый шпион. Русская версия» — это сенсационный рассказ знаменитого разведчика о своей жизни и работе.

Предисловие

Небольшой по объему сборник коротких рассказав капитана 1 ранга Евгения Михайловича Иванова, главного фигуранта так называемого «скандала века», был написан еще в советские времена. В СССР такую книгу издать было невозможно. Откровения бывшего разведчика в печати, даже если в них не содержалось ничего секретного, были недопустимы без особого разрешения. А разрешения никто не давал. Поэтому книга изначально писалась на английском языке, и ее авторы на свой страх и риск готовились опубликовать ее в Англии.

В западной печати тогда об Иванове распространялись самые баснословные слухи. Одни утверждали, что он мертв, другие, — что арестован. Кто-то писал, что он продолжает работать на советскую разведку, а кто-то заявлял, что Иванов сбежал за рубеж и живет в США.

По нашему замыслу книга должна была положить конец этим слухам и защитить доброе имя Евгения Михайловича Иванова.

В начале 1992 года «Голый шпион» появился в лондонских магазинах. Но весь тираж книги был тут же арестован. В суд подала супруга опального военного министра Профьюмо бывшая кинозвезда Валери Хобсон.

«Я не угощала его чаем, не принимала в подарок водку и не позволяла ему копировать документы в кабинете мужа», — заявила возмущенная кинодива.

Эти слова Валери Хобсон напечатали практически все британские газеты. Честность авторов и правдивость книги по сути дела были поставлены под сомнение.

По действующему в стране исковому законодательству опровергнуть подобное заявление в суде могли лишь прямые и неопровержимые доказательства. Закон гласил, что не истец должен доказательно обосновать свои претензии к автору, а обвиняемый в дефамации обязан доказать свою правоту.

Дело миссис Хобсон против господина Иванова оказалось беспроигрышным. Ее слово безо всяких доказательств имело доказательную силу, а слово советского офицера даже при наличии оных — нет. Собственно в суд Иванова и не приглашали. Да и приехать в Лондон бывший разведчик не мог, рискуя оказаться арестованным прямо в аэропорту по прибытии.

В итоге книга была изъята из продажи и подвергнута цензуре.

Английская атака на «Голого шпиона» была делом совсем не исключительным. Известно немало случаев, когда мемуары, авторами которых выступали бывшие разведчики, до или после их выхода в свет были подвергнуты экзекуции в Великобритании. Достаточно вспомнить книгу Джорджа Блейка «Иного выбора нет». За нее автор не получил от издателей положенного ему вознаграждения, так как гонорар был арестован волею английских властей.

Бывшему британскому контрразведчику-диссиденту Питеру Райту местная цензура так и не дала разрешения на издание книги его воспоминаний «Ловец шпионов». Автор был вынужден публиковать ее в далекой Австралии.

Известна и более поздняя история с мемуарами опального сотрудника МИ-6 Ричарда Томлинсона, который из-за запрета отечественных властей издал свою книгу на двух языках, — английском и русском, — не в Англии, а в России.

Не секрет, что на «ура» в Великобритании встречались лишь книги предателей-перебежчиков типа Олега Гордиевского, Виктора Суворова (Резуна) или Василия Митрохина.

Мемуары же бывших или нынешних врагов, мягко говоря, никогда не приветствовались.

За решением лондонского суда последовала новая атака на книгу. В сентябре 1992 года в свет вышел номер газеты «Совершенно секретно» с пространной статьей контр-адмирала Сакулькина, бывшего коллеги Иванова по работе в ГРУ. Он был возмущен его поведением и содержанием книги.

Казалось, после полученных ударов с обеих сторон капитану 1 ранга в отставке уже не подняться. По какой причине в атаку на русского шпиона бросились англичане, было очевидно. Но почему за ветерана-разведчика не вступился никто из своих — оставалось непонятно.

Впрочем, непонятного в нашей жизни всегда хватало.

В январе 1993 года я встретился с генерал-полковником в отставке Владимиром Ефимовичем Семичастным. Вот как объяснял мне причины атаки на военного разведчика бывший председатель КГБ: «Наша страна после развала СССР стала практически полным банкротом. Нынешняя власть выживает лишь за счет западных кредитов. Добрые отношения с Лондоном ей необходимы как воздух. Сакулькин дискредитировал Иванова, чтобы откровения бывшего разведчика не смогли их омрачить».

Статья в газете «Совершенно секретно» больно ударила по Иванову. Его и без того не слишком крепкому здоровью был нанесен непоправимый урон. После него он не оправится и проживет на свете всего несколько месяцев.

Пока Иванов в Москве переживал нападки в свой адрес, новый вариант книги, подвергнутый цензуре по решению суда, попал в лондонские магазины. Через год, летом 1993 года вышло новое издание «Голого шпиона». Тираж был быстро распродан.

Тем же летом были рассекречены некоторые документы из архивов британской контрразведки МИ-5 и Федерального бюро расследования США. В этих архивных материалах подтверждались многие факты результативной работы Иванова в Великобритании.

Парадоксально, но факт: восстановлению доброго имени советского военного разведчика помогли не его братья по оружию, а те, против кого он вел тайную войну.

Прошли годы. Я встретился со многими участниками событий «скандала века», познакомился с данными из частных и государственных архивов, проверил (насколько мог) десятки фактов и свидетельств. Подготовил новую и теперь уже русскую версию «Голого шпиона», более полную и детальную.

И вот перед вами книга, написанная от первого лица, но рожденная двумя авторами. В ней содержатся литературно обработанные воспоминания человека, подпись которого, увы, не стоит на рукописи книги. Его уже нет в живых.

Эта книга повествуют о наиболее интересных эпизодах из жизни Иванова: кочевое детство по военным гарнизонам отца, несостоявшийся роман со Светланой Сталиной, учеба в мореходке, служба на флоте, направление в разведакадемию. Это начало жизненного пути. В следующих рассказах — история работы Иванова в Осло, контакты с королем Норвегии Хоконом VII, вербовка «Фебов» и кража плана нападения на СССР у полковника ВВС США в Буде.

Большая часть рассказов посвящена миссии в Лондон. В них — подробный рассказ о дружбе и партнерстве с доктором Уардом, благодаря которому советский разведчик получил доступ к скандальному компромату не только на военного министра Профьюмо, но и на многих других влиятельных политиков Великобритании. В лондонских рассказах — увлекательные истории о краже документов из кабинета лорда Астора и Джона Профьюмо, а также лопатки турбореактивного двигателя с авиасалона в Фарнборо. Читатель, наверняка, обратит внимание на рассказ о том, как своевременно добытая советским разведчиком информация о девальвации курса фунта стерлингов принесла государственной казне СССР десятки миллионов долларов чистого дохода. Несколько рассказов посвящены теме секс-шпионажа. Ее лейтмотив — работа команды Девушек по вызову доктора Уарда, работа по сбору компромата на британских политиков. Несколько глав посвящены тайне «Человека в маске» — персонажа ночных оргий в доме Мариэллы Новотной и загадке так называемого «Мужчины без головы», — тайного любовника герцогини Аргилльской. Из заключительных рассказов книги станет ясно, куда пропали дневники элитного «Четверг-клуба», постоянным членом которого был герцог Эдинбургский, и где находится скандальная порноколлекция королевского фотографа Бэрона Нэйхума. Их долгие годы искала Секретная служба Ее Величества. Искала, но нигде не могла найти. Полученные Ивановым сведения были настоящим кладезем компромата на сильных мира сего. Использование этих данных советской разведкой сулило многообещающие перспективы.

Иванов мечтал, чтобы его воспоминания вышли когда-нибудь на Родине. Его мечта сбывается.

Г Е. Соколов

Рассказ первый

О моей семье, о жизни в эвакуации, о том, как я учился в классе с одними девчонками и влюбился в Светку Сталину

Еще до войны в Витебске отец, чтобы я не болтался без толку на улице, отправил меня учиться в школу не восьми, а семи лет отроду. Эта разница в один год вышла мне боком. Когда в Свердловске я учился в десятом классе, все мальчишки уже были призваны на военную службу. А я сидел в классе, состоявшем только из девчонок. И в одну из них — Гальку Жигареву — был в ту пору сильно влюблен.

Тогда мне, правда, было невдомек, что я встречусь с ней двадцать лет спустя, в Лондоне, куда она приедет женой моего приятеля Анатолия Белоусова, заместителя военно-воздушного атташе. Но это в будущем, а с 42-го по 44-й год я частенько захаживал к ней в гости. Ее отец — будущий маршал, а тогда командующий авиацией Красной армии генерал Павел Федорович Жигарев — был направлен в Свердловск самим Сталиным, чтобы обеспечить переправку сибирским маршрутом американских самолетов, поступавших в Советский Союз по ленд-лизу.

Мы с мамой жили в Свердловске в эвакуации с 41-го года. Моя матушка — Мария Леонидовна Каурова — была дворянкой из древней графской фамилии Голенищевых-Кутузовых. Той самой, к которой принадлежал ее знаменитый родственник — фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов, волею императора Александра I возглавивший русскую армию в войне 1812 года с французами и разгромивший напавшие на Россию войска Наполеона Бонапарта.

Мама была ровесницей грозового двадцатого века, так что ей недолго пришлось пожить во дворянстве. Большевистский октябрьский переворот 1917 года лишил ее дворянских привилегий. Да, кроме того, оставил ее, совсем еще юную и неопытную девушку, не только без родителей, но и без каких-либо средств к существованию.

Мой отец в отличие от матери был простым крестьянином из Мытищ — небольшой тогда подмосковной деревеньки. Звали его Михаил Парменович Иванов. В Первую мировую войну он служил в царской армии рядовым, а после революции семнадцатого года поступил на военную службу в Красную армию. И вскоре стал командиром. В сорок первом он отважно воевал. Был награжден орденами Ленина и Боевого Красного Знамени. Но в одном из сражений зимой сорок первого был тяжело ранен и комиссован. В Свердловске отец работал в городском военкомате.

Зайдя однажды летом сорок второго года к Галине Жигаревой в гости, я познакомился у нее с одной очень привлекательной девушкой, тогда мне незнакомой. На вид этой незнакомке было лет шестнадцать. Стройная, голубоглазая, с копной рыжих волос на голове, она сразу понравилась мне.

— Проходи, Женя, — сказал мне Павел Федорович, отец Галки. — Сейчас будем чай пить.

Я подошел к девушке и представился. Она пожала мою руку и произнесла в ответ:

— Очень приятно, Светлана Сталина. — Помолчала недолго, а потом добавила. — Будем знакомы.

У меня от одного этого имени ноги стали ватными, а язык, казалось, застрял в горле. Передо мной стояла не кто-нибудь, а дочь самого великого Сталина.

Генерал Жигарев заметил мою очевидную растерянность и смущение и рассмеялся:

— Ты что же это, Женька, сдрейфил, что ли, при виде Светланы? Ну, брат, для парня это никуда не годится.

В те годы о семье Сталина мало что было и?зестно. Это была секретная тема для простых смертных. Значительно позже, лишь в шестидесятые годы в стране появились первые публикации о семейной жизни Сталина. Они не могли не поражать. Оказалось, например, что супруга «отцанародов» Надежда Сергеевна вовсе не умерла от болезни, как было официально заявлено в 1932 году, а застрелилась после очередной грубой выходки мужа.

Стало известно и о трагической судьбе старшего сына Сталина от первого брака Якова Джугашвили, попавшего в плен к фашистам уже на второй неделе войны и убитого часовым нацистского концлагеря в апреле 1943 года. Выяснилось, что еще до смерти Надежды Аллилуевой, жены Сталина, ее пасынок Яков, как и она сама годами позже, пытался застрелиться из-за ссоры с отцом на его квартире, но в отличие от мачехи промахнулся с выстрелом и остался жив. Закончил Артакадемию РККА. Женился на Юлии Исааковне Мельцер. Пошел на фронт. Осенью сорок первого года жену Якова арестуют в Москве и предъявят баснословное обвинение в том, что она «участвовала в операции захвата в немецкий плен собственного мужа».

Немецкий разведчик из команды шефа внешней разведки нацистской Германии Вальтера Шелленберга, капитан Штрик-Штрикфельд, напишет в своих воспоминаниях после войны, что он пытался завербовать Якова Джугашвили, когда тот находился в концлагере, предложив ему создание антисоветской армии. На эту роль, как известно, позднее подошел генерал Власов. Но сын Сталина неизменно стоял на своем: он никогда не изменит Родине.

Светлана, конечно же, знала в тот летний день сорок второго года, о том, что Яков был в немецком плену. Но ни с кем в доме Жигаревых не обмолвилась об этом ни словом.

Из кухни доносился запах пирогов. Галина с матерью пекли к чаю пироги с капустой.

— Она остановилась здесь неподалеку, у своей двоюродной сестры Киры Павловны Аллилуевой, — делилась с матерью рассказом Светланы Галя Жигарева.

— Отец мне говорил, что ты с ней навещала вчера семью Берии. Вы же одноклассники с Серго. Ты, надеюсь, передала от меня привет Нине Теймуразовне?

— Конечно, мамочка. И от тебя и от папы. Она такая милая, гостеприимная женщина. Велела вам всем кланяться.

— Ну а как поживает ее сын? Такой красивый и умный мальчик, на удивленье!

— Мне показалось, мамочка, что Светлана прилетела повидаться именно с ним. Нина Теймуразовна была очень рада приезду Светланки. Неужели у них роман?

— Нет, доча, не думаю. Я еще с Москвы помню, что Серго был влюблен во внучку Горького — Марфу, твою со Светланкой одноклассницу.

— Я знаю. Они в классе всегда сидели за одной партой.

— Марфа — очень милая и добрая девочка. Я ее хорошо помню. В нее трудно не влюбиться. Но не будем больше об этом. Пошли, Галчонок, в гостиную.

Когда пироги были готовы, хозяева и гости в доме Жигаревых устроились за обеденным столом и стали пить чай. Чаепитие перемежалось разговорами на разные темы. Шли они, конечно же, и о войне, о судьбе родных и близких.

Постепенно я стал чувствовать себя раскованней. Рассказал о фронтовом пути своего отца. Светлана поделилась новостями о своем старшем брате Василии, который перед войной закончил Качинское авиационное училище в Крыму. Летом сорок первого его назначили начальником авиаинспекции. Но шла война, и Василий, естественно, мечтал о боевых действиях. На инспекторской должности он никак не находил себе применения.

— Недавно я получила от Васи письмо, — сказала Светлана. — Его отправили на фронт, в действующую армию. И он сбил свой первый самолет.

Генерал Жигарев, сам боевой летчик, порадовался вместе со Светланой этой новостью. Галя Жигарева вспомнила мирное время, когда они со Светланой вместе учились в одной школе.

Я с замиранием сердца смотрел на дочь великого Сталина и не мог поверить, что она — совсем обычная, скромная девочка. Получалось, что и сам Сталин мог быть самым обыкновенным, простым человеком? А никак не небожителем. От таких сногсшибательных мыслей у меня кружилась голова.

— Скоро я буду поступать в МГУ, — делилась своими планами на будущее Светлана. — Сначала думала сдавать экзамены на филологический факультет. Но потом решила поступать на исторический. Так папа посоветовал.



Я рассказал девочкам о том, что хочу поскорее уйти на фронт. Хвастался, что отлично стреляю, вожу машину и даже могу работать с рацией.

— Если не возьмут, сбегу, — по секрету выдаля свой тайный план Светлане.

За чаем подруги то и дело вспоминали свою любимую школу, которую закончили в день начала войны, перебирали в памяти дорогих им учителей, особенно преподавательницу литературы. Именно она привила Светлане любовь к этому предмету. Затем все вместе обсуждали последние фильмы. Я внимательно слушал, не отрывая глаз от Светланы.

На прощание она оставила мне свой московский адрес и телефон.

— Если приедете в Москву, — сказала мне Света, — не стесняйтесь, заходите в гости. Буду рада.

Я был в восторге от состоявшейся встречи. Что ж, если бы в ближайшие годы судьба привела меня в Москву, я, наверное, так и сделал. И кто знает, как сложилась бы тогда моя, да и Светланкина судьба. Но дорога жизни сначала забросила меня на восток. Оказавшись же после войны в Москве, случай свел меня уже не с дочерью, а с сыном Сталина — Василием.

Что же касается личной жизни Светланы, то она, как теперь уже всем известно, сразу не заладилась. Осенью того же сорок второго года Света познакомилась в Москве с известным киносценаристом Алексеем Каплером. Странная была пара — шестнадцатилетняя московская школьница и сорокалетний спецкор «Правды».

Так или иначе, Алексей Яковлевич на свою беду влюбился в юную девушку. «Отец народов» был взбешен, когда узнал, что его дочь встречается с Каплером. Итог был предсказуем: влюбленного литератора арестовали и отправили в ГУЛАГ.

Светлана, обидевшаяся на отца, через год вышла замуж за студента, приятеля брата. Григорий Мороз, как и Каплер, был еврей. Зять Сталину не понравился, но он почему-то дал согласие на брак.

Спустя три года после замужества Светлана рассталась с Григорием. И в сорок девятом году снова вышла за муж, на этот раз за Юрия Жданова, сына соратника Сталина по партии Андрея Жданова. Но и новый брак оказался несчастливым. Затем последовали романы с троюродным братом Светланы Джоником Сванидзе, писателем-диссидентом Андреем Синявским, хирургом Вишневским.

В шестидесятые годы Светлана снова вышла замуж, теперь за индийского аристократа и коммуниста Радж Бридж Сингха. Но он вскоре умер. С похорон супруга в Индии Светлана бежит в Америку, становится эмигранткой, бросив на родине всех своих детей от прежних браков…

Если б я тогда, летом сорок второго, приударил как следует за Светланой, судьба дочери Сталина могла бы сложиться куда как более счастливо. Уж от меня бы она не убежала ни к кому. И тем более в Америку.

Рассказ второй

О том, как я попал на флот, и как янки убили моего закадычного друга Саньку Круглова

Жизнь в эвакуации в Свердловске шла своим чередом. Свободное время после занятий в школе я любил проводить с военными в городском доме офицеров. В его залах стояли изрядно уже протертые биллиардные столы — этот неизменный атрибут всех военных городков. Ну и, понятное дело, в бильярдной игре я смог неплохо набить руку. Мне даже дали прозвище «королевич свердловского бильярда».

Королем же был один летчик, старший лейтенант. Порой я выигрывал и у «короля», чем заслужил авторитет и уважение среди многочисленных почитателей этой игры в Свердловске.

Надо сказать, что спорт и игры мне нравились с детства. Какими только видами спортивных состязаний я не увлекался! Причем в каждом стремился быть на высоте. Чтобы не показаться голословным, замечу лишь, что к двадцати годам у меня уже были спортивные разряды по лыжам и боксу (вследствие чего я на всю жизнь остался с приплюснутым носом), по волейболу и шахматам, плаванию и водному поло, парусному спорту и теннису.

Годы спустя во время сеанса одновременной игры на двадцати досках в советском посольстве в Лондоне я оказался единственным из участников состязания, кто сумел свести вничью партию с тогдашним чемпионом мира по шахматам Михаилом Ботвинником. Это стало сюрпризом не только для короля шахмат, но и для моих коллег по работе.

Так вот, в том бильярдном зале свердловского дома офицеров весной 1943 рода и решилась моя дальнейшая судьба. Но не за партией в «американку», конечно.

Дело было так. Захаживал в дом офицеров один мой приятель, того же года рождения, что и я сам, — сын одного из штабных начальников Уральского военного округа Санька Круглов. В один прекрасный день он заявляется в дом офицеров, сияющий и довольный, размахивая конвертом, а на нем написано: «Тихоокеанское высшее военно-морское училище». Гордый и счастливый, он крутит над головой этим конвертом, словно победным стягом, и, комкая от волнения слова, кричит:

— Женька, меня взяли. Ты слышишь? Они и в семнадцать лет берут. Понял?

Я дрожащими руками раскрыл конверт, быстро прочитал текст полученного Сашкой направления в училище и, не сказав ни слова, стремглав бросился к выходу. В тот же день я напросился на прием к начальнику военного комиссариата Свердловска. Не утруждая себя представлениями, я прямо в дверях заявил оторопевшему от моего напора офицеру:

— Не хотите брать на фронт, так хоть в училище возьмите, на флот. Саньку ведь Круглова взяли. Чем же я хуже?!

Домой я вернулся безмерно счастливый, держа в руках направление в военно-морское училище города Владивостока. Мама, когда услышала о моем предстоящем отъезде, конечно, сразу же расплакалась. А отец, успокоив ее, сказал:

— Собирай сына в дорогу, Маша. Все правильно. Видно, и его черед пришел воевать.

Мне собрали скромный дорожный скарб, дали немного денег, и я, поклонившись родителям и пообещав обязательно писать, в тот же день умчался транссибиркой на Дальний Восток.

Так началась моя новая, уже самостоятельная жизнь. Приехав во Владивосток, я тут же отправился в военно-морское училище, а там как раз шли вступительные экзамены. Кто-то уже сдал по два-три предмета, а кого-то из неудачников уже отчислили. Я же в средней школе занимался хорошо, поэтому все экзамены смог сдать, что называется, без сучка и задоринки, на круглые пятерки и всего за три дня. Меня тут же зачислили на первый курс училища. Как и Саньку Круглова, приехавшего во Владивосток немного раньше.

Потянулась череда учебных дней, сессий и экзаменов. Через год мне стукнуло восемнадцать, как и многим однокурсникам по училищу. По возрасту нас уже могли брать на военную службу, но мы, подчиняясь приказу начальства, безвылазно сидели за учебниками в классах, злые и недовольные, что нас никак не отпускают на войну.

В один из вечеров весной сорок четвертого года после недолгой дискуссии в казармах мы решили намеренно завалить предстоявшие курсовые экзамены по всем предметам, чтобы нас отчислили из училища. И податься на фронт. Война уже подходила к концу, и нам не терпелось взяться за оружие.

Однако провалиться на экзаменах тоже нужно было уметь. Я старался, как мог. Первый экзамен был по прикладной географии. Меня, например, спрашивают, что это за облака «кулумонимбус», а я отвечаю — перистые. Тогда меня спрашивают о «сирростратусах», а я заявляю, что это дождевые облака. Словом, все наоборот отвечал. Врал, как умел. И не я один. Впрочем, руководство училища быстро нас раскусило. Мой экзаменатор так разъяснил мне ближайшую перспективу, чтобы я не тешил себя надеждой попасть добровольцем на войну:

— Ты что, Иванов, здесь дурака валяешь! Думаешь, я тебя на фронт отправлю? Черта-с два. Я тебя за твои выходки сортиры чистить пошлю. А вслед за тобой и всех дружков твоих туда за компанию командирую. Так им и передай.

Куда же было деваться в такой ситуации? Пришлось нам с новыми силами усердно браться за учебу.

Только спустя полтора года после изрядно надоевшей учебной подготовки в аудиториях и на полигонах училища мы получили направление на прохождение боевой морской практики на кораблях Краснознаменного Тихоокеанского флота. Так я попал на противолодочный корабль «Смоленск», а мой закадычный друг Санька Круглов — на минный тральщик «Трансбалт».

Когда в мае 45-го в Европе закончилась война, для нас с Санькой она только начиналась. Жарким тихоокеанским летом я получил первое боевое крещение в операциях против японских военно-морских сил. Наши корабли были подняты по тревоге и, оставив родной Владивосток, вышли в открытое море.

Это был обычный, казалось, поход. Но для нас, неопытных салаг, поход был очень трудный. Трудный, наверное, потому, что враг на этот раз был не учебный, а настоящий. И нужно было его победить. А он огрызался разрывами мин и снарядов, торпедными атаками и отчаянными бросками летчиков-камикадзе.

Однажды мы отправились в Охотское море на боевое задание. Сашкин «Трансбалт» шел впереди, а мой «Смоленск» — по курсу сзади. На второй день похода капитан «Трансбалта» получает неожиданный приказ немедленно разворачиваться и идти обратно во Владивосток.

Наш «Смоленск» тоже возвращался в порт. Там я узнал, что «Трансбалт» на обратном пути был атакован и потоплен японской подлодкой. Кое-кому из команды удалось спастись, но друга Саньки в списках вернувшихся не оказалось. Он погиб смертью храбрых.

От этой страшной новости хотелось снова броситься в бой, чтобы отомстить японцам за убитого друга. Но боевых походов больше не было. Поверженная Япония капитулировала. Закончилась Вторая мировая война.

Уже в мирное время я узнал, кто же на самом деле атаковал и потопил «Трансбалт».

В 1955 году в США вышла пространная книга двух американских подводников Локвуда и Адамсона «Морские дьяволы». Предисловие к ней написал бывший командующий Тихоокеанским флотом США адмирал Нимиц. Авторы этой книги утверждали, что «американские подводные лодки сыграли первостепенную роль в разгроме японского милитаризма». Три небольшие группы «волчьих стай», — так именовали американские подлодки, — нанесли, по мнению Локвуда и Адамсона, такой урон противнику, что вторжения в Японию не потребовалось.

Что ж, урон действительно был. По американским данным, «волчьи стаи» потопили 28 вражеских транспортов. При этом сведения о гибели кораблей противника основывались, главным образом, на докладах командиров подводных лодок и никак не перепроверялись. В военных условиях такая практика не всегда обеспечивает получение достоверной информации.

В числе потопленных 28 вражеских транспортов оказался… тот самый «Трансбалт», на котором находился Санька Круглов. Командование нашей Дальневосточной флотилии полагало поначалу, что корабль был потоплен японцами. Иной вариант трудно было даже предположить. Однако проверка показала, что «Трансбалт» был атакован американской подлодкой SS-411 «Спейдфиш» и потоплен. Не менее «блестящему» нападению подвергся и японский санитарный транспорт «Аву Мару» с сотнями раненых на борту и опознавательными знаками Красного Креста. Мало кому посчастливилось выжить.

Так воевали «волчьи стаи» Тихоокеанского флота США, «решившие исход войны сЯпонией». По данным справочника ВМФ СССР, из 242 советских моряков, погибших в тихоокеанском регионе во время войны с Японией, 145 сложили свои жизни по вине американцев. Правда о том, кто убил Саньку Круглова и других моряков «Трансбалта», естественно, не прибавляла мне любви к американским воякам.

Только пройдя путь тяжелейших испытаний, уже после победы мы постепенно начала подсчитывать потери. Нанесенный ущерб оказался чудовищным. За 1418 дней войны страна потеряла 1710 своих городов, которые были разграблены и сожжены. Свыше 70 тысяч сел и деревень были стерты с лица земли. Экономическое развитие страны была задержано минимум на десять лет.

После жертв и испытаний военного лихолетья мирная жизнь предъявила нам новый счет. Не хватало всего самого необходимого для жизни: жилья, — и многие ютились в землянках; хлеба насущного, — и дети были вынуждены жить впроголодь; лекарств, — и больные не в силах были справиться с болезнями.

Города и села, впрочем, можно было восстановить, хлеб вырастить, производство товаров наладить. Но никак нельзя было вернуть людей, погибших в войну.

Рассказ третий

О том, как я принимал трофейные итальянские пушки, пил вино из умывальников и попал в «шпионскую академию»

Сразу после окончания войны мое училище перевели из Владивостока в Баку, на Каспийское море. Там я и завершил два года спустя его полный курс. Получил диплом с отличием.

В памятный летний день окончания учебы я стоял на плацу Высшего военно-морского училища имени Фрунзе. Был счастлив и взволнован. Решалась моя дальнейшая судьба. Перед строем зачитывали будущие назначения выпускников. Когда дошли до фамилии Иванов, начальник «фрунзенцев» контр-адмирал Голубев-Манаткин произнес:

— Иванова Евгения Михайловича — командиром группы управления главного калибра линейного корабля «Севастополь» Краснознаменного Черноморского флота.

Так я был определен служить в славный город Одессу на флагман Черноморской эскадры линкор «Севастополь».

Это был корабль, спущенный на воду кораблестроителями Балтийского завода в Санкт-Петербурге в самом начале Первой мировой войны. Более молодых линкоров в СССР не было. Советской стране до начала Второй мировой войны не удалось собрать достаточно средств на строительство дорогостоящих боевых кораблей. На ходу были суда царской России.

Артиллерийская часть линкора, управлением которой мне надлежало заниматься, была по своему знаменитой. 305-ми-лиметровые орудия Обуховского завода, установленные на «Севастополе», считались лучшими в мире. Они обладали высокой точностью и дальностью стрельбы (23 км против 18–20 км у английских и немецких орудий того же калибра), а также отменной живучестью ствола. Кроме того, будто стелившийся по воде «Севастополь» имел малую площадь силуэта и высокую скорость хода.

К сожалению, был у него и один, но весьма серьезный недостаток — слабая броня — явное упущение разработчиков проекта. Недопустимая уязвимость «Севастополя» и других линкоров этой серии (всего их было построено 4) вынудила российское морское командование держать все четыре корабля — «Севастополь», «Петропавловск», «Гангут» и «Полтава» — на приколе в резерве во время всей Первой мировой войны.

В 30-е годы линкоры этой серии прошли модернизацию. А во время Великой Отечественной войны успешно воевали на Балтийском и Черном морях. В победном 45-ом линкор «Севастополь» был даже награжден орденом Боевого Красного знамени.

Я был рад попасть на флагман Черноморского флота. Мне хотелось быть именно морским артиллеристом. Я всегда считал, что с пушками интересней дело иметь, чем со штабной картой. Своим ребятам на линкоре я, не стесняясь, говорил так:

— Вы все здесь работаете на меня, чтобы мои двенадцать стволов по морю возить.

На первых же учениях, в которых был задействован линкор, мой расчет положил все снаряды главного калибра точно в цель и занял первое место среди морских артиллеристов Черноморской эскадры.

После окончания войны завершился раздел трофейного флота. Мы претендовали на несколько вполне боеспособных трофейных кораблей, в частности, на германский линкор «Бисмарк». Это был по тем временам отличный дредноут. Но поскольку на смену мировой войне пришла война холодная, ни США, ни Великобритания не стремились усиливать военно-морской флот СССР мощными кораблями.

В итоге по решению тройственной комиссии германские крейсера, миноносцы и линкоры отошли союзникам, а Советскому Союзу была передана лишь часть устаревшего итальянского флота. В частности, злополучный линкор «Джулио Чезаре» (будущий «Новороссийск»), легкий крейсер «Эммануэле Филиберто Дюка Аоста», эсминцы «Артильери», «Фучильере», миноносцы «Акимозо», «Ардиментозо», «Фортунале», подводные лодки «Мареа» и «Ничело». А также несколько вспомогательных или списанных судов вроде буксира «Вигозо» и ветерана Первой мировой линкора «Наполи». Последний пригнали в Одессу сами итальянцы. И командующий Черноморской эскадрой направил меня принимать артиллерийскую часть трофейного итальянского корабля. Что ж, принимать исправные пушки — дело нехитрое.

Единственная проблема заключалась в том, что калибр у главных стволов итальянского линкора был существенно больше: на «Севастополе» — 305 мм, а на «Наполи» — 320 мм. Значит, и снаряды отечественного производства к итальянским пушкам не подходили. В установлении и документальном закреплении на бумаге этого существенного различия и заключалась тогда моя первая военно-дипломатическая миссия.

«Севастополь» и «Наполи» были уже немолодые линкоры. Во Второй мировой войне в составе итальянского флота вообще участвовали лишь линкоры давней постройки, так сказать, ветераны Первой мировой. Дело в том, что в бюджете Италии, как и у нас, ни в 20-е, ни в 30-е годы не было достаточно денег на закладку новых дорогостоящих дредноутов. Модернизировали старые корабли: меняли котлы на более мощные, чтобы увеличить скорость судов, укрепляли броню, усовершенствовали вооружение.



С артиллерией главного калибра итальянских линкоров случилась занятная история. Флотоводцев не устраивала мощь орудий, но выбить у правительства средства на разработку более мощных артиллерийских стволов они не могли. Тогда один высокий чин в итальянском адмиралтействе предложил рассверлить стволы на всех линкорах Италии.

Затея была весьма рискованной. Двенадцатидюймовые пушки главного калибра, установленные на итальянских дредноутах, были английской конструкции. На британских сталелитейных заводах их изготовляли путем намотки многих километров проволоки на внутреннюю трубу.

Чтобы увеличить калибр, итальянским умельцам нужно было при рассверливании удалить несколько слоев этой «намотки» и вставить новый лейнер. Прочность при этом могла серьезно пострадать, но к чести итальянских оружейников и на горе флотам стран-участниц антигитлеровской коалиции «операция» прошла успешно. В сражениях Второй мировой итальянским линкорам не раз пришлось вести огонь, и орудия главного калибра прекрасно «держали удар».

Естественно, при такой «модернизации» стандарт боеприпасов итальянцам пришлось изменить: с 305 до 320 мм.

Проинспектировав артиллерийскую часть итальянского линкора, я прошелся по кораблю, познакомился с материальной частью, заглянул в офицерские каюты. Смотрю, чуть ли не в каждой из них висит допотопный алюминиевый умывальник. Тогда один из итальянских моряков на корявом русском языке стал мне растолковывать:

— Это не для мыться… Это для напиться.

Умывальники действительно были доверху наполнены сухим виноградным вином.

Чтобы подтвердить это, итальянец налил из умывальника стакан вина и предложил тост за мир и дружбу. Я, естественно, не мог не ответить взаимностью и произнес ответный тост за сотрудничество и взаимопонимание. Итальянец сказал, что надо бы выпить и за корабль, семь футов ему под килем. Мы выпили еще по стаканчику уже из другого умывальника, так как в первом вино закончилось.

К концу дня я успел побывать во многих каютах линкора «Наполи». Диалог мира и сотрудничества с бывшими противниками во Второй мировой войне был установлен. В итоге моя первая международная миссия прошла вполне успешно.

На следующий день командующий принял доклад о состоянии орудий главного калибра итальянского линкора и похвалил меня за отлично проделанную работу.

Два года службы на линкоре «Севастополь» пролетели незаметно в коротких походах и боевых учениях. И вот весной 49-го года командир корабля передал мне неожиданный приказ срочно явиться в штаб Черноморского флота.

Полковник в штабном управлении кадров принял меня по-дружески. Предложил чаю с лимоном. Расспросил, как идет служба. Потом достал из стола мое личное дело и задал несколько вопросов по анкете. Я спокойно на них ответил, не очень-то понимая, в чем дело. Заметив это, кадровик перешел к делу и спросил:

— А как ты, старший лейтенант, посмотришь на то, чтобы получить хорошее высшее образование? — При этом он сделал особый акцент на слове «хорошее».

— Один диплом у меня уже есть, товарищ полковник, — сказал я.

— Ну а как насчет диплома военной академии? Есть желание подучиться?

— Так точно, есть, — ответил я, немного поразмыслив.

— Тогда получай направление, старлей, и отправляйся в Москву, — широко улыбаясь, заявил он и пожал мне руку на прощание.

В тот же день я выехал поездом в столицу. В кармане моего кителя рядом с военным билетом лежало полученное в штабе флота направление в воинскую часть номер 35 576.

По указанному в направлении адресу я явился с докладом и тут же был представлен членам какой-то военной комиссии. У меня в глазах зарябило от вида звезд героев на мундирах большинства из них. Мне задавали какие-то вопросы то по анкете, то о моих взглядах на что-то. Я отвечал неохотно, порой даже дерзко, не понимая, к чему весь этот допрос.

Закончив его, сидевший во главе стола трехзвездный генерал спросил других членов комиссии:

— Ну, как будем решать, товарищи? Положительно?

Никто из присутствовавших не возражал. Тогда начальник комиссии объявил:

— Старший лейтенант Иванов Евгений Михайлович, решением государственной комиссии вы зачисляетесь слушателем Академии Советской армии.

Я, помню, пробормотал в ответ какую-то не слишком связную благодарность и с кипой врученных мне бумаг вышел из зала. Только разглядев содержание полученных справок, направлений и ордеров, я наконец-то понял, что жизнь моя совершила поворот на все сто восемьдесят градусов. В одночасье я стал москвичом и слушателем элитной академии. Впереди была многообещающая военная карьера. От игры воображения невольно кружилась голова. Впрочем, потребовалось еще несколько дней, прежде чем я по-настоящему понял, в какую именно академию попал и какую будущую профессию выбрал.

Моя альма-матер в те годы именовалась весьма неопределенно — Академией Советской армии. Делалось это, чтобы скрыть ее настоящее предназначение. По сути же данная военная академия была одним из подразделений советской военной разведки, готовящим квалифицированные профессиональные кадры специально для Главного разведывательного управления Генерального штаба Советской армии. Лишь после смерти Сталина ее переименовали и стали называть военнодипломатической.

Неопределенное название академии было притчей во языцех. По идее оно должно было закамуфлировать истинное предназначение вуза. На деле же эффект получался обратный. Необычное название само по себе указывало на особый характер академии, ее принадлежность к военной разведке. Главное разведывательное управление Генерального штаба Советской армии было создателем этой элитной академии и полностью контролировало ее работу, внимательно и скрупулезно присматриваясь к каждому из слушателей. Руководитель академии числился одновременно и заместителем начальника ГРУ ГШ.

Вся работа Академии Советской армии была строжайше засекречена. Ее выпускники становились кадровыми разведчиками легальных и нелегальных резидентур ГРУ за рубежом, руководящими работниками разведывательных служб в действующих частях регулярной армии, а также сотрудниками центрального аппарата Главного разведывательного управления.

Словом, поступил я не куда-нибудь, а в военную разведакадемию. И готовился стать профессиональным разведчиком.

Осенью началась учеба. Лекции по истории дипломатии. Семинары по страноведению. Языковые занятия в небольших группах. В академии я принялся за изучение нового иностранного языка — английского. В средней школе и военно-морском училище я учил немецкий.

В учебную программу академии были включены знакомые уже по училищу курсы по истории партии, марксистско-ленинской философии и политэкономии, от необходимости зазубривания которых вконец усыхали мозги. Но были и новые предметы, усвоению которых уделялось основное время. В частности, так называемая специальная подготовка. Нам, например, нужно было научиться уходить от слежки и погони службы контрразведки противника. Знать, как правильно вербовать агента и организовать конспиративную встречу, как незаметно получить или передать секретную информацию.

Для усвоения всех этих знаний и навыков опытные преподаватели организовывали для нас агентурные игры, в ходе которых мы условно делились на две команды: разведчиков и контрразведчиков. Причем члены противоположных команд друг друга не должны были знать в лицо. В задачу первых входило обеспечение встречи с агентом, уход от слежки и передача информации. Целью вторых была слежка, выявление намерений противника, получение максимально полной информации о его действиях.

Полигоном для таких игр становились улицы шумной Москвы или тихих подмосковных городков. Подобные игры проводились среди слушателей академии в течение всех четырех лет учебы. Их результаты подробно анализировались, выявлялись слабые моменты в действиях сторон. В работу будущих разведчиков вносилась необходимая корректировка. Отмеченные недостатки устранялись и в дальнейшем не должны были быть повторены. В этих агентурных играх я получил те практические навыки, которые потом неплохо пригодились мне во время службы как в Норвегии, так и в Англии.

Личная жизнь слушателей академии и, в частности, моя жизнь не могла не измениться в новой обстановке. Более высокая ответственность и самодисциплина сделали поведение вне стен академии более взвешенным и продуманным. Вольных и лихих загулов с выпивкой и девочками позволить себе никто из слушателей академии уже не мог. Да и крут знакомств пришлось выбирать с учетом своего нового положения. Постепенно с помощью новых друзей по академии я стал обзаводиться знакомыми из московской элиты.

В большинстве своем это были люди военные, вроде командующего ВВС Московского военного округа генерал-лейтенанта авиации Василия Сталина, боевого летчика, сына «отца народов». Я познакомился с ним на одном из праздничных приемов в Кремле по случаю годовщины Октябрьской революции. Генерал на этом приеме так перебрал со спиртным, что едва не свалился с парадной лестницы. Я первым оказался рядом и помог ему добраться до машины.

Сталин-младший пригласил меня к себе на одну из вечеринок. Затем знакомство было продолжено во время встреч на футбольных матчах, концертах и приемах. Я рассказал Василию о своем знакомстве с его сестрой Светланой, ее одноклассницами по школе № 2 Галиной Жигаревой и Марфой Пешковой. Василий и сам учился в той же второй московской спецшколе, предназначенной для детей кремлевской элиты. Он не любил эту школу, особенно учителя Мартышина, не боявшегося рассказывать в переписке с его отцом о школьных выходках Василия. В отличие от потакавшего во всем Сталину-младшему директора школы Мартышин не опасался осадить назад капризного и своенравного мальчишку, не дававшего покоя своим хулиганским поведением ни преподавателям, ни ученикам школы.

Василий с грехом пополам закончил ее перед войной, затем — артиллерийское училище и авиационную школу. На фронт он попал младшим офицером, а к концу войны стал генерал-майором авиации. Желавшие угодить его отцу командиры охотно продвигали Василия по служебной лестнице. В 1948 году он был уже генерал-лейтенантом, командующим ВВС Московского военного округа, а спустя год и депутатом Верховного совета СССР.

К тому времени Василий Сталин сменил уже двух жен. Во время войны он развелся с Галиной Бурдонской, известной фигуристкой, с которой познакомился на льду Петровского катка. От Галины у него осталось двое детей. Затем подошла очередь его второй жены Екатерины Тимошенко, дочери известного советского маршала. Она тоже родила ему двоих детей. Третьей супругой Василия стала известная пловчиха, рекордсменка СССР Капитолина Васильева. Специально для ее тренировок Сталин-младший построил плавательный бассейн в Москве на Ленинградском шоссе.

Василий был фанатом спорта. Соперничество, состязание, игра были азартом всей его жизни. Он прибрал к своим рукам спортивный клуб армии, переманивал к себе лучших спортсменов и тренеров из других команд, строил стадионы и спортзалы за счет бюджетных средств, не предназначенных на эти цели. Позднее именно этот факт послужил формальной причиной ареста Василия Сталина и его заключения в тюрьму по указанию нового кремлевского руководства, пришедшего к власти в стране после смерти «отца всех народов».

Сталин-младший представлял собой реальную угрозу для еще не окрепших новоиспеченных правителей страны. Он был неуправляем. Пользовался пусть сомнительной, но немалой популярностью среди военных, артистов и спортсменов. И самое главное — Василий Сталин был уверен в том, что его отец не умер, а был убит в результате заговора четверых: Берии, Маленкова, Булганина и Хрущева. Эта уверенность и стоила ему жизни. В тюрьме он заболел и скоропостижно скончался.

Больше всего Василий не любил бывшего шефа госбезопасности Лаврентия Берию. Из этой своей ненависти он не делал никакого секрета. Даже в футболе между ними царило соперничество, а порой и нескрываемая вражда. Сталин-младший болел за армейскую команду, а Берия — за «Динамо». Лаврентий сажал лучших бомбардиров ЦДКА по самым баснословным обвинениям в тюрьму, а Василий своей властью их освобождал. Известного армейского нападающего Андрея Старостина он даже прятал от сатрапов Берии у себя на московской квартире, чтобы не допустить его нового ареста.

В ту пору я оказался свидетелем одной грязной затеи Берии. Как известно, он имел привычку выбирать себе любовниц прямо на улицах Москвы. Положит глаз на одну из девиц и даст команду своему порученцу. А тот уже знает, что от него требуется. Отвозит ее в дом к Берия, а по дороге объясняет, что к чему. Любые препирания были равносильны смертному приговору.

Одной из такихжертв стала и Софья Горская. Ее схватили на улице люди Берии, когда она еще была школьницей. Лаврентий Павлович дал ей квартиру на Тверской-Ямской, куда и наведывался к ней на свидания. Девушка надеялась, что хотя бы после свадьбы этим преследованиям придет конец, но и ее брак ничего не изменил. Берия продолжал свои домогательства. Молодая женщина была готова покончить с собой. В слезах она поведала о своем горе подружке Саше Нагибе, моей приятельнице. А та рассказала обо всем мне.

Возмущенный до глубины души историей девушки, я со всей горячностью молодого правдолюба решил во что бы то ни стало помочь ей. Написал гневное письмо самому Сталину, в котором рассказал о гнусных выходках Лаврентия Берия. Это письмо я хотел передать «отцу всех народов» через Василия Сталина. И поделился своими планами с другом по академии Анатолием Константиновым. Тот был постарше и поопытней меня. Кстати сказать, через три года мы породнились, став свояками. Узнав об этой затее, Анатолий тут же отчитал меня:

— Да ты что, Женька, совсем из ума выжил! Это письмо до «отца народов» не дойдет никогда. Зато точно попадет к Берии. И тогда тебе головы уже точно не сносить.

— А если я письмо Василию Сталину отдам?

— А вдруг Берия об этом узнает? — Пытался отговорить меня от этой самоубийственной затеи Константинов.

Я тогда все еще оставался наивным идеалистом, жившим лозунгами о правде и справедливости. К счастью, Анатолию удалось остановить меня. «Отцу народов» я писать не стал, а вот с сыном его поговорил. Василию Сталину удалось вызволить молодую женщину из бериевской кабалы.

Учеба, тем временем, шла своим чередом. Незадолго до окончания первого курса пришла тяжкая весть от матери: умер отец. Я взял отпуск и вылетел в Краснодар на похороны. После войны по сталинскому указу боевым офицерам, уходившим в отставку, выделялся в личное пользование гектар земли. Его мог получить и отец, но отказался. После тяжелейшей контузии он уже был никуда не годный работник на земле. Отец с матерью отправились на юг, где было потеплее и поспокойнее, и поселились в Краснодаре. Однако и благодатный южный климат не помог ему восстановиться после тяжелого ранения под бомбежкой у Валдая в сорок первом году.

После смерти отца Мария Леонидовна одна в Краснодаре оставаться не захотела. Поехала к сестре Анне в Грозный. Там они и зажили вместе в небольшом домике на берегу реки Сунджи.

В пятьдесят первом я почувствовал, что моя учеба в академии может и не завершиться. Все ожесточеннее разгоралась война в Корее. США и их западные союзники воевали с коммунистическим Китаем и Кореей, за спиной которых стоял Советский Союз. Отдельные группы наших военных, в частности боевые и наиболее опытные летчики, уже были направлены в Корею и воевали там. Готовились к отправке и другие «добровольцы».

Конфликт на Дальнем Востоке мог легко перерасти в третью мировую войну. Хотя бы потому, что главнокомандующий американскими силами в Корее генерал Дуглас Макартур предложил тогда, в 1951 году, сбросить на Китай атомную бомбу, чтобы сломить, наконец, сопротивление коммунистов. У президента США Гарри Трумена, к счастью, хватило ума не ввергать весь мир в ядерную катастрофу. Предложение главкома он не поддержал. В Корее был заключен мир, расколовший страну на две части: коммунистическую и капиталистическую.

В 53-м я благополучно завершил свои занятия в академии. Последний год учебы стал судьбоносным не только в моей жизни, но и в истории всей страны.

6 марта из всех репродукторов Советского Союза раздалось: «5 марта в девять часов пятьдесят минут вечера после тяжелой болезни скончался… Иосиф Виссарионович Сталин». Страна была в шоке. Умер великий кормчий.

Сталин болел уже не первый год. Еще несколько лет назад, 7 ноября 1945 года, в день главного государственного праздника страны, годовщины Октябрьской революции, случилось непредвиденное. Генералиссимус впервые за все годы своей власти отсутствовал на мавзолее Ленина во время традиционного военного парада и демонстрации на Красной площади. Торжества проходили без него. Именно тогда по стране поползли слухи о нездоровье Сталина. Толком, естественно, никто ничего не знал. Состояние здоровье вождя было государственной тайной.

Но даже в элитарной и верноподданной Сталину Академии Советской армии слушатели поговаривали, что генералиссимус уже не тот. Что на Западе в газетах пишут о болезни Сталина. 7 ноября 1945 года с «верховным» случился третий по счету инсульт. И последние годы жизни он был уже физически немощен. В начале пятидесятых Президиум ЦК КПСС примет секретное постановление, по которому заседания Совета министров СССР будут в дальнейшем проводиться без участия Сталина. А председательствовать на них станут поочередно Маленков, Булганин и Берия. Принятые правительством решения «великий кормчий» будет лишь визировать.

Прощание с «отцом народов» продолжалось четыре дня, с 6 по 9 марта, и охватило всю страну. Мне лишь чудом удалось спастись от смертельной давки на Трубной площади в день похорон. Многим, впрочем, повезло значительно меньше. В давке погибли две тысячи людей, сотни были покалечены.

Отношение к Сталину раскололо страну еще до его смерти. Одни его боготворили, другие — ненавидели. Я всегда отдавал Сталину должное. Меня восхищали победы, одержанные страной под водительством Сталина, и возмущало расхожее суждение: «Лес рубят, щепки летят». Думаю так: если все мы способны высоко оценить исторический вклад Ивана Грозного или Петра Великого, тирания которых не знала границ, то нельзя не видеть непреходящего значения Сталина в развитие России. Как говорится, нельзя идти к папе Римскому с Талмудом. Нельзя судить тирана по законам демократии. Да, Сталин был кровавый диктатор. На его совести немало невинных жертв. Но это был великий диктатор. «Он принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой».

После смерти Сталина в июле 1953 года арестуют и, предав суду, расстреляют Лаврентия Берию. В материалах специального военного присутствия он будет заклеймен как «враг народа» и «английский шпион». С самым сильным из конкурентов на кремлевский престол его заклятые друзья расправятся проверенным уже сталинским способом.

Многих моих коллег, выпускников Академии Советской армии, неожиданно распределят в тот год на работу в органы госбезопасности. После казни бывшего шефа Лубянки они подлежали чистке и реорганизации.

Во главе страны стал новый лидер — Никита Сергеевич Хрущев. Что будет со страной после смерти великого Сталина, сказать никто не мог.

Рассказ четвертый

О том, как меня женили и отправили в загранку

В июне 1953 года, защитив дипломную работу и сдав гос-экзамены в академии, я получил красный диплом с отличием, почетную золотую медаль и направление на работу в Главное разведывательное управление. В управлении кадров ГРУ ГШ один из офицеров отдела кадров, подробно ознакомившись с личным делом, тут же недовольно заявил мне:

— Ты почему до сих пор не женат, Иванов? Нам тебя за рубеж отправлять, а ты холостой. Женись немедленно.

Женитьба — дело серьезное. И тут мне на помощь пришел мой однокашник Анатолий Константинов. Познакомил с Майей Горкиной, сестрой своей жены. Майя только что получила диплом об окончании Московского государственного университета. Мы понравились друг другу с первого взгляда и, недолго думая, решили пожениться. Так я породнился с семьей Горкиных, глава которой Александр Федорович Горкин работал в ту пору секретарем Президиума Верховного совета СССР.

О моем свекре нельзя не сказать хотя бы несколько слов. Он был старым и преданным партийцем, убежденным соратником Ленина и Сталина, вступившим в ряды большевиков еще в 18-летнем возрасте.

В сорок лет в страшном тридцать седьмом году Александр Горкин получил неожиданное повышение, став сначала секретарем Центрального исполнительного комитета СССР, а год спустя — секретарем Президиума Верховного совета СССР. На этой должности он прослужит почти двадцать лет. Его имя вследствие этого назначения станет второй строкой во всех Указах Президиума Верховного совета СССР. А первой подписной фамилией на них будет имя Сталина.

В хрущевские времена Александра Горкина назначили председателем Верховного суда СССР. На этом посту он бессменно проработает долгих пятнадцать лет. К семидесятилетию Горкина, уже в брежневские времена, ему присвоят высокое звание Героя социалистического труда. Неудивительно, что весь свой путь на кремлевском Олимпе Горкин пройдет избранником народа. С 1937 по 1974 год на всех выборах он будет избираться депутатом Верховного совета СССР. Пока не уйдет на заслуженный отдых.

С таким свекром мне, конечно, было легче преодолевать бюрократические барьеры. Но жизнь от этого никак не становилась менее сложной и непредсказуемой.

В управлении кадров ГРУ ГШ мне дали всего три месяца на сборы и подготовку к командировке в Норвегию. Рождество мы с Майей уже встречали в заснеженном Осло, куда я был направлен для работы заместителем военно-морского атташе советского посольства в Норвегии.

Началась моя первая зарубежная миссия в Осло. Это название город получил в 1924 году. Три столетия до того его называли Христианией. За три года до моего приезда в Норвегию столица этой страны отметила 900 лет со времени своего основания. Начинать пришлось с изучения страны. Я сел за книжки. Начал изучать историю правления викингов.

Викинги строили замечательные суда. Это каждый знает. Корабли обеспечили им господство и успех на море. Вильгельм-завоеватель на флотилии своих судов царствовал над севером Европы. К концу первого тысячелетия нашей эры завоевательные походы норвежцев сделали их колониями нынешнюю Ирландию, Исландию, Гренландию и даже часть территории современной Шотландии и Англии.

За морем викинги приняли христианство и принесли его на родную землю. Здесь, на берегах фиордов, они поставили из дерева свои первые церкви. Почти три десятка из них сохранились до наших дней. Над Люстра-фиордом высится знаменитая церковь Урнесс, возведенная викингами еще в XII веке.

Тот поселок, что впоследствии стал именоваться Осло, появился на свет в 1050 году, во времена конунга Харальда III, как обычная приморская деревушка. Столицей страны тогда был расположенный западнее Тронхейм.

Эпоха могущества норвежцев постепенно ушла в прошлое. С 1397 года, времени подписания так называемой Кальмарской унии, ослабевшая Норвегия утратила свою независимость и попала в подчинение, сначала, к Дании, а затем Швеции.

Приморский городок викингов у красавца фиорда сгорел дотла при пожаре 1624 года. Но на его месте вырос новый город, нареченный Христианией. В начале двадцатого века Норвегия, наконец, разорвала постылую унию и получила государственную независимость. А в 1924 года Христиания была переименована в Осло и стала столицей суверенной Норвегии.

Чаще всего у профессиональных разведчиков первая командировка за рубеж бывает пристрелочной, пробной. Значительных результатов она, как правило, не приносит. Да и Центр не требует от своих молодых специалистов немедленных, решительных и эффективных действий. Главная постановочная задача в таких случаях звучит примерно так: знакомиться, осваиваться, вживаться. Дастся выполнить эту принципиально важную задачу, — обнадеживает Центр, — и результаты не заставят себя долго ждать.

Для начинающих разведчиков такая тактика на начальном этапе работы, наверное, вполне обоснована. Но кое-кого из моих коллег по профессии она нередко настолько расхолаживала, что никаких значительных результатов в Центр не поступало ни через год, ни через пять лет.

Я же полагал, что наилучшая для меня тактика во время первой миссии за рубеж — это самое решительное наступление по всем важнейшим направлениям работы, причем без особой подготовки. Подготовка была для меня закончена в Москве.

Мой рабочий кабинет располагался в здании советского посольства в Осло на Драмменсвейен 74, недалеко от центра города, от королевского дворца. Дом посольства был достаточно просторный, с большой прилегающей территорией и прекрасным зеленым парком. В глубине находилась вилла посла. Из нее открывался прекрасный вид на фиорд.

Квартируя снимал в Бюгдей, что недалеко от королевской летней резиденции, у яхт-клуба. В этом привилегированном районе Осло жили преимущественно местные буржуа. Вилла, первый этаж которой я снимал у фру Орун, стояла недалеко от моря, от знаменитого Осло-фиорда.

Норвегию принято называть страной фиордов. Фиорды — это громадная вотчина. Ее образуют гранитные скалы. Они уходят наполовину в воду на глубину до полутора километров и примерно на ту же высоту возвышаются к небу. Витиеватая береговая линия удивительных норвежских фиордов на юге и западе страны составляет целых двадцать две тысячи километров. Фиорды — это идеальное природное укрытие для баз подводных лодок-ракетоносцев, — скажут вам военные моряки. Это уникальное и красивейшее природное явление, — будут уверять специалисты географы. И те, и другие окажутся правы.

Более изрезанного побережья, чем у Норвегии, не имеет ни одна страна мира. Как оно появилось в арктических водах? Этот вопрос, между прочим, до сих пор занимает ученые умы. По одной из версий полтора миллиона лет назад в эпоху ледникового периода вся территория современной Норвегии была покрыта трехкилометровым плотным слоем снега. Под воздействием гравитации огромная и тяжелая масса льда медленно сползала в небольшие речные долины, размывая твердую скальную породу на мелкие кусочки.

Когда ледниковый период закончился, а случилось это примерно десять тысяч лет назад, таяние мощного ледникового покрова вызвало заметное повышение уровня воды в омывавших эту территорию морях. Соленая вода океана поднялась выше обнажившейся после таяния льдов горной породы, и соль быстро завершила процесс таяния оставшегося снега.

Так образовалось уникальное царство водных гор. Так появились неповторимые норвежские фиорды.

На вилле я часто принимал гостей, с которыми потом нередко отправлялся на морские прогулки. Для такого рода работы мне достался от посольства отличный быстроходный катер «Элма», который я пристроил в соседнем яхт-клубе.

Для поездок по стране я получил американский «Понтиак» — мощную и быстроходную по тем временам автомашину. Это было отличное приобретение посольства СССР в Осло, сделанное, признаюсь, не без моей подсказки.

Его 120-сильный 6-цилиндровый двигатель позволял развивать скорость до 150 км в час. Автомобиль был надежен и хорошо управляем. Мне предстояли частые и продолжительные поездки по стране. «Понтиак» в этом плане был хорошим подспорьем, хотя и обошелся посольской бухгалтерии, что называется, в копеечку. Единственным, но необходимым дополнением, которое я внес в конструкцию машины, стала увесистая каменная плита, уложенная мною в багажник автомобиля для лучшего сцепления задних несущих колес с дорогой. Она, особенно в северной Норвегии, нередко покрыта и снегом и льдом.

Машина в итоге получилась с приподнятым носом. Но была в советской колонии по своим ходовым качествам и надежности одной из лучших. Скоростная, приемистая, она не раз помогала мне уходить от преследования норвежской контрразведки ПОТ. По-норвежски это — Politiets Overvakningstjeneste, или сокращенно — РОТ.

Служба эта была создана в 1936 году и в переводе на русский именуется «Полицейским агентством наблюдения». Во время Второй мировой войны вслед за королем Хоконом VII многие сотрудники норвежских спецслужб оказались в изгнании на Британских островах. Они активно сотрудничали с американским Управлением стратегических служб — УСС и английским Управлением специальных операций — СОЕ. После войны ПОТ многое черпал в своей работе из опыта контрразведывательных служб США и Великобритании. Со слежкой агентов ПОТ нам приходилось сталкиваться постоянно.

Моим шефом по линии ГРУ в Норвегии был военный атташе советского посольства в Осло генерал Пахомов. Начальство, как говорится, не выбираешь. Михаил Михайлович Пахомов был опытный военный, фронтовик. Но в делах разведки слыл человеком казенным, нетворческим. Получить от него дельный профессиональный совет было занятием абсолютно безнадежным. Зато генерал умел блестяще распределять получаемые из Центра приказы своим подчиненным, требовать их безусловного выполнения и строго контролировать работу своего аппарата. Для военного разведчика, а к тому же и руководителя, это было не слишком много. Поэтому в основных своих делах мне, признаться, приходилось полагаться на собственный страх и риск.

В Советском Союзе в послевоенные годы ощущался острый дефицит подготовленных кадров, специалистов своего дела. Знающих людей не хватало и в разведке, и на дипломатической службе. За 5 лет моей работы в Осло сменилось три советских посла.

Дипломатические отношения между двумя странами были установлены еще в 1924 году, но только на уровне миссий, которую с советской стороны долгие годы возглавляла Александра Михайловна Коллонтай, не только видный дипломат, но и, как известно, страстный борец за равенство полов и свободу любви.

Отношения на уровне посольств стали возможны лишь после окончания Второй мировой войны и освобождения Норвегии от гитлеровской оккупации. Первым послом тогда в течение двух лет был Николай Дмитриевич Кузнецов, никакого отношения к дипломатической службе не имевший. Его сменил Сергей Алексеевич Афанасьев. Он Норвегию практически не знал. Имея диплом инженера-экономиста, товарищ Афанасьев пять лет проработал помощником наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова, чем, очевидно, и заслужил свое назначение послом в Осло. Афанасьев был молод и амбициозен. Впереди в его карьере все будет хорошо: два назначения послом в две абсолютно непохожие друг на друга страны пребывания — Бельгию и Лаос, которые он также совсем не знал. Для мидовских кадровиков это, видимо, не являлось препятствием. Каждый из сталинских послов в Норвегии обладал иными, более важными для советской системы достоинствами. Они жизненным опытом были научены, как выживать в условиях тоталитарного режима. Знали скрытые пружины его репрессивного механизма, место и роль каждой шестеренки и каждого винтика в нем. Они, к сожалению, плохо понимали страну, где им надлежало служить, ее историю, культуру и язык, но зато прекрасно знали свое место в сталинском механизме власти, старались его поддерживать и не допускать сбоев.

Это были безупречные и беспрекословные исполнители чужой воли. Как и руководители других властных структур, они превращали своих подчиненных в рабов, но и сами оставались лишь молчаливой и послушной рабской силой, обеспечивавшей надежную работу всего механизма принуждения.

Посольская жизнь в те годы напоминала скорее казарменный быт, чем дипломатическую службу. Любое инакомыслие, а тем более неповиновение карались немедленно и неотвратимо. Под крышей посольства царил дух подозрительности и недоверия, чинопочитания и угодничества.

С товарищем Афанасьевым по служебным делам я, к счастью, сталкивался нечасто и недолго. В работу разведки тот благоразумно не вмешивался. Был верен завету своего бывшего шефа, который советовал ему держаться подальше от людей этой профессии. Нарком, очевидно, был научен собственным горьким опытом общения с такими руководителями советской разведки, как Берия, Абакумов, Деканозов, Серов. И не хотел, чтобы его молодой помощник попал в их сети.

Через два года посла вернули в Москву. Его сменил Георгий Петрович Аркадьев, которого «десантировали» в Осло после работы в экономическом и правовом отделах МИДа. Какое-то время затем он занимался проблемами ООН. Ни Норвегии, ни норвежского языка посол Аркадьев, естественно, не знал. Два года спустя и его вернули в Москву, после чего он возвратился к близкой его душе деятельности на почве международных организаций.

Третьим послом за время моего пребывания в Норвегии стал профессионал-страновед Михаил Григорьевич Грибанов, заведовавший до этого в МИДе отделом скандинавских стран. При Грибанове дела советского внешнеполитического ведомства в Норвегии заметно пошли в гору. Не случайно поэтому Михаил Григорьевич отслужил послом в Осло два полных срока.

Признаюсь, я и сам-то появился в этой скандинавской стране, как и многие тогдашние мои партнеры из КГБ, ГРУ или МИДа, без особой подготовки в области языка или страноведения. Норвежский я не знал совсем. На первых порах немного спасало знание немецкого и английского. Но долго так работать я, естественно, не мог. Пришлось взять учителя и ускоренными темпами овладевать языком. Делал я это на пару с женой Майей. Вдвоем было легче заниматься, поддерживая и помогая друг другу.

Нашей учительницей была фру Плюнден, дочь главы женского демократического движения Норвегии. Мы занимались с ней через день по два часа.

Вторым учителем норвежского для нас с Майей был Уйста Риверсен. Оказавшись во время войны мобилизованным (не по собственному желанию, конечно) в гитлеровскую армию, он в первом же бою сдался в плен красноармейцам. В советском плену Уйста неплохо овладел русским языком. Это обстоятельство, конечно же, упрощало для него проведение занятий с учениками из СССР.

И, тем не менее, главными учителями норвежского стали для меня сами норвежцы. Я дни, а нередко и ночи проводил в компаниях с самыми разными людьми. Разговор во время таких встреч налаживался сам собой.

Не прошло и трех месяцев, как я отказался от услуг своих учителей. Ну а Майя за пять лет пребывания в Норвегии выучила язык настолько хорошо, что даже стала позднее преподавателем норвежского в Московском государственном институте международных отношений при Министерстве иностранных дел СССР. Причем считалась одним из лучших специалистов в нашей стране по этому скандинавскому языку.

Рассказ пятый

О конунгах, квислингах, вербовенах и норвежской освободительной армии подполковника ГРУ Новобранца

В 54-м, в апреле, пришла первая в нашей с Майей семейной жизни, хотя и немного запоздавшая по норвежским меркам, весна. Хозяйка дома, фру Орун, копалась в своем садике допоздна. Именно допоздна, а не дотемна. Потому что уже в мае в Осло пришли белые ночи.

Каштаны, обступавшие наш дом с обеих сторон, высоко подняли свои стрельчатые свечи. В палисаднике под окнами расцвела душистая сирень. А у соседей весенним цветом покрылись абрикосы и миндаль. Одуряющим запахом обдавала прохожих на улице белопенная черемуха. Казалось бы, черемуха и миндаль не могут соседствовать в одном саду. Их разделяют обычно тысячи километров. В Осло же север и юг как бы сошлись на одной широте. И это чудо принес теплый благодатный Гольфстрим.

Норвежцы подсчитали, что каждую секунду он приносит к их родным берегам четыре миллиона тонн теплой воды, то есть вчетверо больше, чем могут принести все реки мира, вместе взятые. Течение это ежеминутно дарит стране фиордов столько тепла, сколько дает сжигание ста тысяч тонн нефти. От такой горячей печки на северной широте зацветет и миндаль!

К весне пятьдесят четвертого я понял, что никаких слабостей, связанных с плохим знанием норвежского, недостаточным знакомством со страной и ее людьми, уже более не ощущал. Приемы в советском посольстве и частые переговоры с членами правительства, праздничные церемонии и регулярные спортивные состязания, на которых мне доводилось присутствовать, а порой и участвовать, сослужили свою службу. Я оброс нужными для оперативной работы связями и контактами.

Познакомиться пришлось и с членами королевской семьи. Больше всего меня тогда поразило, что все они ездили по городу безо всякой охраны. Тогдашний кронпринц, а впоследствии король Норвегии Улаф V, сам водил свою «Симку», совсем не шикарный для наследного принца автомобиль. В нем же он возил и своего сына Гарольда, принявшего много позднее, в январе 1991 года, после смерти отца, норвежский трон.

Его дед — легендарный Хокон VII, ставший в начале века первым монархом независимой Норвегии, — был и вовсе не похож на короля. Я нередко оказывался рядом с ним на соревнованиях в Холменколлене. Старик обожал лыжный спорт и старался не пропускать ни одного мало-мальски важного спортивного состязания. Так вот, в Хольменколлене Хокон VII появлялся в скромной коротенькой курточке и кепке с наушниками. По виду никак нельзя было сказать, что это король.

До 33-летнего возраста он им и не был. Будущий монарх Норвегии появился на свет в Дании. Кристиан Фредерик Карл Георг Вальдемар Аксель, или попросту принц датский Карл, был вторым сыном будущего короля Дании Фредерика VIII. Он принадлежал к королевскому Дому Ольденбургов, ставшему монаршим домом Датского королевства в 1448 году. Дом этот был связан родственными узами со знаменитым немецким родом Шлезвиг-Гольштейнов, от которого произошли многие королевские дома Европы.

Принц датский получил строгое воспитание. В 14 лет он стал кадетом, а позднее закончил Морскую офицерскую школу. В 1896 году принц Карл женился на принцессе уэльской Моод, младшей дочери английского короля Эдварда VII. В 1905 году после расторжения шведско-норвежской унии и провозглашения независимости Норвегии стортинг страны на основе общенационального референдума избрал датского принца монархом Норвегии. Так принц Карл стал королем Хоконом VII.

Час испытания пробил для Его Величества 9 апреля 1940 года, когда в страну вторглись гитлеровские войска. Мы, русские, мало знаем о судьбе Норвегии в годы Второй мировой войны. Конечно, главные события войны происходили не в Скандинавии. Но гитлеровская оккупация стала тяжелым испытанием и для норвежцев.

В результате тщательно спланированной и стремительной операции вермахта под кодовым названием «Везерюбунг» немецкие войска всего за четыре часа боевых действий оказались на улицах Осло и столицы Дании Копенгагена. Нейтралитет двух мирных скандинавских стран был бесцеремонно растоптан.

Над фортом «Атгешус», штаб-квартирой норвежской армии, взмыл флаг со свастикой. Фашисты быстро взяли под контроль аэродромы и порты страны. Внезапность событий, впрочем, не помешала норвежцам одержать 9 апреля пусть небольшую, но ощутимую победу. Огнем артиллерии в Осло-фиорде был потоплен тяжелый немецкий крейсер «Блюхер».

Лидер местной нацистской партии Видкум Квислинг тут же заявил в Осло, что он берет власть в стране в свои руки. Без поддержки немецкого штыка ему рассчитывать было не на что. На довоенных выборах норвежская нацистская партия не получала больше двух-трех процентов голосов.

Монарх и стортинг страны были вынуждены оставить столицу и обосноваться на севере страны. Там британские и французские войска вместе с норвежцами сражались, пытаясь освободить Тронхейм и выбить гитлеровцев из Нарвика. В этот порт из соседней Швеции поступала железная руда, которая затем морем переправлялась в Германию, чтобы питать военный молох нацистов.

После кровопролитных боев Нарвик был освобожден. Но в конце мая сорокового года под натиском немецких войск пал Париж. Армия союзников была вынуждена покинуть Норвегию. В ней отчаянно нуждались Париж и Лондон.

7 мая Хокон VII вместе с правительством страны отплыл на английском крейсере «Девоншир» в Англию. Через три дня Норвегия капитулировала. Гитлер потребовал от Хокона VII отречения от престола и назначения на пост премьер-министра страны своего ставленника Видкума Квислинга. Король решительно отверг требование захватчиков. Стортинг поддержал решение монарха. Парламентарии страны заявили, что «Норвегия и норвежцы будут бороться с нацистской оккупацией до победного конца».

Будущие пять лет, вплоть до триумфального возвращения на родину, Хокон VII и стортинг будут находиться в Лондоне, став норвежским правительством в изгнании. А регулярные выступления монарха по радио Би-Би-Си с обращениями к своему народу станут серьезной моральной поддержкой для всех норвежцев.

Осенью 1940 года рейхскомиссар Гитлера в Норвегии Иозеф Вербовен отменил в стране все политические партии, кроме нацистской, и назначил Квислинга премьер-министром страны. Но норвежцы отказались сотрудничать с фашистами. Поначалу им трудно было оказать оккупантам вооруженное сопротивление. Страна не воевала уже 125 лет. Не было ни людей, обученных приемам партизанской войны, ни оружия, ни подпольных организаций, ни поддержки из-за рубежа. Отпор врагу начался с гражданского сопротивления.

Простая канцелярская скрепка — это, как известно, норвежское изобретение. Во время оккупации она стала символом единения нации. Норвежцы стали носить ее на лацканах пиджака. Это была демонстрация сплоченности. Символ «скрепочного» единства против немцев и местных нацистов.

К 1941 году от сотрудничества с Германией отказалось большая часть трудовой Норвегии. 22 крупнейших профсоюза страны, объединявших государственных служащих и врачей, учителей и юристов, направили наместнику Гитлера рейхскомиссару Йозефу Вербовену письмо протеста. С призывом бороться с оккупантами выступила и норвежская лютеранская церковь. Все епископы страны ушли в отставку. Забастовали приходские священники по всей Норвегии. Прошла волна забастовок на предприятиях страны.

Взбешенные нацисты ответили массовыми репрессиями. Более 50 тысяч норвежцев были арестованы. Некоторым удалось бежать в соседнюю Швецию или на рыбацких судах в Великобританию. В отместку за непокорность гитлеровские власти начали реквизицию имущества норвежцев. Изымалось все — личные вещи, одежда, хозяйственный инвентарь. Затем нацисты ввели суровые ограничения на продукты питания. Многие семьи простых норвежцев начали голодать. Выручали посылки с продовольственной помощью из Дании.

Но, несмотря на все испытания и жертвы, сопротивление оккупантам нарастало. В 1941 году отряды и группы сопротивления в Норвегии объединились в организацию «Милорг». Ее тайная армия повела партизанскую борьбу с оккупантами. Борьбу, которая благодаря победам союзников завершилась освобождением страны.

Его принесло и успешное наступление на севере Карельского полуострова победоносной Красной армии. В октябре 1944 года Карельский фронт под командованием маршала Советского Союза Кирилла Мерецкова во взаимодействии с Северным флотом под водительством адмирала Арсения Головко прорвали оборону 20-й горной армии вермахта и освободили Петсамо и Киркенес.

Северный флот высадил десант на берегах залива Малая Волковая и вышел в тыл немцам. Торпедные катера прорвались в Петсамский залив и высадили десант, который совместно с 63-й бригадой морской пехоты освободили портЛиинахамари, разгромили немецкие войска в Заполярье и освободили север Норвегии от фашистских оккупантов.

17 024 советских воина сложили свои головы за свободу и независимость Норвегии.

О Петсамо-Киркенесской операции Советской армии и ее Военно-морского флота известно достаточно хорошо. Но мало кто знает, что задолго до их прихода с нацистским режимом в Норвегии боролась целая русская армия. А возглавлял ее советский военный разведчик подполковник ГРУ Василий Андреевич Новобранец. Это он, оказавшись в плену, создал в концентрационном лагере антифашистское подполье, связался с движением Сопротивления и организовал в лагере восстание. Немецкую охрану перебили. Захваченного оружия хватило, чтобы вооружить батальон. И первая на территории Норвегии советская воинская часть отправилась освобождать военнопленных. Вскоре батальон вырос в полк, затем перерос в дивизию и, наконец, превратился в настоящую хорошо вооруженную армию. Воюя плечом к плечу с бойцами местного Сопротивления, армия сумела очистить от оккупантов значительную часть Норвегии.

Так офицер ГРУ, пользовавшийся, кстати сказать, большим уважением среди норвежцев, возглавил освободительную армию Норвегии.

7 июня 1945 года, ровно через пять лет после своего вынужденного отъезда из страны, Хокон VII и правительство Норвегии вернулись домой. Своим мужеством, патриотизмом и демократическими взглядами первый король независимой Норвегии завоевал себе сердца соотечественников. Его авторитет после войны признал весь мир.

Хокон VII был мудрый политик и замечательный человек. Даже внешне он производил неизгладимое впечатление. Высокий, под два метра ростом, вытянутый как струна, с лысой головой, украшенной кошачьими усами, большим горбатым носом и оттопыренными ушами, — норвежский конунг скорее напоминал мне героя романа Сервантеса Дон Кихота Ламанческого. Я не раз был гостем Его Величества. После злополучного падения в ванной комнате своего дворца и перелома шейки бедра он передвигался по дому в инвалидной коляске. Здоровье и самочувствие уже не радовали его так, как в молодые годы. Но король не терял присутствия духа.

— Я не разделяю ваших воззрений, господин Иванов, — сказал он мне однажды за чашкой чая. — Но это вовсе не значит, что мы должны враждовать. Не так ли?

С таким заявлением нельзя было не согласиться. Терпимости тогда не хватало по обе стороны барьера, разделившего политические силы в Европе.

— Наши правые, — продолжал Хокон VII, — то и дело любят меня поджимать. Требуют запретить норвежскую компартию, отдать коммунистов под суд за их убеждения.

— Как же вы намерены поступить, Ваше величество? — спросил тогда я.

— Очень просто, господин Иванов. Разве коммунисты в этой стране не мои подданные? — Мои. Значит, никто не вправе запрещать им жить и верить.

Я застал последние годы жизни Хокона VII. Полстолетия спустя после провозглашения им исторического лозунга «Всё для Норвегии!», знаменовавшего независимость страны от Швеции и Дании, соотечественники с почестями провожали его в последний путь. В 57-м году монархом стал Уюф V.

До коронации кронпринц Улх)ф часто посещал приемы в советском посольстве. И в таких случаях я нередко бывал его сопровождающим. Контакты по дипломатическим и военным каналам с королевской семьей были для Центра исключительно важны. После драматических венгерских событий 56-го здесь все острее ставился вопрос о размещении на территории страны атомного оружия НАТО. И хотя норвежская королевская фамилия лишь царствовала, но не управляла страной, точка зрения монарха играла важную роль при принятии правительством и стортингом страны решения о размещении или не размещении в Норвегии ядерного оружия, направленного против СССР.

Центр поручил мне осуществлять постоянные контакты с Хоконом VII и его сыном кронпринцем Уюфом для разъяснения точки зрения Москвы по этой весьма актуальной для нашей безопасности проблеме, а также для определения позиции норвежского королевского дома по этому вопросу.

Сдержанная и взвешенная политика как монарха, так и стортинга страны в те годы не позволила Вашингтону сделать Норвегию еще одним ядерным плацдармом в борьбе против Советского Союза. Определенный вклад в это внесла и советская военная разведка, чему способствовали ее связи как в норвежской армии, так и в высших эшелонах власти. Военная дипломатия делала все возможное, чтобы так называемое «молчаливое недовольство» в норвежских правительственных и армейских кругах зависимостью от Соединенных Штатов Америки стало непреодолимой преградой для планов размещения на территории Норвегии американских ядерных баз.

В 1954 году Североатлантический союз принял принципиальное решение об использовании тактического ядерного оружия для защиты Западной Европы. Норвегия отказалась иметь его на своей территории и наложила вето на размещение в стране ракет средней дальности. Кроме того, норвежское правительство потребовало не допустить оснащения западно-германского бундесвера ядерным оружием.

Улоф V не раз принимал меня у себя во дворце. За дружескими разговорами о семье и жизни я никогда не забывал обсудить с монархом и важнейшие политические вопросы. И, несмотря ни на какие трудности, мешавшие взаимопониманию, в одном вопросе мы всегда находили общий язык — Норвегия не должна стать чьим бы то ни было военным придатком, тем более ядерным заложником.

Порой во время вечерних бесед в королевском дворце рядом оказывался кронпринц Гарольд. Он в те годы еще был юношей, учился в школе. Улоф V как-то рассказал мне такую историю о нем:

— Однажды в школе учитель, недовольный недостатком прилежания у своего ученика, воскликнул: «Ну что ты делаешь, Гарольд! Что из тебя в результате получится?» А он ему в ответ: «Не знаю, господин учитель. Знаю только, что король из меня точно получится».

В 91-м году так оно и случилось. Новый король Гарольд III произнес при коронации знаменитые слова своего деда: «Всё для Норвегии!»

Надо сказать, что советское военное и политическое руководство в ту пору с предубеждением относилось к Норвегии, ставшей членом враждебной СССР организации Североатлантического договора. Такой выбор норвежцев многим в Советском Союзе казался оскорбительным, ведь именно наши воины совсем недавно освободили Северную Норвегию от фашистских оккупантов.

В первые послевоенные годы норвежское правительство старалось держаться в стороне от межгосударственных альянсов, проводя так называемую политику «наведения мостов». Основная идея этого курса состояла в том, что сотрудничество великих держав — СССР, США и Великобритании, — зародившееся в годы Второй мировой войны, может продолжиться и в мирное время. Однако, как известно, этой идее не суждено было долго жить. При этом связь страны с Западом, особенно в области обороны, никогда не ставилась руководством страны под сомнение.

Особенно плотными были отношения Осло и Лондона. В Англии обучались норвежские военные, оттуда страна получала вооружения. Даже норвежские оккупационные силы в Германии находились под британским военным командованием.

В 1949 году Норвегия окончательно отказалась от идеи «одинокого нейтралитета». Норвежское руководство явно намеревалось существенно увеличить свой военный потенциал, чтобы силой отстаивать суверенитет. За первые два десятилетия членства в НАТО страна получила вооружений на сумму в 7,6 млрд. крон. Для небольшой страны это были весьма значительные средства. Более четверти бюджетных военных расходов Норвегии финансировалось другими странами-членами НАТО. Преимущественно за счет Североатлантического союза шло строительство в Норвегии новых аэродромов, стоянок для военных кораблей и подводных лодок, пусковых площадок для ракетных установок, складов боеприпасов.

Рассказ шестой

О том, как я украл секретный план нападения на СССР у американского полковника

Разведывательная работа ГРУ в Норвегии была направлена преимущественно на то, чтобы противостоять усилиям США на втягивание этой северной страны в реализацию агрессивных антисоветских планов. При этом приоритетной задачей было проникновение в натовские штабы и базы для получения сведений о совместных планах Норвегии и НАТО в возможном конфликте с Советским Союзом.

До Киркенеса от столицы Норвегии лежало почти две с половиной тысячи километров горных дорог плюс переходы на паромах. Так что концы на «Понтиаке» мне приходилось делать немалые. Большинство так называемых инспекционных поездок вели меня именно на север по небезызвестному государственному шоссе номер пятьдесят, соединяющему Осло с Финмарком. Часть этой дороги на севере страны, как и некоторые военные базы, отданные в начале 50-х во владение НАТО, построили с 41-го по 44-й год десятки тысяч советских военнопленных, пригнанных гитлеровцами в Норвегию во время Второй мировой войны.

Фото- и кинокамера были главными моими спутниками в таких поездках. Там же, где по какой-либо причине не удавалось провести съемку, срабатывала визуальная память. Она помогла по возвращении в резидентуру в Осло составить подробный отчет об увиденном, который затем направлялся в московский Центр.

Иногда его величество случай приносил в ходе разведывательных поездок и нечто большее, чем простые наблюдения. Так произошло и во время одной из поездок в Буде в 1956 году.

Нас тогда интересовали действия натовской авиации в рамках маневров, получивших название «Большой охват». В ходе этих маневров натовские стратеги отрабатывали новые варианты защиты северного фланга союза, а также планы возможных наступательных операций.

В ту пору американцы полагали, что в случае войны главная цель Советского Союза в этом районе будет заключаться в обеспечении кораблям Балтийского флота свободного выхода в Северное море и Атлантику. А достичь этой цели, по их мнению, мы могли либо путем быстрого форсирования датских проливов, либо за счет неожиданного захвата натовских баз для подводных лодок на западном побережье Норвегии.

Самым простым решением проблемы обороны Норвегии соответственно считалось усиление этого труднодоступного района страны боевыми средствами. Наиболее вероятным способом американского вмешательства в оборону Норвегии при этом рассматривалась высадка десантов морской пехоты под прикрытием ударного флота с нескольких авианосцев и активное использование военных аэродромов на севере Норвегии, в частности, таких, как аэродром в Буде.

Естественно, мощь натовской авиации предполагалось использовать не столько для защиты от потенциально возможного нападения, сколько для атаки советских военных баз на Кольском полуострове и на Балтийском море.

Понятно, что Центр интересовало все, что касалось проведения «Большого охвата». Мне был поручен сбор этой информации. И я безотлагательно отправился в Буде. На «Мобил Ойл» в Осло заправил под завязку бак «Понтиака» и взял курс на север Норвегии в район Буде, где проводились маневры.

Старонорвежское «Норд вегр», от которого и пошло название страны, в переводе означает «дорога на север». Это красивейший путь через огромные пространства трех областей: Нурланда, Тромсе и Финмарка. Это сотни километров горных дорог, украшением которых служит ледовая шапка величественной Сулительмы, поблескивающей с высоты почти двух тысяч метров. «Норд вегр» — это долгий путь вдоль берега моря, доносящего морозное дыхание фиордов. Стройные ряды осин и ольхи, берез и елей, столь привычных для этих мест деревьев, теснятся к самой полоске шоссе, почти задевая своими раскидистыми ветвями быстро бегущие на север автомашины.

На второй день пути узкая полоска Сальт-фиорда слева от дороги становится шире, открывая взору просторы Норвежского моря. В воде возникают два острова Стрем и Кнаплунд, будто стерегущие с юга вход в фиорд. На северном же берегу у подножия причудливо врезанных в небо горных вершин лежит небольшой городок с пестро раскрашенными домами. Это и есть Буде.

Прямо в центре города расположен аэродром — важнейшая военно-воздушная база НАТО.

Я припарковал свой «Понтиак» у отеля, стоявшего неподалеку от аэродрома, и вошел в гостиницу. Достав бумажник, плотно наполненный купюрами, поинтересовался у администратора:

— У вас не найдется номер повыше этажом и с окнами на север? — Сказав это, я окинул норвежца многозначительным взглядом и достал из портмоне несколько банкнот.

— Да, у нас есть такой номер, — любезно ответил мне администратор, принимая вознаграждение. — Желаете посмотреть?

Я поднялся на четвертый этаж. За окнами предложенного мне номера открывался прекрасный вид на север, на интересовавшую меня военную авиабазу. Администратор получил дополнительные чаевые, а я устроился у окна. Достал из чемодана кинокамеру с мощным телеобъективом и начал осторожно снимать свое кино.

Прямо передо мной садились и взлетали самолеты. Это были американские «Сейбры». Мне было известно, что недавно ВВС США дислоцировали в Буде две эскадрильи F-86-x.

Для середины пятидесятых это был хороший серийных истребитель. Он прослужит в американских военно-воздушных силах более 20 лет. F-86 «Сейбр» вошел в историю авиации тем, что первым среди западных самолетов был способен преодолеть скорость звука. В США он появился в составе 94-й эскадрильи на базе ВВС в Марч в 1949 году. «Сейбр» был вооружен 12,7-мм пулеметом, 20-мм пушкой и 24 неуправляемыми ракетами. Кроме того, он мог нести до 900 кг бомбовой нагрузки. Это был внушительный арсенал. Свое боевое крещение «Сейбры» получили в небе над Кореей. Наши МиГи-15 сбили тогда немало F-86. Но это уже другая история.

В Норвегии «Сейбры» должны были защищать корабли и бомбардировщики НАТО от гипотетического нападения русских.

Я продолжал снимать. В море маячили корабли поддержки и авианосцы. Сюжет фильма получался именно такой, какой и был заказан Центром.

И вдруг я увидел нечто неожиданное. Из ангара медленно выкатывался огромный по своим размерам ширококрылый самолет, чем-то напоминавший гигантский планер. «Неужели это он?» — Промелькнула догадка. Кажется, передо мной был тот самый самолет-шпион, который интересовал Москву.

— Ну и каракатица! — Прошипел я про себя. Должен сказать, мне совсем не понравился неказистый вид воздушного разведчика.

Самолет, выезжавший из ангара аэродрома в Буде, полностью соответствовал описанию, полученному резидентурой ГРУ в Осло.

Видимо, его перегнали через океан совсем недавно для начала разведывательных полетов, — подумалось мне.

Сменив объектив кинокамеры на более мощный, я добился нужного увеличения снимаемого объекта и включил мотор. Подробно оглядев самолет-шпион, я повел камеру в сторону, к взлетной полосе, затем снова вернулся к ангару.

Я знал, что «У-2. Аокхид» — это абсолютно новая машина. Американцы после Второй мировой войны постоянно направляли в наше небо самолеты-разведчики. Потолок их полета не превышал 12 километров, да и радиус действия был невелик. Советская система ПВО с ними справлялась, их сбивали. Но «У-2» мог лететь на почти космической высоте — свыше 20 километров. Реактивные двигатели тогдашних наших самолетов-перехватчиков на этой высоте могли развить лишь пять процентов той мощности, которую они имели в более низких слоях атмосферы, и с задачей перехвата «У-2» справиться не могли. Зенитно-ракетные комплексы середины 50-х имели потолок лишь порядка 18 километров и тоже были беспомощны в борьбе с этим самолетом-шпионом.

Словом, «У-2» тогда был практически неуязвим. Кроме того, он мог развивать крейсерскую скорость свыше 800 километров в час и гарантировал 5 часов беспрерывного полета без дозаправки. Ну а его шпионские фотокамеры давали за полет до 4000 снимков, каждый из которых покрывал район шириной в 200 км. При этом зоркость объектива была настолько высока, что камера могла разглядеть с 20-километровой высоты заголовок в «Правде», которую читал у себя на даче Никита Сергеевич Хрущев.

По аэродрому в Буде работало не только Главное разведывательное управление Генштаба. Аналогичную задачу решал и Первое главное управление КГБ (внешняя разведка) в лице своего резидента в Осло генерала Ивана Александровича Тетерина. КГБ даже удалось завербовать норвежца Селмера Нильсена, работавшего на аэродроме в Буде. От него в Центр шла информация обо всех полетах «У-2» с норвежской базы до тех пор, пока Нильсен не был раскрыт контрразведкой Норвегии.

Скромную лепту в поток разведданных об «У-2» внес и я.

Четыре года — с 1956 по 1960 — американцы беспрепятственно осуществляли его полеты с разных направлений — из норвежского Буде и японского Ацуги, из западногерманского Дисбадена и турецкого Инджирлика, из английского Лейкенхита и пакистанских Лахора и Пешавара.

На всех этих военных базах были расквартированы специальные подразделения, подчинявшиеся сразу двум хозяевам — ЦРУ и Главному штабу ВВС США. Им присвоили условное обозначение «10–10». В целях конспирации утверждалось, что они подчиняются Национальному управлению по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА). На самом же деле на подразделение «10–10» возлагалась задача ведения шпионажа против СССР путем засылки в воздушное пространство страны самолетов-разведчиков «У-2». Для работы на «дабл тен» (то есть «две десятки») рекрутеры из ВВС США нанимали лучших пилотов, интригуя их перспективами экзотических полетов на суперсовременных реактивных лайнерах и супер заработной платой в 2500 долларов. По тем временам это были огромные деньги.

В Буде подразделение «10–10» возглавлял полковник Бирли. Его работу контролировал начальник штаба ВВС США генерал Томас Д. Уайт и наезжавший временами в Норвегию командующий ВВС США в Европе генерал Эверест.

Отсняв из окна отеля в Буде все, что было необходимо, я отправился на прогулку. Совершил небольшой променад вокруг городской авиабазы. Понаблюдал, что за транспорт въезжает и выезжает с аэродрома, проследил за обстановкой в ангарах и на взлетной полосе, за работой вспомогательных служб. Затем пошел к берегу моря. Устроился в тихом и укромном местечке подальше от посторонних глаз и в мощный бинокль начал наблюдать за действиями военно-морских сил в ходе развернувшихся передо мной натовских маневров. Делал краткие условные пометки в блокноте, чтобы позже при составлении отчета о поездке не забыть какую-нибудь важную деталь.

Затем я достал фотокамеру и телеобъективы к ней. Отщелкал несколько пленок. В конце концов, основная работа была завершена и можно было возвращаться в гостиницу.

Перед ужином я заглянул в бар. За столиком сидели два офицера американских ВВС. Судя по погонам, один из них был полковником, а другой — капитаном. Видимо, оба зашли в бар пропустить по рюмочке после дневных полетов.

Я заказал себе стаканчик виски и устроился в глубине зала чуть в стороне от их столика. Потягивал виски и поглядывал на американцев. Они что-то громко обсуждали. Казалось, какие-то перипетии дня. Закончив беседу за столом, оба американца отправились к стойке бара взять себе выпить что-нибудь еще.

Я бросил взгляд на оставленный ими столик, а на нем лежал сложенный вдвое желтый лист бумаги. Приглядевшись повнимательнее, я понял, что это не простая писчая бумага. Скорее всего, это был тот самый особый вид канцелярской бумаги, который используется в учреждениях под разного рода документы.

Я без лишнего шума встал со своего места, подошел к столику американцев и, не отводя глаз от янки, которые сидели у бара ко мне спиной, положил свою шляпу на заинтересовавший меня лист бумаги. Достал сигарету, закурил, подождал еще мгновение. Американцы продолжали оставаться за стойкой и оживленно о чем-то беседовать. Тогда я взял шляпу вместе с бумагой и быстро направился к выходу из отеля.

За гостиницу было уже уплачено вперед. Я быстро забрал вещи из номера. В ванной бегло просмотрел содержание украденного документа. Эврика! Это был фрагмент натовского плана действий, который и отрабатывался на маневрах в Буде.

Документ был грифован пометкой «совершенно секретно». Его потеря не сулила американскому полковнику ничего хорошего. Но это уже была его проблема. Моей же задачей было как можно быстрее доставить этот документ в советское посольство в Осло. В нем ведь поставлены оперативные задания натовскому флоту и авиации. Боевым кораблям — обеспечить выход до такой-то долготы и такой-то широты. Авианосной авиации — нанести удары по таким-то военным объектам на территории Советского Союза…

Эта бумажка, если ее, конечно, не подбросили в целях дезинформации, могла оказаться большой удачей для нашей разведки. Забегая вперед, скажу, что подлога не было. Последующая проверка показала, — документ был настоящий.

Я сунул бумагу себе за носок, и спустился в вестибюль гостиницы. Вокруг ни души. Оставаться в отеле было опасно. А на дворе уже начинало темнеть. Я быстрым шагом направился к машине. На ночлег можно будет остановиться в одной из маленьких гостиниц по пути на юг, — подумал я.

«Понтиак» взревел своим многосильным двигателем и устремился вперед. За первым перекрестком неожиданно возник полицейский «Опель». Я сразу заметил его в зеркале заднего вида. Свернул на главную дорогу и снова посмотрел в зеркало. Так и есть: «Опель» повис у меня на хвосте. Что делать? Полицейская машина набирала скорость и быстро сокращала расстояние между нами. Неужели за мной? — Подумал я. Судя по всему, так оно и было. Водитель полицейского «Опеля» скомандовал мне немедленно остановиться. Не подчиниться я не мог.

Кажется, я влип. Похоже, тот американский полковник в баре гостиницы просто подловил меня, — сквозь зубы зло выговорил я и нажал на тормоза. К машине подошел полицейский из «Опеля», отдал честь и весьма любезно заметил:

— Ваша левая мигалка не работает. Поменяйте лампочку.

У меня словно груз с плеч упал. От неожиданности я даже слова произнести не мог.

— Вы поняли меня? — спросил дорожный полицейский.

— Да-да. Конечно, понял, — ответил я, наконец, очнувшись после нервной встряски. — Благодарю вас. Вы очень любезны. У ближайшей бензоколонки обязательно попрошу заменить мне перегоревшую лампочку.

Дальнейший путь до самого Осло прошел уже без неприятных неожиданностей.

Ну а днями позже документ из Буде изучался военными экспертами в Генштабе. Его анализ позволил нашему военному руководству более точно определить главные направления и приоритетные цели удара натовских военно-морских и военно-воздушных сил на севере. А, значит, и укрепить оборону страны именно там, где планировались массированные удары противника.

Рассказ седьмой

О том, как мой тезка Женька Беляков соблазнил жену премьер-министра Норвегии

Тихим июньским утром 56-го года, выйдя из своего дома, я обнаружил, что мой «Понтиак», припаркованный неподалеку, замазан красной краской. Выхлопная труба была забита каким-то мусором, и мне стоило немалого труда завести автомобиль и добраться до посольства. У ворот стояла толпа демонстрантов. На развернутых плакатах пестрели антисоветские лозунги. Кто-то скандировал: «Позор!», «Палачей к ответу!»

Я поставил свой «Понтиак» в посольский гараж, чтобы вместе с механиком отрегулировать зажигание, которое неожиданно стало барахлить. Кроме того, нужно было отчистить машину от краски, привести ее в надлежащий порядок. В конце недели мне предстояла поездка на север страны, и я должен был быть уверен, что старина «Понтиак» меня не подведет.

Привычный ход дел в тот день был нарушен. Норвежцы, узнавшие накануне из сообщений радио и газет о секретном докладе Никиты Хрущева, не могли молчать. С того самого дня многие беседы с друзьями и просто деловыми партнерами в различных уголках страны мне приходилось начинать с ответов на один и тот же непростой вопрос: «Неужели то, что сказано в докладе Хрущева, — правда? Разве это возможно?!»

Признаюсь, более сложной темы для меня в том памятном пятьдесят шестом году не было.

В тот день я сидел в салоне машины и изучал карту дорог севера Норвегии. Механик посольства копался с жиклером под капотом автомобиля. В гараж вошли двое мужчин. Оба мне не были знакомы и я, заметив их, вышел из своего «Понтиака», чтобы поздороваться.

— Евгений Беляков, второй секретарь посольства, — сказал мне интересный молодой мужчина под два метра ростом и с косой саженью в плечах.

— О, тезка! — обрадовался я. — Очень рад, приятель. Будем знакомы. Я — Евгений Иванов. Работаю заместителем военно-морского атташе. В волейбол случайно не играете? Мне в команду центровой нужен. Такой гигант, вроде вас, подошел бы.

— Можно и в волейбол, если сыграемся. А сейчас спешу. Извините. Вечерком поговорим, — услышал я в ответ.

Сопровождавший Белякова мужчина прошел мимо нас и сел за руль посольского «Линкольна». Мой тезка расположился позади водителя. Лег на пол у заднего сиденья, едва уместив свое могучее тело в проходе между рядами, и накрылся пледом.

Такая картина меня заинтриговала. «Соседи», наверное, — подумал я. — Должно быть, едут на конспиративную встречу.

«Соседями» мы называли сотрудников КГБ.

— «Пятый», я — «Первый». Как слышите меня? Прием, — передал по рации водитель «Линкольна».

— «Первый», я — «Пятый». Слышу вас хорошо, — раздалось в ответ по громкой связи.

«Первый» — это, видимо, резидент, — подумал я. В Осло совсем недавно прибыл новый руководитель с Лубянки на замену отозванному начальнику — генерал Дубенский. Я был в курсе смены руководства в резидентуре КГБ в Осло.

Генерал Дубенский, увидев меня, выключил громкоговоритель, закрыл дверь «Линкольна» и передал по связи.

— «Пятый», я «Первый». Выхожу на маршрут. Принимайте. Как поняли меня?

«Линкольн», взвизгнув тормозами, выехал из гаража, быстро миновал ворота посольства и, повернув направо, устремился вперед заданным маршрутом.

Так летом 56-го в Осло я познакомился со своим другом Женькой Беляковым. Вечером того же дня мы уже играли вместе в волейбол. Центральный нападающий из новичка получился великолепный. Беляков забивал мячи, точно гвозди в площадку заколачивал. Я старался не отставать как разыгрывающий. Наш дуэт приносил львиную долю набранных командой очков. Сборная советского посольства стала грозой для многих любительских команд норвежской столицы.

Так увлечение волейболом свело меня с человеком, который стал и коллегой, и другом. Мы пришлись друг другу по душе. И он, и я — мы оба ценили в людях прямоту, честность, крепкий мужской характер. Нередко семьями проводили вместе свободное время. Ходили летом на рыбалку. И, конечно же, посещали местные лыжные трассы и катки. Как без этого? Ведь Норвегия — родина лыж и коньков.

Чем же отметился в истории Евгений Беляков? — спросите вы. Отвечу: тем, что завербовал супругу премьер-министра Норвегии госпожу Верну Герхардсен. Немало-немного.

Еще до командирования Белякова в Осло руководство первой управы КГБ, где работал Женя, поставило перед ним неожиданную и непростую задачу — соблазнить приезжавшую в СССР с визитом супругу главы правительства Норвегии.

В начале 50-х годов фрау Герхардсен возглавляла левое молодежное движение страны. По мнению знавших ее людей, это была незаурядная женщина. Высокий интеллект, широкий кругозор, энциклопедические знания сочетались в ней с природным обаянием и красотой. Она была значительно моложе своего мужа премьер-министра Эйнара Герхардсена, которому шел шестой десяток. И злые языки за кулисами судачили о том, что прежняя романтика в отношениях супругов давно уже отошла на второй план.

В Норвегии Эйнара Герхардсена называли «ландсфадерен» — «отцом нации». Его роль в становлении страны как независимого государства действительно трудно переоценить. Бывший дорожный рабочий и коммунист, он стал одним из основателей лейбористской партии Новрегии.

В тридцатые годы жители Осло избрали его мэром столицы, а во время гитлеровской оккупации он, как лидер норвежского сопротивления, был арестован и заключен в концлагерь Заксен-хаузен. После особождения Норвегии Эйнар Герхардсен трижды избирался премьер-министром страны. А возглавляемая им лейбористская партия стала самой влиятельной политической силой страны.

Послевоенный экономический курс Герхардсена, основанный на индустриализации и прогрессивном налогообложении, позволил норвежцам побороть бедность и безработицу, вывести страну в ранг наиболее благополучных государств Европы.

Кремль видел в Эйнаре Герхардсене, бывшем коммунисте, лидере антифашистского сопротивления и левых сил страны, потенциального союзника в Европе. После войны московские эмиссары неоднократно пытались убедить его не включать Норвегию в сферу действия НАТО. Безуспешно. Бывший коммунист не шел к ним на поклон.

Тогда Москва решила действовать с тыла, через супругу «ландсфадерена». Фру Герхардсен пригласили в СССР. Целью визита госпожи премьерши в Советский Союз в 1954 году было установление дружеских и деловых связей между молодежными организациями двух стран.

Мадам Герхардсен была «крепким орешком». Но Беляков в те годы своими внешними данными не мог не обратить на себя внимание. Это был видный и интересный мужчина. Большого роста, атлетического сложения, с копной густых непокорных волос на голове и огромными сильными руками. Капитан сборной КГБ по волейболу, он был любимцем коллег по работе. Говорил по-английски и немного по-норвежски. Был сообразителен и неплохо образован. Звезд с неба не хватал, но дело знал хорошо и ка работе был заметен. Пользовался, о чем нетрудно догадаться, неизменным успехом у женщин.

Видимо, это обстоятельство и подвигло руководство Лубянки поручить столь необычную миссию именно ему. Нет, приказывать Белякову, естественно, никто в КГБ не стал. Письменных распоряжений соблазнить фрау Герхардсен ему не вручали. Просто осторожные начальники первого главка за конфиденциальной беседой с молодым офицером обрисовали ему те многообещающие перспективы, которые открыла бы для советской разведки вербовка супруги премьер-министра Норвегии.

Смышленого и энергичного офицера КГБ долго уговаривать не пришлось. Он все понял и без промедления взялся за дело. По окончании визита фрау Герхадсен в СССР Беляков доложил руководству об успешном выполнении операции.

Маршрут поездки норвежской делегации тогда проходил по нескольким городам Советского Союза. Евгений неотлучно сопровождал фрау Верну, тактично ухаживая за гостьей при любом подходящем случае. В конце концов, усилия нашего разведчика принесли желаемый результат. Во время пребывания в Армении Верна Герхардсен была очарована своим сопровождающим настолько, что не устояла против его чар. В специально оборудованном техническими средствами наблюдения номере гостиницы «Интурист» в Ереване их роман был соответствующим образом «задокументирован» сотрудниками отдела научно-технической разведки КГБ на кино- и фотопленку.

Быстро добившись поставленной цели, руководство КГБ понимало, что начавшийся в Советском Союзе бурный роман требует немедленного продолжения. И Евгения Белякова практически без какой-либо специальной подготовки срочно командировали с семьей в Норвегию. На должность второго секретаря посольства.

В Осло любовная история, начавшаяся в Ереване, должна была получить долгожданное развитие. Белякову предстоял шантаж и вербовка супруги премьера. Руководить операцией в Норвегии Центр поручил резиденту КГБ в Осло генералу Юрию Брусничкину. Но резидент сам неожиданно попал в любовный переплет. Его молодая жена закрутила роман с послом. История быстро получила огласку. Чтобы избежать скандала, Центр был вынужден отозвать из Норвегии семью Брусничкиных.

Ему на замену был срочно командирован генерал Богдан Дубенский, новый шеф резидентуры КГБ в Осло. Перед отъездом он был вызван на Старую площадь, где заведующий сектором административных органов ЦК КПСС товарищ Тикунов, курировавший силовые структуры, вручил генералу папку, в которой лежали компрометирующие Верну Герхардсен фотографии, сделанные в Ереване.

Резидентура сняла для генерала Дубенского квартиру по соседству с домом четы Герхардсен. И новый резидент КГБ в Осло взял проведение операции под свой личный контроль. Любовники встречались либо у Верны дома, когда не было мужа, либо в одиноком кафе во Фрогнер парке.

— Добрый день. Фрау Герхардсен? С вами будут говорить, — звучал минимум раз в неделю по телефону голос дежурного офицера посольства Советского Союза в Осло.

И только тогда к телефону для разговора с Верной подходил Евгений Беляков.

— Мы можем сегодня встретиться на прежнем месте часа в три? — интересовался он.

— Конечно. Буду рада, — отвечала Верна.

На каждую встречу с фрау Герхардсен Белякова вез в своей машине генерал Дубенский, пряча героя-любовника на полу за передним сиденьем автомобиля. Машину генерала страховали сотрудники резидентуры КГБ по всему маршруту ее движения, проверяя, нет ли за ней слежки со стороны норвежской контрразведки.

Довольно скоро отношения новоиспеченных любовников стали настолько близкими и доверительными, что Верна Герхардсен фактически дала согласие работать на советскую разведку. Шантаж и компромат задействовать не пришлось. Верна добровольно согласилась помогать Евгению Белякову. Так благодаря усилиям нашего разведчика КГБ удалось установить прекрасные отношения с семьей премьер-министра Герхардсена.

В итоге дом главы правительства Норвегии на долгие годы вперед превратился в место регулярных встреч Верны, ее супруга и других влиятельных норвежских политиков с нашими разведчиками.

Значение вербовки фрау Герхардсен Евгением Беляковым трудно переоценить. Она открыла канал для выхода советской внешней разведки на высшие эшелоны политической власти Норвегии. В Центр пошел беспрерывный поток первоклассной информации. В результате на связях с четой Герхардсен многие офицеры КГБ, работавшие в Осло в 50–60-е годы, сумели сделать себе карьеру и получить высокие правительственные награды.

Тайная операция по вербовке Верны Герхардсен стала секретом Полишинеля в 1993 году, когда один из ее организаторов, отставной генерал КГБ Богдан Дубенский, эмигрировавший в Израиль, поведал корреспонденту лондонской «Таймс» Николасу Бетеллу об амурных обстоятельствах дела.

Рассказ восьмой

О королеве Селедке и кронпринцессе Треске

Помимо четырехколесного американского труженика «Понтиака» был у меня и еще один добрый помощник — прекрасный быстроходный красавец-катер «Элма». Сделан он был добротно, оснащен прекрасным шведским мотором и выполнен не из новомодного пластика, а из дорогого красного дерева.

Любой человек, живущий или работающий в Норвегии, не может хотя бы часть времени не проводить на воде, в чудесном царстве фиордов. Этот непреложный закон жизни викингов нельзя нарушать.

Очарование норвежских фиордов, притягательная сила здешних морских красот настолько велики, что устоять перед соблазнами северного природного волшебства попросту невозможно. Вот и я время от времени, но чаще всего, конечно, в теплую летнюю погоду, перебирался с суши на море, чтобы насладиться морской прогулкой в компании одного из моих норвежских «источников», конечно.

Картинка Осло-фиорда на всю жизнь запечатлелась в моей памяти. И та, что предстает перед глазами сверху, с высоты птичьего полета, с покрытых елями холмов, обступающих маленький и уютный Осло. И та, которую видишь из лодки прямо с морской глади, над которой встают очертания города. Этот вид завораживает и покоряет своей неземной красотой.

Жаркое летнее солнце. Высокое чистое небо. Голубая даль фиорда, отражающего небеса. Горячий воздух, меняющий ровные очертания городской ратуши. Хорошее настроение. И быстроходная «Элма», оставляющая за кормой длинную, светлую от бахромы пенистых гребешков полоску. Как вам такая картинка?

Кто только не сидел в уютных кожаных креслах на корме моей красавицы «Элмы»?! Был среди них и адмиралы норвежского флота и секретарь посольства Великобритании в Осло. Были и знаменитые гости вроде чемпиона мира по шахматам Михаила Таля и лауреата Нобелевской премии по литературе Михаила Шолохова.

Под ровный стрекот мотора рассуждал на борту моей «Элмы» о переменах в советском руководстве после судьбоносного XX съезда министр рыбного флота Ицков. Хрущев послал его в Осло улаживать с норвежцами очередной рыболовный спор.

— Придется ублажать местных бюрократов, — жаловался он мне. — Не люблю я, понимаешь, этой канителью заниматься. Дома дел невпроворот.

Ладить конфликт с Норвегией министр смог, лишь выплатив из государственной казны норвежцам штраф в 700 тысяч крон. Кремль принес Норвегии официальные извинения. А Ицкову и нашим дипломатам, замаливая грехи, пришлось вдобавок несколько дней кряду потчевать норвежских чиновников пшеничной водкой и белужьей икрой на приемах в советском посольстве. И все ради того, чтобы избежать скандала и замять неприятный инцидент, вызванный головотяпством отечественных чиновников.

Рыболовство для норвежцев в середине прошлого века оставалось не просто одной из ведущих отраслей экономики. Рыба в этих краях спокон веку считалась хлебом насущным. Ведь природа Норвегии скудна, и лишь море отдавало здесь людям свои дары. Благосостояние норвежцев долгие годы во многом зависило от морепродуктов, отудачного лова рыбаков у Бергена, наЛофотенах или где-нибудь вдали от родных беретов в открытом море.

На Лофотенах, где теплый Гольфстрим встречается с холодными водами Арктики, изобилие питательных веществ позволяет плодиться неисчислимым тучам планктона. А планктон — любимый корм для атлантической трески.

За треску на протяжении тысячелетий велись вокруг норвежских берегов кровопролитные войны. Ее мясо, — нежное, белое, слоистое, — всегда было в цене. Теперь треска воюет за собственное выживание. Ее поголовье сократилось. Чтобы обеспечить воспроизводство популяции трески, введены квоты на ее лов.

Лофотенский весенний промысел трески — это настоящая страда для норвежских рыбаков. Точнее говоря, это — вся их жизнь. Такой она была столетия назад, такой останется и в будущем.

Можно без преувеличения сказать, что именно треска была главным военным секретом викингов, залогом их ратных побед на море. На протяжении столетий норвежские рыбаки связывали выловленную ими рыбу за хвосты и вывешивали парами на берегу сушиться на больших деревянных рамах. За три месяца такой сушки треска теряла четыре пятых своего веса и становилась хранилищем чистого белка. Свои питательные свойства она сохраняла на все время долгих морских путешествий. Имея внушительный запас провианта в виде сухой трески, викинги могли совершать длительные морские походы вокруг Европы и даже через Атлантику.

В Норвегии в свое время не уставали говорить: «Наша некоронованная королева — это селедка с кронпринцессой треской». Так было полвека назад. Но времена меняются. Развивается наука, а с ней и промышленность. Ведется разведка полезных ископаемых. В итоге Северное море стало теперь для норвежцев не только источником морепродуктов, но и кладезью нефти. И в скромной некогда экономике страны воцарился новый и могущественный властелин, потеснивший с престола королеву Селедку с кронпринцессой Треской. Ее величество Нефть, это черное золото недр, принесло в последние годы норвежцам и новые доходы, и новые заботы.

Частым гостем моей «Элмы» был вице-адмирал норвежского флота Бьорн Кристиансен. Он был на ведущих командных постах в военно-морских силах Норвегии. Долгие годы работал начальником штаба ВМС по кадрам. Контакты с ним обещали небезынтересный и многообещающий обмен мнениями. Не исключалась, как первоначально полагали в резидентуре ГРУ в Осло, и возможность его вербовки.

С Бьорном Кристиансеном мы сошлись характерами. Оба были морскими офицерами с прямым и открытым нравом. Оба были большими охотниками выпить и закусить. Ну а на «Элме» у меня всегда был приличный запас и черной икры, и севрюги, и русской водки. Сухой лед даже в самую жаркую погоду обеспечивал хорошую сохранность продуктов и нужную температуру для отборной пшеничной водки. Что же касается тем для дружеской беседы, то их было при каждой нашей встрече более чем достаточно.

Оставив вдали берег Осло, мы, как правило, швартовались в одном из небольших заливчиков в глубине Осло-фиорда, где воздух всегда чист и прозрачен. А ключевая вода из горного ручья вкусна и свежа. Там морской ветер доносил со скал терпкий сладкий запах сосны. Там нам никто не мешал.

Я разводил в мангале огонь и над раскаленными углями укладывал нанизанные на шампур ломтики ароматного шашлыка, сдобренные перцем, солью и уксусом. Нежная и сочная баранина запивалась холодной пшеничной водкой, после которой резкость крепкого напитка снималась бархатной и нежной белужьей икрой, обволакивавшей горло соленым и пряным, ни с чем не сравнимым вкусом.

Политика и военные дела, на первый взгляд, занимали в наших разговорах не слишком много места. Мы рассуждали о жизни и природе, об увлечениях и разочарованиях, о людских пороках и талантах. Нам было несложно найти общий язык. Мы были во многом похожи. Но если бы и не были, моя задача оставалась неизменной: сблизиться с норвежцем и определиться в вопросе о возможности его вербовки.

Начальство в этом деликатном деле меня не торопило, понимая, насколько это непросто. Я же внимательно изучал своего знакомого, каждый раз задавая себе один и тот же вопрос, — удастся ли мне это сделать, возможна ли вербовка, пришло ли время для нее или все еще нет?

Пробным камнем в ответе на этот вопрос были беседы о членстве Норвегии в НАТО. Затевал я их крайне редко, внимательно прислушиваясь к ответам вице-адмирала.

— Я, как и вы, тоже против слишком крепких объятий НАТО, — говорил мне норвежец. — Я также против атомного оружия в наших фиордах. Но никак не против Североатлантического союза. Есть политики, которые самодовольно утверждают, что мы маленькая страна и от нас ничего не зависит. Ерунда! Ведь и малый народ может сделать большое дело.

Мы кое в чем соглашались, в чем-то расходились и поднимали тосты за процветание Норвегии, за советско-норвежскую дружбу.

Порой во время дискуссий с Бьорном я пытался разыграть «немецкую карту».

— Вам ведь самым бессовестным образом навязали союз с бывшими нацистскими преступниками, — утверждал я. — Неужели вы так быстро забыли уроки последней войны? Разве вы мало хлебнули горя в те годы? Ваш премьер Герхардсен чудом остался жив в фашистском лагере смерти в Заксенхаузене. Король Хокон Седьмой был вынужден скрываться в изгнании на Британских островах. А теперь на ваших военных базах снова стали командовать бывшие гитлеровцы. Такой ли союз действительно нужен Норвегии?

Однако если несколько лет спустя этот пропагандистский прием в Англии увенчается успехом в моих беседах с сэром Колином Кутом, то в дебатах с Бьорном Кристиансеном он не был столь эффективен. Антигерманский фронт в союзе с норвежским вице-адмиралом мне создать не удалось.

Тем не менее, пикники в Осло-фиорде приносили свои плоды. Порой мне удавалось выудить у своего собеседника интересную информацию, порой совершить запланированную утечку советских «секретных» сведений. Ведь дезинформация тоже помогает разведке получать неплохие результаты.

Еще одним постоянным пассажиром «Элмы» был Калле Рог — крупный норвежский бизнесмен, заядлый автомобилист и лошадник. Для меня он оказался своего рода местным доктором Уардом, верным поводырем по кругам высшего общества Норвегии. В память о друге я на всю жизнь сохранил подаренную норвежцем бронзовую статуэтку его любимого скакуна, выигравшего на бегах и в Норвегии, и за рубежом не одну скачку для своего хозяина.

Калле Рог удивлял своими гигантскими размерами. Весил он никак не меньше десяти пудов. Один за столом мог съесть целого барана и выпить ведро пива. Но был при этом на удивление подвижен и энергичен, как цирковой клоун.

Однажды Калле Рог возвращался из деловой командировки в Лондон. Я встречал его в аэропорту Осло. Норвежец вышел мне навстречу после таможенного контроля довольный и веселый.

— Привет, Юджин, — прокричал он так, что стоявшие вокруг пассажиры невольно переглянулись. — Я их всех надул и провез с собой три бутылки виски.

— Не может быть. Ведь таможней разрешено только две.

Калле Рог радостно похлопал себя по огромному животу и, хохоча, добавил:

— Ну и что! Ведь третья-то уже здесь.

Прежде чем пройти таможенный контроль, он осушил одну из трех купленных им беспошлинно в аэропорту бутылок шотландского виски. Впрочем, для такого гиганта, как Калле, это было делом простым и привычным. Все равно, что для простого смертного опрокинуть рюмку-другую.

Калле Рог был для меня хорошим подспорьем. Перед массивной фигурой этого бизнесмена открывались двери любых норвежских кабинетов. Он познакомил меня со многими нужными людьми. Это чертовски экономило время, которого мне в Норвегии нередко не хватало.

Кроме того, Калле Рог был ходячей энциклопедией по норвежскому бизнесу. Курсы акций ведущих мировых компаний, биржевые перспективы того или иного предприятия, капиталовложения и долги, процентные ставки и налоговые обязательства — все эти данные хранились в его огромной голове надежно, как на компьютерных дисках, появившихся на планете много позднее.

— Юджин, — предложил он как-то мне, — хочешь стать богатым? Я могу помочь тебе в этом. Дело верное. Ты вложишь деньги в акционерное предприятие, ну, скажем, в концерн «Космос», и через пару-тройку лет станешь весьма состоятельным человеком. Разве плохо?

— Что-то больно просто, — усомнился я. — А как же закон о сверхприбыли? Ведь он ограничивает дивиденды на акционерный капитал в твоей стране шестью процентами.

— Больно много ты понимаешь! — Рассердился Калле. — Закон ведь допускает и исключения. В отдельных случаях размер дивиденда может достигать и пятнадцати процентов.

— Ну, на отдельных случаях капитала не составишь, — возразил я.

Но неутомимый Калле Рог продолжал упорно настаивать на своем предложении.

— Опять ты не прав, Юджин. Таких случаев можно иметь сколько угодно. Хоть в день по десятку. Надо только головой хорошо работать. Впрочем, что я тебя уговариваю?! Не желаешь разбогатеть, и не надо. Вы же, русские, все как один против капиталистов, — с искренним разочарованием заключил мой благодетель и больше никогда не предлагал мне стать богатым.

Рассказ девятый

О том, кого я смог завербовать в Норвегии: о «Фебах» и «Марке»

В конце 54-го года мне удалось провести две важные вербовки высокопоставленных офицеров из штаба военно-морских сил Норвегии. Эти агенты долгие годы будут работать на советскую военную разведку, и останутся нерасшифрованными. В Главном разведывательном управлении Генерального штаба Советской армии эта пара моих агентов получит оперативный псевдоним «Фебы».

— Почему именно «Фебы»? И что это за слово? — спросил я как-то резидента.

— Слово, кажется, греческое, — сказал в ответ генерал Пахомов, — а в переводе означает «блистательный».

Такой псевдоним мне пришелся по вкусу. Видимо, начальству они тоже понравились.

«Фебы» во многом походили друг на друга. Назвать их одним и тем же конспиративным именем казалось вполне подходящим делом.

С «Фебом»-первым я познакомился в Хортоне, где располагалась база норвежских ВМС. Однажды военные моряки проводили там нечто вроде «дня открытых дверей». Я, естественно, не мог его пропустить. Там с «Фебом»-первым нас и свел взаимный интерес. Мне нужны были данные о натовских базах в Норвегии, ну, а мой новый знакомый был не прочь заработать на продаже таких сведений. Об условиях сотрудничества договориться не составило большого труда. Несложно было условиться и о порядке совместной работы.

С «Фебом»-вторым судьба свела меня несколько позже в штабе флота, где норвежец заведовал одним из отделов.

Я оказался в этом штабе в связи с предполагавшимся визитом советских военных кораблей в Норвегию. Мне нужно было проговорить с норвежскими властями кое-какие детали этого визита. За официальной беседой в штабе, которая затем была продолжена непринужденным разговором в одном из тихих ресторанчиков Осло, я договорился о дальнейшем сотрудничестве с «Фебом»-вторым.

И в первом, и во втором случае состоялась, как мы говорим, «любовь с первого взгляда». Моя заинтересованность в информации была понятна обоим норвежским офицерам без особых разъяснений. О ней наилучшим образом свидетельствовала сама должность заместителя военно-морского атташе посольства СССР. Что же касается обоих норвежцев, то их стремление к хорошему дополнительному заработку также было нетрудно объяснить. Дороговизна жизни в Норвегии, большие семьи у обоих военных и связанные с этим немалые расходы при скромной, в общем-то, зарплате морских офицеров требовали дополнительных источников дохода.

«Фебы» без особых церемоний дали мне понять, что располагают секретной информацией из натовских источников и готовы ее мне передать за определенное вознаграждение, конечно. Судя по всему, угрызений совести от такой сделки ни один из «Фебов» не испытывал. Наверное, потому, что поставляемая ими информация в основном касалась не норвежских, а американских и натовских вооруженных сил.

К первой же конспиративной встрече со мной оба «Феба» подготовили такое количество материалов с грифом «совершенно секретно», что я едва мог поначалу скрыть свое удивление. Дабы не расхолаживать ни одного, ни другого, я никоим образом не выразил им своего удивления. Лишь отблагодарил «Фебов» крупными денежными суммами, которые были с благодарностью приняты. Подробно объяснил, как и где нам предстоит встречаться в будущем.

Моя работа с «Фебами» продолжалась около четырех лет. Я держал с агентами постоянную связь, получая от них по несколько раз в месяц подборку натовской документации, которая без промедления отправлялась с дипкурьерами в Центр.

Иногда возникала необходимость экстренной встречи. Порой Центру требовалась срочная информация. Тогда мне, естественно, приходилось встречаться с «Фебами» незапланированно. И риск быть обнаруженными, безусловно, возрастал.

Однажды это чуть было не случилось. А дело было так. Начались совместные маневры норвежских и натовских военно-морских сил. «Феб»-первый был вызван в штаб учений в Кристиансан, что на южной оконечности Норвегии. Москва срочно запросила данные об этих учениях. Резидент торопил, и я выехал на незапланированную встречу с «Фебом».

В Норвегии в ту пору не существовало никаких ограничений на поездки по стране для дипломатов социалистических стран, так что нужды в постоянных запросах на разрешение местного МИДа поехать куда-либо не было никакой. Это, естественно, лишало норвежскую контрразведку информации о планах моих поездок по стране, а мне позволяло порой разъезжать по провинциальным норвежским городам относительно беспрепятственно.

Но на этот раз мой «Понтиак» оказался под контролем. Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы избавиться от «хвоста», вызвать «Феба» по телефону, накоротке встретиться с ним в близлежащем ресторане и получить интересовавшие Центр материалы по военно-морским учениям. Однако на выезде из Кристиансана дорогу мне перегородила полицейская машина. Я был вынужден остановиться. Подошедший полицейский тут же начал меня расспрашивать:

— Где вы были? Что вы делали в Кристиансане?

Если бы этот коп рискнул заглянуть в бардачок «Понтиака», то моей миссии в Норвегии в одночасье пришел бы конец. Там лежали совершенно секретные материалы, переданные «Фебом». Я, естественно, такого развития событий допустить не мог, поэтому сразу же взялся решительно атаковать полицейского всевозможными обвинениями:

— Как вы смеете останавливать дипломата?! Кто вам дал право меня допрашивать?! Нравится мне этот город. Вот я сюда и приехал. В закрытые зоны не заезжал. Немедленно прекратите этот незаконный допрос. Или я буду жаловаться.

Полицейскому ничего не оставалось, как подчиниться. Опасность миновала, и я благополучно доставил материалы «Феба» в советское посольство в Осло.

Центру, естественно, было важно знать, где и как достают завербованные мною агенты секретные документы. Я предоставил Москве информацию на этот счет. У обоих «Фебов» для получения секретных материалов были прекрасные возможности. И тот и другой работали высокопоставленными штабными офицерами, имевшими допуск к секретной информации. Но если в других странах разведчикам для получения такого рода сведений пришлось бы, по всей вероятности, снабжать завербованных агентов миниатюрными фотокамерами, диктофонами или миникопировщиками, то процедура, действовавшая в середине 50-х годов в штабе норвежских ВМС, максимально упрощала стоявшую передо мной задачу.

По существовавшему тогда в Норвегии положению офицеры штаба сами оформляли акты на уничтожение секретных документов. Сами их и подписывали. Невероятно, но факт. В итоге «Фебы» могли не копировать секретные документы, а выносить их из штаба в своих портфелях. Нужно было лишь оформить фиктивную справку об их уничтожении, что они и делали без особого труда.

В Советской армии и на флоте такое пренебрежение элементарными требованиями безопасности было немыслимо. В Генштабе, например, за уничтожение секретных документов отвечали так называемые «тройки». Члены ее составляли акт и совместно уничтожали документы на глазах друг у друга. Такая процедура обеспечивала как необходимый контроль, так и безопасность. Норвежский же вариант предоставлял отличную лазейку для злоупотреблений. Неслучайно поэтому оба «Феба» нашли возможным ею воспользоваться.

Они периодически оформляли у себя на службе акты об уничтожении направленных им для ознакомления секретных документов, но на практике их вовсе не уничтожали. Проверяющих не было. Таким образом, я получал от «Фебов» значительный объем секретной документации, поступавшей в два ведущих отдела штаба военно-морских сил Норвегии. Ну а в Центр в результате такой работы шел не ручеек, а целый поток секретной информации.

Обеспечение безопасности «Фебов» было достаточно сложным и кропотливым делом. Оно требовало постоянного внимания, максимальной сосредоточенности и осторожности. Мою работу упрощало то, что оба «Феба» были профессионалами высокого класса. Прекрасно понимали значение конспирации. Кроме того, они без особого труда самостоятельно могли определить, какая именно информация могла меня заинтересовать. Скажем, им было ясно, что сама Норвегия с ее тремя дивизиями советскую военную разведку ничуть не интересовала, натовские же планы — совсем другое дело. Особенно планы действий на северном фланге НАТО в случае возможной войны с СССР.

Норвегия была участницей и одним из потенциальных исполнителей этих планов. Допустим, в штабе НАТО создавался фронт в составе пятнадцати дивизий. И хотя в их составе было лишь три норвежских полка, но и они должны были, так сказать, идти с остальными частями в ногу. А для этого норвежцам, естественно, нужно было знать свои цели и задачи: что и где обойти, где нанести удар и так далее. Вот такого рода информация и шла в Центр от обоих его «Фебов».

Оставалось лишь не задерживать оплату услуг норвежских агентов. В среднем оба получали от меня ежемесячно сумму, равную их тройному окладу штабных офицеров. За некоторые документы особой важности мне разрешалось выплачивать «Фебам» премиальные, что случалось, впрочем, довольно часто.

Командировки «Фебов» за рубеж также субсидировались Центром из кассы резидентуры ГРУ в Осло. За рубеж, — преимущественно в Бельгию, Великобританию и США, — часто ездил «Феб» второй. Как правило, это были поездки на различные совещания натовских военных органов. Перед каждой такой командировкой «Феб» получал от меня кругленькую сумму в валюте той страны, куда он направлялся. Ну а я по возвращении норвежца в Осло отправлял в Центр очередную порцию конфиденциальных документов с последнего совещания натовских экспертов.

И все же в море этик важных документов были и свои, так сказать, жемчужины — материалы, представлявшие по тем или иным причинам в то время наибольший интерес для советского военно-политического руководства. Сам я, естественно, не всегда мог правильно оценить приоритетность поставляемых мною материалов, находясь в Норвегии. Да этого от меня Центр чаще всего и не требовал. Когда же я вернулся в Москву, мне было, конечно же, любопытно узнать об оценке Центром тех документов, которые поставляли «Фебы».

Генерал-лейтенант Коновалов, бывший тогда одним из руководителей стратегической разведки ГРУ, отвечая мне на этот вопрос, как-то заметил:

— Обо всех добытых тобою документах сказать не смогу. Они ведь по разным отделам управления разошлись. Но вот мне лично один запомнился очень хорошо. Он поступил от «Феба»-первого, кажется. Речь в нем шла о шумности советских ударных подводных лодок. Тот документ сыграл свою роль в обеспечении стратегической обороны страны. Да и сэкономил нам не один миллион рублей при разработке и строительстве ударных подводных ракетоносцев.

Я и сам запомнил тот документ. «Феб» обратил на него особое внимание. Сказал, что он был подготовлен американской разведкой.

Выпуская в мировой океан наши подводные корабли, ни их создатели, ни их командиры не знают досконально и точно, на каких курсовых углах, что и как у наших лодок шумит во время похода. Американская военно-морская разведка, имея хорошую измерительную аппаратуру, все эти шумы старалась запеленговать. В подготовленном по итогам проведенной работы документе были изложены основные шумовые характеристики советских подлодок. В частности, указывалось, как шумит водяная помпа или какой-то другой узел подводного ракетоносца того или иного типа. Давались соответствующие выкладки, схемы, чертежи.

Для неспециалиста эта информация могла показаться вполне ординарной технической сводкой. Но для экспертов это была бесценная подсказка. Ведь на деле выходило, что в походе за советской лодкой увязывалась американская, и слыша, и видя ее по всему курсу. А командир нашей лодки уверенно вел ее вперед и полагал при этом, что на «хвосте» у него никого нет. Сзади же шел потенциальный противник, готовый в любой момент беспрепятственно нашу лодку уничтожить. И все это происходило благодаря установленным шумам советских ударных ракетоносцев.

Получив американские данные, наши конструкторы и разработчики многие шумы постарались устранить. После этого американские подлодки перестали нас слышать так, как раньше. Это до поры несколько обезопасило наш стратегический подводный флот от возможного превентивного удара. Иначе говоря, если раньше американцы в случае войны могли запустить торпеды и ликвидировать наши ракетоносцы, то данные разведки, то есть сведения, полученные от «Феба», позволили снизить такую опасность. Именно снизить, а не ликвидировать совсем, так как шумность любых, даже самых совершенных подлодок по-прежнему остается для их создателей проблемой номер один.

В те грозные годы середины XX века наш ответ на ядерный вызов США должен был последовать безотлагательно. Ведь «холодная война» была тогда в самом разгаре и в любой момент могла перерасти в войну настоящую. Чтобы уйти от сверхчувствительной американской аппаратуры обнаружения подлодок, наши ученые и конструкторы предложили две революционные технологии. Легкие и прочные титановые корпуса с малой магнитностью — это раз. И жидкометаллические реакторы — это два. Такие реакторы гораздо быстрее набирали мощность и расходовали для пуска минимум энергии.

Шумность новых советских лодок, в частности, АПЛ «Альфа» проекта К-27, была существенно снижена. «Альфу» задумали в конце 50-х. Запустили в начале 60-х. Надо полагать, что свой скромный вклад в тот проект внес и я.

Еще одним моим агентом в Норвегии был молодой и энергичный парень, работавший в Осло на британский Форин офис. Его оперативный псевдоним — «Марк». Он мечтал разбогатеть. И посему охотно приторговывал дипломатическими и иными секретами англичан. Кто знает, может быть на своих гонорарах от ГРУ он и сколотил в дальнейшем неплохой капитал. Но, работая на своем посту в Осло, знал «Марк» не слишком много, а потому и доходы его от сотрудничества с советской военной разведкой были не слишком велики. Кто же будет хорошо платить за пустяковую информацию?!

Тем не менее, обо всех мало-мальски важных событиях в Министерстве иностранных дел Великобритании и в английском посольстве в Осло я знал довольно хорошо. В благодарность за это иногда устраивал для «Марка» поездки на пикник в Осло-фиорде. А когда наступали холода, то местом наших не очень частых совместных походов становился кабачок под названием «Золотой петух», где мы могли в относительной безопасности провести свободное время. Там работали наши люди.

Норвегия была вотчиной британской разведки. Вторая мировая война породнила спецслужбы двух стран. Агентурная сеть СИС в Норвегии была многочисленной и разветвленной. И в середине пятидесятых она уже работала не против общего врага, как было десять лет назад, а против Советского Союза. «Марк» помогал мне лучше ориентироваться в этой борьбе.

В годы войны в Лондоне, как известно, обосновалось правительство Норвегии в изгнании. В Англию бежали не только король Хокон VII и парламент страны, но и тысячи молодых норвежцев, желавших с оружием в руках бороться против немецких оккупантов. Многие из них были определены в центры подготовки диверсантов, организованные британской разведкой.

К союзникам перешел и весь норвежский торговый флот. А по своим размерам это был тогда третий в мире флот, насчитывавший более тысячи кораблей водоизмещением свыше четырех миллионов тонн. Причем, добрую половину этих судов составляли танкерные корабли, столь необходимые союзникам в деле транспортировки топлива для нужд своих вооруженных сил.

Норвегия потеряла в годы войны более половины своего флота. Вклад норвежских моряков в обеспечение успеха союзных сил трудно переоценить. Но важнейшая роль норвежцев заключалась все-таки не в транспорте горючего для англо-американских войск. Главной и наиболее важной их миссией была разведка. Сикрет Интеллидженс Сервис превратила Норвегию в свой разведывательный форпост.

Всего в стране существовало три основные разведывательные сети, созданные британцами. Первая — вдоль побережья Норвегии. В ее задачу входило наблюдение за перемещением флота вдоль изрезанной береговой линии Норвегии. Мало кому известно, что в годы войны практически весь гитлеровский флот базировался в Норвегии. К сорок пятому году немецкий контингент в этой стране составлял около полумиллиона человек. Береговая разведывательная сеть позволяла англичанам отслеживать выходы немецких кораблей в Атлантику на перехват арктических конвоев союзников. Два года продолжалась, например, знаменитая охота на флагмана гитлеровского военно-морского флота линкор «Тирпиц», пока точная информация разведчиков не позволила в 1944 году, наконец, выследить его и пустить на дно.

Вторая сеть из примерно семидесяти разведывательных станций, оборудованных радиосвязью, действовала внутри страны. Третья «паутина» принадлежала исключительно СОЕ — Управлению специальных операций Великобритании, созданному в годы войны для проведения диверсий и саботажа на территории оккупированных фашистской Германией стран и помощи движению Сопротивления.

Через центры подготовки СОЕ прошли тысячи норвежцев. После войны они стали опорой не только для службы национальной разведки, но и для британской МИ-6.

Норвежцы обучались в нескольких разведцентрах на территории Великобритании. Так называемая Независимая норвежская рота № 1 имени Мартина Линге базировалась в центре СОЕ в местечке Авцемор, на севере Шотландии. Линге был одним из первых норвежских разведчиков, погибших в ходе секретной операций СОЕ осенью 1941 года.

Норвежские разведгруппы из Авцемора засылались в Норвегию по маршруту, известному как «Шетландский автобус», с британских Шетландских островов на рыбацких шхунах в шторм и непогоду к берегам родных фиордов.

Часть диверсионных групп проходила подготовку в учебном центре под названием «Станция номер 17», который находился в графстве Хертфордшир. Всего за годы войны выпускники СОЕ провели почти полторы сотни операций. Успех одной из таких вылазок фактически сорвал реализацию немецкого атомного проекта.

Фашисты выстроили в Норвегии наХардингер Плато завод по производству «тяжелой воды». Она была необходима для замедления нейтронов при цепной реакции в атомной бомбе. В феврале 1943 года норвежская группа «Грауз», заброшенная на плато из Великобритании, вышла на объект и после высадки подкрепления проникла на территорию завода. Взорвав хранилище «тяжелой воды» и большую часть ее запасов, норвежцы разрушили последние надежды Гитлера на создание «оружия возмездия».

На исходе Второй мировой в британский плен попали все дислоцированные в этой стране немецкие войска. Осенью 1944 года по команде из Лондона тайная армия норвежского сопротивления «Милорг» и отряды Управления специальных операций провели крупнейшую за годы войны диверсию. Разрушив мосты, переправы и пути сообщения по всей стране, они заперли немецкие части в Норвегии, не позволив гитлеровскому руководству перебросить их на восточный или западный фронт. Заблокированной оказалась полумиллионная группировка войск противника.

Боевое братство, скрепленное в боях — это немала сила. Англия после войны имела в лице Норвегии не только благодарного друга, но и верного помощника. Наша разведка должна была считаться с таким положением дел в стране.

«Марк» рассказывал мне о «друзьях» английского посольства. Эти «друзья» были чаще всего бывшими выпускниками учебных центров Управления специальных операций. Они нередко посещали английское посольство, как в будни, так и в праздники, делились с британцами известной им информацией. Словом, созданная в годы войны разведывательная сеть СОЕ продолжала и в середине пятидесятых усердно работать на Лондон. А значит — против нас. Мой «платный друг» позволял выявлять «доброжелателей» англичан среди норвежцев. О секретных, хорошо законспирированных агентах «Марк», конечно же, не знал. Но кое-какая рыбка заплывала и в его сети. Своим уловом он был рад поделиться со мной и получить заслуженный гонорар. Так в норвежской паутине британцев появлялись слабые места и даже дыры.

Однако к концу пятьдесят восьмого года вся эта карусель бесконечных явок, поездок и конспиративных встреч без отпуска и без выходных в течение пяти лет непрерывной работы довела меня до болезни. У меня началась нервная экзема. Язвы появились сначала на руках, затем на шее и груди.

Чтобы не оказаться на больничной койке, я решил вернуться в Москву. Для Майи Александровны пребывание в Норвегии тоже не осталось безоблачным. В Осло ей пришлось прервать беременность. Мы хотели оставить ребенка. Но наше желание не совпадало с планами начальства. Майя тоже была задействована в оперативной работе. Генералов, — ив Москве, и в Осло, — интересовала лишь непрерывная и эффективная работа их подчиненных. Здоровье и благополучие сотрудников в таких случаях, как правило, в глазах начальства отходят на второй план.

Тогда мы с Майей отважились на маленький семейный бунт. Я понимал, что обрекаю себя на гнев руководства, но купил билеты на самолет и вылетел с женой в Советский Союз.

В управлении Генштаба начальство встретило меня более чем прохладно.

— Когда собираешься обратно в Осло? — сурово спросил меня вице-адмирал Яковлев, один из руководителей стратегической разведки ГРУ в ту пору.

— Никогда! — выпалил я.

— Что?! — возмутился вице-адмирал. — Да я с тебя погоны сниму, мальчишка!

И снял бы, если бы не ребята из английского направления. Это они, узнав о пиковой ситуации, предложили мне после отпуска перевестись в их отдел и быстро помогли этот перевод оформить. Центру пришлось перепоручить «Фебов» военному атташе в Осло генералу Пахомову.

Рассказ десятый

О том, как я приехал в Англию и как пытался завязать нужные знакомства

Кенсингтон Пэлас Гардене 10. Уверен, что тем, кто когда-либо жил или работал в Лондоне, этот адрес хорошо известен. На жаргоне дипломатов и в свободном переводе на русский язык он звучит так: «Садово-дворцовая улица, дом 13». Это адрес российского посольства в Лондоне.

Насколько я помню, вся эта улица длиною в полмили — это своего рода лондонский посольский посад. Здесь расположены представительства 12 стран. Помимо советского — французское, японское, норвежское, румынское, финское, чешское…

Все они соседствуют со стоящим немного поодаль Кенсингтонским дворцом — одной из резиденций британской королевской семьи. Этот скромный и небольшой по размеру дворец построили в конце XVII века как пригородный особняк графа Ноттингемского. В 1689 году его выкупил за 18 тысяч фунтов король Вильгельм III. Именно в этом дворце он принимал в 1698 году гостившего у него российского императора Петра I. Если верить хроникам, русского гостя тогда мало интересовали прекрасные картины, которыми был украшен Кенсингтонский дворец. Зато ему чрезвычайно понравился находившийся в комнате короля прибор для наблюдения за направлением ветра.

Здесь же, в Кенсингтонском дворце родилась и воспитывалась королева Виктория, правившая страной в XIX веке, когда Британия воистину стала «владычицей морей».

Столетие спустя дворец стал домом для еще одной знаменитой представительницы британской королевской семьи. В нем обосновалась с двумя сыновьями принцесса Уэльская Диана.

Все, кто здесь побывал, знает, что на Кенсингтон Пэлас Гардене непросто попасть. Эта улица с обоих своих концов огорожена выдвигающимися из земли металлическими столбами. Рядом с ними расположены будки, в которых круглые сутки дежурят сотрудники особого отряда Скотленд-ярда.

Дом номер 13 по Садово-дворцовой — единственный особняк в Лондоне с этим номером. Англичане — народ суеверный и стараются избегать чертовой дюжины. Мы же, русские, — люди отчаянные и «несчастливых» номеров не боимся.

Тринадцатый дом на Садово-дворцовой приобрел для советской дипмиссии в 1929 году посол СССР в Великобритании Иван Майский. А до этого он принадлежал южноамериканскому шерстяному магнату Ричардсону. Майский тогда поселился на втором этаже в квартире, окна которой выходили в парк. Рядовые сотрудники посольства жили и работали на первом этаже.

В послевоенные годы к особняку номер 13 присоединился 16-й дом на противоположной стороне Садово-дворцовой, где расположился выросший как на дрожжах персонал посольства. А у самого начала улицы, там, где она выходит на Ноттинг Хилл Гейт, в домах с 5-го по 7-ой разместилось консульство, канцелярия и прочие службы.

Сюда, на Садово-дворцовую, и надлежало отбыть в свою служебную командировку вашему покорному слуге.

После непродолжительной подготовки, проходившей в здании Генерального штаба Советской армии на Гоголевском бульваре под крылом начальника второго управления ГРУ генерал-майора Алексея Андреевича Коновалова и среди коллег-специалистов английского направления, в марте 1960 года я был командирован в Великобританию на должность помощника военно-морского атташе.

В посольстве СССР в Лондоне в тот год шла череда пересменок. Менялись послы. Прежний — Яков Алексеевич Малик, проработавший в стране после смерти Сталина семь лет, сменив на этом посту Андрея Андреевича Громыко, будущего министра иностранных дел СССР, завершал свою миссию в Лондоне. После работы послом в Японии в военные годы и в Великобритании в послевоенное время его ждало не менее почетное и ответственное назначение — в Нью-Йорк постоянным представителем СССР при ООН.

На его место Кремль направлял в Лондон Александра Алексеевича Солдатова, человека более молодого и менее именитого. Хотя и успевшего проработать на дипломатическом поприще немало лет в разных странах: Иране, Южно-Африканском Союзе, Австралии — в годы войны и в постпредстве СССР при ООН в Нью-Йорке — в послевоенные годы под началом самого Андрея Януарьевича Вышинского, бывшего генерального прокурора СССР, а точнее говоря, верного «цепного пса» Сталина. Солдатов был опытный политик и знающий дипломат. Поэтому в дела разведки в Лондоне и работу ее резидентур не вмешивался.

Кадровая пересменка шла и в лондонском руководстве обоих разведывательных ведомств. В хозяйстве КГБ искали замену долгожителю на посту резидента Николаю Борисовичу Родину, проработавшему в стране больше 10 лет. Искать будут еще несколько лет, тем временем замещать его придется исполняющему обязанности резидента Николаю Борисовичу Литвинову. В резидентуре ГРУ Центр также планировал сменить руководителя. На место стареющего генерала Льва Сергеевича Толоконникова предполагали назначить более молодого и энергичного полковника Александра Григорьевича Павлова, будущего первого заместителя председателя ГРУ ГШ.

Не миновал в ту пору наши лондонские резидентуры и пресловутый форс-мажор. От неудач никто не застрахован. Были в работе советской разведки не только успехи, но и досадные промахи. Несколько удачно сработанных британской контрразведкой подстав привели к высылке из страны пойманных с поличным двух советских разведчиков. Был, впрочем, и один предатель и одна невозвращенка. В семье, как говорится, не без урода. Словом, всё как всегда. Люди приезжали и уезжали. На освободившиеся вакансии присылали новых сотрудников. Я был одним из вновь прибывших.

В мартовской Москве, с которой я прощался, бушевали снегопады. Зима не хотела отступать. Неделями в воздухе кружили огромные, величиной со сливу, снежинки. Ну а Лондон встретил меня неожиданными запахами весны. Я почувствовал его даже в бензиновом городском смраде.

Нас с Майей встретили в лондонском аэропорту Хитроу и отвезли к новому месту жительства — в небольшой трехэтажный особняк викторианских времен неподалеку от Холланд парка, что на юго-западе столицы. В этом доме на втором этаже нашей семье была выделена двухкомнатная квартира.

Оставив жену Майю обживаться на новом месте, я сразу же поехал в посольство доложить руководству военного атташата о своем прибытии. До Кенсингтон Пэлас Гардене было всего пять минут езды на автомашине.

— Женя, дорогой, с приездом, — услышал я, войдя в здание военного атташата, голос Толи Белоусова, работавшего в Лондоне заместителем военно-воздушного атташе. — Как доехал? Устроился хорошо?

— Все в порядке, Толя, — сказал я и заключил приятеля в объятия. — Давай, показывай наше беспокойное хозяйство.

— Милости прошу!

Белоусов провел меня по зданию посольства, объяснил, где что расположено, попутно представляя меня работникам военного атташата.

— Ну, а здесь твоя епархия — морская, — заметил Анатолий, подходя к кабинету капитана первого ранга Сухоручкина. — Иди, представься шефу. Еще увидимся.

Я постучал в дверь и вошел в кабинет Константина Николаевича Сухоручкина.

— Здравствуйте. Проходите. Садитесь, — этими словами встретил меня военно-морской атташе посольства СССР в Лондоне.

Плохой знак, — решил я про себя. — Шеф даже не протянул мне для приветствия руки. Я послушно устроился на стуле напротив начальника.

— Вам, конечно, известна, товарищ Иванов, сложная и напряженная международная обстановка, в которой вам придется работать в Великобритании. В докладе на XXI съезде КПСС Первый секретарь нашей партии товарищ Никита Сергеевич Хрущев поставил перед нами, военными дипломатами, серьезные и ответственные задачи. Мы должны вести неустанную борьбу за мир, за всеобщее и полное разоружение, за счастье людей труда…

Я был удручен. Полчаса мне пришлось выслушивать лекцию о международном положении в свете решений последнего съезда партии. Я не ожидал такого подарка к своему приезду от капитана первого ранга Сухоручкина.

— Строжайшая дисциплина, постоянный самоконтроль и высочайшая ответственность за порученное дело — вот залог успеха в порученном нам партией и правительством ответственном и важном деле, товарищ капитан 3 ранга, — закончил свое выступление Сухоручкин и пожелал мне быть достойным той высокой миссии, которая возложена на меня Родиной.

Познакомившись с военно-морским атташе и получив от него первое напутствие, я отправился в бухгалтерию для получения аванса, а затем в профком для постановки на учет. По пути заглянул в посольскую столовую перекусить. В небольшом зале за одним из столиков выделялась массивная фигура рослого мужчины, сидевшего спиной ко мне. Эту фигуру нельзя было перепутать ни с какой другой. Я взял себе обед и направился к столику.

— К вам можно присоединиться? — спросил я, подходя к столу и держа в руках поднос, на котором красовались фирменные посольские блюда: украинский борщ и биточки с картофельным пюре.

— Пожалуйста, — ответил мне мужчина, сидевший за столом и с аппетитом поглощавший фирменный обед.

Медленно подняв глаза, он на секунду замер, не в состоянии произнести даже слова. Еще мгновение, и двухметровый гигант, подскочив со стула, закричал, не обращая внимания на окружающих.

— Женька! Тезка! Каким ветром тебя сюда занесло, старина?

— А тебя?

— Да я здесь работаю. А ты?

— С сегодняшнего дня и я тоже.

— А в волейбол не разучился играть?

— Обижаешь!

Мы обнялись и принялись за еду. Обед прошел в бесконечных расспросах и рассказах друг о друге, семье, работе.

Судьбе во второй раз было угодно свести меня и Евгения Белякова. На следующий день после работы мы снова, как и прежде, принялись нещадно громить своих соперников на волейбольной площадке. Дружба и сотрудничество, рожденные в Осло, не были забыты и в Лондоне…

После обеда я зашел на представление к резиденту ГРУ Льву Сергеевичу Толоконникову.

— Как доехали, Евгений Михайлович? Хорошо ли устроились? Как себя чувствует жена? Не надо ли чем помочь?

Я был приятно удивлен таким вниманием и обходительностью резидента ГРУ, особенно после встречи с Сухоручкиным.

— О работе у нас еще будет время поговорить. А пока обустраивайтесь. Знакомьтесь с людьми, страной. Нам с вами предстоит нелегкая служба. Так что желаю удачи, Евгений Михайлович. И в добрый путь.

Получив дружеские напутствия и благословение на работу от резидента, я отправился в посольский гараж и к завхозу. Оформил во владение своего «железного коня» — новенький служебный «Остин», автомашину скромную, но приемистую. Загрузил в нее кое-какую хозяйственную утварь, выделенную завхозом посольства и необходимую для дома. Ближе к вечеру вернулся к жене обустраивать квартиру у Холланд парка.

Первая ночь на непривычном месте принесла нам не слишком приятные хлопоты. Неожиданное мартовское похолодание никак не давало заснуть.

— Жень, мы тут околеем от холода, — пожаловалась среди ночи Майя.

Зубы супруги отбивали в ночной тишине мелкую дробь. Казалось, эту чечетку было слышно по всей квартире. Я тоже недовольно ворчал и ежился под одеялом.

— Да, это тебе не Москва, — сочувственно выговорил я, — центральным отоплением они здесь не избалованы.

— Но есть же камин и дрова, — заметила Майя.

Камин обещал избавление от холода, и мне пришлось глубокой ночью осваивать профессию истопника. Разжечь камин было нетрудно. А вот заставить дым идти не в квартиру, а в трубу почему-то никак не получалось. Открыть заслонку, не пускавшую дым наружу, я к своему стыду догадался не сразу, поэтому за ночь мы с женой успели порядком прокоптиться от горевших в камине поленьев.

Так закончились первые сутки нашего пребывания в Лондоне. Началась повседневная работа.

Первой проблемой, с которой неизбежно сталкивается любой командированный в Англию, это проблема правого руля автомобиля и правостороннего движения. К тому времени я был за рулем уже два десятка лет: машину начал водить еще подростком. Установившиеся за эти годы рефлексы левостороннего вождения стали у меня почти абсолютными. Ломать их было непросто.

Вторая проблема — незнание города. Лондон — это огромный мегаполис, разбросанный словно щупальца осьминога во все стороны горизонта, Он поражал своими размерами, скученностью застройки и узкими, не в пример Москве, улицами.

Поэтому перво-наперво я засел за карту города. Начал штудировать названия магистралей, ведущих за его пределы. Потом — названия основных улиц. Затем — места расположения главных административных зданий и автозаправок. Адреса достопримечательностей и исторических памятников, вокзалов, аэропортов… Ну, и так далее по списку.

Отдельно пришлось заниматься лондонской подземкой, или попросту «трубой», как ее именуют англичане. Нужно было, как следует, изучить все ее основные линии, пересадочные узлы, переходы и развязки, график работы поездов, причем в разное время суток.

Затем в течение нескольких дней я колесил по городу на лондонских маршрутных автобусах — «даблдеккерах», прозванных так за их двухэтажность. Трамваев и троллейбусов в Лондоне никогда не было и нет. Автобусные поездки позволили познакомиться с основными рейсами единственного наземного вида лондонского общественного транспорта. Да и получше разглядеть город со второго этажа «даблдеккера».

Тем временем жена Майя устроилась на работу. Имея в виду уже накопленный ею опыт участия в операциях военной разведки, а также хорошее знание английского, руководство лондонской резидентуры назначило ее оператором в службу радиоперехвата посольства. Дежурства там были посменными и многочасовыми. Нередко ей приходилось работать вечером, а порой и в выходные дни. Так что скучать Майке было некогда. Но и время побродить по лондонским магазинам все же оставалось.

К лету 60-го года я научился безошибочно выбирать маршрут поездки к основным пунктам назначения. Знал, как туда же добраться на метро или автобусе. Определил для себя пути возможного эффективного ухода от слежки, будь я на машине или в общественном транспорте. Дачными представлялись и выбранные мною места для возможных конспиративных встреч и закладок тайника.

Через пятнадцать лет после войны Англия, похоже, успела залечить полученные раны. Страна, пережившая многочисленные опустошительные бомбардировки гитлеровских люфтваффе, отстроила разрушенные города и дала людям возможность вновь насладиться благами общества потребления.

Но новые времена, как это обычно бывает, принесли с собой и новые проблемы.

Некогда мощная Британская империя стала рушиться на глазах. Одна за другой получали независимость английские колонии в разных концах света — Азии, Африке, Латинской Америке. С крахом империи кардинально менялась и роль Великобритании в мире. В политическом лексиконе шестидесятых годов по этому поводу все чаще использовались такие мрачные слова как «сумерки», «закат», «упадок»…

Имперская Англия действительно стремительно уходила в прошлое. Но новую Британию с геополитической карты мира сбрасывать было никак нельзя. Ее традиционный авторитет и заметное влияние, экономическая и военная мощь продолжали оставаться весьма значительными не только на европейском континенте, но и во всем быстро меняющемся мире.

Центр интересовали, прежде всего, перемены в военнополитических параметрах Великобритании. А они по-прежнему определялись «особыми отношениями» с Соединенными Штатами Америки.

Это словосочетание— «особые отношения» пустил в оборот в начале Второй мировой войны сэр Уинстон Черчилль. Тогда в обмен на долгосрочную аренду управляемых Британских территорий, в частности, Ньюфаундленда, Вашингтон передал Лондону пятьдесят эсминцев и предоставил ряд существенных привилегий в закупках американских вооружений.

Эта «особость» двусторонних отношений, безусловно, сыграла свою позитивную роль в разгроме фашистской Германии. Ну а после сорок пятого года была поставлена на службу войне холодной — с нашей страной и ее союзниками по социалистическому лагерю и Варшавскому договору.

Основную роль в особых отношениях Лондона и Вашингтона играл так называемый закон Мак-Магона. Он позволял Соединенным Штатам делиться с Великобританией своими атомными секретами. Собственно, Англия и стала мировой ядерной державой не в последнюю очередь благодаря сотрудничеству двух стран в рамках Манхэттенского проекта. Военнотехнический альянс Лондона и Вашингтона был и оставался краеугольным камнем двусторонних отношений.

Это понимали в Москве. И Центр полагал, что его люди в Англии, в том числе и я, способны получать информацию не только и не столько о стране пребывания, сколько о «враге номер один» — Соединенных Штатах Америки, главном союзнике Великобритании. Именно такая задача и была поставлена передо мной накануне отъезда в Лондон.

С чего обычно начинаешь работу, попав в чужую, незнакомую страну? — На первых порах, конечно же, присматриваешься и прислушиваешься. Пытаешься слиться с жизнью. Понять и распознать ее. Зачастую это совсем не так просто, как хотелось бы.

В английскую жизнь, например, нельзя разом окунуться с головой. Ею можно лишь постепенно пропитываться, капля за каплей. Так намокает плащ путника под неторопливо моросящим английским дождем.

Британия — это царство обособленной частной жизни. Королевство традиций и классовых различий. Разведчику этот факт сулит уйму трудностей, но обещает и немало плюсов. Многим моим коллегам так и не удавалось обойти многочисленные преграды, отделяющие нас от реальной жизни этого царства. Изгороди, скрывающие от взора чужаков частную жизнь британцев, кажутся слишком высокими и непреодолимыми.

Мне в первые месяцы пребывания в Лондоне тоже казалось, что над городом наподобие густого тумана нависла какая-то завеса молчания. Окружающие меня люди были исключительно немногословны, а если и говорили друг с другом, то каким-то особым приглушенным голосом. Я вскоре понял, что попытка вступить в разговор с незнакомым человеком здесь так же неуместна и даже оскорбительна, как попытка завязать флирт с водительницей соседней автомашины на перекрестке перед светофором.

Премудрости завязывания разговора, знакомств и деловых отношений в Англии стали для меня серьезным камнем преткновения. В начальные месяцы работы я был вынужден констатировать, что с англичанами не только непросто завязать контакт, но, обзаведясь им, архисложно рассчитывать на его развитие в нужном тебе ключе. Даже в самой доверительной беседе со мной англичанин, скорее всего, начинал говорить о погоде или каких-либо абсурдных слухах, о своих увлечениях и забавах, но никогда не касался того, что было главным делом его жизни, особенно, если он на этом поприще в чем-то преуспел. Но я настойчиво продолжал поиски подходов к нужным мне и почти недоступным англичанам.

Довольно скоро я понял, что образ англичанина совсем не то, что рисуется в газетах. Высокие, долговязые фигуры, считающиеся английскими, редко попадались мне на глаза. Типичный англичанин в моем представлении оказался скорее мелковат и коренаст и не отличался изяществом манер. Да, средний британец уважал закон, не доверял иностранцам, был предупредителен и благонравен, обожал животных и садоводство, был одержим спортом и уважал свободу совести. Все это так.

А вот классовые различия здесь оказались не столь велики, как я рисовал их себе до приезда в Англию. И все же классовая принадлежность огромного большинства англичан могла быть мгновенно установлена по поведению, одежде или общему виду. Самое же впечатляющее различие ощущалось в языке и произношении англичан. Такое разнообразие речи на одном языке у людей, живущих в одной стране, вряд ли где еще найдешь.

Английская кухня показалась мне однообразной и простой. Заморские блюда англичан, как правило, не привлекали. Зато без утреннего омлета с беконом, без традиционного «five о clock tea» (чая в пять часов дня) и пудинга на десерт — и жизнь была им не в жизнь.

Еще одну важную особенность англичан я не мог не заметить. Мало кто из них боялся публично высказывать свои политические взгляды, даже если они были совсем непривычны. И еще меньше встречалось тех, кто хотел бы подавить взгляды других. Англичанин уважал свободу совести и стремился выслушать обе стороны в споре. В нашей советской жизни тогда это было просто невозможно.

Знакомство с местными газетами добавило к этому наблюдению еще один штрих. В прессе хваленая британская свобода слова существовала скорее в теории, чем на практике. Централизованное владение большинством крупнейших печатных изданий страны означало, что непопулярные, а тем более небезопасные для государства мнения могут высказываться лишь в книгах и газетах с малым тиражом и то далеко не всегда.

Новые знания приносили свою пользу. Побывав полдюжины раз в гостях у британцев, я убедился, что канву общения здесь прокладывают общие склонности и интересы, связанные с досугом. Знакомясь с людьми на лондонских приемах, я поначалу поражался неразговорчивости англичан, когда, выяснив перво-наперво профессию человека, начинал расспрашивать о делах. Ответом неизбежно оказывались рассуждения о погоде.

Лишь со временем я понял, что естественное для русских направление беседы для англичан неприемлемо, что нужно, образно говоря, не бесцеремонно стучаться в дверь, а осторожно нащупывать боковую калитку.

Рассказ одиннадцатый

О «Красной бороде» и «Желтом солнце», о шпионских интересах и о том, как я вышел на свой «ключевой контакт»

Новая тактика в работе постепенно начала приносить кое-какие плоды. Я набирался опыта в завязывании знакомств. Первый результат принес прием в советском посольстве по случаю годовщины Октябрьской революции 1917 года. Именно на этом приеме я познакомился с Колином Кутом, человеком влиятельным и весьма информированным.

Не установив контакт такого уровня, разведчику трудно включить в действие весь арсенал заготовленных им средств по сбору требуемой информации и вербовке ее источников. А без связей и агентуры ни один стоящий разведчик не в состоянии выполнить поставленные перед ним задачи. Все это — азбука работы.

Центр ждал от меня ощутимых результатов. Ждал ответов на вопросы по ядерным арсеналам американских и английских вооруженных сил, по новым образцам ракет, самолетов и подводных лодок. ГРУ интересовали стратегические и оперативнотактические планы, разрабатываемые в штабах стран НАТО, военно-политический курс британского правительства и, особенно, англо-американские контакты в области военного сотрудничества.

Чтобы не быть голословным, добавлю немного конкретики. Какую преимущественно информацию направляла тогда лондонская резидентура в Москву? Что особенно интересовало Центр, а следовательно, и резидентуру ГРУ в Лондоне в начале шестидесятых?

В первую очередь, интерес вызывала программа ядерного вооружения Великобритании, известная под кодовым названием «Красная борода». Она была своего рода преемницей первого английского атомного проекта «Голубой Дунай», завершенного в 1959 году. По нему королевские ВВС страны получили на вооружение 20 атомных бомб первого поколения мощностью от 1,5 до 40 килотонн.

Великобритания, как известно, стала третьей в мире страной — обладательницей ядерного оружия. 2 октября 1952 года она провела первое испытание своей атомной бомбы. Ко времени моего приезда в Лондон таких испытаний было проведено уже более двадцати. Были построены и работали на полную мощь крупные ядерные реакторы в Колдер Холле и Чэпел-кроссе. Вышел на проектную мощность реактор и химический завод по производству плутония в Уиндскейле. Был построен крупный завод по производству урана-235 в Капенхерсте. Активно использовались всё нараставшие мощности арсенала в Олдермастоне, где шло конструирование и сборка атомного оружия. Лучшие научно-технические силы страны были собраны в Харуэлле, неподалеку от Оксфорда. Там формировался главный научный центр британской ядерной программы.

В поле моих интересов входили практически все основные ядерные объекты на Британских островах. Надо сказать, их было немало для скромной по размерам страны. И за ними за всеми велось пристальное наблюдение силами нашей резидентуры.

Для ясности картины добавлю, что весь этот внушительный по своим масштабам комплекс выдавал на гора более полутора тонн обогащенного оружейного урана ежегодно. Кроме того, в работе были десятки проектов новых типов ядерных вооружений. Насколько я помню, к началу шестидесятых Великобритания имела в своем распоряжении около 200 ядерных боеголовок собственного производства. С этим арсеналом нельзя было не считаться.

Кроме того, в ту пору в Англии была запущена новая ядерная программа, предусматривавшая производство значительно более мощных термоядерных бомб. Ее кодовое название — «Желтое солнце». Взрывной потенциал таких бомб составлял уже до 500 килотонн и представлял собой модификацию американской термоядерной бомбы МК-28.

Испытания новой термоядерной бомбы начались незадолго до моего приезда в Англию. И я тогда не знал, что в ближайшие годы в стране их будет создано более полутора сотен. Не знал, но должен был установить. У нас ведь тогда еще не было разведывательных спутников. Поэтому Центру приходилось полагаться в основном на людей «в поле».

Напомню, что наш первый разведывательный спутник «Космос-4» был запущен на околоземную орбиту 26 апреля 1961 года, то есть через 2 недели после полета Юрия Алексеевича Гагарина. Кстати сказать, сделано это было с помощью того же корабля «Восток-Д», на котором летал первый в мире космонавт.

Что касается американцев, то свои первые спутники-шпионы, — «Самос» и «Дискавери», — они запустили годом раньше.

Словом, космическая разведка двух сверхдержав к началу шестидесятых еще только создавалась. Она сулила революционные перемены и беспрецедентные возможности. Но пока их не было. И старая добрая агентурная разведка продолжала играть свою роль, роль первой скрипки.

Что касается других приоритетов нашей разведки тех лет, то немалый интерес Центра вызывал еще один ядерный проект Великобритании. Его кодовое наименование — «Голубая сталь». И связан он был с разработкой и производством первой английской ядерной ракеты воздушного базирования. Этот проект развивался уже пятый год и был близок к завершению.

Новая ядерная ракета предназначалась для уже созданных к тому времени семи эскадрилий британских стратегических бомбардировщиков типа «Вэлиант»: «Вулкан В.2А» и «Виктор B.2R». Боеголовка новой ракеты «Блю Стил» должна была нести ядерный заряд в 200 килотонн или термоядерный — мощностью в 1 мегатонну. Скорость ракеты в 2,5 раза превышала скорость звука. Дальность была небольшой и составляла около 200 км. А точность попадания колебалась от 90 до 600 м. Королевские ВВС должны были получить на вооружение 57 таких ракет. Это был, так сказать, государственный заказ. Надлежало узнать, как он выполняется.

Каждый военный разведчик перед выездом за кардон готовит свой план-задание. За основу берутся аналогичные планы предшественников, выезжавших в ту же страну, и последние директивы руководства. Свой отпечаток на планирование, кроме того, всегда накладывает специфика работы по конкретному направлению. Ну и не в последнюю очередь от командируемого ждут известной толики творческой инициативы. Моя специфика касалась военно-морских дел. По этой тематике от меня и ждали конкретных результатов.

Надо сказать, что в королевских ВМС Великобритании в ту пору назревали существенные качественные перемены. За предстоявшее пятилетие с 1960 по 1965 год количество кораблей ВМС страны впервые за послевоенные году упадет с 202 до 170. Но разоружением здесь и не пахло. Просто британское Адмиралтейство избавлялось от устаревших судов. Их списывали и продавали за рубеж странам третьего мира. Зато оставшийся флот активно модернизировался. Новые военно-морские ракеты «Голубая вода». Новые ядерные боеголовки «Уна». Новые торпеды и мины типа «Сиреневый туман». Их тактико-технические характеристики, конечно же, интересовали Центр, а значит, и меня.

Ускоренными темпами на военно-морских верфях Великобритании закладывались новые типы кораблей. В их числе — эсминцы класса «Кантри» и фрегаты класса «Леандр». Укреплялись позиции авианосной составляющей британского флота как второй по силе в мировом океане после авианосной флотилии США. В частности, перевооружались авианосцы-флагманы «АркРойаль» и «Игл». Перестраивался и оснащался новым ракетно-ядерным вооружением авианосец «Виктори-ас». Кроме того, модернизировался подводный флот страны. Налаживался выпуск новой серии ударных субмарин класса «Резолюшн», оснащенных ядерными ракетами. Готовилась к спуску на воду самая мощная в королевском британском флоте в ту пору атомная подводная лодка-ракетоносец «Дредноут».

Все эти проекты шли в унисон с американской программой ядерных вооружений и при тесном сотрудничестве двух стран. Великобритания рассматривалась как соучастница всех стратегических планов Пентагона.

Что это были за планы? Теперь о них можно прочитать в любом популярном журнале.

На многочисленных совещаниях в ГРУ ГШ в те беспокойные годы мои товарищи по разведцеху и я, словно губка, впитывали в себя информацию об агрессивных планах НАТО нанести превентивный ядерный удар по нашей стране. Угроза была более чем реальной. Мы должны были любой ценой не допустить этой агрессии. Я без труда могу и сейчас восстановить в памяти сведения об этих агрессивных планах.

1948 год. План «Сизл» («Испепеляющийжар»). Предусматривал удар стратегической авиацией по 70 городам СССР. Арсенал этого удара — 133 атомные бомбы. Из них 8 предназначались для Москвы и 7 для Ленинграда.

1949 год. План «Троян». Почти двукратное по сравнению с планом «Сизл» увеличение числа предусмотренных ядерных ударов по Советскому Союзу.

1950 год. План «Дропшот» («Моментальный удар»). 300 атомных бомб и 20 наших городов, выбранных для атаки.

1954 год. Так называемый «Основной план войны» САК. Он предусматривал авиационный удар 750 атомными бомбами по 1700 нашим объектам.

Неплохая динамика, не так ли? Рост числа планируемых ядерных ударов по нашей стране почти в 5 раз всего за 6 лет!

Нам было ясно, что мы находимся под вполне реальной угрозой ядерной нападения со стороны США и Великобритании. А значит нужно было знать буквально все об этой угрозе, чтобы защитить Родину.

Словом, вопросов, интересовавших Центр, и задач, поставленных передо мной, было много. А времени на размышления и раскачку слишком мало.

Очень скоро и совсем незаметно подошли к концу первые шесть месяцев моего пребывания в Великобритании, а результаты его были весьма скромные. Я понимал, что теряю время, что нужен какой-то прорыв в работе, иначе дело с мертвой точки не сдвинется.

Может быть, именно поэтому к очередному праздничному приему в советском посольстве, запланированному на 7 ноября 1960 года, я готовился особенно тщательно. Список приглашенных на прием прорабатывался мною досконально, снова и снова. Я изучал имевшиеся в атташате досье на всех и каждого из почти сотни гостей, ожидавшихся на приеме, размышлял, на ком именно остановить свой выбор, как построить разговор, как завязать и продолжить контакт.

Данные о так называемом «Другом клубе» и почти о полусотне его высокопоставленных членов заставили меня особенно усиленно готовиться к разговору с сэром Колином Кутом, приглашенным на прием в советское посольство.

Именно сэр Колин был завсегдатаем этого элитного клуба и впоследствии его биографом. В 1971 году из-под его пера выйдет книга, посвященная истории этого клуба, — клуба избранных представителей британского высшего общества, клуба, основанного самим сэром Уинстоном Черчиллем, кстати сказать, давним другом Колина Кута.

В этот привилегированный клуб были вхожи такие видные политические фигуры страны, как премьер-министр Гарольд Макмиллан, министр иностранных дел сэр Алек Дуглас Хьюм и, наконец, военный министр Джон Профьюмо.

Кроме того, Колин Кут еще с 1942 года был на ведущих ролях в ежедневной лондонской газете «Дейли телеграф», слывшей, и не без оснований, рупором правящей консервативной партии. Его особая информированность в государственных делах и по этой причине не вызывала никаких сомнений.

Немудрено, что меня тянуло в эту кампанию, как пчелу на мед. В аташате была неплохая агентурная информация о связях и пристрастиях сэр Колина Кута. Но в ней недоставало именно того звена, которое и скрепило мой союз с Колином Кутом. Я не знал, да и не мог знать, что сэр Колин ненавидит немцев. Была лишь информация о том, что молодой Кут воевал с германцами в Первую мировую войну, причем воевал геройски.

В 1914 году Колин Кут ушел на фронт молодым лейтенантом. И поначалу служил в батальоне велосипедистов. В одном из боев он пропал без вести, о чем сообщили газеты. Но Колин вернулся. И был переведен в 4-й Глостерский полк территориальной армии, в рядах которого он отважно сражался с немцами пока не был ранен в руку. После госпиталя уже в звании капитана Кута направили воевать в Италию, затем его часть оказалась во Франции.

Я не знал, что в одну из газовых атак немцев в 1918 году во Франции англичанин из-за отравления ипритом потерял легкое. Это тяжелое ранение сделало сэра Колина последовательным противником Германии на всю его оставшуюся жизнь отставного военного.

У нас в стране Первая мировая была предана анафеме как грабительская империалистическая авантюра. Герои и жертвы ее позабыты большевистской историографией. Их место заняли вожди революции и Гражданской войны. Ну а в сорок пятом году победная Великая Отечественная и ее бессмертные боевые итоги и вовсе стерли из памяти бесславную германскую бойню. Они сгладили наш позор сепаратного Брестского мира, подписанного большевиками за несколько месяцев до капитуляции немецкого кайзера и окончания Первой мировой.

Я не предполагал, сколь значительное влияние война четырнадцатого года оказала на европейские умы, на память целых поколений англичан. Для них чудовищные жертвы Первой мировой войны — 10 миллионов погибших и 20 миллионов раненых — были и остаются по сей день святы и незабвенны. Из памяти европейских народов невозможно стереть злодеяния немцев в ту войну. Тогда кайзеровские подводные лодки топили пассажирские суда, германская люфтваффе бомбила беззащитные города, истребляла мирное население.

Английские газеты в ту пору наперебой писали об угрозе миру, о «походе новых гуннов», о «домокловом мече, нависшем над мировой цивилизацией».

Антигерманизм среди британцев тогда был настолько силен, что в концертных залах Англии перестали звучать симфонии Вагнера, Моцарта, Бетховена. Британцы до такой степени прониклась ненавистью к немцам, что королева-мать попросила сына Георга снять с дворцовой часовни королевского дворца кайзеровские флаги. У британской короны были прочные немецкие корни, связывавшие ее с Саксен-Кобург-Готской династией. Чтобы спасти престол от народного гнева, король Георг V провозгласил 17 июля 1917 года Виндзоров правящим родом Британии. Таким образом, монарх отказался от своей немецкой фамилии и всего германского наследия. Его и всех остальных потомков королевы Виктории следовало с тех пор именовать не иначе как Дом Виндзоров. Следующая, Вторая мировая война, тоже, конечно, не добавила англичанам симпатий к немцам.

В первые месяцы своей работы в Лондоне я не пропускал ни одного важного приема ни в американском, ни в канадском, ни, естественно, в советском посольстве. Не говоря уже о приемах в Букингемском дворце. Для меня это была очень важная часть служебных обязанностей. Как я мог выйти в Англии на нужных мне людей, на того же сэра Колина, игнорирую рауты и приемы? Ведь на улице знакомства не заводят. Приемы позволяли установить такие связи. Если, конечно, научиться их завязывать.

Дело это особой премудрости, казалось бы, не требовало. И тем не менее, чего греха таить, кое-кто из наших работников появлялся на дипломатических раутах лишь для того, чтобы напиться за чужой счет да отстояться где-нибудь в углу. Или, в лучшем случае, поговорить с гостями о погоде.

Мой непосредственный начальник — военно-морской атташе капитан 1 ранга Константин Николаевич Сухоручкин — на официальных приемах предпочитал играть роль стороннего наблюдателя и строгого критика. Это был опытный боевой офицер, умевший отдавать приказы, но не любивший играть какую-то иную роль. Для него проронить слово с гостями на дипломатическом рауте, завязать нужный деловой контакт было тяжкой мукой.

Только спустя некоторое время я, наконец, понял, что дело здесь не только в неважном знании английского языка. Просто мой шеф был банальным перестраховщиком. В любом деле каперанга Сухоручкина волновало одно: как бы, не дай бог, чего не приключилось. Ненужных осложнений он не любил. И старательно их избегал. Константин Николаевич хорошо помнил сталинские времена, из которых он прекрасно усвоил, что инициатива бывает наказуема. Сталинские порядки, очевидно, на всю оставшуюся жизнь наградили его страхом и немотой.

В разведке такой подход лишь вредил живому делу.

В девяти случаях из десяти я с Сухоручкиным не советовался и о своих делах в известность не ставил. Работал непосредственно под руководством резидента ГРУ в Лондоне или напрямую по указаниям Центра. А нередко просто брал инициативу на себя.

Чего скрывать, я недолюбливал своего шефа. Надо сказать, что и он отвечал мне взаимностью, не балуя лестными оценками и хвалебными аттестациями, которые периодически направлялись им в Центр, Константин Николаевич никогда не забывал отметить выявленные лично им недостатки в моей работе.

Для меня лондонские приемы были как для актера премьер-ный спектакль. В любой мизансцене надо было знать свой текст и уметь правильно сыграть свою роль. Знакомился я с людьми быстро и без церемоний. Подходил, скажем, на приеме к одному из гостей посольства и непринужденно спрашивал:

— Сэр, позвольте узнать, а что это за любопытный знак в вашей петлице?

И тут же добавлял:

— Извините, что не представился, — помощник военно-морского атташе. А как вас звать-величать?

Ну а он мне, скажем, в ответ заявляет:

— Я директор мукомольной фирмы.

Понятно, что этот бизнес не по моей части, и я без ЛИШНИХ словопрений отхожу в сторону. Иду к следующему гостю. Говорю ему:

— Простите, сэр, вот я вчера узнал из газет об изменении позиции правительства консерваторов в вопросе о вступлении Великобритании в Общий рынок. Что вы думаете по этому поводу?

А тот в ответ:

— Не только я, но и все сотрудники моей газеты считают, что эта позиция вполне обоснована.

Ага, — думаю я про себя, — «моя газета»…

— А какая это газета? — доподлинно интересуюсь я.

— «Дейли телеграф», — раздается в ответ.

— Ааа! Очень приятно познакомиться. Простите, сэр…

— Сэр Колин Кут. С кем имею честь?

— Евгений Иванов, помощник военно-морского атташе.

И по рюмочке, чтобы закрепить знакомство. После обмена любезностями говорю:

— Сэр Колин, я хотел бы посмотреть, как делается английская газета. Не могли бы вы доставить мне такое удовольствие?

— Отчего же, пожалуйста, — слышу я в ответ.

— А когда вам удобнее принять меня?

— Давайте в среду, на следующей неделе. Приезжайте прямо в редакцию.

Дело сделано. Желанное приглашение получено. Нужный контакт установлен.

Надо заметить, что сэр Колин Кут был во всех отношениях весьма любопытным персонажем. О его военной карьере, оборванной ранением, полученным в Первую мировую войну, я уже рассказывал. Ее продолжила карьера политическая. После демобилизации Колин Кут был избран в парламент от Либеральной партии Великобритании. Затем оставил работу в Вестминстере и занялся журналистикой.

Он был на короткой ноге и с бывшим премьером страны Уинстоном Черчиллем, и премьером нынешним — Гарольдом Макмилланом. Оба дружили с детских лет и были однокашниками в Оксфорде.

Свою журналистскую карьеру Колин Кут начал в 1923 году. Сначала он работал корреспондентом лондонской «Таймс» в Риме. По нашим агентурным сведениям журналистика, впрочем, была лишь прикрытием для его разведывательной деятельности.

Колин Кут с конца двадцатых годов работал под началом третьего по значимости человека в МИ-6 в те годы — Десмонда Мортона. Премьер-министром страны ему было поручено создание Центра промышленного шпионажа при Сикрет Интеллиджент Сервис. Этот центр должен был снабжать Уайтхолл достоверной информацией о ведущих промышленных и финансовых компаниях Европы, о структуре импорта и экспорта в экономике различных государств, о тенденциях экономического развития в тех или иных отраслях, о теневых фигурах крупного бизнеса и его политическом лобби. Так Колин Кут на долгие годы стал если не секретным агентом СИС, то, во всяком случае, информатором британской разведки по финансово-экономическим вопросам Италии, где он жил и работал корреспондентом лондонской «Таймс» в двадцатые и тридцатые годы.

Кстати сказать, свои связи с разведкой Кут не утратил ни в годы Второй мировой войны, ни после нее. Если добавить к этому, что ближайшим другом и партнером сэра Колина по гольфу был ни кто иной, как шеф британской контрразведки МИ-5 сэр Роджер Холлис, то картина вырисовывалась достаточно убедительная.

Кроме того, Центр располагал достоверной информацией о связях Колина Кута с ЦРУ В частности, редактор «Дейли телеграф» был на короткой ноге с Арчибальдом Рузвельтом, который занимал в начале шестидесятых должность резидента американской разведки в Лондоне и состоял в родстве с бывшим президентом Соединенных Штатов покойным Франклином Делано Рузвельтом.

Через неделю после встречи в посольстве сэр Колин демонстрировал мне достижения британского газетного дела.

Мы долго беседовали. Вопросы налагались один на другой. От дел газетных перешли к политике. От политики к экономике. Затем к делам военным. К войне с Германией и в Первую и во Вторую мировую.

Не прошло и часа, как я почувствовал, что нащупал общую точку соприкосновения. Сэр Колин явно не любил немцев. И я без колебаний решил воспользовался этим. Разговор переключился на германский вопрос.

Мне показалось уместным для затравки разговора на эту тему заявить, что, на мой взгляд, в Германии до сих пор не забыли священного девиза кайзеровского рейха: «Боже, накажи Англию!» Напомнив об этом, я доложил сэру Колину о том, что в военных кругах Германии Англию до сих пор называют «дер эрбфейнд» — кровным врагом.

Английские кредиты при этом, — продолжал я, — наряду с американскими продолжают работать на восстановление военной промышленности Рейна и Рура. Теперь западногерманский бундесвер, поставленный под командование бывших гитлеровских генералов, — возмущался я, — стал сильнее английской сухопутной армии!

Казалось, сэр Колин не без внимания следил за моей словесной тирадой. И я продолжал наступление на антигерманском фронте. Даже Геббельсу в его самых диких мечтах не мерещилось, что через какие-нибудь полтора десятка лет после окончания войны германские войска будут иметь свои базы на Британских островах. А германский генерал, заняв ответственейший пост в новом военно-политическом блоке, станет разрабатывать стратегические планы для Соединенных Штатов Америки и Великобритании. Я произносил эти слова с искренним возмущением в голосе, видя, как в глазах Колина Кута заблестели искорки гнева.

По реакции моего собеседника я почувствовал, что наше согласие в этом вопросе почти незыблемо. Об использовании подобного приема в работе нам читали немало лекций в академии. Вы когда-нибудь слышали о «казусе Пьера Лорана»? Если нет, могу рассказать.

Летом 1918 года Франция стояла перед угрозой поражения от германских войск. Резидент французской разведки в Советской России капитан Пьер Лоран понимал, что катастрофическое для его страны положение на фронте может изменить лишь срыв Брестского мирного договора, заключенного между большевиками и Германией. Взяв в разработку в Москве начинающего чекиста Якова Блюмкина, он ловко сыграл на его оскорбленных чувствах молодого эсера, ненавидевшего немцев. Раздувая пожар националистического угара в голове сотрудника ВЧК, Лоран сумел убедить его в необходимости убийства немецкого посла в Москве графа Мирбаха. Блюмкин, искренне считавший Германию виновницей всех бед России, без труда добился согласия руководства партии эсеров на теракт.

6 июля 1918 года он по поддельным документам проник в немецкое посольство и убил посла графа Мирбаха. Германия, расценив этот террористический акт как реальную угрозу со стороны России, сняла значительную часть своих дивизий во Франции и направила их на восточный фронт. Париж вздохнул с облегчением.

Вскоре, к осени восемнадцатого года этот маневр с передислокацией войск закончился полным провалом. Началась революция в Германии. Кайзеровская военная машина развалилась. Германия потерпела сокрушительное поражение в войне.

Так простой на первый взгляд, но гениальный план резидента французской разведки в России капитана Пьера Лорана, построенный на ненависти к Германии, укоренившейся в сердце одного мало кому известного тогда человека, обеспечил историческую победу Франции в Первой мировой войне и, более того, существенно изменил весь ход истории.

Фундамент нашего сближения с редактором «Дейли телеграф» на антигерманской почве тоже был заложен. И я старался закрепить его, продолжая свое словесное наступление. Ведь это же факт, — возмущался я, — что лица, руководящие сейчас германскими делами — это в основном те же самые люди, что четверть века назад орали «Зиг хайль!» на улицах фашистской Германии. Дважды на протяжении вашей жизни, — обращался я уже к горькой памяти сэра Колина, — Германия ввергла вашу родину да и весь мир в войну. Если мы об этом не будем забывать, немцам не удастся снова опустошить Европу.

— Тут уж нам, англичанам, — с иронией заметил сэр Колин Кут, — приходится уповать только на вас в Советском Союзе. Что касается нас, — добавил он немного смущенно, — то мы ничего не можем поделать: Англию связывает партнерство с Соединенными Штатами, а в Вашингтоне на германский вопрос смотрят иначе, чем здесь.

Так в нашу беседу подспудно вошел и англо-американский антагонизм. Сэр Колин вспомнил о недавней перепалке бывшего госсекретаря США Дина Ачесона с британским премьером Гарольдом Макмилланом.

— Вы представляете себе, кэптен, этот янки имел нахальство в публичной речи заявить, что Англия как великая держава приказала долго жить и больше не может претендовать на роль главного партнера США в Европе. Эту роль ей пора-де уступить Западной Германии.

Я охотно разделил гнев сэра Колина и, не раздумывая, процитировал Гарольда Макмиллана, сравнившего Дина Ачесона с такими заклятыми врагами Англии, как Филипп Испанский, ЛюдовикХЩ Наполеон Бонапарт, кайзер Вильгельм и Адольф Гитлер.

— Господин Ачесон явно торопится хоронить Англию, — заявил мне сэр Колин. — Те, кто перестают видеть в нас великую державу, глубоко ошибаются. Англия еще не сказала своего последнего слова.

Это заявление, естественно, могло встретить лишь понимание и поддержку с моей стороны. Границы согласия с мистером Кутом заметно расширялись. Мы сошлись в единстве общих опасений, связанных с размещением ядерного и химического оружия в ФРГ. Фундамент взаимопонимания был заложен. Приглашение на следующую встречу не заставило себя долго ждать.

И это была уже совсем другая встреча. Встреча, как в таких случаях принято говорить, с большой буквы. Это была та самая встреча, которую любой разведчик назвал бы благословенной. Почему? — Потому что сэр Колин Кут познакомил меня с моим будущим партнером доктором Стивеном Уардом.

Мы встретились в «Гаррик клубе». Сэр Колин не стеснялся слегка перебрать в комплиментах, представляя мне Стивена Уарда. Редактор «Дейли телеграф» пытался дать понять, какая величина его друг. Он и искусный остеопат, и талантливый художник, и любимец высшего света. Я, конечно, сообразил, что такие знакомства не организуются случайно, без причины. И ждал ответа на возникший у меня вполне логичный вопрос: зачем Колину Куту понадобилось сводить меня со Стивеном Уардом? Ответа я тогда не находил.

Нет однозначного ответа на этот вопрос у меня и сейчас. Досужие разговоры о том, что эта встреча была якобы инспирирована британской контрразведкой, дабы впоследствии загнать меня в ловушку и склонить к сотрудничеству, не выдерживают никакой критики. О реальных отношениях Уарда со мной МИ-5 узнала, если верить архивным материалам, лишь много месяцев спустя. Объяснения же вроде того, что доктору Уарду нужна была помощь советского дипломата в организации встречи с советским премьером Хрущевым, чей портрет он мечтал нарисовать, представляются мне не менее наивными.

В начале 90-х я узнал о еще одной версии моей встречи с доктором Уардом. По мнению одного бывшего сотрудника американских спецслужб ее, якобы, инспирировало Центральное разведывательное управление США через своего резидента в Лондоне Арчибальда Рузвельта и Колина Кута, работавшего на американскую разведку.

ЦРУ искала выходы на сотрудников ГРУ в Лондоне. Я, по этой версии, представлялся для американцев искомой целью. А мое знакомство с Кутом могло содействовать решению этой задачи. Не думаю, что наше с Уардом знакомство было инспирировано западными спецслужбами. Это был, скорее всего, лишь случайный эпизод. Но Его Величество Случай — случай с большой буквы, который бывает лишь раз в жизни. И случай этот подарило мне знакомство с Колином Кутом в советском посольстве. Не случись этого знакомства, не было бы ни последующей моей встречи с лордом Астором, ни поездок в Кливден и в Нэш хаус, ни многого другого.

Рассказ двенадцатый

О секретной службе, которая формально не существовала, о чудесах остеопатии и о моем «главном источнике» — докторе Уарде

Из «Гаррик клуба» Уард, Кут и я вышли под руку, словно старые друзья. Сэр Колин был заметно рад этому факту. Теперь я был на попечении не только у него, но и у Стивена Уарда. Будет надежнее, — возможно, полагал он, — если на Бродвее 54 появится еще один источник информации об Иванове.

Кут, как я уже говорил, давно сотрудничал с Бродвеем. Бродвеем в Англии именовался, конечно же, не район Нью-Йорка, известный на весь мир своими театрами и концертными залами. На Бродвее 54 в Лондоне располагалась в те годы штаб-квартира британской разведки МИ-6.

Это была организация, которая, как любили иронизировать острословы, официально в Великобритании не существовала. О ней ничего никогда не сообщалось. Ее руководители и рядовые сотрудники были строго засекречены. Служба эта нигде не регистрировалась. Формально ее попросту не было.

Нет, ревнители истории, безусловно, знали, что английская разведка появилась еще в пятнадцатом столетии при короле Генрихе VII, воевавшем с Ричардом III. Помните тридцатилетнюю войну Алой и Белой розы? Династия Ланкастеров тогда, как известно, одолела в тяжких сражениях династию Йорков. Ричард III был, в конце концов, повержен. Но случилось это, если верить знатокам, никак не без помощи королевской разведки, заблаговременно доносившей Генриху VII о военных приготовлениях в стане «Белой розы».

Современная Сикрет Интеллидженс Сервис, впрочем, была учреждена 1 октября 1909 года уже при короле Эдварде VII в форме иностранного отдела Бюро секретной службы. В годы Первой мировой войны ее стали именовать МИ-1, а позднее МИ-6. Это неофициальное название сохранилось и теперь, хотя шестого отдела военной разведки, — именно так расшифровывалась аббревиатура МИ-6, — не существует уже и в помине.

СИС представляла собой неожиданную комбинацию двух своеобразных отделов: отдела R (Requirements) и отдела Р (Production). Первый, как и следует из названия, определял потребности, а второй их удовлетворял.

В отдел потребностей входило девять секций с R1 по R9, выявлявших потребности в разведданных в политической (R1), военно-воздушной (R2), военно-морской (R3), армейской (R4), контрразведывательной (R5), экономической (R6), финансовой (R7), коммуникационной (R8) и научной (R9) областях.

Отдел Р включал в себя шесть региональных секций: североевропейскую, западноевропейскую, восточноевропейскую, ближневосточную, дальневосточную и лондонскую, которые обеспечивали сбор требуемой информации.

Говорят, я попадал «под колпак» сразу нескольких секций как первого, так и второго отделов СИС.

Во главе СИС уже пять лет стоял сэр Дик Уайт. До этого он возглавлял МИ-5, британскую контрразведку. Но после скандала с британским подводником, шпионившим за нашим крейсером «Орджоникидзе» во время официального визита в Великобританию в 1956 году советской делегации во главе с Хрущевым и Булганиным, Уайтхолл сменил руководство МИ-6. Джон Синклер был отправлен на пенсию. На должность «Си», то есть шефа разведки, назначили Дика Уайта.

Такое решение премьер-министра Энтони Идена было равносильно взрыву гранаты на Даунинг стрит. Поставить презренного сыскаря во главе британской разведки — было воистину смелым шагом.

Выпускник Оксфорда, Мичиганского и Калифорнийского университетов, Дик Уайт не был военным человеком, как его предшественники. Кроме того, он был сравнительно молод: в год назначения ему исполнилось всего сорок семь лет. Но те, кто на первых порах недолюбливал моложавого шефа британской разведки, глубоко заблуждались. Дик Уайт действительно не служил в армии и начинал свою карьеру школьным учителем в Кройдене. Но у него за плечами были годы работы «в поле» — в Мюнхене накануне войны, затем в Лондоне и, наконец, длительный период непосредственной работы против советской разведки в МИ-5.

Дик Уайт по старой памяти проявлял особый интерес к советским дипломатам и военным, работавшим в Лондоне. Он имел выход на Колина Кута через своего бывшего зама в МИ-5 и тогдашнего ее руководителя Роджера Холлиса.

Кут никогда не отказывал спецслужбам в сотрудничестве. Наша с ним встреча была не только в моих интересах, но и в интересах руководителей обеих контор: и Дика Уайта, и Роджера Холлиса. Каждая служба предвидела свою потенциальную игру против меня. Поединок обещал быть нешуточным.

Позабыв и забросив на время познакомившего нас сэра Колина, мы с Уардом, выйдя из «Гаррик клуба», продолжали беседовать уже на улице.

— Не может быть, кэптен! Вы не знаете, что такое остеопатия? — Стивен Уард был явно возмущен моим откровенным невежеством. — Этот пробел в вашей подготовке нужно немедленно ликвидировать. Сейчас же поехали ко мне в клинику.

— Но я абсолютно здоров, доктор.

— А никто вас лечить и не собирается, — убеждал меня Стив. — Но цивилизованный человек обязан знать о целительных секретах остеопатии.

— Меня больше интересуют секреты военные и политические, — нахально заявил я.

— Как вам не стыдно, кэптен, говорить такое в присутствии джентльмена и патриота. Поехали.

Мы сели в машину и, помахав на прощание рукой сэру Колину, отправились в частную клинику доктора Уарда на Девоншир стрит, где он практиковал уже в течение нескольких лет.

По дороге в клинику я получил еще одно подтверждение тому, что не бывает правил без исключений. Стивен Уард, например, никак не обладал той безусловной чертой британского характера, которая предполагала неразговорчивость и сдержанность добропорядочного англичанина при первой встрече. Я едва успевал вставить в поток пространных излияний своего нового знакомого хотя бы слово или фразу. Тщетно! Остановить болтливого британца в тот день не представлялось возможным. Рассказам и анекдотам в исполнении доктора Уарда не было конца.

Мне это, впрочем, лишь облегчало задачу. За пару часов я узнал о своем новом знакомом столько, сколько не выяснил бы, наверное, и за месяц, не окажись Стивен Уард столь откровенным и разговорчивым собеседником. Я узнал, например, что остеопатия — это великое искусство врачевания. Знающий остеопат способен без медицинских приборов и биохимических анализов проводить диагностику организма человека и исцелять многие заболевания без таблеток и уколов. Главный инструмент врача-остеопата — думающие умелые руки. А основное условие их применения — блестящее знание анатомии и физиологии человека и мастерское владение специальными методиками и техниками мануальной терапии.

Хороший остеопат, как я понял из рассказа Стивен Уарда, может руками «просмотреть» весь организма человека и определить в нем причину того или иного заболевания.

— Остеопатия лечит больного, а не болезнь, — разъяснял мне доктор Уард. — Причина болезни чаще всего кроется не в том органе, который болит.

За один вечер я не только получил полное представление о целительных свойствах остеопатии, но и, что было для меня куда интереснее, о круге общения Уарда. В числе его постоянных пациентов оказался, — и об этом не без гордости поведал мне сам Стивен Уард, — весь цвет тогдашнего высшего общества, причем не только английского.

Усадив меня в мягкое кресло в своем кабинете на Девоншир стрит и налив рюмочку французского коньяка, Стивен без особых на то приглашений принялся рассказывать мне о своей жизни и ее метаморфозах, в прошлом и настоящем. Искренность и откровенность англичанина ошеломляли.

Хозяин дома явно хотел мне понравиться и не чурался саморекламы. Среди названных им имен знакомых, друзей и просто пациентов были бывший английский премьер Уинстон Черчилль и министр обороны страны в отставке Питер Торникрофт, президент США Дуайт Эйзенхауэр и посол США Аверелл Гарриман, а также кинозвезды Голливуда Элизабет Тейлор и Фрэнк Синатра, плюс монархи в изгнании и стареющие аристократы.

От водопада популярных имен и высоких должностей в тот вечер у меня кружилась голова. Я старался не упустить ни одной фамилии, ни одного значимого факта, чтобы чуть позже в посольстве восстановить в памяти полученную информацию и детально проанализировать ее.

— Вы ведь военный человек, Юджин? — неожиданно спросил меня Стивен.

— Конечно.

— Тогда скажите мне, пожалуйста, у вас в Красной армии есть остеопаты?

Я, признаться, опешил от столь курьезного вопроса и не знал, что ответить.

— А вот в нашей армии они появились с моей легкой руки. Я, так сказать, проложил им дорожку. Вы где воевали во Вторую мировую?

— На Дальнем Востоке, ходил курсантом в Японском море.

— А я служил в медицинском полку сначала в Англии, а потом в Индии. Военным врачом полковое начальство меня никак не назначало. «Что это, мол, за медицинская профессия — костоправ?!» — судачили в штабе полка. Не признавали ни диплома, который я получил в Соединенных Штатах, ни необходимости во мне самом. Так продолжалось до тех пор, пока я командира полка на ноги не поставил. У него сжатие позвонков было. Бедняга едва на ногах стоял. А я его за пару сеансов человеком снова сделал. Он-то и помог мне начать кампанию в армии за признание остеопатии. Но если бы не один случай в Индии, то вряд ли бы это мне удалось.

— А что это был за случай, если, конечно, не секрет? — Поинтересовался я.

— Секретов здесь никаких нет, — ответил Стивен и включил плиту, чтобы приготовить кофе. — О моем врачевании в Королевском медицинском полку в Дели знали не только англичане, но и индусы. Случилось так, что узнал о моих скромных успехах и старик Ганди. Он безбожно страдал от сжатия шейных позвонков. Меня попросили ему помочь. Помню, захожу я в его комнату, а он мне после приветствия говорит: «До сих пор английские офицеры приходили сюда лишь с одной целью — чтобы меня арестовать. А вы, как мне рассказывали, — врач, и беретесь меня вылечить».

— Я не мог не посочувствовать старику, боли не давали ему покоя, — продолжал доктор Уард. — Мне тогда пришлось с ним немало повозиться. Позднее эта история дошла до самого лорда Маунтбаттена, британского наместника в Индии. Говорят, он замолвил словечко, где надо было, чтобы поддержать престиж моей любимой остеопатии. И отношение ко мне переменилось, как по мановению волшебной палочки Стивен разлил в чашечки приготовленный им кофе и добавил с усмешкой:

— А вот сэру Уинстону моя помощь старику Ганди пришлась явно не по душе. Он мне так без обиняков и заявил: «Какого черта ты не свернул этому Ганди шею?! Сколько забот бы сразу у меня поубавилось!» Выходит, моя история с Ганди дошла и до ушей премьера.

За непринужденным разговором время летело незаметно. После остеопатии Стивен переключился на садоводство. Начал рассказывать мне о том, что Британия, по его глубокому убеждению, — страна садоводов.

— Это излюбленное хобби каждого британца, кем бы он ни был: шахтером или биржевым маклером, — рассуждал он. — Садоводство — наша национальная страсть. Для меня, например, нет ничего лучше, чем провести хотя бы пару дней в неделю в своем саду.

— А где у вас сад? — спросил я.

— В Кливдене, в имении лорда Астора. У меня там небольшой коттедж на берегу Темзы. Чудное место! Вам обязательно надо побывать там. Буду рад показать вам и сад, и Спринг коттедж.

Я едва мог скрыть тот эффект, который произвело на меня это заявление.

— Вы дружите с лордом Астором?

— С Билли? Ха-ха-ха! — Стивен от души рассмеялся. — Еще бы! Ведь я спас лорда Астора от инвалидности еще десять лет назад после несчастного случая на охоте, когда он неудачно упал с лошади и серьезно повредил позвоночник. Пришлось тогда с ним немало повозиться. А год назад я женил его на Бронвен Пью. Правда, на молодожена в свои пятьдесят три года он не очень-то походил. Бронвен стала его третьей женой, зато самой юной; она ведь на четверть века моложе Билли. Вы не поверите, но это именно я устроил им первое свидание. Старина Билл, замечу вам, волновался в тот день, как мальчишка. И это с его-то многолетним опытом!

— А вы сами женаты?

— Был женат, — коротко и не очень охотно ответил он. — Но больше никогда не женюсь.

Мне тогда показалось, что личная жизнь моего нового знакомого не столь уж радужна, как он пытается ее представить.

— Моя единственная супруга — свобода, — заметил Уард. — Помните, как это у Генриха Гейне: немец относится к свободе, как к бабушке, француз — как к любовнице, а англичанин — как к законной жене. А как у вас, русских?

— Вы, англичане, склонны к недосказанности, — сказал я. — Мы же не боимся преувеличивать свои страсти. Нас, русских, не пугает наша сентиментальность. Вряд ли какой-нибудь русский предпочтет красивой женщине какую-то свободу. Особенно если эту свободу он в жизни никогда не видел.

Наша беседа в кабинете на Девоншир стрит в тот день продолжалась до позднего вечера.

Стив рассказывал мне, что в 1941 году, в самый тяжелый для Советского Союза период войны, когда немцы стояли всего в 26 километрах от Москвы, он подошел к карте, воткнул флажок в кружочек с надписью «Москва» и сказал: «Победа будет за Россией».

Стивен Уард был старше меня на 14 лет. Он родился 19 октября 1912 года в местечке Лемсфорд в графстве Херт-фордшир в семье настоятеля местного собора священника Артура Уарда. Говорят, что пастора любили и уважали прихожане. Ценили его за доброту и сердечность. До восьми лет, — как рассказывал мне Уард, — в школу он не ходил. Его с младшим братом Джоном обучал папин друг, священник. Когда отца перевели в Твикенхем, они с братом пошли в местную школу. Через пару лет отец стал настоятелем церкви Святого Матвея в Торкейе. И Стиву пришлось перейти в новую школу. А заканчивал среднее образование он уже в Канфорде.

Если сравнить наши детские годы, нетрудно заметить то, что их объединяло. Наши семьи, например, вынуждены были без конца колесить по стране. Нашим отцам постоянно предлагали то одно, то другое место работы. И Стив, и я прошли через кочевое беспокойное детство, связанное и с неустроенностью, и с постоянной сменой обстоятельств. Приходилось привыкать к новым школам и новым квартирам, к новым соседям и новым друзьям.

— Я всегда стремился быть отличником, — вспоминал свои школьные годы Стивен Уард. — Хотел примерно сдавать экзамены. Но фатальная лень не давала мне сосредоточиться. Я не имел ни малейшего представления о том, кем хочу стать. Зато отлично понимал, кем бы не хотел быть. Карьера священника меня ничуть не привлекала. Когда в один прекрасный день я заявил отцу, что хочу бросить учебу и начать работать, старик был в недоумении.

Окончив школу, Стивен отправился во Францию. Недолго работал экскурсоводом в Париже, затем преподавал английский язык. Год проучился в Сорбонне на медицинском факультете. Потом вернулся в Торкей.

— Меня все больше увлекала медицина, особенно профессия остеопата, — рассказывал Стив. — Врачами людей этой специальности тогда не признавали. Это делало остеопатию в моем представлении еще более привлекательной и экзотической.

От знакомых врачей Уард узнал, что центром мировой остеопатии является колледж в небольшом американском городке Кирксвилль, что в штате Миссури. В 1934 году Стив отправился учиться в США.

В колледже Кирксвилла Уард обнаружил в себе талант врача и целителя. Он постигал секреты остеопатии, проходил практику в клиниках страны. И после четырех лет учебы получил диплом практикующего врача.

В Америке Уард почувствовал в себе и другой талант — талант художника. Его рисунки, особенно портреты, получались весьма неплохо.

— В 38-м году я вернулся в родной Торкей, — вспоминал Стивен Уард, — но уже дипломированным специалистом. Начал практиковать. Даже приобрел известность среди местных жителей как неплохой врач. Однако вскоре началась война, и я записался добровольцем. Военным врачом на службу меня не взяли, так как мой американский диплом в Англии не признавался. И я пошел служить в 58-й Королевский бронетанковый корпус. После короткой военной подготовки стал танкистом. Получил звание капрала, и был отправлен в Индию для дальнейшего прохождения службы.

В Индии Стивен Уард ее и закончил: в 46-м году его демобилизовали.

— Возвращаться в Торкей я не стал, — рассказывал он, — а поехал в Лондон. Снял врачебный кабинет на Девоншир стрит, и открыл частную практику.

Не прошло и года, как доктор Стивен Уард стал членом Королевского британского общества хиропрактиков и одним из наиболее популярных врачей Лондона.

Стив оказался для меня настоящей находкой. Он был знающим человеком, приятным собеседником. Нас сближало и сходство политических взглядов. Уард был другом нашей страны, хотя и не состоял ни социалистом, ни коммунистом.

В день нашей первой встречи ни Уард, ни я не знали, чем обернется для нас обоих состоявшееся знакомство. Но в одном я не сомневался — знакомые Уарда должны были стать и моими знакомыми.

Рассказ тринадцатый

О команде девушек по вызову и секс-шпионаже, которым негоже заниматься офицеру ГРУ

Стив охотно рассказывал о себе. Порой сам задавал вопросы. С каждой новой встречей наши взаимные знания расширялись, доверие укреплялось, симпатии росли. Росла и откровенность. Постепенно в рассказах доктора Уарда почти не осталось места для личных тайн. Он доверительно делился со мной самыми сокровенными чувствами и воспоминаниями.

— Ты спрашиваешь, какой была моя первая девушка? Это не слишком веселая история, Юджин, — рассказывал Стивен Уард. — Моя первая любовь продолжалась недолго. Нам было по 18 лет. Ее звали Мэри Гловер. Она жила неподалеку от нашего дома в Торкей. Ее отец владел небольшой страховой компанией в городе. Мы познакомились в местном магазинчике под названием «У Бобби» за чашкой кофе. И, кажется, понравились друг Другу. Мэри была очаровательна: красивое лицо, густые черные волосы, прекрасная фигура. Но у меня не было ни пенса за душой. Нужно было учиться, чтобы получить профессию и содержать будущую семью. Я отправился в Штаты, чтобы стать врачом. Мэри обещала меня ждать. Мы писали друг другу письма. В одном из них я вскоре прочитал: «Извини, Стив, но я полюбила другого. И выхожу за него замуж». Этим счастливчиком оказался местный биржевой маклер некий Бернард Бартлетт. Приличная скотина, между прочим. Так рухнула моя первая любовь, а вместе с ней и романтическое отношение к женщинам.

— Но ты все-таки женился, не так ли? — спросил я Стива, ожидая продолжения рассказа.

— С Патрицией Бейнс я познакомился в апреле сорок девятого на одной из вечеринок у моего друга королевского фотографа Бэрона Нэйхума. У нее была точеная фигурка, милая мордашка и заводной характер. Отец ее возглавлял довольно успешную компанию, а сама Патриция работала фотомоделью. Честно говоря, я сразу же положил на нее глаз. Но любовью с первого взгляда здесь и не пахло. Романтика любви меня уже не увлекала. Зато был трезвый расчет. Я считал, что капитал ее батюшки будет не лишним для развития моей врачебной практики. И через несколько дней сделал ей предложение выйти за меня замуж. Мы поженились в Лондоне, а медовый месяц провели в Париже. Через шесть недель роману пришел конец. Мы развелись.

— Почему?

— Видишь ли, Пэт интересовало то, что меня не увлекало совсем, — то, что принято именовать частной собственностью: богатый дом, роскошный лимузин, дорогое имущество, модные вещи, драгоценности, легкие деньги. Короче говоря, мы с ней вскоре разошлись.

Я внимательно выслушал историю несостоявшейся любви и недолгого семейного счастья доктора Уарда, но верить в нее не спешил. Слишком много вопросов вызвал услышанный рассказ. Продолжать расспрашивать самого Стива о его личной жизни я считал неуместным, а вот расспросить хорошо знавших его людей о докторе Уарда можно было без труда.

За карточной игрой или за рюмкой хереса о Стиве охотно соглашались посудачить все его друзья. Загадочный для многих характер личности доктора Уарда неизменно возбуждал огромное любопытство и постоянный интерес окружавших его людей.

Сэр Колин Кут однажды рассказал мне за обедом в «Гаррик клубе» весьма занятную историю об истинной причине развода Стивена Уарда и Патриции Бейнс.

— В молодые годы наш общий знакомый был слишком любвеобилен, — поведал мне редактор «Дейли телеграф». — Один из моих репортеров рассказал мне случай, который буквально взорвал отношения молодоженов во время их медового месяца летом 1949 года в Париже. Стив не любит вспоминать тот случай, зато его друзья нередко напоминают ему о нем. Дело в том, что мистер Уард неравнодушен к женщинам легкого поведения. В Париже Пэт очень скоро заметила, что Стив каждый день исчезал из квартиры, где они жили, на пару-тройку часов, ничего ей не объясняя. Как женщина решительная и с характером, она отважилась на отчаянный поступок. Их автомашина имела багажник, смежный с задним сидением автомобиля. Однажды вечером перед очередным загадочным отъездом Стива Пэт забралась в этот багажник, чтобы проследить, куда же он поедет.

— И застала его с любовницей? — попытался угадать я конец истории.

— Увы, — заметил сэр Колин, — но дело оказалось куда более занятным. Когда машина остановилась на Плас Пегаль, Стив пригласил в нее одну из выбранных им на вечер проституток. Услышав пикантный разговор с ней своего мужа, миссис Уард пролезла из багажника на заднее сиденье и, неожиданно появившись перед «воркующими голубками», устроила своему «благоверному» форменный разнос. Бедный Стив был настолько напуган демаршем своей жены, что потерял дар речи. А девица выскочила из машины, как ошпаренная, и пустилась наутек.

— Выходит, истинная причина быстротечности развода была несколько иной, чем в авторском изложении доктора Уарда.

— Именно так, — заключил сэр Колин.

История, поведанная мне редактором «Дейли телеграф», многое объясняла в поведении Стивена Уарда. В первые же месяцы нашего знакомства я нередко встречал Стива в компании миловидных молодых девиц.

Первой такой знакомой из компании доктора Уарда оказалась некая Кристина Килер — танцовщица кабаре. Ей едва исполнилось восемнадцать лет. И она была весьма хороша собой. Я часто встречал ее у Стивена дома, но Уард убеждал меня, что интимных отношений у него с Кристиной нет, что он просто заботится о ней, пытается по мере возможности обеспечить ей достойное будущее.

Заботился о ней доктор Уард весьма своеобразно. Кристину знакомили с богатыми и влиятельными мужчинами, которые охотно брали ее на содержание. Так мисс Килер стала поначалу любовницей известного в Лондоне рэкетира Питера Рахмана. Этот сорокалетний эмигрант из Польши сколотил свой капитал на предоставлении жилья в лондонском районе Ноттинг хилл для переселенцев из Вест-Индии. Рэкет, торговля наркотиками и проституция были основными сферами его интересов. В начале шестидесятых Питер Рахман не без оснований считался «королем» криминального бизнеса в Лондоне.

Второй девушкой в команде доктора Уарда, с которой я познакомился, была Мэрилин Райс-Дэвис, или просто Мэнди. Эта бесшабашная блондинка с внешностью модели приехала в Лондон из Бирмингема в возрасте 16 лет. В столице она познакомилась с Кристиной Килер. Девушки быстро подружились, работая вместе в Сохо в кабаре «Мюррейз».

Уард, познакомившись с Мэнди, ввел девушку в круг своих знакомств. Молоденькая блондинка очаровывала всех. Сначала она стала любовницей мультимиллионера Чарльза Клора. Затем в Мэнди влюбился сам лорд Дадли, предложивший ей руку и сердце. Их сиятельство, впрочем, вскоре одумался и сочетался браком с принцессой Радзивилл. Ну а Мэнди перешла на содержание к хозяину Кливдена лорду Астору.

Третьей девушкой доктора Уарда, которую я нередко встречал в его кампании, была Мариэлла Новотна. Стив познакомил эту 19-летнюю танцовщицу с лордом Астором, и их знакомство быстро превратилось в любовную интрижку. Мариэлла была единственной дочерью англичанки из Шеффилда Стеллы Мэри Кейпе и служившего в годы Второй мировой войны в королевских ВВС эмигранта из Чехословакии Антона Новотны. Самое пикантное обстоятельство заключалось в том, что отец Мариэллы и тогдашний президент Чехословакии Антонин Новотны оказались близкими родственниками.

Четвертой девушкой из команды доктора Уарда, с которой я познакомился, была Илиа Сушенек, двадцатилетняя австрийка, получившая британское гражданство. Она нередко сопровождала Стива в лондонских клубах. В «Гаррик клубе» Илиа нередко играла в бридж. Была частым гостем и любимицей лорда Астора. Одно время ею был увлечен еще один влиятельный приятель доктора Уарда — мультимиллиардер и нефтяной магнат Пол Гетти.

Список девушек Уарда можно было бы продолжить именами Мегги Браун, Шэрон Паркер, Юнис Бейли, Сюзи Чанг, Ронны Риккардо и других. Все они окружали Стива в его повседневной жизни, сопровождали его высокопоставленных друзей на вечеринках в узком кругу.

Многие полагали, что Уард был не столько остеопатом и художником, сколько сутенером. Но это не так. Сутенером он как раз и не был. Вряд ли сутенер будет заниматься своим делом абсолютно бескорыстно. А доктор Уард не брал с девушек ни пенса. Более того, он нередко сам помогал им деньгами. Решал их бытовые проблемы, подыскивал недорогое жилье.

Возникал естественный вопрос: «А зачем он все это делал?» Вопрос этот я и сам задавал себе не раз в первые месяцы знакомства со Стивом. Ответ на него пришел не сразу. Потребовалось время.

В конце концов, для меня стали очевидными две вещи. Во-первых, доктора Уарда патологически тянуло к женщинам легкого поведения. Они ему были безумно интересны. Но в этом увлечении не было сексуальной подоплеки. Стивен не стремился ни купить, ни соблазнить этих девиц. Во-вторых, было очевидно, что Уард искренне стремился как можно лучше устроить жизнь своим девушкам. Правда, не меняя ее по сути, но позволяя им неплохо зарабатывать, торгуя своим телом.

За всем этим, как мне кажется, просматривалось главная цель: Стивен хотел пробиться на самый верх социальной лестницы. Патологический интерес доктора Уарда к женщинам легкого поведения подпитывался его очевидным стремлением стать, наконец, желанным членом высшего общества. Молодые красотки, окружавшие его, легко могли обольстить любого аристократа или высокопоставленного государственного чиновника.

Благодаря своей команде девушек по вызову, Стив стал желанным гостем в богатых имениях и особняках. С ним в эти дома входила вполне доступная, хотя и платная, любовь весьма привлекательных девушек.

До 1958 года английские мужчины имели возможность удовлетворять свои сексуальные потребности на стороне, обращаясь к проституткам. Но с принятием в ноябре пятьдесят восьмого года британским парламентом «Билля о нарушениях общественного порядка на улицах» публичные дома в английских городах были объявлены вне закона.

Этот билль готовился в так называемом Комитете Воль-фендена в течение четырех лет. Сэр Джон Вольфенден, глава этого комитета, был, кстати сказать, знаком с доктором Уардом по встречам в кливденском имении лорда Астора. Его законопроект, дав кое-какие послабления, например, разрешив гомосексуальные отношения между взрослыми людьми, ужесточил борьбу с проституцией. В итоге после принятия этого закона в стране было формально покончено с проститутками. Зато на свет появилась не менее многочисленная каста так называемых девушек по вызову.

Так в конце пятидесятых годов после вступления в силу закона Вольфендена доктор Уард стал де-факто, но не де-юре главой небольшой, но элитной компании по предоставлению интимных услуг. У него под рукой всегда были весьма привлекательные девушки, готовые услужить любому достопочтенному джентльмену. За приличную плату, разумеется. Сам же хозяин компании свою выгоду видел не в барышах от продажи сексуальных утех, — комиссионные со своих девушек он никогда не брал, — а в дружбе с людьми из высшего общества.

Как только мне удалось определить круг общения Стивена Уарда и понять мотивы его действий, мой профессиональный интерес к нему стал расти как на дрожжах. Ведь он фактически владел отлаженной машиной по производству компромата на элиту британского общества.

Более того, как мне вскоре удалось установить, один из вышеупомянутых клиентов доктора Уарда, криминальный авторитет Питер Рахман, оборудовал свою лондонскую квартиру на Брайанстон Мьюз и свой коттедж в Мейденхеде скрытым фото-, кино- и аудиооборудованием для съемки и записи любовных утех девушек Уарда с «сильными мира сего». Доступ к такого рода материалам сулил мне заманчивые перспективы.

Для того чтобы получить такой доступ и добыть желанный компромат на потенциальных агентов, мне необходимо было войти в доверие к англичанину, сделать его своим преданным и верным другом. Я это прекрасно понимал. Однако любую задачу легче сформулировать, чем осуществить.

Начальство нередко выговаривало мне на тот счет, что офицер ГРУ не должен заниматься вопросами, не относящимися к его непосредственной сфере интересов. Как человек военный и подчиняющийся Уставу я, дескать, был обязан заниматься своим делом, а не увлекаться секс-шпионажем. Не по рангу, мол, было влезать в скандалы высшего общества и собирать компромат на сильных мира сего. Флотом британским надо было заниматься, а не девушками по вызову.

Что ж, сколько людей столько и мнений.

Рассказ четырнадцатый

О «похищении» британского подводника, о фальшивке Бернарда Хаттона и об истиной причине гибели линкора «Новороссийск».

— Ты случайно не читал эту книгу, Юджин, — спросил меня Уард.

В тот весенний вечер 1961 года мы пили кофе у него на квартире и беседовали за столиком у окна. На подоконнике лежала тонкая красная книжка в мягкой обложке.

— О ней было немало статей в прессе, — заметил Стив, протягивая мне книгу.

«Необыкновенный подводник» — прочитал я выведенный крупным шрифтом заголовок на книжной обложке. Автор — Бернард Хаттон.

Эта книга, как утверждал ее автор, была основана на материалах некоего «секретного досье» советских спецслужб, попавшего в руки англичан. А в досье содержался подробный рассказ об истории похищения советской разведкой Лайонелла Крэбба, известного подводника британских королевских ВМС.

Эта книга наделала много шума. Она появилась в лондонских магазинах летом I960 года. Не прошли мимо книжной новинки и сотрудники советского посольства, в том числе, конечно, и я.

«Желтая» пресса охотно подхватила версию автора книги о похищении коммандера Крэбба, пытаясь раздуть очередную антисоветскую кампанию. Нас обвиняли во всех смертных грехах. Но советская сторона «держала удар», никак не реагируя на подобные выступления.

— Да, я слышал об этой фальшивке, — почти равнодушно заметил я Стиву. — Никаким «секретным досье» здесь и не пахнет. Обычная подделка.

Уард замер на мгновение, обдумывая услышанное. Потом затянулся сигаретой и с плохо скрываемым волнением в голосе добавил.

— Понимаешь, Юджин, я был знаком с Бастером. Мы даже дружили когда-то. Для меня он не чужой человек. Я должен знать, что с ним случилось. Здесь, на обложке книги его фото. Крэбб в русской военно-морской форме среди ваших моряков. Посмотри.

Уард говорил горячо, эмоционально, пытаясь объяснить мне, что судьба британского подводника ему отнюдь не безразлична.

Я взглянул на снимок. На фотографии, снятой на одном из советских военных кораблей, вместе с тремя другими моряками стрелкой был обозначен матрос в черной ушанке и шинели. «Я верю, что это Крэбб», — утверждала подпись к фотографии, сделанная бывшей женой подводника Маргарет Крэбб.

— Ты что же, действительно думаешь, это он? — спросил я.

Стив встал из-за стола, быстро подошел к книжному шкафу и достал с полки фотоальбом в красной бархатной обложке. Пролистав несколько страниц, он выбрал пару снимков и положил их передо мной.

— Посмотри, это Крэбби. Рядом я и сэр Фрэнсис Роуз. А это князь Дориа. Этим фотографиям пять лет. Последний раз мы виделись с Бастером всего за неделю до того злополучного заплыва в апреле пятьдесят шестого. Разве ты не видишь сходства?

Я посмотрел не снимки, потом на Стива. Глаза доктора Уарда смотрели на меня вопрошающе. Было очевидно, что Уарда с Крэббом связывало когда-то не просто знакомство, а настоящая дружба. И Стивену было далеко не все равно, что случилось с его другом.

Изложенные в книге события явно настраивали Уарда на антисоветский лад. Ведь они преподносили коварных похитителей британца как жестоких и хладнокровных преступников. Я и сам неизбежно попадал под огонь критики как представитель Советского Союза. Наша дружба оказались под угрозой. Необходимо было помочь Стивену разобраться в этой драматической истории.

— Ну, хорошо, Стив, — сказал я. — Давай разберемся, где правда, а где ложь. Я расскажу тебе все, что знаю. Но и ты, пообещай, что не скроешь от меня ничего. Договорились?

Уард согласился.

Дело британского подводника коммандера Лайонелла Крэбба по прозвищу Бастер не сходило со страниц британской печати уже пять лет. Загадка его исчезновения будоражила умы. 19 апреля 1956 года в бухте Портсмута он нырнул в мутные портовые воды, чтобы отправиться с подводной разведывательной миссией под корпус советского крейсера «Орджоникидзе». И не вернулся.

Крейсер этот днем ранее доставил в Англию официальную делегацию СССР во главе с Первым секретарем ЦК КПСС Никитой Сергеевичем Хрущевым и председателем Совета министров страны Николаем Александровичем Булганиным.

Вместе с двумя кораблями сопровождения эскадренными миноносцами «Смотрящий» и «Совершенный» крейсер стоял у стенки портсмутского причала. Злополучный заплыв состоялся в то время, когда советская делегация находилась уже в Лондоне и вела переговоры с главой британского правительства премьер-министром сэром Энтони Иденом.

Герой Второй мировой войны Лайонелл Крэбб был известной личностью. Бастер Крэбб родился 28 января 1909 года в Лондоне. Еще в школьные годы он мечтал о том, как будет бороздить моря и океаны на каком-нибудь торговом или военном судне. Но неважные физические данные Крэбба — малый рост, плохое зрение, а, кроме того, и элементарное неумение плавать — делали эту мечту трудно осуществимой. Помогла, как ни странно, война. Королевскому военно-морскому флоту Великобритании отчаянно не хватало подводников. И Крэбба взяли на службу.

Несмотря на все свои физические недостатки, новобранцу суждено было стать одним из лучших подводников британского флота. В годы войны Крэбб охотно брался за самую опасную работу. В 42-м в Гибралтаре он получил свое первое офицерское звание. В тот период итальянские водолазы вели активную подрывную работу, уничтожая союзнические корабли. Под покровом ночи они пробирались в тщательно охраняемую Гибралтарскую бухту и прикрепляли к торговым и военным судам магнитные мины. Задача Крэбба и его команды как раз и заключалось в обезвреживании этих мин и уничтожении вражеских водолазов. Однажды в подводном бою Бастер был ранен в ногу, но это не помешало ему остаться в строю и получить Георгиевский крест за отвагу.

После капитуляции фашистской Италии Крэбб стал руководителем группы британских подводников, дислоцированных в этой стране. В его обязанности входило обеспечение безопасности союзных судов, заходивших с различными грузами в порты Италии.

Бастер быстро стал популярен среди своих недавних врагов. Он даже завоевал расположение итальянских боевых водолазов, которые настаивали на том, что будут сдаваться в плен именно ему.

После войны первой официальной миссией Крэбба стало наведение порядка в Венецианском порту. Его нужно было очистить от затонувших судов и вражеских мин. Крэбб отлично справился и с этим заданием. Войну он закончил в звании капитан-лейтенанта и был отмечен высокой наградой — Орденом Британской империи.

В конце 45-го года Крэбб получил новое назначение — в подмандатную Великобритании Палестину. Там для британцев наступали нелегкие времена. В задачу подводника входило обнаружение мин на военных судах британского флота и на патрульных кораблях. Им угрожали теперь не итальянские аквалангисты, а местные боевики, которые боролись за вывод иностранных войск с Ближнего Востока. После выполнения этой миссии Бастер был представлен к новой награде и уволен с военной службы.

Но долго без работы он не оставался. На офицера запаса обратила внимание служба военно-морской разведки Адмиралтейства. Крэбба зачислили в особо секретный отряд морской пехоты, где он разрабатывал технику и тактику ведения тайных операций под водой. Подводником заинтересовались и в МИ-6. После войны в ее структуре был создан специальный отдел R-З по связям с военно-морской разведкой. В 53-м этот отдел командировал Бастера с секретной миссией на Суэц. Затем направил его испытывать образцы нового подводного оборудования в Научно-исследовательский центр Адмиралтейства в Теддинтоне.

В октябре 1955 года в Портсмут с дружеским визитом заходил советский крейсер «Свердлов». Это был быстроходный и маневренный для того времени корабль. Прекрасно оснащенный крейсер поражал английских специалистов своими навигационными возможностями. И Крэббу поручили новую секретную миссию. Британская разведка хотела получить об этом крейсере всю возможную информацию. Бастер успешно выполнил порученное задание, совершив заплыв под корпус крейсера и проведя необходимые исследования.

В апреле 56-го подводнику предстояло повторить ту же работу, но уже под корпусом крейсера «Орджоникидзе». С очередного задания Крэбб не вернулся.

Крейсер «Орджоникидзе» в классификации советских военно-морских сил того времени был отнесен к так называемым «легким крейсерам», хотя был совсем не легковесен. Его водоизмещение составляло 17 тысяч тонн. Это судно относилось к знаменитому проекту 68 БИС. Он был заложен после Великой Отечественной войны. Первыми в серии были спущены на воду крейсера «Чкалов» и «Чапаев». Затем, уже в начале пятидесятых, вошли в строй действующих модернизированные корабли этой серии легкие крейсера «Свердлов», «Орджоникидзе» и «Жданов».

В судовой роли крейсера «Орджоникидзе» числилось 350 матросов срочной службы и 16 офицеров. Вооружение корабля включало четыре башни основного калибра со 130-миллиметровыми орудиями. На борту имелось также два пятитрубных торпедных аппарата, несколько установок универсальных 100-миллимитровых пушек на шкафуте по правому и левому борту, а также современное радарное и навигационное оборудование, средства связи и наблюдения.

Отличительной особенностью этого крейсера была его двигательная установка. Корабль был двухвинтовый. Каждый винт имел диагональ в пять метров и весил до пяти тонн. У каждого винта было по три лопасти. Их вращали две турбины мощностью в сто двадцать тысяч лошадиных сил каждая. Крейсер брал в поход до девяти тысяч тонн мазута, что обеспечивало ему длительное пребывание в открытом океане. «Орджоникидзе» развивал крейсерскую скорость в 22 узла, а максимальную — в тридцать, что составляло примерно 55 километров в час. Для середины пятидесятых это были весьма внушительные показатели. Отсюда и интерес британской разведки к легким советским крейсерам серии 68 БИС.

— Так ты считаешь, что советский матрос на этом снимке, — никто иной как твой друг и приятель Бастер Крэбб? — спросил я, передавая Уарду книжку Бернарда Хаттона со странной фотографией на задней обложке.

— Взгляни и сравни сам, — предложил Стивен. — Вот другая фотография, где мы снялись вместе.

В голосе Уарда не чувствовались нотки раздражения, но звучало неподдельное беспокойство за судьбу друга.

— Пожалуй, действительно сходство есть.

— Бывшая жена Крэбба тоже это находит, — заметил Уард. — Как видишь, она даже сделала письменное заявление по этому поводу. Что ты на это скажешь?

— Скажу одно: врать на земле научились не вчера.

— Ты считаешь, что этот снимок — подделка?

— Как и вся эта книжонка.

— Может быть, мистер Иванов все-таки объяснит толком, почему он так в этом уверен?

— Охотно, если доктор Уард успокоится и заварит нам кофе.

Стив отправился на кухню заваривать кофе, а я, тем временем, углубился в чтение, решив освежить в своей памяти кое-какие пассажи из книги Бернарда Хаттона, с которой познакомился в библиотеке посольства несколько месяцев назад.

Вскоре Уард вернулся в гостиную со свежезаваренным кофе. Мы устроились за журнальным столиком на диване. Стив ждал обещанных объяснений.

— Начнем с фотографии, — предложил я. — Предположим, что на ней действительно изображен Крэбб.

— Предположим.

— Если верить «секретному досье», приведенному Бернардом Хаттоном в этой книге, Крэбб был схвачен советскими подводниками в Портсмуте в апреле 1956 года. Затем до августа месяца он содержался в Лефортовской тюрьме и на каком-то секретном объекте в подмосковных Химках. Там он якобы согласился работать на СССР в группе военных подводников-диверсантов. Ему дали новое имя — Лев Львович Кораблев. И к концу лета перевели в Кронштадт. Затем, уже осенью, — в Архангельск. В октябре ему присвоили первое офицерское звание. А в марте 1957 года, уже в Балтийске, — второе.

— Зачем ты мне пересказываешь содержание книги, — перебил меня Уард. — Я его неплохо помню.

— Тогда объясни мне, дружище, почему на зимней форме лейтенанта Кораблева знаки различия соответствуют званию старшины первой статьи.

Стив был явно озадачен этим неожиданным вопросом. Он выхватил из моих рук книжку и стал внимательно разглядывать форму Крэбба-Кораблева.

— У него на погонах с краю три тонкие полоски, — выговорил Уард, не отрывая глаз от фотографии на обложке. — Что они значат, Юджин? Ты же должен знать.

— Вот именно. Я то знаю. А вот те, кто публиковал эту фотографию, очевидно, были не в курсе. Три тонкие полоски на погоне этого моряка означают, что он — старшина первой статьи. А никак не лейтенант. На погонах советского лейтенанта должны быть звезды, а не полоски.

Уард был потрясен услышанным. И минуту-другую пребывал в безмолвии.

— К первой своей зиме на Балтийском флоте, согласно «секретному досье», Крэбб уже был лейтенантом, а никак не матросом первой статьи. Но это если верить тому, что он вообще оказался в советском плену.

— Ты полагаешь, что и история с пленением Бастера, — это тоже «утка», — обескураженно спросил Стив.

— Давай разберемся и с этим «фактом», — предложил я. — Бернард Хаттон утверждает, что, согласно материалам добытого англичанами досье, Крэбба схватили под водой у крейсера «Орджоникидзе» советские водолазы. Они якобы знали о том, что британский подводник совершит эту миссию утром 19 апреля, и посему были заранее подготовлены к его задержанию.

— Именно так, — согласно заявил доктор Уард, утвердительно кивая головой.

— Даже если предположить, что это так, то встает вопрос: каким образом водолазы с советского крейсера могли это осуществить, не будучи замеченными береговыми службами в английском порту?

— В досье утверждается, что они работали скрытно из так называемого «мокрого отсека» под днищем «Орджоникидзе», — заметил в ответ Стивен. — Ты же читал книгу и не мог упустить эту важную деталь из виду.

— В том-то и дело. В этой детали как раз и «зарыта собака».

— Какая собака? — удивился, ничего не поняв, Уард.

— Прости, Стив. Это такая русская поговорка. Она означает, что в этом и есть суть дела.

— Так в чем же «зарыта эта самая собака»? Я не понимаю.

— Сейчас поясню. Авторы «секретного досье» Крэбба почему-то были уверены, что крейсер «Орджоникидзе» непременно имеет под корпусом «мокрый отсек». Без него операция по захвату «Бастера» была бы попросту немыслима. Так?

— Естественно, а как же иначе?! Русские аквалангисты действовали из-под корпуса своего крейсера.

— В том-то и дело, дружище, что они этого сделать никак не могли, потому, что у крейсера «Орджоникидзе» никогда не было и нет никакого «мокрого отсека».

Стив был сражен таким ответом.

— А откуда ты знаешь, что «мокрого отсека» у крейсера не было?

— Я хорошо знаю этот корабль, Стив. Я был на нем. И не раз. Поверь мне, у крейсеров этой серии нет ни «мокрого отсека», ни шлюзовой камеры, ничего такого, что позволило бы аквалангистам незаметно для берегового наблюдения спускаться в воду. Крейсеру такие излишества ни к чему.

— Ну, этот факт ты доказать не можешь.

— Согласен, экскурсию под корпус крейсера я тебе организовать сейчас не могу. Но согласись, Стив, чтобы схватить английского подводника под корпусом огромного крейсера длиной в 800 с лишним футов, нужно иметь весьма многочисленную команду аквалангистов. Причем на постоянном дежурстве под водой. И заметь, без права быть обнаруженными береговыми службами. Иначе — международный скандал: русские подводники заполонили военную базу в Портсмуте!

— Тогда выходит, что это все ложь.

— Можешь на сомневаться. Причем дурно пахнущая. Твой друг, судя по всему, погиб в тот злополучный апрельский день 56-го года. Ты же знаешь, что труп какого-то подводника нашли год спустя в Чичестерской бухте неподалеку от Портсмута. Правда, он был без головы и без рук. И коронер не смог установить причину смерти подводника. Но заявлять, что этот труп был подброшен нашей подлодкой? — Это уж слишком!

Я откупорил припасенную на вечер бутылку «Столичной» и разлил водку по рюмкам.

— За твоего друга, Стив! За отважного подводника, с которым мы победили фашистов! И забудем о том, что он шпионил против нас.

Мы выпили, не чокаясь.

— Ты помнишь прошлогоднюю историю с американским летчиком-шпионом и его самолетом-разведчиком, сбитым в небе над Уралом первого мая, — спросил я.

— Конечно, помню, — ответил Уард. — Американцы поначалу полагали, что летчик погиб. И отрицали, что это был разведывательный полет. А потом Хрущев показал всему миру пилота Гарри Пауэрса, который остался жив и признался русским в шпионаже против их страны. Дуайту Эйзенхауэру пришлось тогда долго краснеть и оправдываться.

— Так вот, скажи мне, Стив, что бы, на твой взгляд сделал Никита Сергеевич Хрущев, если бы в его руки попал английский шпион-подводник Лайонелл Крэбб? Неужели ты думаешь, он отдал бы приказ вербовать его для службы на советском военно-морском флоте?

— Навряд ли, — ответил Уард.

— Вот и я думаю, что он не стал бы заниматься ерундой, описанной в «секретном досье». Он бы просто выставил английского разведчика напоказ всему мировому сообществу и публично пристыдил бы Энтони Идена за шпионаж против СССР. В таком удовольствии Никита Сергеевич отказать себе никак бы не смог.

В тот весенний вечер я выходил из дома Уарда в приподнятом настроении. Во-первых, мне удалось убедить друга в том, что никакого «секретное досье» на Крэбба не было и нет. А версия о том, что его похитили русские, — всего лишь жалкая выдумка. Во-вторых, я не мог не обратить внимания на фотографию, которую показал в начале беседы доктор Уард. Кроме Бастера Крэбба и Стива на ней был снят князь Дориа и сэр Фрэнсис Роуз. Доктор Уард, по его словам, был близко знаком с ними, а значит, мог рассказать о них немало любопытного.

Меня, безусловно, интересовал и тот и другой персонаж. Первый, наряду с князем Боргезе, был основателем знаменитой «Десятой флотилии MAC» — соединения итальянских подводных диверсантов. Ну а второй слыл известным художником и другом нацистов. К числу друзей сэра Фрэнсиса в предвоенные годы относились и Эрнст Рем, и Рудольф Гесс и даже сам Адольф Гитлер.

Интересовало меня не прошлое итальянского князя и британского лорда, а их настоящее. Во время одной из следующих встреч я рассчитывал разговорить доктора Уарда на эту тему.

Что же касается истории с Бастером Крэббом, то она еще долгие годы будоражила умы специалистов. Лишь в восьмидесятые годы, через тридцать лет после того рокового заплыва Бастера Крэбба, в английской печати, наконец, будет официально признано, что их подводник выполнял задание Лондонского отделения британской разведки МИ-6. Что план этот был разработан опытным разведчиком, сотрудником отдела R-3 (военно-морская разведка) Тедом Дейвисом и курировался как шефом отделения Николасом Эллиотом, так и директором военно-морской разведки Великобритании в те годы контр-адмиралом Джоном Инглисом. Разведывательной целью этого плана был винт и двигательная установка крейсера.

Через несколько дней я снова встретился с Уардом. Стив был готов удовлетворить мое любопытство.

— Я познакомился с Крэбби году в пятьдесят третьем^ — начал свой рассказ Стивен Уард. — Он был нередким гостем знакомого мне художника сэра Фрэнсиса Роуза. Тот дружил с итальянским подводником князем Дориа. Князь часто гостил в Англии у своей родственницы герцогини Ньюкаслской в ее поместье в Форест фарм в Виндзоре, неподалеку от королевского замка. Меня нередко приглашали в это поместье, поскольку князь страдал от защемления позвонков и нуждался в моих услугах.

Сэр Фрэнсис и Крэбби всегда сопровождали князя. Их связывала многолетняя дружба. Первый был, как известно, другом многих видных нацистов, а Бастер познакомился с князем после капитуляции Италии. Они вместе работали в Генуе и на Сицилии после войны. Ведь князь Дориа был одним из видных руководителей «Десятой флотилии MAC».

Здесь я прерву рассказ доктора Уарда, чтобы коротко остановиться на истории этой организации итальянских подводных диверсантов. Итальянцы были первыми в мире, кто наполнил войну на море новым содержанием, дав толчок появлению морских диверсантов. Еще в 1936 году они создали так называемую «Десятую флотилию MAC».

Аббревиатура «MAC» расшифровывалась как «противолодочный моторный торпедный катер». Командовал отрядом итальянский князь Боргезе. В отряд набирали самых фанатично настроенных фашистов. В качестве основного оружия ими использовались сверхмалые подводные лодки и человекоуправляемые торпеды «Майяле». Широко использовались также подрывные заряды, которые прикреплялись к днищам военных кораблей.

Во время Второй мировой войны боевые пловцы князя Боргезе потопили более 30 боевых судов. Потопили бы и больше, если бы не самоотверженная работа британских «фрогменов» во главе со все тем же Бастером Крэббом.

Как это порой бывает, после войны воевавшие друг с другом подводники стали друзьями. НАТО скрепил это содружество бывших врагов. Крэбб активно работал в Италии на базах бывшей «Десятой флотилии», а итальянские подводники стали нередкими гостями на Мальте и Гибралтаре.

— Мне доводилось встречаться не только с князем Дориа, но и другими итальянскими подводниками, работавшими вместе с Крэббом, — продолжал свой рассказ доктор Уард. — В ноябре 56-го в Форест фарм они отмечали очередной успех своей совместной операции.

На этом месте Стивен взял паузу и закурил.

— Я должен тебе рассказать об этом, Юджин, хотя мне непросто будет сделать это, — сказал он.

Доктор Уард опустил глаза, как будто чувствуя себя виноватым, и, не глядя на меня, продолжал, с трудом подбирая слова.

— Они праздновали тогда ликвидацию «Цезаря»… Итальянского линкора, ставшего после войны флагманом вашего Черноморского флота…

Я вздрогнул от услышанного как от разрыва снаряда.

— Ты хочешь сказать, что линкор «Новороссийск» подорвали итальянские диверсанты?!

Речь шла об одной из крупнейших морских трагедий двадцатого века. 29 октября 1955 года прямо на рейде Севастопольской бухты взорвался лучший на то время корабль советских военно-морских сил — линкор «Новороссийск». Это судно получило «советское гражданство» в 1949 году, будучи переданным СССР по репарациям. До этого корабль ходил под итальянским триколором и гордым именем «Джулио Цезаре», то есть «Юлий Цезарь».

В ночь на 29 октября огромный линкор содрогнулся от непонятного взрыва такой оглушительной мощности, что пробитым насквозь оказался весь многопалубный бронированный корпус линкора. В громадную пробоину размером свыше 150 квадратных метров хлынули потоки забортной воды, перемешанные с мазутом и кровью. Корабль затонул, похоронив вместе с собою более 600 советских моряков.

— Сэр Фрэнсис тогда поздравлял князя Дориа и коммандера Крэбба с успешным завершением операции, — медленно выговорил доктор Уард. — Я тогда уже знал из газет о гибели «Цезаря» и понимал, о какой операции шла речь.

Для меня эта информация, хоть и была неожиданной, но сенсационно новой не выглядела. Официальная советская версия утверждала, что линкор подорвался на мине времен Второй мировой войны. Для морских офицеров было очевидно, что «Новороссийск» стал жертвой диверсии. Кремлевское руководство стыдливо стеснялось это признать. Такое признание было равносильно констатации собственной вины и неспособности высших чинов государства защитить свои корабли и своих моряков на рейде в собственной гавани.

В советской печати тогда появилась выгодная для начальства версия: несчастный случай. Но факты — вещь упрямая. А они отвергали версию о старой мине. Теперь от доктора Уарда я узнал об истинной причине гибели линкора.

Рассказ пятнадцатый

О том, как я заработал для страны уйму денег

Однажды в «Гаррик клуб» на партию в бридж меня пригласил сэр Колин. После игры за чашкой кофе он начал философствовать об английской системе власти.

— Имейте в виду, Юджин, — говорил он, — у нас, британцев, самая скрытая система правления в мире.

— Чего же в ней скрытого?

— Вы знаете, зачем мы, скажем, изобрели «Гаррик клуб»? — Продолжал сэр Колин.

— Зачем?

— Мы, британцы, изобрели систему джентльменских клубов для внедрения в стране потайного механизма власти.

— Ну, это уж слишком.

— Вот уж ничуть, — тут же парировал сэр Колин. — Слушайте, и вам все станет ясно. К примеру, кто-то подходит ко мне в клубе и говорит: «Как насчет назначения председателем такого-то?» А я отвечаю: «Ммм, пожалуй. Почему бы нет». «Спасибо, дружище, — кивнет он на прощание и добавит, — это все, что я хотел узнать».

Я рассмеялся.

— Теперь понятно? — Спросил меня сэр Колин и добавил: — Вряд ли можно придумать более благовидное прикрытие для отсеивания элиты общества, чем лондонские клубы, каждый из которых вправе сам определять условия для членства в нем. Впрочем, вы, коммунисты, конечно, против любой элиты.

Разговор за чашкой кофе в «Гаррике» в тот день постепенно переключился на дела газетные.

— Мне тут недавно пожаловался управляющий Английским банком, — заметил Кут. — Говорит: «Не думайте, дорогой Колин, что я беру на себя смелость указывать вам, что публиковать в вашей газете или каким должен быть тон ваших комментариев, но легкомысленная сенсационность, с которой пресса расписывает очередной приступ валютной лихорадки, наносит немалый урон финансовым интересам Великобритании». Представляете, Юджин, до чего дело дошло, если английские банкиры жалуются на свободу прессы?

Я согласился, что британская экономика пребывает в плачевном состоянии. Сэр Колин начал говорить об очередных неприятностях в английском казначействе. Я же делал вид, что с интересом слушаю. Хотя это была не совсем моя тема.

Оказалось, что шеф «Дейли телеграф», помимо чисто редакторских хлопот, не чурался и забот большого бизнеса. Общался с деловыми людьми, играл на бирже, сначала на понижение и тогда скупал акции, затем на повышение и тогда с доходом продавал их. Словом, мистер Кут щедро делился со мной секретами того, как можно разбогатеть при капитализме.

Меня же все эти предпринимательские хитрости сэра Колина не очень волновали, но я его не прерывал, терпеливо ожидая конца откровений, чтобы, немного погодя, выбрать удобную минуту и спокойно перевести разговор на другую тему.

Наконец-таки я дождался этой минуты после следующей фразы сэра Колина:

— Дела плохи, Юджин. Это я знаю точно. Дней через пять, максимум через неделю, казначейству придется существенно изменить курс фунта к доллару. Речь идет о девальвации до максимально допустимой планки, друг мой.

Услышав это, у меня сразу возник интерес к экономике. Я задал несколько наводящих вопросов, чтобы уточнить, насколько изменится курс английского фунта стерлингов к американскому доллару и когда именно. Сэр Колин был рад удовлетворить мой интерес к кризисным явлениям капитализма.

Вернувшись после обеда в свой рабочий кабинет на Кенсингтон Пэлас Гардене, я составил донесение в Центр, которое тут же отнес резиденту ГРУ. Тот велел зашифровать эту информацию и срочно передать ее в Центр. Он сумел правильно оценить важность «непрофильной» информации, полученной помощником военно-морского атташе.

Впрочем, тогда я не придал этой шифровке большого значения. Финансовая обстановка в Великобритании меня мало интересовала. Только по возвращении в Москву я узнал, что Генштаб получил благодарность от правительства за мою информацию из Лондона. Эта благодарность последовала от Анастаса Ивановича Микояна, в ту пору работавшего заместителем председателя Совета министров СССР и курировавшего вопросы внешнеэкономических связей.

Узнал я об этом случайно. Если бы не откровенность маршала Бирюзова, возглавлявшего тогда Генеральный штаб Советской армии, я так и остался бы в неведении об этой благодарности Микояна, равно как и о том, что ей предшествовало.

Летом 1964 года маршал вызвал меня к себе. Вопрос стоял о продолжении моей службы после возвращения из Лондона. В годы войны Бирюзов прославил себя как выдающийся военноначальник, возглавляя поочередно штабы 3-го и 4-го Украинских фронтов. После Великой Отечественной он трудился на постах командующего Прибалтийским военным округом, Центральной группой советских войск в Австрии, сил ПВО страны, а с 1963 года — на посту начальника Генерального штаба.

Маршал, очевидно, хотел поддержать меня и по-дружески сказал:

— Не грусти. Все будет хорошо. Пойдешь пока в Академию Генштаба. Подучишься там года три-четыре всяким штабным премудростям. Тем временем в твоем управлении пыль осядет. Ну, а дальше видно будет.

— Есть оформляться в Академию Генштаба.

— Ну-ка, подойди сюда, — сказал затем Сергей Семенович и вынул из лежавшей на краю стола папки письмо с грифом «совершенно секретно» и плашкой Совета министров СССР. — Читай. Наверное, не знаешь, какой подарок ты своей информацией Микояну преподнес три года назад. Как никак дело-то миллионами пахло.

Я прочитал короткое взятое маршалом из архива письмо за подписью Анастаса Ивановича Микояна, адресованное начальнику Генштаба. В нем была благодарность за своевременно переданную в Совет министров СССР информацию о предстоявшем существенном изменении курса английского фунта стерлингов. Проведенные с учетом этой информации мероприятия, сообщалось в письме, позволили Советскому Союзу заработать на международных рынках значительную сумму в конвертируемой валюте, исчислявшуюся семью нулями.

— Тебе, Иванов, орден за это следовал, — сказал Бирюзов, запирая письмо Микояна в ящик своего стола. — Да твое начальство в управлении пошустрей тебя оказалось. Награда досталась тому, кто твою информацию наверх доложил. А о тебе вроде бы как и забыли. Ну, да я эту ошибку исправлю. Дай только срок. Вернусь из командировки в Югославию и оформлю на тебя наградное представление в Верховный совет.

Представление маршал так и не оформил. Ил-18, на котором маршал Бирюзов летел в Югославию на празднование 20-летия годовщины освобождения страны, разбился 19 октября 1964 года. Самолет заходил на посадку в Белграде у горы Авала в штормовых условиях непогоды. Командир «Ила» сообщил маршалу, что вынужден запросить посадку в другом месте. Но Бирюзов не хотел опаздывать на праздник и настоял на рискованной посадке. Садиться пришлось практически вслепую. Самолет врезался в гору. Погибло 17 человек, находившихся на борту, в том числе Бирюзов и начальник административного отдела ЦК КПСС Миронов.

После этой трагедии я долгое время не возвращался к истории с миллионным подарком сэра Колина Кута. Хотя было любопытно узнать, как же все-таки удалось нашим казначеям превратить информацию, переданную мной из Лондона, в крупную сумму денег.

В конце концов, любопытство взяло верх, и я поинтересовался у одного из знакомых, работавших долгие годы специалистом по западным валютам в Министерстве внешней торговли СССР, как и что можно было заработать при практическом использовании подобной информации. Чтобы уяснить, что к чему, мне пришлось выслушать целую лекцию из области валютно-финансовых отношений.

Существовавшая тогда система валютного регулирования теперь изменилась весьма основательно. В ту же пору в основе этой системы лежали договоренности Бреттон-Вудской международной конференции 1944 года. На ней доллар был провозглашен основой всей мировой валютной системы. Второй резервной валютой в мире был объявлен британский фунт стерлингов. Но только доллар мог реально конвертироваться в золото и стал базой валютных паритетов. Он фактически выполнял роль эталона ценности для установления золотого содержания всех остальных валют, курсы которых жестко привязывались к доллару.

Такой финансовый диктат был обусловлен послевоенной мощью Америки и слабостью всего остального мира. На США приходилось тогда 75 % золотых резервов и 55 % мирового промышленного производства. Господство доллара немедленно привело к послевоенной девальвации всех других мировых валют. Курс британского фунта упал с довоенного уровня почти вдвое. Значительно выросли и потребительские цены в стране.

Но к началу шестидесятых годов соотношение сил в мировой экономике стало меняться. Начали резко расти финансово-экономические потенциалы двух держав, проигравших Вторую мировую войну, — Германии и Японии. Британский фунт стерлингов, как партнер американского доллара, зашатался. Дефицит платежного баланса страны усиливал колебания фунта. Лондон и Вашингтон до поры могли гасить свой дефицит, включая печатный станок. Но устойчивость британского фунта в результате оказалась подорвана.

Бреттон-Вудские соглашения разрешали колебания от установленного курса только в пределах одного процента в ту или иную сторону. Столь узкая амплитуда колебаний курсов валют страховала американские товары и капиталы от неприятностей на мировом рынке. Она не позволяла существенно понижать курсы валют либо вследствие уменьшения их золотого содержания, либо в результате сокращения покупательной способности. Девальвация валюты более чем на 10 % вообще могла быть санкционирована только Международным валютным фондом.

Во время финансового кризиса в Великобритании в 1961 году однопроцентный барьер был разрушен. Зашаталось и 10-процентное ограничение на произвольное падение курса. Произошло не рутинное изменение обменного паритета в допустимо малых пределах, а его обвал — девальвация фунта стерлингов. Через шесть лет за ней последует новая — на 14.3 %.

Такой обвал, если о нем знать заранее, создавал отличные возможности для эффективной игры на валютных биржах и проведения операций с золотом и капиталами банков. Их особенно успешно могли использовать страны с централизованной системой управления валютными и финансовыми средствами.

Советский Союз, безусловно, был именно такой страной. В СССР лишь государство было монопольным владельцем валюты. Учитывая это, советское руководство еще со времен Сталина использовало финансовый шпионаж в целях зарабатывания средств на западных валютных рынках. Был создан даже определенный штат специалистов этого дела, осуществлявших скупку или продажу валюты, золота, акций, ценных бумаг на крупнейших биржах западного мира, получая из достоверных агентурных источников данные о предстоявших изменениях валютных курсов.

Вот и переданное мною из Лондона краткое сообщение, неожиданно полученное из уст сэра Колина Кута, стало командой для советских маклеров в Цюрихе, Франкфурте-на-Майне, Лондоне и Нью-Йорке на скупку одной и продажу другой валюты. Миллиардов эта сделка не принесла. Но десятки миллионы даровой прибыли гарантировала.

Получая, проверяя, фильтруя, оценивая и передавая в Центр «непрофильную» информацию, я «играл на чужом поле». Риск поражения на нем существенно возрастал. Проще, наверное, было бы отказаться от сбора не относящихся к военной разведке сведений. За такое решение меня никто бы не наказал. Но судьба предоставила мне неожиданный шанс «игры на чужом поле». Упускать возможность получения ценной информации, пусть даже «не по специальности», я не хотел и не мог. Интересы дела были для меня превыше всего.

Рассказ шестнадцатый

О том, как я разбил свою машину, лечился спиртом в академии Сандхерст и читал англичанам лекции для отвода глаз

Довольно скоро я почувствовал, что от приставленных ко мне ребят из МИ-5 все труднее становится уходить. Такая назойливость, с одной стороны, была делом обычным. С другой, для успешного продолжения работы нужно было как-то ослабить этот контроль. Пришлось задуматься над тем, как усыпить бдительность ребят из команды сэра Роджера Холлиса, шефа английской контрразведки.

— Вот что, Женя, — посоветовал мне резидент, — займись-ка ты на время лекторской работой. Дело спокойное, благородное. Посольство просто захлебывается от заявок на лекции. Возьми на себя часть этой работы. А заодно дай парням из МИ-5 возможность хорошенько покрутиться вхолостую и немного успокоиться на твой счет.

Действительно, в посольство СССР в Лондоне стало приходить все больше заявок на участие советских специалистов в различных дискуссиях и встречах. Традиционное отсутствие особого интереса у англичан к иностранцам вдруг стало уступать место неподдельному любопытству к жизни в СССР.

Вряд ли можно сказать, что быть русским в Лондоне в ту пору означало обладать какими-то преимуществами. Англичане традиционно относятся к иностранцам не то чтобы свысока, но несколько снисходительно, словно к детям в обществе взрослых. Похоже, так относились и ко мне. Приглашали домой, присматривались к моему поведению, удивлялись неплохому знанию английского языка и кое-какому кругозору. Так, наверное, смотрят на эскимоса, который неведомо как и зачем выучился играть на арфе.

Одно приглашение следовало за другим. Ливерпуль, Лидс, Глазго, Ковентри, Манчестер, — города сменяли друг друга. Выступления, дискуссии, семинары, — я постепенно приобретал опыт лекционной работы.

Отвлекала лишь весна. А весна в Британии — самое прекрасное время года. Кажется, что цветет вся страна. Буквально вся: и города, и пригороды, и даже асфальт у дома. Обгоняя весенний ветер на оживленном шоссе, мне, впрочем, было недосуг любоваться цветущей красотой природы. У меня на «хвосте», словно приклеенный, висел черный «Ровер» ребят из британской контрразведки.

Это была, наверное, двадцатая или тридцатая поездка с лекциями о Советском Союзе. Признаться, я уже сбился со счета. Но настойчивость и неотступность парней из МИ-5, казалось, не знали границ. «Почетный эскорт» сопровождал мою машину на всем пути от порога до порога.

После первых прочитанных лекций я уже заранее знал, что меня ждет при следующей встрече, будь то заседание общества молодых консерваторов, ассоциации домохозяек или какого-нибудь очередного «Клуба ротариев». Все они проходили в просторной комнате одной из местных гостиниц после плотного ужина и скорее напоминали не дружескую встречу, а дотошный допрос подследственного, причем непременно с пристрастием.

Каждый вопрос местного эрудита представлял собой своего рода развернутое политическое заявление, эдакий маленький «спич с подножкой», чтобы гость, приглашенный на заседание, непременно споткнулся. Но меня все это лишь подзадоривало и забавляло. Почти всегда в арсенале хозяев был некий обязательный набор вопросов о нарушениях прав человека в СССР и агрессивных замыслах кремлевских руководителей.

От вздорных замечаний, от язвительных реплик и каверзных вопросов «с двойным дном» я, как ни странно, не падал духом и не унывал. А приходил в какой-то нервный восторг, который, похоже, частично передавался и слушателям. Лекции порой заканчивалась дружеской попойкой далеко за полночь уже в гостиной дома какой-нибудь местной знаменитости.

В один из таких визитов после бурных дебатов вслед за проведенной лекцией я заснул лишь в третьем часу ночи в номере гостиницы.

Рано утром я возвращался в Лондон, наблюдая в зеркале заднего вида ставшую ему уже привычной картину традиционного соседства. МИ-5 не желала отставать ни на шаг. Спидометр отсчитывал милю за милей по укатанному английскому шоссе, а радиопрограмма Би-Би-Си методично напоминала время от времени о необходимости соблюдать скоростной режим. И потому я ехал не спеша, следуя доброй старой поговорке «Тише едешь, дальше будешь». Мой «Хамбер Супер Снайп» плавно плыл по автостраде, а я невольно вспомнил его предшественника — свой первый посольский автомобиль в Лондоне «Остин-А40» и ту аварию, в которую я попал в начальные месяцы своего пребывания в Англии. Хотите расскажу?

«Остин» был неважной машиной. Я ее не любил. Слабенький 37-сильный двигатель объемом всего в 948 кубиков. Скорость до 90 километров в час. Словом, типичная малолитражка начала шестидесятых годов прошлого века.

В тот злополучный день я возвращался в Лондон по шоссе М-3 со своим помощником Павлом Шевелевым из поездки на английскую военно-морскую базу в Портсмуте. По ветровому стеклу хлестал некрупный весенний дождичек.

Вдруг километрах в 50-ти от Лондона шедшая впереди машина резко затормозила. Я рефлекторно взял влево, чтобы обойти ее. А там бетонная плита. Передок «Остина» — в лепешку. А мой помощник — носом в щиток.

Я выбрался из машины и, как водится в таких случаях, клял на чем свет стоит не столько себя самого, сколько злополучное английское левостороннее движение.

Впрочем, я отделался лишь царапинами, а вот Павла с разбитым носом и сотрясением мозга, но в остальном целого и невредимого, пришлось везти на попутной машине в ближайшую больницу. Ей оказался госпиталь Королевской военной академии Сандхерст.

Эта знаменитая академия была создана после войны на базе Королевского военного колледжа, открытого еще в 1802 году. Для интересующихся замечу, что в нее принимается преимущественно младший офицерский состав, в том числе иностранцы. А продолжительность учебы может быть различной в зависимости от выбранного курса и составляет от 44 недель до 2 лет. Среди слушателей Сандхерста было немало известных британцев: премьер-министр страны сэр Уинстон Черчилль, автор «бондианы» писатель и разведчик Ян Флеминг, киноактер Дэвид Нивен.

Теперь же медицинскую комиссию в госпитале королевской академии пришлось пройти двум русским разведчикам. Дежурный врач обработал Паше раны, наложил с полдюжины швов и сделал укол, предварительно смазав кожу спиртом. Мой напарник тут же уловил в воздухе знакомый запах. На столике перед ним стояла бутыль с медицинским спиртом.

— Доктор, после этой страшной аварии голова просто раскалывается, — пожаловался он врачу. — Налейте нам с другом по паре капель для расширения сосудов.

Англичанин внимательно посмотрел на разбитое Пашкино лицо, на мой довольно жалкий вид. Не произнеся ни слова, вынул из шкафа пару мензурок, поставил их на стол и вышел из кабинета. Широкий жест лечащего врача мы не могли не оценить. Тут же разлили спирт в медицинские емкости и разом осушили их за здоровье друг друга. Крякнув от удовольствия, Паша захотел добавки. Мы налили по второй. За английскую медицину выпили третью. Когда врач вернулся в кабинет, склянка со спиртом была пуста. Такого нахальства от нас он явно не ожидал.

— Заберите этих русских с глаз моих долой! — Гневно скомандовал он дежурной сестре. — Вызовите такси. Пусть их отвезут домой. Они в состоянии шока.

В тот день британское здравоохранение оказало нам посильное внимание и квалифицированную помощь.

Несчастный случай на дороге помог мне усвоить еще одну характерную черту англичан. Они всегда готовы прийти на помощь даже незнакомому человеку. И чем затруднительней окажется положение, в которое вольно или невольно попадет человек, тем больше участия проявят они к нему.

Разбитая машина еще дымилась у обочины, когда уже нашлись люди, готовые съездить за механиком в ближайшую автомастерскую и подвезти нас в клинику. О нас позаботились так, будто мы были, по меньшей мере, чьими-то ближайшими родственниками.

Мы вернулись в Лондон поездом. А страховой агент потом долго не мог понять, зачем мне нужно было восстанавливать машину. Ведь по страховке мне выплачивали почти полную ее стоимость, и можно было без труда купить новенький «Остин».

Англичанину было невдомек, что, списывая разбитый вдребезги автомобиль, мне пришлось бы доложить руководству, что в первые же месяцы работы я умудрился разбить служебную машину. Такое начало не сулило похвалы, и мы с Пашей решили промолчать. Через неделю «Остин» уже был восстановлен. Моя репутация была спасена. Проездив несколько месяцев на отремонтированном «Остине», я устроил его продажу и купил себе «Хамбер Супер Снайп» третьей серии.

Это была отличная машина. 3-литровый 120-сильный 6-цилиндровый двигатель, дисковые тормоза, комфортабельный салон, стильный внешний вид, скорость в 150 километров в час. Для начала шестидесятых годов XX века это были весьма неплохие параметры. Многие специалисты тех лет считали «Хамбер Супер Снайп» лучшим английским серийным автомобилем.

Замечу, между прочим, что «Хамберы» впервые появились на дорогах Великобритании еще в 1868 году. Правда, сначала это были велосипеды. Этот двухколесный транспорт, произведенный на заводах Томаса Хамбера в Шеффилде, а затем в Ковентри и Бистоне буквально заполонил дороги страны. Ну а в 1899 году из ворот завода в Бистоне вышел первый автомобиль — «Фаэтон» мощностью в три с половиной лошадиные силы.

Первые «Хамбер Супер Снайпы» появились на дорогах накануне Второй мировой войны, а их последняя пятая серия вышла незадолго до поглощения компании американским автомобильным гигантом «Крайслер» в 1965 году.

«Хамбер Супер Снайп» третьей серии я выбрал себе сам. Цена машины была приемлемой, и не вызвала возражений в бухгалтерии посольства. Шесть цилиндров мощного движка Хамбера задавали на дороге вполне приличную скорость.

Но от «хвоста» на шоссе отделаться совсем не просто.» Наружка» меня не отпускала. Ребята с Керзон стрит, — лондонской резиденции британской контрразведки, — знали свое дело совсем неплохо. Мной тогда вплотную занимались сотрудники сразу двух из шести отделов МИ-5. «Топтуны» из службы «наружки», из Отдела А. Под его крышей находились и управление делами, и юридическая служба, и научно-технический отдел, и архив, и политики-аналитики, и «топтуны». Возглавлял этот отдел ветеран МИ-5 подполковник Малкольм Камминг.

Вторым и главным моим «опекуном» в МИ-5 был Отдел Д. Его ребята непосредственно занимались нашей страной. Он включал в себя четыре секции. Секция Д1 занималась исключительно ГРУ и КГБ. Д2 — Китаем и странами Вашавского договора. ДЗ — осуществляла исследования, готовила разработки и проводила анализ. Д4 — вела агентурную работу.

Самой важной и многочисленной была, естественно, секция Д1. Она объединяла три основные направления работы. Направление А включало контрразведывательные операции. Направление В — работу «в поле», а направление С — операции против нашего посольства в Лондоне. Курировал Отдел Д второй человек в МИ-5 и правая рука шефа, сэра Роджера Холлиса, — Грэм Митчелл. Оба пришли в контрразведку до войны. Холлис тогда занимался коммунистами, а Митчелл — фашистами. В 1956 году они стали генеральным директором и заместителем генерального директора МИ-5 соответственно. И оставались на своих должностях до 1965 года. Это они провели в контрразведке реформы, которые назрели и отказ от которых в первые послевоенные годы привел к кризису доверия.

Напомню, что в 1946 году тогдашний победитель на парламентских выборах новый премьер-министр Великобритании лейборист Клемент Эттли назначил на должность Ди-Джи, то есть генерального директора МИ-5 сэра Перси Силлитоу. Тот всю жизнь проработал констеблем в южно-африканской полиции и не имел не малейшего представления о контрразведке.

В итоге в ближайшие два-три года престиж МИ-5 в высших эшелонах британской власти оказался значительно поколеблен, а после бегства в СССР Гая Берджесса и Дональда Маклина вообще опустился до низшей отметки. Но левые силы, похоже, такое положение дел даже устраивало. Для них МИ-5 всегда ассоциировалась со слежкой и выявлением неблагонадежных, с хитроумными провокациями вроде сфабрикованного службой безопасности накануне парламентских выборов 24-го года письма Зиновьева английским коммунистам.

Публикация той фальшивки, призывавшей разжечь огонь пролетарской революции на Британских островах, помогла консерваторам выиграть выборы и надолго похоронить честолюбивые планы создания первого в истории страны лейбористского правительства.

Назначение Клементом Эттли аутсайдера на пост Ди-Джи должно было по его замыслу помочь очистить британскую службу безопасности от патологической ненависти к левым. Это оказалось на руку не только лейбористам, но и нам. Ведь службу в МИ-5 оставили многие отличные профессионалы, не сумевшие найти общего языка с лейбористом-полицейским.

Ушел из МИ-5 ее зам Гай Лиделл, которому многие прочили кресло шефа. А ведь никто лучше него не знал коммунистическую сеть в Великобритании. Хлопнул дверью и полковник Тар Робертсон, руководитель отдела, который в годы войны провернул ставшую хрестоматийной операцию «Даблкросс». Операцию, в рамках которой МИ-5 перевербовала четыре десятка немецких агентов и организовала через них поставку в Берлин хорошо продуманной дезинформации, спутавшей абверу все карты.

Никак не мог сработаться с сэром Перси Силлитоу и Дик Уайт, возглавлявший в ту пору основной отдел службы — отдел В, занимавшейся непосредственно контрразведкой. Он тоже собирался подать в отставку, не находя в себе сил работать с руководителем, мало разбиравшемся в порученном ему деле. Но преданность Секретной службе Ее Величества все же взяла верх.

В 1953 году, когда левые силы проиграли выборы в парламент и премьер-министром страны вновь стал Уинстон Черчилль, Дик Уайт получил от него полномочия навести порядок в британской контрразведке. Он стал ее руководителем. Человек опытный и сведущий в делах вверенной ему службы, Дик Уайт ознаменовал свое назначение на пост Ди-Джи крутой реорганизацией службы.

Он заложил в ней ту структуру, которую три года спустя окончательно внедрил его приемник Роджер Холлис. Был, в частности, упразднен неактуальный более отдел по военному взаимодействию, зато был создан новый — кадровый. Именно в этом новом отделе В создавалась более надежная система подбора и расстановки кадров, а также контроля за персоналом, работающим с государственными секретами. Система, не допускающая или хотя бы сводящая к минимуму возможность вражеского проникновения в британские секретные службы, режимные министерства и ведомства.

До тех пор такая система контроля в стране отсутствовала. Не было ее и в разведке. Уайт и Холлис начали с главного. Они приступили к созданию структуры строгого отбора и проверки кадрового состава. Структуры, которая, словно сито, отсеивала бы из числа претендентов на секретную работу тех, кто имел слабости к наживе и спиртному, сексу или политическим авантюрам. Словом всех потенциальных рекрутов для разведки противника.

Уайт и Холлис знали, что в Великобритании по-прежнему работает советская разведывательная сеть. Их нововведения должны были серьезно испортить нам жизнь. Так и произошло. Перемены на Керзон стрит не могли не почувствовать ни мои коллеги, работавшие на английском направлении, ни я сам. Нам противостоял серьезный и достойный противник, недооценивать которого было никак нельзя.

Однажды Стивен Уард спросил меня:

— Юджин, что бы сделали у тебя в стране с человеком, который дружит с англичанином?

Я не стал ничего выдумывать и ответил напрямик:

— Рано или поздно его бы вызвали в КГБ. А почему ты спрашиваешь, разве здесь иные порядки?

Стив, казалось, был удручен таким ответом и по-мальчишески горячо и наивно заявил:

— У нас нет политического сыска. И у вас его не должно быть. Вы же на весь мир заявили о своих благородных целях. Их нельзя добиваться грязными методами.

Я не стал спорить с Уардом и постарался сменить тему разговора.

Через несколько дней Стивен неожиданно вернулся к этому вопросу.

— Ты был прав тогда, Юджин, — сказал он. — Меня приглашают сегодня на беседу в контрразведку.

— Дело обычное, — постарался успокоить его я. — Сходи, послушай, что тебе скажут. Это даже интересно. Потом расскажешь.

Вечером мы встретились у Уарда дома, и Стив возбужденно делился со мной впечатлениями о состоявшейся встрече.

— Этот мистер Вудс оказался милейшим дядькой: корректный и предупредительный на удивление. Он без конца расспрашивал о тебе. Но дал понять, что наши с тобой отношения у них не вызывают беспокойства. Они даже рады, что русский и англичанин запросто друг с другом проводят время. Правда, их интересовало, что именно ты пытаешься узнать от меня. Но я их успокоил. Сказал, что ты не такой дурак, чтобы лезть ко мне с коварными расспросами. На том мы и разошлись.

Уард показал мне пропуск в здание Министерства обороны страны, где состоялась его встреча с сотрудником британской контрразведки. На небольшом клочке желтой канцелярской бумаги стояло время встречи, номер комнаты и фамилия вызывавшего.

— Сохранил, как сувенир, — с усмешкой сказал Стивен. — Хочешь, подарю?

Я взял у Стива этот клочок бумаги. А в посольстве подшил его к отчету. Так бланк, наверное, перекочевал в Центр, где, возможно, до сих пор покоится в одной из папок архива ГРУ.

Как я узнал позже, с Уардом в секретной службе Ее Величества работал «мастер подвоха» полковник Кит Вагстаффе. Он представлялся под оперативным псевдонимом «мистер Вудс». В МИ-5 надеялась склонить доктора Уарда к сотрудничеству. Этот проект с треском провалился. Уард лишь притворялся, что готов работать на МИ-5. И «господин Вудс» сначала поверил этому. Но через некоторое время полковнику стало ясно, что доктор Уард его водит за нос. Правда, было уже поздно.

Рассказ семнадцатый

О «второй древнейшей профессии», о бастионе под крышей посольства и о родной лондонской резидентуре ГРУ

Я и заметить не успел, как после знакомства с Уардом моя лондонская жизнь круто изменилась. Она и до знаменательной встречи в «Гаррик клубе» была расписана достаточно плотно. В обязательную программу входили регулярные поездки в Шотландию, в Холли-Лох, где располагалась база американских ядерных подводных лодок. Такие поездки имели ключевое значение для контроля за ходом их развертывания. Заезды на военно-морскую базу в Лоссимут были важны, чтобы познакомиться с ее новым оснащением для ремонта и обслуживания подводных лодок, и контроля за современной авиационной техникой, которая поступала туда для авианосного флота. Частые выезды в Портленд, Портсмут или Саутгемптон были нужны для визуальных наблюдений, фото- и киносъемки, а также получения другой информации о деятельности этих крупных военно-морских центров. Командировки в район мощнейшей радарной станции в Филингдейлзе были необходимы для определения частот, на которых она работала. В каждую такую поездку техник резидентуры ГРУ в Лондоне снабжал меня «черным ящиком», напичканным электроникой. Ящик устанавливался в багажнике «Хамбер Супер Снайпа» и пеленговал частоты РЛС, когда я останавливался неподалеку от станции, якобы для того, чтобы протереть ветровое стекло машины, проверить свечи или подкачать одно из колес.

Нередко приходилось выезжать и к берегам Ла-Манша, так сказать, «полюбоваться» красотами тех мест, «познакомиться» с историей стоящего на берегу пролива Дуврского замка, знавшего еще французскую осаду короля Луи VII в 1216 году. Однако, на самом деле нас интересовал вовсе не замок и даже не пролив, 28-мильной полосой отделявший Великобританию от европейского континента. В меловых скалах под Дуврским замком был расквартирован особо секретный объект британской разведки. В подземных галереях замка после Второй мировой войны был построен и действовал центр слежения за военно-морскими целями, сердцевиной которого был современный радарный комплекс.

Этот центр выполнял особые заказы, исходившие непосредственно от Ди-Эн-Ай — шефа военно-морской разведки Адмиралтейства. Естественно, ГРУ проявляло неподдельный интерес к его работе. А я по мере сил и возможностей старался этот интерес удовлетворить.

Нельзя не отметить и регулярные ежегодные визиты на выставки авиатехники в Фарнборо. Они, как правило, совершались в компании приезжавших из Москвы специалистов и имели целью сбор сведений по линии НТР — научно-технической разведки.

Осенняя и зимняя сессии парламента, традиционное выступление премьер-министра в Гилд холле с изложением программных взглядов знаменовали повышенную активность нашей резидентуры на политическом фронте. Я в это время усиленно работал над получением из всех доступных мне источников правительственных документов по военной политике и военному строительству.

Следом шли ежегодные конференции политических партий, форумы и съезды различных ассоциаций и организаций, имеющих непосредственное отношение к военному делу. Традиционные лекции в Чэттем хаусе, собрания членов ассоциации лондонских военных атташе, приемы, рауты, дискуссии, премьеры спектаклей, скачки, фестивали, регаты, праздники… Все эти мероприятия предоставляли шанс добиться поставленных целей, если, конечно, этот шанс не упускать.

Жизнь, расписанная на месяцы вперед, — не скучно ли это? Сказал же как-то один из древних, кажется, Конфуций: «Если знать заранее свой жизненный путь, стоит ли проходить его?» Что ж, расписание на год вперед, наверное, и впрямь сокращает в какой-то степени романтико-приключенческий элемент. Но оно вместе с тем сокращает и элемент неожиданности. А это совсем неплохо.

Выход на Уарда внес в четко организованную систему работы элемент непредсказуемости. Планы пришлось пересматривать по ходу дела, а график работы существенно уплотнить. Когда же вдруг случались срочные дела, а таких заданий из Центра было немало, моя лондонская жизнь превращалась в настоящую вокзальную суету, когда порой уже не оставалось времени для глубокого анализа и размышлений.

В первые сто дней нашего знакомства доктор Уард вывел меня на два или три десятка высокопоставленных лиц из британских «коридоров власти». Общение в кругах, которые принято называть «высшим светом», потребовало от меня не только дополнительного времени, но и вхождения в новую роль. Ведь ничто так не удручает английского сноба, как чье-либо равнодушие ко всей гамме оттенков социальных различий, не говоря уже о пренебрежении ими.

Английская элита рассматривает себя как породистый класс, который под воздействием таких факторов, как наследственность, традиции и воспитание лучше других подготовлен для управления страной. Чтобы не оказаться в этом окружении «белой вороной», мне нужно было научиться соответствовать принятым стандартам поведения. А в них было немало незыблемых правил и непререкаемых запретов. Их предстояло усвоить, дабы вести себя подобающе.

Вхождение в роль потребовало и дополнительных расходов. Если бы я жил в Лондоне лишь на положенную мне зарплату в 127 фунтов стерлингов в месяц, то об исполнении этой роли не могло бы быть и речи. Но для сотрудника ГРУ не существовало ограничений в том, что касалось необходимых для работы расходов. Соответствующие счета без долгих проволочек подписывались и оплачивались бухгалтером посольства. Для дела приходилось порой идти на немалые расходы: дорогие сорочки и туфли из «Баркерса», костюмы и галстуки из «Хэрродса», мужская парфюмерия от Диора… Одеваться приходилось там же, где одевались и мои новые знакомые. Да и приглашать их на обед надо было не в «Макдональдс», конечно.

Один из шкафов в моем рабочем кабинете на Кенсингтон Пэлас Гардене был заполнен ящиками с водкой и коньяком, икрой и сувенирами. Так что подарки для встреч и приглашений всегда были под рукой.

За те два года, что судьба отвела моему знакомству с доктором Уардом, этот художник-остеопат усаживал меня за столики чуть ли не всех клубов на Пэлл Молл и Сент Джеймс. Бывали мы и в небольших заведениях для игры в бридж типа «Коннот клуба», что на Мабл Арч. А британские клубы — это «истеблишмент», это власть, это информированность, это секреты. А как разведчику уйти от искушения чуть-чуть поговорить о них, вроде бы невзначай, за рюмкой хереса?

Лондонские клубы — это, как заметил однажды Уард, почтенные особняки для почтенных джентльменов. В них женщины допускаются только два раза в неделю, да и то не во все. У каждого клуба свои правила. И свой контингент.

«Карлтон» — оплот высокопоставленных консерваторов, «Реформ» — высших государственных сановников, «Тревеллерз» — чинов из Форин офис. Но завсегдатаи этих клубов — лишь середнячки. Высший свет стекается в «Другой клуб», «Гаррик» или «Уайте». Здесь количество членов клуба исчисляется не сотнями, а лишь десятками. Решение, принятое за бокалом бренди в стенах древнего «Уайте клуба», а ему уже три столетия, наверняка проходит и в кабинетах на Даунинг стрит 10, и в Вестминстере.

— Джентльмены отдыхают здесь душой и телом, — любил повторять Стивен Уард, представляя завсегдатаям «Гаррика» или «Карлтона» мою облаченную в парадный костюм персону. — Только здесь царствует блаженная атмосфера непринужденности, которая создается десятилетиями, годами тесного знакомства людей «общего круга». Они могут быть разными по возрасту, интересам или даже профессии, но они здесь всегда свои.

Визиты в привилегированные клубы. Вечера за игрой в бридж в доме Уарда на Уимпол Мьюз. Уикенды в Спринг коттедже в Кливдене, всего в полумиле от имения лорда Астора. Обеды в дорогих ресторанах и ужины в гостях у высокопоставленных особ — все это предоставляло мне широкие возможности для контактов. Важно было лишь со временем определить верные приоритеты и сделать нужный выбор.

Ведь немыслимо было поддерживать и развивать деловые отношения со всеми. Поддерживать, впрочем, было несложно. И я в меру своих возможностей это делал. Развивать же связи со всеми было не только нереально, но и не нужно. Необходимы были доверительные, достаточно устойчивые и перспективные связи с потенциальными источниками ценной информации.

В лондонских кругах мое имя постепенно становилось все известней. Если верить Уарду, его друзья давали мне весьма лестную характеристику как человеку приятному и неглупому, производящему хорошее впечатление и тому подобное. Впрочем, я вел себя вполне обыкновенно, никому не льстил, всегда высказывал лишь собственную точку зрения. И не пытался навязывать ее другим, хотя споров и несогласий было превеликое множество.

Широкий круг влиятельных знакомств действительно прибавлял мне значительности в лондонском высшем свете. Фотографии в прессе тоже делали свое дело. Да и популярность всего советского в те годы росла, как грибы после дождя. Становилось модным приглашать к себе в дом русских. И таким охотливым до знакомств и контактов человеком, вроде бы даже случайно, оказывался ваш покорный слуга.

Разведку часто называют «второй древнейшей» профессией в мире. У нее богатая история. Но преимущественное развитие она получила лишь в XX веке. В Советском Союзе ей уделялось особое внимание. В разведку старались брать самых достойных. На нее не жалели средств. Для большевистского режима разведка была важнейшим инструментом сначала для выживания новой власти, затем для ее укрепления, а потом и экспансии во всем мире.

В советские времена было принято идеализировать работу разведчиков. Писатели и кинематографисты не одно десятилетие наперебой рассказывали о романтике этой уникальной профессии. В их художественных полотнах было много ярких красок. Но мало жизненной правды. Ведь шпионское ремесло — одно из самых неприглядных занятий в мире. А посему рассказывать всю правду о нем было не с руки партийным пропагандистам и агитаторам.

Долгие годы о реальной работе советских спецслужб широкой аудитории было известно совсем немного. Гласности предавалось лишь то, что не наносило вреда «второй древнейшей» профессии. Но провалов и предательств не удается избежать ни одной разведке мира. Были предатели и в советском разведывательном сообществе, — как в КГБ, так и ГРУ. Перебежчики из «Аквариума» заметно приоткрыли занавес над секретами советской военной разведки пятидесятых-шестидесятых годов прошлого века.

После ареста и расстрела в Москве предателя Олега Пеньковского на Западе вышла книга его мемуаров «Записки из тайника». Другой перебежчик из «Аквариума» Владимир Резун (он же Виктор Суворов) выпустил в Англии монографию «Советская военная разведка», за которую был заочно приговорен к смертной казни. В обеих этих книгах были приведены десятки имен советских агентов, руководителей ГРУ различных уровней. В них были изложены методы и приемы работы советской военной разведки, ее организация и структура, действовавшие в 60-е годы. То есть именно тогда, когда в лондонской резидентуре ГРУ трудился и я.

В Великобритании, как и в любой другой стране, имеющей дипломатические отношения с Кремлем, в советском посольстве действовали три самостоятельные структуры. Работало посольство как таковое, возглавляемое послом и руководимое министром иностранных дел СССР. Действовала резидентура Комитета государственной безопасности, возглавляемая резидентом КГБ и подчинявшаяся Центру во главе с председателем этого комитета. Работала и резидентура Главного разведывательного управления Генерального штаба Советской армии, возглавляемая резидентом и действовавшая под командованием начальника этого управления и Генштаба.

Обе резидентуры — КГБ и ГРУ — были абсолютно независимы друг от друга и никак не подчинялись посольству, хотя и работали под его крышей. Однако не все сотрудники как одной, так и другой резидентур работали лишь в советском посольстве. Многие из них занимали высокие посты в торгпредстве СССР в Лондоне, в корреспондентских пунктах различных советских периодических изданий и информационных агентств, в офисах постоянных представительств таких организаций, как Аэрофлот, Интурист и так далее. Но где бы эти служащие формально ни числились, их работой руководил резидент, в свою очередь, получавший задания из Центра.

Чтобы представить себе мощь и влияние обеих резидентур двух разведывательных служб, замечу лишь, что численность их была больше, чем количество всех остальных сотрудников советских учреждений и организаций в Великобритании вместе взятых. При этом резидентура КГБ была примерно в два с половиной раза более многочисленной, чем резидентура ГРУ.

Ну а их бюджеты были просто несопоставимы с мизерными бюджетами посольства или торгпредства. Кроме того, они в любой момент могли быть дополнены новыми крупными ассигнованиями из государственной казны, если в том возникала реальная потребность. Стоило резиденту лишь запросить энную сумму на подкуп какого-либо влиятельного должностного лица или на приобретение важной секретной информации, как необходимые средства безотлагательно оказывались в распоряжении резидентуры.

Кое в чем функции двух резидентур сходились. И та и другая, например, занимались сбором военно-политической информации и вербовкой агентуры в стране пребывания. Хотя, естественно, резидентура ГРУ занималась разведкой в военной области значительно более широко и интенсивно.

При этом, однако, до половины состава резидентуры КГБ занималось не разведкой, а контрразведкой и охраной, а порой и политическим сыском, слежкой за собственными гражданами, работающими за рубежом. Особенно за теми, кто владел государственными секретами и общался с иностранцами. Размах этой работы был поистине огромен. Его ощущал на себе практически каждый из сотрудников, даже если он сам был работником резидентуры. Патологическая подозрительность, партийная ортодоксальность и агрессивная нетерпимость к инакомыслию были в этой сфере деятельности резидентуры КГБ ее чуть ли не главным кредо, унаследованным со сталинских времен.

Военная разведка всегда гордилась тем, что стояла в стороне от сыскных дел. Может быть, поэтому ее авторитет в профессиональных кругах котируется выше авторитета КГБ.

За год до моего приезда в Великобританию военно-морской атташат советского посольства в Лондоне оказался в критическом положении. Ряд искусных провокаций, подстроенных британской контрразведкой, привел к тому, что атташе и его первый помощник были объявлены персонами нон грата. Еще одного помощника срочно отозвали в Москву, поскольку его жена и дочь попросили в Англии политического убежища. Словом, лондонская резидентура ГРУ была порядком обескровлена.

В этой обстановке в Лондоне и оказались каперанг Константин Николаевич Сухоручкин, назначенный новым военно-морским атташе, а также его помощники — Иван Сакулькин, работавший ранее в США, и я, переведенный на английское направление из скандинавского.

Резидентура ГРУ в Лондоне имела в своем составе профессионалов в различных областях. В первую очередь, естественно, в ней были представлены специалисты трех родов войск. Все они работали в военном атташате. Ведущим специалистом в сухопутном деле был генерал Ефимов — советский военный атташе в Лондоне в те годы. Авиацией вплотную занимались полковник Румянцев и майор Белоусов, соответственно советский военно-воздушный атташе в Лондоне и его зам. Ну а военно-морскими делами ведал упомянутый уже капитан первого ранга Сухоручкин и его помощники.

В атташате мне легче всего работалось с летчиками. Военно-воздушный атташе Федор Селиверстович Румянцев, — герой сразу двух стран: Югославии и Советского Союза, — был моим старым и добрым другом. Две звезды героя он получил во время Второй мировой войны после того как вывез на своем самолете из окружения под огнем фашистов маршала Тито. Да и с его замом Анатолием Белоусовым я был, что называется, не разлей вода. С его женой, — Галиной, дочкой сталинского главкома ВВС маршала Жигарева, — мы учились в одной школе.

В составе резидентуры ГРУ действовала также весьма мощная научно-техническая группа. В нее входили отличные специалисты в области телекоммуникаций, фотодела и шифровального искусства, в деле радиоперехвата и зарождавшейся тогда электронной разведки.

Но «погоду делали» опера — оперативные сотрудники, сердцевина и мозг резидентуры. Это они вербовали агентов и выходили с ними на связь, добывали секретные сведения и собирали открытую информацию, вели наблюдение и разведку на территории всей страны пребывания. К таким сотрудникам относился и я.

Оперативные работники далеко не всегда знали друг друга, хотя и числились в одной резидентуре. Никто не имел права интересоваться делами соседа или знать о работе своего смежника: таковы были законы конспирации. И никто не смел задавать своему товарищу «лишних вопросов», касающихся профессиональных дел. Это было абсолютно недопустимо. Единственным человеком, имевшим полное представление о работе всей резидентуры, был сам резидент.

В те годы в Лондоне эту должность занимал сначала генерал Лев Сергеевич Толоконников, а после его отъезда в Москву полковник Анатолий Георгиевич Павлов. С ним я познакомился еще во время учебы в Академии Советской армии в начале 50-х годов. Павлов учился курсом старше. Его прикрытием в советском посольстве в Лондоне была должность советника по науке. Это был настоящий профессионал и глубоко порядочный человек. Правда, вот, жена не часто жаловала его визитами в Лондон. Жила она в Москве и к мужу приезжала лишь в отпуск месяца на два, максимум на три. Супругу больше интересовала ее работа, а никак не прелести и комфорт лондонской жизни, что оставалось пределом мечтаний для многих других жен.

Татьяна Михайловна Павлова была единственной дочерью крупного советского полководца Михаила Фрунзе, легендарного героя Гражданской войны. После ранней смерти отца, — о неслучайности которой до сих пор ходит немало слухов, — ее взял на воспитание большевистский нарком обороны Климент Ефремович Ворошилов, близкий друг и соратник Иосифа Сталина.

По этому поводу будет уместно, я думаю, сделать небольшое отступление. Надо заметить, что в семьях большевиков с первых лет их прихода к власти в обескровленной войной России зародилась традиция брать к себе в семьи на попечение детей-сирот. В голодной, измученной и разоренной войнами стране их были миллионы.

Танечку и Тимура Фрунзе после смерти их отца взял в свой дом Ворошилов, бывший в ту пору председателем Реввоенсовета страны и народным комиссаром по военным и морским делам. Всего же в семье Ворошиловых воспитывалось пять детей — родной сын Петя, племянник Коля, племянница Труда и Таня с Тимуром.

Кремлевское прошлое Татьяны Михайловны не могло не повлиять на ее судьбу. Такое родство и такие связи, безусловно, способствовали продвижению по службе супругов Павловых. Анатолий Георгиевич, например, приехал в Лондон в звании полковника, а уехал генерал-лейтенантом, получив после возвращения из командировки должность заместителя начальника Главного разведывательного управления Генштаба. Его жена стала доктором наук и одним из ведущих отечественных специалистов в области экспериментальной химии, руководителем крупного закрытого научно-исследовательского центра.

Особой статьей деятельности военной разведки были нелегалы — сотрудники ГРУ, внедренные в страну под чужими именами и не имевшими, в отличие от оперативных работников, никакого официального или дипломатического прикрытия. Провались кто-нибудь из работников резидентуры, и в худшем случае их лишь выдворили бы из страны. Провались кто-нибудь из нелегалов, и его судьба полностью попадала в руки местной контрразведки. Суровый приговор суда и длительное тюремное заключение в ожидании, если повезет, возможного обмена на разведчика противной стороны становились тогда самым благоприятным из возможных исходов дела.

Поэтому работа с нелегалами была самым тщательным образом законспирирована и скрыта от глаз рядовых работников резидентуры. Более или менее полной информацией о ней владел лишь сам резидент. Все же главные нити контроля за работой нелегалов находились в Центре у весьма ограниченного круга лиц.

Задания Центра, как правило, адресовались резиденту, который, имея информацию о работе каждого сотрудника, решал, кому поручить то или иное дело. Поэтому свои задания я чаще всего получал ото Льва Сергеевича Толоконникова и Анатолия Георгиевича Павлова. Резидент вызывал меня к себе, излагал поставленную Центром задачу, давал поручение и благословлял на успешное его выполнение.

Оперативные задачи ставил также и мой непосредственный начальник — военно-морской атташе капитан 1 ранга Константин Николаевич Сухоручкин, который и сам получал их от резидента. Соответственно и письменные отчеты я направлял либо резиденту, либо военно-морскому атташе посольства. А далее эти донесения перерабатывались и направлялись в Центр либо шифровкой, либо с дипкурьером в зависимости от характера представленного материала.

Все техническое и материальное обеспечение я получал от вспомогательных служб резидентуры. Необходимые расходы на деловые встречи, подарки, поездки, наряды и прочее, не говоря уже о расходах по оплате агентурных услуг, оплачивались бухгалтерией. Техническую поддержку обеспечивали сотрудники научно-технического отдела резидентуры ГРУ.

Если выполнение задания Центра силами сотрудников самой резидентуры было связано с каким-то неоправданным риском или формальными трудностями, нам на помощь приходили коллеги из посольств социалистических стран: Чехословакии, Болгарии, Румынии. Кстати сказать, для них 35-мильных ограничений на поездки из Лондона в ту пору не существовало. Поэтому, если мне, скажем, вновь надо было наведаться в Холли-Лох, военно-морскую базу королевских ВМС, откуда я недавно приехал, то ваш покорный слуга просил болгарского военного атташе в Лондоне Николая Ивановича Кливлева съездить туда на денек-другой. И это было равносильно для болгарина приказу собственного начальства. Он тут же отправлялся в дорогу. Разбивал неподалеку от базы палаточку, играл с детьми в бадминтон, а в перерывах между играми собирал нужные данные. По его возвращении резидент советской военной разведки в Лондоне получал от болгарского разведчика подробный доклад, который и направлялся в Центр.

На советскую разведку работали специально подготовленные люди, объединенные единой задачей и сцементированные общей идеологией борьбы.

Это была серьезная сила.

Рассказ восемнадцатый

О том, как Уард с моей подачи написал портрет Фурцевой и получил приглашение в Москву к Хрущеву

У каждого человека есть какое-нибудь увлечение: кто-то сочиняет музыку, кто-то собирает марки, кто-то пишет стихи…

Мой новый друг доктор Уард любил рисовать. Этим своим увлечением он донимал всех своих знакомых. Без конца просил позировать ему. Меня он пытался изобразить раза два или три. Усаживал перед собой жертву своего творчества, брал лист бумаги, мелок, закуривал сигарету и за беседой начинал рисовать. Портретист, впрочем, он был замечательный. Его работы нравились всем.

Это увлечение зародилось у Уарда в 30-е годы, когда он, еще совсем молодой человек, уехал из Англии на континент, чтобы начать самостоятельную жизнь. В Германии дядя устроил его по знакомству в компанию «Шелл» переводчиком. Немецкий Стив знал неважно, но достаточно, чтобы познакомиться с ночной жизнью Гамбурга. Особенно одного из районов города — Реепербана, известного своими борделями. Портреты проституток стали первыми работами Уарда-художника. Хозяину компании это увлечение своего служащего было не по душе. Он не раз грозился уволить парня, несмотря на протекцию его дяди. Однажды обозленный Стив запер его в кабинете на ключ, отправился на вокзал, сел на поезд и уехал из страны.

В Париже, куда он прибыл из Гамбурга, Уард записался на курс по истории цивилизации в университете Сорбонны, но на занятиях бывал нечасто. Он зарабатывал на жизнь уроками английского и сопровождением туристов по пользовавшимся популярностью злачным местам французской столицы. В ночном клубе «Ше Флоранс» и борделе «Сфинкс» за бутылкой вина, с неизменной сигаретой во рту он рисовал портреты куртизанок.

Потом была поездка в Соединенные Штаты в 1934 году. Путешествия по стране с запада на восток и с севера на юг континента: в Вайоминг и Флориду, Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Учеба на отделении остеопатии в медицинском колледже. И новые рисунки.

После войны Стив решил поступить в художественную школу. Выбор был сделан сразу — училище Феликса Слейда. «Слейд Скул оф Арт» было лучшим художественным училищем в Великобритании. Его создал в середине XIX века Феликс Слейд, известный английский коллекционер и филантропист. Но терпения на регулярные занятия учебой у открывшего свою практику в Лондоне молодого врача-остеопата так и не хватило. Уард-художник на всю жизнь остался простым любителем. Зато каким!

Постепенно послевоенный Лондон признал не только удивительные медицинские способности Уарда, но и его талант портретиста. В клинике доктора Уарда на Девоншир стрит не было отбоя от пациентов, причем, нередко ими оказывались люди известные и влиятельные. Кое-кто из них разбирался в искусстве. На рисунки доктора обратили внимание. Решающее слово было сказано однажды в доме номер 195–198 на Стрэнде, куда Уард был приглашен показать свои рисунки.

По этому адресу располагался так называемый «Дом Ингрэма», куда Стив был приглашен его хозяином, чтобы показать свои работы. Этот угловой дом на Стрэнде был и остается, по мнению многих, одним из красивейших строений Лондона. В «Доме Ингрэма» размещалась редакция «Лондон иллюстрейтед ньюс» — первой в мире иллюстрированной газеты. Она была создана в 1842 году печатником Гербертом Ингрэмом, дедом главного редактора газеты сэра Брюса Ингрэма. В ту пору типография находилась во внутреннем дворике дома.

Сэр Брюс Ингрэм был не только неизменным в течение 60 лет редактором этой популярной газеты, но и блестящим знатоком живописи, известным коллекционером. И хотя он отдавал предпочтение полотнам маринистов, хороший портрет сэр Брюс без труда мог отличить от примитивного рисунка. Работы Уарда ему очень понравились. В итоге Стивен получил заказ на целую серию работ для газеты, в том числе, — портретов членов королевской семьи.

Сэр Брюс Ингрэм был на короткой ноге со всеми монархами Великобритании двадцатого столетия, начиная с королевы Виктории. Ибо его газета вела иллюстрированную летопись Великобритании, а значит, и ее королевского дома.

Это был повортный момент в жизни Стивена Уарда. Благодаря контракту с популярной и влиятельной газетой, он стал уже не только придворным остеопатом, но и королевским портретистом. Весной 1961 года открылась его первая персональная выставка. И не где-нибудь, а в Галерее изящных искусств «Легатт оф Сейнт-Джеймс». В числе приглашенных были многие знаменитые пациенты доктора Уарда. Я старался во всем подыгрывать своему новому знакомому, понимая значение его связей и для моей работы.

Имя братьев Легатт тогда не знал разве что самый ленивый лондонец. Четыре брата были законодателями мод среди столичных галеристов. Старые добрые галереи, вроде Галереи изящных искусств Легатт, что размещалась в центре Лондона, были очень популярны. Любителям искусства здесь можно было посмотреть, а художникам продать свои работы или же просто встретиться и поговорить с друзьями.

Лондонская выставка доктора Уарда привлекала тогда к себе большое внимание. «Фишкой» братьев Легатт всегда были портреты. Каждый известный портретист мечтал выставиться в их галерее. А уж для художника-любителя лучшей рекламы трудно было придумать. В итоге простенькие зарисовки, сделанные Уардом много лет назад на улицах Парижа, милые, но вполне заурядные скетчи, выполненные на Цейлоне или в Индии, портреты, нарисованные в Соединенных Штатах и Англии, превозносились критикой до небес.

Уард был неглупый человек, но не без тщеславия. Газетная и словесная похвальба по поводу его скромных работ доставляла ему немалое удовольствие. Стивен был отменным портретистом-любителем, но его окружение пыталось представить доктора Уарда новой восходящей звездой в созвездии великих художников. Возможно, это помогало талантливому остеопату быстрее исцелять спины льстецов.

Так или иначе, дела моего друга заметно шли в гору. Только за один год Уард получил заказы на портреты от тогдашнего премьер-министра Гарольда Макмиллана и сэра Уинстона Черчилля, от министра иностранных дел Селвина Ллойда и канцлера казначейства Дерека Амори, министра внутренних дел Батлера и лидера британских лейбористов Хью Гейтскелла, от посла США в Лондоне сэра Дэвида Брюса и его супруги мадам Эвангелины Брюс.

Апофеозом столь грандиозной серии предложений стал уже упомянутый выше заказ журнала «Лондон иллюстрейтед ньюс» на портреты членов королевской семьи. Но и это было еще не все.

Не забыл своего друга и сэр Колин. Он направил Уарда в командировку в Израиль. Там 11 апреля начался процесс года — суд над нацистским преступником Адольфом Эйхманом. Об этом событии писали все ведущие газеты мира.

Помимо торжества правосудия, процесс в Тель-Авиве обозначил и еще одно не менее важное событие — существенное изменение в соотношении сил в мировом разведывательном сообществе. Политики и военные вынуждены были признать, что теперь к трем ведущим разведслужбам мира — советской, американской и английской — добавилась еще одна: израильская разведка МОССАД. Этот факт уже мало кто оспаривал, хотя новому фавориту не было и 16 лет.

Дело Эйхмана стало результатом блестяще спланированной и четко осуществленной операции основателя и руководителя МОССАД ИсераХарела, выходца из Белоруссии, получившего из-за своего малого роста кличку «Исермаленький».

Выследив Эйхмана на другом конце света, в Аргентине, израильская разведка установила его адрес в Буэнос-Айресе. Затем нацист был схвачен у своего дома и перевезен на конспиративную квартиру. Днями позже он был отправлен на борту пассажирского самолета в Тель-Авив, где и предстал перед судом. Палач Освенцима штурмбанфюрер СС Адольф Эйхман получил по заслугам. 31 мая 1961 года он был повешен.

Уард провел на процессе года несколько дней и выполнил серию весьма удачных зарисовок. Их опубликовала «Дейли телеграф». Вернувшись в Лондон, Стив обнаружил, что его популярность как художника начинает брать верх над известностью лекаря. Именно в этот момент мне неожиданно представилась возможность чуть-чуть подыграть Уарду в его стремлении к признанию. В Англию с кратким рабочим визитом приехала министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева.

Утром следующего дня меня поднял с постели телефонный звонок Стивена.

— Юджин, ты обязательно должен мне помочь. Только ты можешь это сделать.

— Говори толком, — пробурчал я спросонья, не понимая, чего Уард от меня хочет.

— Устрой мне встречу с миссис Фурцевой. Прошу тебя, — упрашивал он так горячо и умоляюще, что я тут же забыл про сон. — Мне необходимо нарисовать ее портрет. Представляешь: русская женщина-министр позирует мне и дает интервью. Да любой редактор застрелится, чтобы получить такой материал. Что скажешь?

А что, собственно, я мог ему сказать? Что Фурцева, скорее всего, пошлет нас с ним куда-нибудь подальше? Конечно, друга огорчать я не стал, но и обещать ничего не мог. Сказал лишь, что подумаю, как ему помочь.

Мне было известно, что советские руководители к себе журналистов, кроме как на официальных пресс-конференциях, днем с огнем не подпускают. А об их личной жизни вообще не принято писать: запретная тема. Кроме того, Екатерина Алексеевна Фурцева была не просто министром культуры страны, а членом Президиума Центрального комитета Коммунистической партии, человеком достаточно влиятельным и могущественным в нашей партийной иерархии. А значит, и весьма ортодоксальным. Зная это, я не спешил обнадеживать Уарда.

Но я понимал и другое. Успех в этом деле мог поднять мой авторитет в глазах Уарда. Организуй я встречу с Фурцевой, и мои контакты со Стивом могли перерасти в весьма доверительные и достаточно прочные отношения. Для моей работы это было немаловажно. Да и чисто по-человечески я привязался к Уарду и хотел ему помочь.

Недолго думая, я отправился в посольство. Забыв о протоколе и приличиях, пробрался прямо в апартаменты Фурцевой. Такого нахальства и бесцеремонности она, видимо, не ожидала, тем более от морского офицера. Но я находился, говоря шахматным языком, в цейтноте. Времени на поиск более подходящих ситуаций у меня попросту не было. Визит Фурцевой был кратким, а время ее пребывания в стране расписано по минутам.

Не дожидаясь разноса за нарушение субординации, я начал с места в карьер. Аргументам и доводам в пользу встречи с Уардом и последующей публикации в английской прессе интервью и портрета советского министра культуры не было конца. Одновременно я пытался отрезать Екатерине Алексеевне пути к отступлению, заверяя, что руководство посольства в лице посла товарища Солдатова активно поддерживает эту идею. Это был откровенный блеф. И он мог мне дорого обойтись.

После непродолжительного сопротивления «противник» сдался. Устав от моих настойчивых просьб, Фурцева заявила:

— Хорошо, приводите своего англичанина. Пусть рисует. Только я смогу уделить ему не более пятнадцати минут.

Крепость была взята, и, воодушевленный неожиданной победой, я тут же позвонил Уарду.

— Она согласна, — сказал я.

В телефонной трубке воцарилось молчание.

— Стив, ты слышишь меня?

— Ты настоящий друг, Юджин. Я никогда в этом не сомневался, — услышал я голос пьяного от радости Уарда.

В назначенный час мы вместе вошли в здание посольства. Фурцева только что вернулась с приема в Ланкастер хаус. Я представил ей Стивена Уарда. Они обменялись рукопожатием и расположились в креслах у окна напротив друг друга. Стив достал бумагу и начал рисовать, время от времени задавая Екатерине Алексеевне какие-то вопросы. Я переводил.

— Вы первый раз в Лондоне? Как Вам здесь нравится? Вы любите живопись? Не любите модерн? Вы прекрасно выглядите. Как Вам это удается? Занимаетесь теннисом? Не любите косметику? Не носите драгоценностей?

Фурцева кратко отвечала на незамысловатые вопросы художника, рисовавшего ее портрет.

Через четверть часа портрет был готов.

— Ну-ка, дайте мне взглянуть, — сказала Фурцева. — Недурно. Как по-вашему, Евгений Михайлович, я здесь похожа?

— По-моему, да, — соврал я, не желая разочаровывать ни художника, ни его жертву.

На мой взгляд, портрет Уарду на этот раз не удался. Мадам Фурцева выглядела значительно моложе своих 52 лет. На портрете Уарда она вовсе не являла собой образ государственного деятеля, скорее походила на кокетливую даму. Но я, естественно, не стал распространяться на этот счет. Как ни странно, самой Фурцевой портрет очень понравился, может быть именно потому, что она на нем выглядела совсем не такой, какой заставляло ее быть положение партийного руководителя.

Мы с Уардом откланялись, оставив министра культуры в прекрасном расположении духа.

— Только не забудьте мне прислать эту публикацию ближайшей почтой, Евгений Михайлович, — сказала Екатерина Алексеевна на прощание. — А вы, господин Уард, приезжайте к нам в Советский Союз. Буду рада продолжить наше знакомство.

Едва выйдя за пределы посольства, Уард устремился к машине, заявив, что спешит в редакцию.

— Я должен успеть написать хотя бы тридцать строк текстовки к портрету в завтрашний номер.

Открыв наутро свежий номер «Дейли телеграф», я увидел портрет Фурцевой и небольшой материал к нему, написанный Стивеном Уардом. Такой оперативности я не ожидал. Сэр Колин Кут, видимо, дал эту врезку вне всякой очереди. Не мог же он отказать своему протеже?

До вылета Фурцевой из Лондона оставалось еще время, и я отправился в лондонский аэропорт Хитроу, чтобы выполнить обещанное — вручить госпоже министерше публикацию в газете, увидеть которую так скоро она наверняка не ожидала.

— Уже знаю. Можете не докладывать, — сказала Екатерина Алексеевна, заметив меня с номером «Дейли телеграф» под мышкой. — Ваши посольские с утра растрезвонили на всю колонию об этой статье и о портрете тоже. Мне перевели. Неплохая заметка получилась. Коротенькая и по делу. Без глупостей. Передайте привет вашему Другу.

Англичане подкатили трап к правительственному самолету и пригласили госпожу Фурцеву на посадку.

— Надо будет вашего художника с Никитой Сергеевичем свести, пусть-ка его портрет нарисует. Что скажете? — бросила она мне напоследок то ли в шутку, то ли всерьез.

Дивленный столь неожиданным предложением, я так и не нашелся, что сказать. Фигура Фурцевой скрылась за люком авиалайнера.

Екатерина Алексеевна не знала и не могла знать тогда, что уже к осени ее дружеские отношения с Хрущевым дадут сбой. Накануне XXII съезда партии «Первый» выведет ее из состава Президиума ЦК КПСС. Причем сделает это тайно, поставив Фурцеву перед свершившимся фактом. Он предаст ее так же, как предал многих своих самых верных союзников, как предал маршала Жукова, оклеветав его и отправив в отставку.

На крутое решение Хрущева Фурцева ответит жестко — перережет себе вены. Лишь отчаянные усилия врачей спасут ей жизнь…

Предвидеть эти события я, естественно, не мог. Но и всерьез воспринимать сказанное Екатериной Алексеевной не собирался. Скорее всего, это была лишь прощальная шутка, полагал я, и ничего больше. Но и не использовать декларированную товарищем Фурцевой возможность я не хотел.

Хрущев был в ту пору самым популярным и самым непредсказуемым политическим деятелем. Западные журналисты стаями охотились за ним во время его зарубежных поездок. Один эпизод с башмаком в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке осенью 60-го года чего стоил! Или знаменитое громогласное «Мы вас закопаем!» с балкона советского представительства на углу 68-й улицы.

Сейчас, с высоты нынешнего времени эти выходки Хрущева кажутся дикими. Но в те годы они многим нравились. Начало 60-х годов было временем, когда и впрямь могло показаться, что сама матушка-история работает на Советский Союз. Рушилась колониальная система капитализма. СССР вырвался вперед в космосе. Статистические сводки сообщали о ежегодном росте производства в стране на 10–15 процентов. Казалось, Советский Союз вот-вот совершит гигантский рывок вперед. Хрущев объявил, что мы обгоним США по производству мяса, молока и масла к 70-му году, а еще через десятилетие построим в стране коммунизм.

Признаюсь, я тогда был под гипнозом заявлений Никиты Сергеевича. Да и не только я. Многие принимали заявления советского лидера за чистую монету. Хрущев будоражил умы. Знакомство с таким человеком было заветной мечтой любого журналиста. Я решил разыграть эту карту.

Приехав домой к Уарду, я заявил:

— Мадам Фурцева в восторге от твоей публикации. Мне велено передать тебе ее приглашение приехать в Москву, чтобы сделать портрет Хрущева.

После минуты гробового молчания в доме раздалось раскатистое «ура». Гости Уарда, да и он сам, конечно, шумно реагировали на это известие. Достав из машины бутылку «Столичной», я предложил отметить очередной успех преуспевающего художника.

Подойдя к Стиву, я заглянул ему в глаза. От радостного возбуждения они светились, как у кошки в темноте.

Рассказ девятнадцатый

О визите к сэру Уинстону, об армянском коньяке и о русском варварстве

Как-то в субботу мы со Стивом договорились вместе отправиться после обеда за город. Уард позвонил за час до предполагавшегося отъезда и неожиданно заявил.

— Юджин, я задержусь. У меня вызов. Отказаться не могу. Мой давний пациент. Понимаешь?

— Отчего же не понять? Поехали к нему вместе, — предложил я.

Днем раньше мне пришлось поставить свою машину на профилактику в автосервис, и Стив, зная об этом, еще накануне предложил мне воспользоваться его «Ягуаром».

— Хорошо, — сказал он, — заеду за тобой через четверть часа.

Вскоре я уже сидел рядом с Уардом в его белом кабриолете марки «Ягуар». Эту машину Стив почти что боготворил. Следил за ней и ухаживал как за любимой женщиной. Автомобили были еще одной страстью англичанина. Белоснежный красавец кабриолет словно на крыльях несся по опустевшим улицам выходного Лондона.

— Куда едем? — спросил я у Стивена, вынимая из кармана пачку «Уинстона».

— К нему и едем, — ухмыльнулся мне в ответ Стивен, щелкнув пальцем по пачке сигарет.

Не догадаться, о ком шла речь, было просто невозможно.

— Вот это да! Неужели к самому сэру Уинстону едем?

Стив лишь многозначительно кивнул в ответ головой.

— Старик у меня в пациентах уже лет пять или шесть, — пояснил он. — Бедняга спиной мается. Да и вообще он здорово сдал: плохо видит, плохо слышит, с трудом ходит. Немудрено после двух инсультов, да в 85 лет. Вот я к нему и наезжаю по вызовам время от времени. Как сегодня.

Сэр Уинстон Черчилль — это же величина! Легенда мировой истории. Почти полвека он определял политику Великобритании. И по праву значится в числе наиболее выдающихся англичан.

Он появился на свет преждевременно за два месяца до срока. Его матушка, леди Черчилль, перетанцевала накануне на балу в родовом замке герцогов Мальборо. И едва успела добежать до гардеробной комнаты. Малыш оказался рыжим и голосистым. Его назвали Уинстоном, а по-домашнему — Винни.

В клане герцогов Мальборо за несколько столетий смешались разные судьбы. Были среди них норманнские воины из стана Вильгельма Завоевателя. Были морские грабители из числа пиратов сэра Френсиса Дрейка. Были даже родственники президента США Рузвельта. Уинстону предстояло стать первым премьер-министром Великобритании в роду герцогов Мальборо.

Учился Винни в Харроу — элитной лондонской школе с 300-летней историей. Здесь (как и положено по британской системе воспитания) пороли не только его, будущего руководителя страны, но и многих других «неучей», вроде лорда Байрона.

Потом в его жизни было военное училище Сандхерст. То самое, где нас с Пашей Шевелевым лечили спиртом. Потом служба в армии. Сначала на Кубе, где Уинстон на всю жизнь пристрастился к курению сигар. Затем были военные кампании в Индии и Южной Африке, где он попал в плен к бурам и должен был быть расстрелян. Но бежал.

Четвертой его войной стала первая мировая. Ее он начал как морской министр, но подал в отставку и отправился на фронт командовать гренадерами. После демобилизации Черчилль стал одним из лидеров консервативной партии. Занимал один за другим целую череду министерских постов: военного министра и министра авиации, министра финансов и внутренних дел, министра по делам содружества.

Свою пятую и самую главную войну, — вторую мировую, — он встретил на посту премьер-министра Великобритании. И привел Англию к победе.

Рассказывают, что перед войной у него дома появился попугай «Чарли». Черчилль выучил его ругаться, матеря фюрера. Говорят, «Чарли» до сих пор жив и обитает в оранжерее в графстве Сюррей. Он по-прежнему смущает посетителей, ругаясь голосом Черчилля: «Гитлер!.. твою мать!»

Проиграв выборы в год победы над фашизмом, Черчилль ушел в тень на долгие 6 лет. Но в 51-м после победы тори на выборах снова возглавил правительство страны. Это было его последнее четырехлетие на Даунинг стрит 10. В 1955 году он ушел в отставку. Здоровье не позволяло ему работать так, какхотелось. Но он все так же курил и пил, как всегда. «Пять-шесть сигар в день, три-четыре стакана виски и никакой физкультуры!» — С этим лозунгом он прожил всю свою сознательную жизнь.

Последние 10 лет он проводил либо в своей лондонской квартире, куда мы и направлялись с доктором Уардом, либо в загородном имении, или на любимой французской Ривьере, где отдыхал на яхте «Кристина» греческого миллиардера Аристотеля Онассиса. Там он постоянно наведывался в казино Монте-Карло. Рулетку Черчилль обожал. Зато ее ненавидела его супруга Клемми.

Винни женился поздно, в 33 года. Он и его жена Клементина были абсолютно разными людьми. Может быть, именно поэтому они счастливо прожили друг с другом всю жизнь. Клемми была единственным человеком, который мог совладать с буйным характером Черчилля. Плодом их любви стали дети. Первой в 1909 году родилась Диана, через 2 года — Рандольф, затем — Сара и Мэриголд.

Я встретился с Черчиллем за четыре года до его смерти. Через год после этой встречи в своем любимом «Казино де Пари» сэр Уинстон упал и сломал бедро. Лежа на больничной койке, он написал сценарий собственных похорон. «Я хочу, чтобы меня хоронили как простого солдата», — заявил он в своем завещании.

В начале 1965 года Черчилль простудился и слег. 24 января все газеты мира сообщили о его смерти. Завещание премьера было исполнено. Его похоронили, как солдата, великого солдата. С королевскими почестями…

— Мне, наверно, лучше будет подождать тебя в машине, — сказал я Уарду, когда его «Ягуар» остановился у трехэтажного краснокирпичного особняка Черчиллей на Гайд Парк Плейс.

— Какого черта! — заявил Стивен, почувствовав мою нерешительность. — Пошли вместе. В доме меня и подождешь.

— Ну, в таком случае не грех прихватить с собой и бутылочку универсального лекарства для твоего больного, — оживился я на радостях и достал из своей дорожной сумки припасенную на вечер бутылку старого армянского коньяка. — Мне кто-то рассказывал, что Черчилль, попробовав его у Сталина, неравнодушен к этому напитку.

Мы вошли в дом.

— Никогда не забуду, как я первый раз оказался здесь, — заметил мне Стив, когда мы оказались в просторной прихожей. — Лакей, некий мистер Гринстрит, проводил меня тогда в спальню сэра Уинстона. А тот… о ужас! Встретил меня без штанов, сидя на кровати и потягивая сигару. Он поднялся мне навстречу, выставляя напоказ все свои достоинства, и заявил: «Даже не пытайтесь убедить меня бросить курить. Леди Черчилль наверняка просила вас об этом. Это бесполезно. Я никогда не расстанусь с сигарами. Разве что только после смерти».

О сэре Уинстоне в России да и в других странах, наверное, существуют самые различные, порой противоречивые суждения. Но что бы где ни говорили о выдающемся английском политическом деятеле, — а легенды о нем будут жить в веках, — для миллионов русских и, в частности, для меня смертного он всегда был великим премьером, в союзе с которым в годы тяжелейшей войны мы одолели гитлеровскую Германию.

Кроме того, сэр Уинстон был родоначальником военно-морской авиации в мире. Этого тоже не следует забывать. В начале двадцатого века сразу после первого полета аэроплана Черчилль обратился к родоначальникам авиации братьям Уилберу и Орвиллу Райт с предложением начать разработку и создание авианосного флота. Так с его легкой руки уже в Первую мировую войну Великобритания и США опробовали в деле свои первые авианосцы.

Для советской разведки не было секретом и то, что именно сэр Уинстон стал движущей силой создания атомной бомбы. После знаменитого меморандума двух ученых Бирмингемского университета Рудольфа Пайерлса и Отто Фиша в марте 1940 года о возможном создании «супербомбы» Черчилль настоял на учреждении специального так называемого Комитета Мод. По личному поручению Черчилля специалисты комитета должны были изучить возможность создания атомной бомбы. Через год на поставленный сэром Уинстоном вопрос ученые дали положительный ответ. И британский премьер убедил президента США Франклина Делано Рузвельта взяться за это дело. Так на свет появился проект Манхэттен, а через четыре года и первая атомная бомба.

Да, сэр Уинстон был нашим противником. Но это был достойный и сильный соперник. Одна его крылатая фраза постоянно была на слуху. Он как-то сказал о России, что это «секрет, спрятанный в загадке и покрытый тайной».

Действительно, имея дело с непредсказуемой, противоречивой и коварной внешней политикой Сталина, нетрудно было и о России начать судить как о «загадке в квадрате». Только никакой особой таинственности в нашей стране нет. Загадку же задали всему миру те, кто решил в 17-м году переворотом в Петрограде построить на земле воплощение своей книжной мечты. Этот варварский проект, замешанный на крови миллионов, не мог не отталкивать своей жестокостью любого здравомыслящего политика. Черчилль всем своим существом противился подобному насилию, не понимая долготерпения и всепрощения русских. В этом, видимо, для него и заключалась загадка необъяснимого русского характера.

— Кто это с тобой, Стив? — услышали мы голос хозяина дома. — Извинись за меня, я не одет. И проходи в спальню. Мне опять поясница покоя не дает. Попробуй мне чем-нибудь помочь. У меня приглашение на вечер, и такое, что отказать никак нельзя. А я едва двигаюсь.

Стив велел мне пройти в гостиную, а сам отправился обслуживать захворавшего хозяина дома.

Я остался один. Кто-то из прислуги заглянул на минуту в комнату и, выяснив, что мне предложить, принес виски с содовой. Я, тем временем, с любопытством разглядывал гостиную. Ряды старых книг на полках, массивные картины, антикварная мебель. На столике с краю — раскрытая коробка кубинских сигар в алюминиевых пеналах. Шотландский виски в баре.

В соседнем кабинете, куда я осторожно заглянул, на столике у окна и на секретере лежали бумаги. Я подошел к столу. На нем покоился целый ворох писем и материалов, которые, очевидно, направлялись сэру Уинстону для ознакомления, а возможно, и для совета с ним. Здесь были справки по финансовым и экономическим вопросам, доклады по политическим проблемам, личная переписка.

Я поймал себя на простой, но преступной мысли: эти бумаги могли бы представить для Центра немалый интерес, и никто не мешает украсть их. Здесь их такое множество, что отсутствие двух или трех материалов вряд ли кто и заметит.

Впрочем, можно и не красть, — подумал я, — достаточно лишь сфотографировать. Почему мне раньше не приходила в голову такая мысль? — Ведь я бывал уже в домах крупных и важных чиновников. У каждого из них огромная почта, домашние кабинеты, документы на столах. Это же настоящий клад! Единственное, что необходимо — это миниатюрная фотокамера и вместительные внутренние карманы в пиджаке.

Этим нужно будет заняться, — решил я, внимательно разглядывая содержимое лежавших передо мной материалов, — и постарался запомнить наиболее важные пассажи в них.

Особый интерес у меня вызвало письмо одного из военных чинов, в котором излагались совершенно новые подходы к европейской политике НАТО. Речь шла о проработке концепции «передовых рубежей», в ту пору мне еще мало известной. Согласно этой концепции, Западной Германии отводилась роль буферной зоны и поля битвы в гипотетической войне с Советским Союзом. Эта концепция предполагала оснащение бундесвера ядерным оружием наземного базирования. Такой шаг должен был, по всей видимости, сыграть роль сдерживающего фактора для потенциального агрессора, то есть для СССР. Подробной информации в письме не было. Но и та, что попалась мне на глаза, представляла определенный интерес. Я постарался запомнить все основные положения письма, чтобы суметь восстановить их позже в памяти.

— Ну, показывай мне своего русского, — раздался хриплый голос из глубины дома и шум открывающейся двери.

Я быстро вернулся в гостиную. Знаменитый толстяк предстал передо мной во всей своей грузной красоте, отмеченной печатью восьми десятков лет насыщенной событиями жизни.

— Больной чувствует себя лучше, — не без гордости за содеянное заявил Стивен, — и я разрешаю ему рюмку бренди.

Я понял, что это было сигналом для меня, и тут же отрекомендовал принесенную мной в подарок бутылку армянского коньяка. После того как на Ялтинской конференции Сталин предложил Уинстону Черчиллю рюмочку армянского коньяка, британский премьер-министр оценил отменные вкусовые качества напитка и стал его поклонником. Это был абсолютно новый тогда 50-градусный коньяк «Двин» 10-летней выдержки. Его еще не было в продаже. Первую партию отправили в Кремль. В серию «Двин» запустили лишь годом позже, после Победы. И Черчилль стал регулярно получать его от Сталина.

Вскоре, однако, коньяк премьеру разонравился. В своем письме Сталину Черчилль заметил с сожалением, что «Двин» потерял свой былой вкус. Он даже намекал на то, что хозяин Кремля, возможно, перестал уважать проигравшего выборы премьера. Стали разбираться. Выяснилось, что мастер, который готовил коньяк, на заводе больше не работает. Он был арестован и сослан в Сибирь. Сталин велел вернуть его на работу. Маргара Седракяна восстановили в прежней должности, вернули партбилет и даже позднее присвоили звание Героя социалистического труда. Мастер быстро вернул своему коньяку утраченный им было вкус. Черчилль оценил возвращенное качество напитка и, как поговаривают, регулярно выпивал немало-немного целую бутылку «Двина» в день.

Не берусь судить, что в этой услышанной мною истории правда, а что ложь, но, может быть, так оно и было…

Сэр Уинстон взглянул на этикетку принесенного мною армянского коньяка и медленно выговорил:

— Ю-би-ле-ни.

— Возраст — 10 лет, крепость — 43 градуса, — пояснил я. — «Юбилейный» — это первый коньяк мастера Седракяна, автора вашего любимого «Двина». Он его выпустил еще в 37-м году.

Хозяин дома одобрительно кивнул и велел разлить благородный напиток по рюмкам. Мы выпили за здоровье сэра Уинстона, который тут же закурил свою «Гавану».

— Ваш коньяк действительно неплохой. Вы, русские, настоящие мастера поражать нас своими талантами. Но поймите меня и не обижайтесь, — заявил старик, затянувшись ароматной сигарой, — вы для нас варвары. Не в дурном смысле, а в подлинном. Так в древнем мире все были варварами по отношению к грекам и римлянам. А мы — их наследники. Англосаксы — представители классической культуры. Мы лучше других в мире выражаем два великих начала: ясность и чувство меры. У других народов, в том числе и у русского, они затуманились. Иначе вы не стали бы выкорчевывать на своей земле свои же традиции. Поэтому в душе я и считаю вас варварами.

Сэр Уинстон налил себе еще коньяку в уже осушенный им бокал.

— У России тот же путь, — продолжал хозяин дома, — что и у Европы, или никакого пути. Любой британец вам подтвердит, что Лев Толстой, Федор Достоевский, Антон Чехов — величайшие писатели. Мы чувствуем в них, а значит, и в России, своих единомышленников. Трагедия в том, что революция столкнула Россию с ее исторического пути. И превратила в нашего врага.

Старик поднес к лицу фужер с коньяком, вдохнул аромат напитка, оценивая его букет, и продолжал, сделав глоток.

— Россия болеет дурной болезнью, и болезнь эта страшно заразительна. Я не смог вам помочь одолеть ее. Но другим, я уверен, повезет больше. И не сердитесь, мистер Айванофф, на меня за мою откровенность. На стариков грех сердиться.

Черчилль допил коньяк и затянулся сигарой. Во мне же тем временем, начинали бушевать нешуточные страсти.

Легко сказать — не сердиться. Меня заявление хозяина дома просто взбесило. Уард, знавший о моей горячности и, видимо, почувствовавший приближавшийся взрыв гнева, не стал испытывать судьбу и поспешил увести меня из дома Черчилля. И слава богу, так как я был вполне готов доказать сэру Уинстону, что в определении варваров тот не преувеличивал.

По дороге в Кливден я долго не мог успокоиться от нанесенного мне и моей стране оскорбления. Стив терпеливо слушал мои словесные тирады и не перечил, дожидаясь момента, когда я, наконец, успокоюсь.

Ждать пришлось до самого Кливдена.

Рассказ двадцатый

О «первой леди ГРУ» и о генерале Серове, о моем однокашнике пане Пеньковском и об агенте «Топхэт»

— Женя, брось на пару дней все дела и займись нашей гостьей, — приказал резидент, тут же познакомив меня с находившейся в его кабинете дамой средних лет и миловидной девушкой, очевидно, ее дочерью.

Так летом 61-го года к гуще навалившихся на меня в ту пору дел добавилось еще одно — сопровождение в Лондоне супруги начальника ГРУ генерала армии Ивана Александровича Серова мадам Серовой с дочерью. Вера Ивановна, супруга «главного шефа», и Светлана Ивановна, дочь начальника советской военной разведки, оказались в Англии в составе делегации ученых, но к их миссии не имели, естественно, никакого отношения.

Вере Ивановне было сорок семь лет. Уроженка станицы Усть-Медведицкой Ростовской области, она вышла замуж за Ивана Александровича Серова в 1933 году, когда тот служил командиром разведбатареи 9-го артиллерийского полка Рабоче-крестьянской красной армии в Краснодаре. Вера Ивановна родила ему двух детей: в 1933 году сына Володю и в 1939-ом — дочь Светлану.

Нельзя сказать, что поручение резидента я встретил с восторгом. Мне было некогда развлекать мадам Серову и ее дочь. Да и стремлением выслужиться перед начальством я никогда не отличался. Но приказ есть приказ. Поэтому два жарких июльских дня я был вынужден прислуживать дамам, к которым не питал особой симпатии. Уж слишком одиозной была фигура самого Серова, с которым я пару раз сталкивался в коридорах ГРУ и о стычках с которым мне неоднократно рассказывал тесть Александр Федорович Горкин, председатель Верховного суда СССР.

Старик время от времени давал мне один и тот же совет, постоянно забывая, что повторяется:

— Женя, держись подальше от своего шефа.

Александр Федорович был человеком строгих правил и никогда за всю свою долгую жизнь, — а прожил он немного немало девять десятков лет, — не позволял себе произнести ни одного матерного слова. Но когда речь заходила о Серове, он каждый раз едва сдерживал себя от площадной брани.

— Ух, этот Иван, этот… — скрипел зубами Александр Федорович, стараясь подавить эмоции и возмущение.

Однажды на подмосковной даче в Снегирях, во время прогулки тесть снова вспылил на Серова:

— Сегодня было совещание в Кремле. Твой шеф такраско-мандовался, будто стоял на плацу перед вверенным ему полком. Слушать никого не хотел. Всем брался указывать. А сам-то, — ну да ты его знаешь, Женька, — низкорослый, голосок тонкий, то и дело срывается. И вот этот человечишка то и дело вскакивал с места, прерывал выступающих и начинал присутствующим свою волю диктовать. Пришлось мне вмешаться. Я ему говорю: «Товарищ Серов, уважайте аудиторию! Что это за манера постоянно командовать!» И что ты думаешь, он остановился? Ни боже мой. Продолжал в том же духе. Я его одернул второй раз, третий. Только тогда его, наконец, проняло. Успокоился твой генерал.

— Что это вы, Александр Федорович так неравнодушны к моему главному шефу. С чего бы это? — спросил я однажды.

— С чего, Женя? — переспросил он. — А ты поинтересуйся, за что Серов получал от Сталина полководческие ордена или звание Героя. Думаешь, за борьбу с фашистами? — Нет. За истязание собственного народа. За услуги жандарма и палача.

Иван Александрович Серов начал свое восхождение к высотам власти в 1939 году после окончания Военной академии имени М. В. Фрунзе. Тогда он, не слишком удачливый выпускник этой академии, нежданно-негаданно попал под так называемый «бериевский призыв». Майор-артиллерист понравился Лаврентию Павловичу Берии. И вскоре стал генерал-майором. Его назначили сначала заместителем начальника Московской рабоче-крестьянской милиции, через пару недель — уже ее начальником, а через шесть месяцев — аж министром внутренних дел Украины и по совместительству заместителем наркома НКВД.

Такой головокружительный взлет простого офицера-артиллериста, впрочем, мало кого мог удивить в то время. Шла жестокая чистка кадров Красной армии, точнее говоря, расправа над ней. Более сорока тысяч офицеров стали ее жертвами. На смену расстрелянным и сосланным в ГУЛАГ командирам становились малоопытные, но беззаветно преданные сталинскому режиму новобранцы.

На Украине в 39-м судьба свела Серова с Хрущевым, где тот возглавлял республиканский ЦК. В грозные годы репрессий они поддерживали друг Друга. Оставались друзьями и в пору военного лихолетья, и после войны.

Хрущев относил Серова к наиболее надежным и верным своим союзникам. Доверие это прошло испытание временем. Не случайно в июле пятьдесят третьего Хрущев предложил членам Президиума ЦК именно кандидатуру замминистра внутренних дел Серова для организации ареста Лаврентия Павловича Берии. Тот после смерти Сталина вновь возглавил как Министерство внутренних дел, так и Министерство госбезопасности — главные крепости власти в стране. Хрущев эту реставрацию властных полномочий Берии рассматривал как претензию на абсолютную власть и решился на физическое устранение опасного соперника.

Арест Берии и его ликвидация были возложены на генерала Москаленко. Кандидатура Серова тогда не прошла. Зато позднее решением Хрущева он сменил Игнатьева, ставленника Маленкова, на посту руководителя Лубянки. Вскоре, впрочем, Хрущев снял и самого Маленкова с должности премьер-министра страны. Никита Сергеевич смещал с кремлевского пьедестала всех, кто мешал его единоличной власти.

Серов был уникальной фигурой в истории советской разведки. Четверть века (!) он стоял у ее руля: сначала на первых ролях в НКВД, затем стал председателем КГБ и, наконец, начальником ГРУ ГШ — военной разведки страны. Дослужился до звания генерала армии, получил звание Героя Советского Союза, стал кавалером чуть ли не всех известных в стране орденов. Его парадный китель украшали шесть орденов Ленина, ордена Суворова и Кутузова 1 степени, три ордена Красного Знамени и золотые погоны генерала армии — разве эти отличия не говорили сами за себя?

Весь жизненный путь генерала Серова в представлении самого Ивана Александровича был наполнен огромным, упорным, особым, а посему всегда напряженным, порой бессонным трудом. Главный смысл этого труда в его понимании состоял в том, что он возникал по требованию и во имя интересов партии. Высшая награда за этот труд для него, большевика с 1926 года, состояла лишь в одном — доверии партии.

Он, генерал Серов, должен был защитить страну от шпионов и провокаторов, от потенциальных изменников родины — волжских немцев, крымских татар, чеченцев, ингушей и иже с ними. Он был горд тем, что выполнил свой долг с честью. Войска НКВД не дали раковой опухоли предательства разрастись по стране. Красная армия могла уверенно вести победоносные бои с гитлеровскими дивизиями, не беспокоясь о тыле. Его прикрывали чекисты. Его защищал генерал Иван Серов.

Разве легко было, полагал он, по приказу Сталина и Берии организовать переселение более чем миллиона человек в Казахстан и Сибирь, да еще в условиях военного времени?! Но сотни тысяч людей оказались врагами социалистической родины, выступили на стороне оккупантов! И он, верный защитник родины, вступил в решительную борьбу с ними. Серов никогда не сомневался в праве партии действовать мечом диктатуры, в святом, на его взгляд, праве революции уничтожать своих врагов. Он и оппозиции никогда не сочувствовал. Он всегда утверждал, что Бухарин, Рыков, Каменев, Зиновьев или Троцкий шли антиленинским, антисталинским путем.


Пройдут годы, и история сама разберется, кто кого защищал. И расставит все имена по своим местам.

— В царские времена твой главный шеф был бы отличным тюремщиком, как и его отец, — однажды сказал мне старик Горкин.

Председателю Верховного суда СССР было известно о досье, подготовленном на генерала Серова министром внутренних дел страны Дудоровым. Было это досье сфабриковано по приказу сталинского министра госбезопасности Виктора Семеновича Абакумова, с которым соперничал генерал Серов, или нет, — об этом до сих пор идут споры. Но в нем было личное дело отца Серова. А из него следовало, что с 1905 по 1917 год он работал в полицейской страже Вологодской тюрьмы. После революции Александр Серов скрылся в неизвестном направлении, а его сын, чтобы избежать неприятностей, утаил от партии прошлое своего отца, преследовавшего революционеров-большевиков. Хрущев знал об этом деле, но Серов после смерти Сталина был нужен ему для борьбы с друзьями-соперниками, и он его не трогал. В благодарность за доверие Иван Александрович верноподданно служил своему благодетелю..

Честно говоря, я остерегался своего начальника. И умышленно обходил кабинет шефа стороной, стараясь избегать малейшей возможности попастся ему на глаза. Однажды, после возвращения из Норвегии это мне не удалось. Заметив меня ретирующимся в коридоре, дабы избежать встречи с ним, Серов бросил мне в спину:

— Куда вы так спешите, товарищ Иванов? Ну-ка зайдите ко мне на минутку.

В кабинет начальника ГРУ я вошел как на аутодафе.

— Отступать, если уж таков ваш выбор, надо незаметно, Евгений Михайлович, — сказал мне Серов. — Если же противник видит ваш отход, вы обречены: спасенья не будет. Ни к чему столь вызывающе избегать свиданий со мной. Вы что же, боитесь немилости? Так за один самовольный отъезд из Осло она вам была гарантирована. Разве не так? А я подписал приказ о вашем переводе на английское направление. Желаю успехов, капитан. И не спешите записывать меня в стан своих врагов. Нам еще долго плыть в одной лодке. Вы меня поняли?

— Так точно, товарищ генерал армии, — отбарабанил я.

А вечером рассказал об этом случае Горкину. Тот лукаво улыбнулся и заметил:

— Вот каналья! Заискивает с нами. Недавно Анатолия Константинова отправил военно-воздушным атташе в Лондон, теперь тебя, мужа второй моей дочери, готовит к командировке в Англию. Лучший способ победить врага — усыпить его бдительность. Не теряй ее, Женечка, никогда, особенно с такими людьми, как Серов.

Это напутствие Горкина я запомнил надолго, хотя под командованием Серова в Москве проработал всего лишь два года. Когда же вернулся из Англии, шефом ГРУ уже был назначен Петр Иванович Ивашутин. А генерал Серов после разоблачения предателя Пеньковского исчез с политической сцены так же быстро, как и многие его предшественники.

Но до рокового для Серовых часа оставалось еще полтора года, и супруга шефа ГРУ с дочкой спешила насладиться пребыванием в Лондоне.

Мои подопечные, как выяснилось, оказались дамами весьма начитанными и знающими. Здания парламента и Тауэр не представляли интереса для них. Это был уже пройденный этап знакомства с Лондоном. И мы отправились сначала в Британский музей полюбоваться египетскими мумиями и камнем Розетты. Затем зашли в Национальную галерею посмотреть работы Леонардо да Винчи, Рембрандта и Ван Гога.

Не знаю, посещал ли Национальную галерею генерал Серов. Лично я сомневаюсь. Хотя Иван Александрович не раз бывал в Великобритании. Первый его визит состоялся, кажется, весной 1956 года. Председатель КГБ тогда занимался обеспечением безопасности пребывания Хрущева и Булганина в этой стране. Результаты подготовительной поездки в Лондон генерала ничуть не обрадовали. Командировка была фактически сорвана британской прессой. Газетчики устроили ему скандальный прием и унизительные проводы, поведав своим читателям о военном прошлом генерала, не столько, по их мнению, воевавшего против фашизма, сколько против собственных соотечественников. Английская пресса открыто называла его кровавым палачом.

В итоге многие намеченные на поездку дела пришлось наспех перепоручать помощнику председателя КГБ генерал-майору Сахарову и ретироваться из Лондона в Москву, отбиваясь перед вылетом из страны от оскорбительных выпадов и реплик журналистов.

Серов никогда не простил нанесенной ему англичанами обиды. Он надеялся хотя бы начать диалог, встретиться с Джоном Синклером и Диком Уайтом, тогдашними руководителями МИ-5 и МИ-6, завязать с ними личные отношения. Увы! У Серова не получилось ничего. В холодном и вежливом отказе генерал без труда усматривал откровенное нежелание англичан иметь с ним какое-либо дело.

После своих поездок в Лондон Иван Серов невзлюбил и эту страну, и ее высокомерных руководителей. Для генерала достойным завершением его турне по Англии должно было стать воскресенье 22 апреля. Официальный визит советского руководства в эту страну подходил к концу. Чтобы выиграть очередную битву в пропагандистской войне, в этот день по приказу Серова в Берлине должен был быть «обнаружен» секретный тоннель к советским коммуникациям, построенный совместными усилиями английской и американской разведок. Наш «крот» у англичан Джордж Блейк двумя годами раньше информировал своих кураторов с Лубянки об этой тайной операции.

Срыв англо-американской операции «Гоулд» обещал Серову немалые дивиденды. Тоннель откопали ночью с субботы на воскресенье. А утром 22 апреля Серов, распираемый желанием как можно быстрее доложить «первому» об успешном выполнении операции, поджидал Хрущева в зале приемов советского посольства на Кенсингтон Пэлас Гардене Никита Сергеевич встретил председателя КГБ неожиданным заявлением.

— Ну и молодцы же наши военные. В Берлине шпионский тоннель откопали!

— Какие военные?! — опешил Серов. — Это наша работа. Я же вам докладывал!

Но Хрущев его не слушал. О тоннеле первым доложил ему министр обороны Георгий Константинович Жуков, которому ночью раньше всех об успешной операции сообщил главком Группы советских войск в Германии маршал Андрей Антонович Гречко. В итоге все лавры победителя, премии и награды получило Министерство обороны, а не КГБ.

Серов и тот свой провал связывал с Лондоном. Будь он в Москве, на Лубянке, Жуков бы его не опередил.

Последний день лондонской эпопеи «первой леди ГРУ» был отдан походам за покупками. Никакого сверхинтереса к заграничным товарам проявлено не было. Но лучшие магазины Лондона дамы успели посмотреть. Побывали для начала в «Либерти» на Риджент стрит, затем заглянули в «Селфриджиз» на Оксфорд стрит и завершили свой поход в «Хэрродс» на Бромтон роуд. Кроме скромных блузок, спортивных костюмов и теннисных ракеток Серовы не купили ничего.

Меня это не удивило. Насколько мне было известно, семья генерала получала из-за границы все, что только она могла пожелать. Доходило порой до абсурда. Курьерской почтой в Лондон приходили поручения купить колготки, дамскую косметику, дефицитные лекарства или спортивный инвентарь, подготовить посылку для родственников, знакомых и так далее. Шифровальщик резидентуры перестал удивляться попадавшим в его руки шифровкам из Центра в Лондон и обратно, в которых речь шла о ширпотребе для начальствующих чиновников из Москвы и членов их семей.

Распрощавшись с мадам Серовой, я тут же взялся наверстывать упущенное. Заехал на работу, чтобы просмотреть последнюю почту из Москвы. В коридоре столкнулся с военно-морским атташе капитаном 1 ранга Сухоручкиным. Чтобы избежать вопросов, я тут же отрапортовал, что пару дней работал с Серовой.

— Да знаю я, можешь не докладывать, — с напускным равнодушием заявил Сухоручкин. — Вчера к нам Олег Пеньковский заходил, он и рассказал о Серовой.

— При чем здесь Пеньковский? — удивленно спросил я шефа. — Разве он в Лондоне?

— Чудак-человек, это же он и привез сюда Серову в составе своей делегации.

Я прямо таки опешил от этой новости. С паном Пеньковским у меня были давние счеты.

Дня через два после отъезда Серовой ко мне в кабинет неожиданно зашел Анатолий Георгиевич Павлов. Обычно он сам вызывал меня к себе. Столь неожиданное появление резидента немного насторожило меня. Неужели что-нибудь случилось? Павлов действительно был чем-то озабочен.

— Женя, ты сейчас не занят? — спросил он с непонятной деликатностью.

— Пока нет, первая деловая встреча сегодня у меня назначена на одиннадцать. Так что еще есть время.

— Тогда пойдем пройдемся в садике. Душно что-то сегодня. Не возражаешь?

Мы вышли из здания посольства в парк и тут же окунулись в прохладу тенистых аллей Кенсингтон Пэлас Гардене. В утренний час в парке было немноголюдно. Мы молча прогуливались по пустынным дорожкам какое-то время, пока генерал Павлов, как будто все еще не решаясь, наконец, не спросил:

— Женя, ты ведь давно уже знаешь полковника Пеньковского?

— Лет десять, не меньше, еще с академии, мы же учились на одном курсе, а вы были курсом старше.

— Вот и я его знаю уже не первый год. Особенно то, как он любит лебезить перед начальством.

— Это у него врожденная черта характера.

— Так почему же он сам не захотел уделить внимание Серовой?

— Может быть, с делегацией было много работы?

— Да нет, я навел справки, — тут же заметил Павлов, — с делегацией у него работы было не так уж и много. Если б Пеньковский был сильно занят, как он мне и толковал, уговаривая поручить сопровождение Серовой кому-нибудь из наших ребят, то откуда тогда у него появилось время на объезд многих наших сотрудников и в посольстве, и в торгпредстве, и в атташате. Мне уже человек десять на этой неделе о встречах с ним докладывали. С чего бы такая прыть?

— А ко мне он не заезжал.

— Ну, к тебе он не заехал, а к другим наведался. Значит, свободным временем он не был обделен. Только распорядился он им совсем не так, как, казалось бы, должен был. Разве не так, Женя?

— Неувязка какая-то получается, — согласился я.

— А в чем причина? — спросил генерал.

— Мы с паном Пеньковским давно не ладим. Мне трудно о нем объективно судить. Кто его знает? Может быть, у него с Серовым конфликт.

— Да нет, Женя, — возразил Анатолий Павлов, — мне ребята рассказывали, что с главным шефом отношения у него что надо. В кабинет к нему входит без стука. Да и жена Серова с дочкой у него в делегации оказались не случайно. Наверняка по просьбе самого Ивана Александровича.

Сказав это, Анатолий Георгиевич Павлов резко переменил тему разговора.

— Ну, да хватит об этом, Женя. А то я тебе совсем голову заморочил своими вопросами. Да и не за этим вовсе я к тебе заходил. У меня, понимаешь, жена сегодня из Москвы приезжает. Ты же знаешь, сколько мы с ней не виделись. Так что милости прошу тебя с Майей вечером к нам в гости на чай. Будем рады.

Вечером Майе, к сожалению, пришлось в гости к Павловым идти одной. Меня задержали неотложные дела.

Но разговор в парке не прошел бесследно. Через год с небольшим после той беседы осенью 62-го года я узнал об аресте в Москве полковника ГРУ Олега Пеньковского. Его измена стала крупнейшим провалом советской военной разведки. Опасения нашего резидента в Лондоне были ненапрасными: офицер ГРУ оказался оборотнем. Британская и американская разведки выпотрошили из полковника Пеньковского все, что он знал. Это на несколько лет вперед расстроило механизм работы ГРУ.

Олег Пеньковский стал ценнейшим приобретением западных спецслужб за годы «холодной войны», их величайшей удачей. И, в то же время, позорнейшим просчетом. Ибо провал «агента века» был воистину стремителен. Полковник ГРУ не проработал на своих новых хозяев и двух лет, как был разоблачен советской контрразведкой.

Но произойти это могло существенно раньше. В августе 1961 года агент из Военного министерства Франции, завербованный сотрудником парижской резидентуры ГРУ Вадимом Георгиевичем Ильиным, заявил, что в спецслужбах Советского Союза есть предатель и даже назвал его фамилию — Пеньковский.

Казалось бы, дело ясное: необходимо срочно информировать Центр о «кроте». Однако резидент ГРУ в Париже Николай Иванович Чередеев посчитал полученную информацию недостоверной и запретил упоминать ее в отчете. Ильин стоял на своем. В итоге Вадим Георгиевич был отозван в Москву, а затем и вовсе оказался вынужден уволиться из ГРУ и перейти на работу в «Воентехиздат».

Бороться с Пеньковским становилось небезопасным. Слишком прочной была броня, окружавшая предателя.

По сей день аналитики ЦРУ и МИ-6 ломают голову над вопросом, что же привело к разоблачению Пеньковского, и безапелляционно обвиняют друг друга в провале суперагента. Насколько теперь можно судить, операция по ведению ими полковника ГРУ была действительно сработана несогласованно и топорно. И все же Пеньковский «завалил» себя сам. Он был слишком увлечен своей новой ролью, неосторожен и беспечен, самоуверен и чрезмерно тороплив. Такое поведение не могло не навлечь на него подозрений «топтунов» из 7-го управления КГБ. Это они засекли 30 декабря 1961 года контакт «в одно касание» между сотрудницей английского посольства и МИ-6 Джанет Чисхолм и неизвестным русским в Москве на Цветном бульваре. Дальнейшая слежка за мадам Чисхолм вывела нашу контрразведку на Олега ГТеньковского.

Супруги Чисхолм были под «колпаком» КГБ с самого начала их пребывания в СССР. Наводка на них была получена еще в середине 50-х от Джорджа Блейка, работавшего вместе с четой Чисхолм в западноберлинской резидентуре МИ-6.

Я же впервые встретился с Олегом Пеньковским во время учебы в Академии Советской армии. Мы попали на один курс. Олег был мужчина видный, бывалый, общительный. Он быстро наладил контакт с однокашниками. Стал вожаком в коллективе. Не случайно поэтому на собрании в начале учебного года его избрали старостой курса. Против голосовал только я да еще несколько ребят, моих товарищей, предложивших мою кандидатуру на выборах. Нужного числа голосов она не набрала. Зато злые языки тут же причислили меня к конкурентам и завистникам Олега Пеньковского.

Так волею случая мы еще с академической скамьи оказались по разные стороны баррикад. Соперничали друг с другом. Вскоре я понял, что противостояние это не случайно. Некоторые черты характера моего однокашника, которые постепенно проявлялись в каждодневном общении, не вызывали у меня особых симпатий. Олег был до крайности тщеславен и самодоволен. Охотно пресмыкался перед начальством. Старался угадать любое желание начальника курса, не стеснялся на собраниях громко похвалить кого-то из руководителей академии, дать критическую оценку тем, кто был не в фаворе.

Но была у Пеньковского и одна заметная слабость. Он порой беспардонно врал. И, как водится, иногда попадался. А однажды угодил в такой скандал, который в те времена должен был стоить ему карьеры. Но Пеньковскому удалось выбраться из, казалось, безвыходного положения. Связи и блат помогли ему спастись от увольнения из академии.

А дело было так.

В одной из кампаний Пеньковский познакомился с певичкой из Мосэстрады, молодой, красивой и беспечной особой. Новое увлечение заставило его на время забыть о жене (дочери маршала ракетных войск и артиллерии Сергея Варенцова) и с головой окунуться в чувственные переживания. Артистка, зная, что ее ухажер уже «окольцован», не помышляла о браке с ним, но требовала денег, развлечений и удовольствий. Тогда не на шутку увлеченный прелестями певицы слушатель академии решился на авантюру. Он сказал жене, что его отправляют в командировку в Польшу. У начальника курса взял отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам и отправился с любовницей к морю в Крым, чтобы отдаться нахлынувшей страсти. Жена же возьми да и позвони в академию, чтобы узнать, нет ли известий из Польши от ее мужа.

— Какая Польша, какие новости? — недоумевало в ответ курсовое начальство.

Грянул скандал. После долгих извинений мужа и увещеваний его друзей маршальскую дочку удалось убедить в том, что поездка Пеньковского в Крым была якобы необходима ему для того, чтобы составить кампанию одному очень нужному человеку, от которого зависело и распределение, и дальнейшая судьба начинающего военного разведчика.

Ну, а руководство академии предпочло этот инцидент замять, дабы не устраивать лишнего шума и не выносить, как говорится, сор из избы. О происшедшем было решено забыть.

Но история с Пеньковским все-таки получила огласку. На ближайшем собрании слушателей старостой его не переизбрали. Это уже я постарался. Взял слово на собрании и сказал все, что о Пеньковском думаю. А потом добавил, что свою кандидатуру на избрание старостой курса снимаю. Чтобы никто не подумал, будто я сам хочу занять его место.

По результатам проведенного голосования Пеньковский остался без какой-либо поддержки даже со стороны своих бывших друзей. После собрания ребята собрались в курилке и обсуждали итоги состоявшихся выборов.

Я честил проштрафившегося однокашника на чем свет стоит.

— Догулялся, пан Пеньковский! Съездил в Польшу в командировку! Теперь пусть дома посидит!

Выпалил я эти фразы, обернулся, а за моей спиной Пеньковский стоит. И в глазах — одна ненависть и злоба.

Так в 51-м году авторитет и репутация лидера оказались у Пеньковского изрядно подмоченными. Но тот факт, что он, несмотря ни на что, выжил, остался в академии и не был уволен, не мог не удивлять.

Я же с тех самых пор раз и навсегда попал в стан врагов Пеньковского. Все последующие годы Олег нарочито избегал встреч со мной, Возможно, побаивался, памятуя о крутом и вспыльчивом характере своего бывшего однокашника. Поэтому, наверное, приезжая в Лондон в б 1-м году, Олег ни разу не зашел ко мне повидаться или перекинуться словом. Старые счеты не давали покоя. Хотя, очевидно, необходимость в такой встрече у него была. Британская контрразведка наверняка расспрашивала его обо мне. А былое знакомство давало Пеньковскому повод попытаться разговорить меня на какую-нибудь актуальную тему и выудить полезную для англичан информацию. Но он на это не пошел. Возможно, решил, что риску будет больше, чем дивидендов.

Уже дома, по возвращении из Англии я узнал, что Олег Пеньковский предложил свои услуги британской разведке примерно в то же время, когда я в Лондоне встретился с Колином Кутом. Именно в ноябре 1960 года он вышел на свою первую связь в канадском посольстве в Москве, а я познакомился на посольском приеме с редактором «Дейли телеграф».

Весной и летом 61-го года, когда я начал активно работать в Кливдене, Пеньковский, он же агент «Алекс», стал наезжать в Лондон на встречи с сотрудниками МИ-6 и ЦРУ, держа наготове для своих новых хозяев солидный багаж секретных данных. В ту пору слежка за мной со стороны британской контрразведки стала особенно интенсивной. Видимо, это произошло не без участия Пеньковского. Он знал о круге моих интересов в стране и, безусловно, передал эту информацию чинам из МИ-5.

Окажись в августе 1961 года резидент ГРУ в Париже Николай Чередеев более решительным и расторопным, получив информацию о «кроте» в советской военной разведке, Пеньковский был бы раскрыт на год раньше. Стоило лишь своевременно установить за ним наблюдение, и полученный след неизбежно вывел бы нашу контрразведку на конспиративные квартиры в Лондоне и Париже. Там часами напролет ведущие сотрудники ЦРУ и МИ-6 проводили дебрифинги Олега Пеньковского, чтобы взять от «Алекса» максимально возможный объем ценной информации.

На первых порах почти никто ни в КГБ, ни в ГРУ не хотел верить в причастность Пеньковского к шпионажу. Да и прямых доказательств этого у советской контрразведки не было. Точнее говоря, их просто не пытались получить.

Тогдашний шеф Второго главного управления КГБ, управления контрразведки, генерал Грибанов и начальник Шестого главного управления комитета, управления военной контрразведки, генерал Ивашутин, получив первые косвенные данные о возможных связях Пеньковского с западными спецслужбами, долго отказывались этому верить.

Боязнь ошибиться и навлечь на себя гнев высших государственных чинов, покровительствовавших Пеньковскому, не давала им покоя. Кроме фотографий случайных встреч Пеньковского в Москве с иностранцами никакой конкретной информации против полковника ГРУ на Лубянке не было.

Лишь несколько месяцев спустя шеф госбезопасности Владимир Семичастный решился отдать приказ произвести в отсутствие Пеньковского обыск у него на московской квартире. Каково же было удивление чекистов, когда они обнаружили в одном из тайников целый арсенал шпионской амуниции: минифотокамеры, диктофоны, деньги, шифры, инструкции и так далее. Только эта находка на квартире Пеньковского окончательно решила судьбу агента.

Шеф военной контрразведки КГБ генерал Ивашутин получил за проведение этой операции новое назначение — начальником ГРУ вместо погоревшего из-за скандала с Пеньковским генерала Серова. Не менее трети сотрудников ГРУ в ту пору были заменены новыми кадрами: крупный провал потребовал серьезной чистки. И большинство новобранцев пришло в управление из кабинетов Лубянки. Престижу военной разведки был нанесен сокрушительный удар.

Тогда, в середине шестидесятых, официальная советская пропаганда всячески стремилась преуменьшить значение той информации, которой обладал Пеньковский и которую он передал разведкам Великобритании и США. Это были тщетные потуги, рассчитанные лишь на обман непосвященных. Ущерб, нанесенный Пеньковским, было невозможно скрыть даже тройной пропагандистской завесой. Проведенное в ГРУ по заданию руководства страны расследование показало, что через Пеньковского спецслужбам США была выдана важнейшая стратегическая информация о советских ракетно-ядерных силах, то есть о военном потенциале СССР. И не когда-нибудь, а в разгар Карибского кризиса, когда военное противостояние двух стран достигло своего апогея и вполне могло перерасти в вооруженное столкновение с непредсказуемыми последствиями.

Более того, оказались переданными западным спецслужбам десятки имен сотрудников ГРУ и КГБ, работавших за рубежом легально и нелегально. Контрразведке Великобритании и США стали известны также те из граждан этих стран, кто работал на Москву, поставляя секретные сведения, представлявшие большую ценность для советского военного и политического руководства.

Столь существенный урон стал возможным, не в последнюю очередь, из-за особых и отнюдь не только служебных отношений, установившихся между Пеньковским и Серовым, из-за коррупции и взяточничества, поразивших Главное разведывательное управление Советской армии в те годы.

Покровительство со стороны начальства открывало предприимчивому полковнику двери многих кабинетов и секретных архивов. Оно делало доступными для него шифровки, получаемые из зарубежных резидентур, документы, подготавливаемые для высшего руководства страны. Эти материалы никак не должны были по законам конспирации и правилам внутреннего распорядка ГРУ попадать Пеньковскому на глаза. Он же получал возможность не только знакомиться с ними, но и копировать некоторые из секретных материалов, переправляя все наиболее важные сведения на Запад.

В ряде случаев Пеньковскому не нужно было даже выяснять имена агентов, завербованных военной разведкой в Англии или США. Ему достаточно было передать своему связному в Москве, что в ГРУ получена копия документа с таким-то грифом и порядковым номером, чтобы из расчета рассылки этого документа вражеская контрразведка могла определить, откуда произошла утечка.

Под крышей Государственного комитета СССР по науке и технике, куда полковник был направлен работать по заданию Главного разведывательного управления, ему было поручено вести весь комплекс вопросов экономического и научно-технического сотрудничества с западными странами. На языке ГРУ это означало, что на этом посту полковник Пеньковский отвечал за организацию военно-промышленного шпионажа по каналам ГКНТ.

Работа в этом ведомстве предоставляла отличные возможности для получения закрытой информации о советском экономическом, технологическом и военном потенциале. Статус советника Государственного комитета обеспечивал Олегу Пеньковскому выход на руководителей крупных военных заводов и конструкторских бюро, высокопоставленных чиновников министерских аппаратов, управлявших военно-промышленным комплексом страны.

Еще одним важным источником секретных данных оказались родственники Пеньковского. Ведь тестем Олега был никто иной как маршал ракетных войск и артиллерии страны Сергей Варенцов. За непринужденной беседой в семейном кругу Пеньковский получал от него бесценные для западных спецслужб данные о реальном состоянии и технических характеристиках новейшего советского ракетно-ядерного оружия, эффективность и боеспособность которого в ту пору была на деле не такой впечатляющей, как это пыталась представить официальная пропаганда. Потерять такого ценного агента в разгар «холодной войны» было непозволительной роскошью как для американцев, так и для англичан.

Я не присутствовал на процессе Пеньковского, но о нем мне рассказал Горкин. Как председатель Верховного суда страны он был в курсе всех нюансов дела, хотя вела его военная прокуратура.

— Как он держался на суде? — спросил я однажды Горкина.

— Держался, как ни в чем ни бывало. Очень нагло. На вопросы отвечал надменно, самоуверенно. Видимо, рассчитывал, что ему дадут не больше десяти лет, а американцы уж как-нибудь потом о нем позаботятся, организуют обмен.

Когда процесс закончился и обвиняемому был вынесен смертный приговор, не подлежавший обжалованию, это мало кого удивило, но, видимо, было шоком для Пеньковского. Горкин так описал последние минуты процесса.

— Когда Олег узнал, что ему дали «вышку», он сломался. Закрыл лицо руками и долго их не опускал. Такого приговора он не ожидал. Все надежды рухнули для него в одночасье.

Приговор Пеньковскому стал суровым приговором и для ГРУ. Серову дело его бывшего любимчика стоило карьеры. Почти четверть века он правил бал в советской разведке, сначала будучи замом у Берии, затем во главе КГБ, а потом и ГРУ. Измена Пеньковского отправила генерала армии в преждевременную отставку сроком на 28 лет. Его лишили званий и наград. В 1990 году бывший шеф КГБ и ГРУ Иван Александрович Серов тихо умер в Москве без каких-либо объявлений в газетах и официальных траурных церемоний.

В 1963 году в спешном порядке были смещены с постов многие руководители Главного разведывательного управления. Советской военной разведке пришлось срочно отзывать своих сотрудников из-за рубежа. А кое-кого отзывать было уже поздно. Ряд многообещающих разведывательных операций был безнадежно провален. Многие агентурные связи утрачены навсегда. Долгие годы ушли впоследствии на восстановление утраченных позиций.

Не успев залечить полученные раны, организм советской военной разведки уже был поражен новым недугом. Имя ему— генерал Поляков. Он начал работать на американскую разведку примерно в одно время с Олегом Пеньковским, но оставался неразоблаченным четверть века.

Офицер-артиллерист, орденоносец, как и Пеньковский, Дмитрий Поляков начал свою карьеру в ГРУ в начале 50-х в Нью-Йорке, работая в советской миссии при ООН. В 61-м, как и Пеньковский, он предложил свои услуги противнику и начал работать на ЦРУ под псевдонимом «Топхэт».

Ущерб, нанесенный Дмитрием Поляковым, был поистине колоссальный. Проведенное расследование установило, что предатель выдал ЦРУ до полутора тысяч агентов советской разведки, два десятка нелегалов, более полутора сотен агентов, завербованных ГРУ и КГБ за рубежом.

Если бы не Олдрич Эймс, наш «крот» в оперативном директорате ЦРУ, Дмитрий Поляков мог бы и дальше работать на Лэнгли. Но благодаря информации Эймса агент ЦРУ «Топхэт» в 1986 году был арестован и через два года по решению суда расстрелян.

Многие полагают, что на начало шестидесятых годов прошлого века выпала золотая пора в истории Советского Союза. Несмотря на международные кризисы и внутренние проблемы, страна была на подъеме. Сбросив с себя сталинские путы, семимильными шагами двигались вперед экономика, наука, культура. Рос и креп лагерь союзников СССР, причем не только среди стран народной демократии, но и в так называемом «третьем мире». Поднимался престиж государства трудящихся.

Но вот парадокс — именно в эти годы стране Советов стали все чаще изменять ее наиболее преданные стражи: разведчики. Только за два года — с 61-го по 63-й — на советскую разведку обрушилась настоящая лавина измен и предательств. Изменили родине, помимо упомянутых уже Пеньковского и Полякова, Анатолий Голицын, Юрий Носенко, Богдан Сташинский, Николай Чернов. Это не могло не сказаться на работе ГРУ и КГБ. Наиболее чувствительный урон был нанесен резидентурам советской разведки в Англии и США.

— Сворачивай свои проекты, Женя, и ложись на дно, как подводная лодка, — советовало мне начальство. — Если высунешься, съедят!

За дружескими советами следовали должностные инструкции и приказы из Москвы: прекратить контакты, свернуть связи, законсервировать агентуру, быть сверхбдительным и осторожным.

Руководство разведки пыталось застраховаться от новых провалов.

Подогревался ажиотаж в английской печати, без устали писавшей о коварных и вездесущих красных шпионах. Русских агентов призывали искать чуть ли не под кроватью в каждом доме.

Из-за предательства к 1962 году оказалась проваленной лондонская нелегальная резидентура Конона Трофимовича Молодого. В тюрьму вместе с ним попали замечательные разведчики супруги-нелегалы Леонтина и Моррис Коэны. Был арестован в Лондоне Джон Вассал, агент КГБ в Адмиралтействе. Бежал в Москву Ким Филби, которого в последнюю минуту удалось вывезти из Бейрута в Одессу. Оказался «засвечен» и другой член «Кэмбриджской пятерки» — Энтони Блант.

Эта цепочка провалов заметно сказалась на работе советских спецслужб. Она существенно повлияла и на деятельность лондонской резидентуры ГРУ, разработку и реализацию планировавшихся Центром операций.

Рассказ двадцать первый

О влиятельных потомках испанского мясника, о «гостеприимной проституции» и знакомстве с лордом Астором

В Кливден, имение лорда Астора, Стив стал приглашать меня все чаще по выходным. Там он арендовал у хозяина за символическую плату в 1 фунт стерлингов дачный домик — Спринг-коттедж. Эти визиты не могли долго оставаться незамеченными для лорда Астора. Я полагал, что рано или поздно случай сведет меня с ним. И ждал этого часа, не навязываясь в знакомые к знаменитому хозяину Кливденского имения, но, зная, что этой встречи нам, очевидно, не избежать.

Как старший из сыновей рода Асторов Билли получил по наследству роскошный дворец и четыреста акров прилегающих к нему земель на берегу Темзы десять лет назад. И жил теперь в нем со своей молодой женой, бывшей французской манекенщицей и протеже доктора Уарда Бронвен Пью.

Готовясь к встрече с Асторами, я проштудировал те несколько изданий, посвященных их роду, что нашел в библиотеке. И выяснил, что Асторы, как бы сказали у нас на Руси, были люди пришлые. Их предка, простого испанского крестьянина, звали Асторга. Был он неплохим животноводом, успешно торговал мясом.

В XVIII веке Асторга перебрался с семьей в Германию в небольшой городок Уолдорф под Гейдельбергом. Окончание «га» в фамилии переселенцев опустили. Так родилась фамилия Астор.

В 1783 году двадцатилетний сын мясника Джон Джейкоб Астор Первый (1763–1848) отправился на заработки за океан и преуспел в торговле мехами. Его сын Вильям Бэкхаус Астор (1792–1875) начал строить Нью-Йорк и с помощью земельных спекуляций сделался одним из первых богачей Америки. Двое его сыновей Джон Джейкоб Астор Второй (1822–1890) и Вильям (1827–1892) отправились в Англию. В Лондоне они занялись производством музыкальных инструментов. Сделанные ими флейты посылались в Нью-Йорк, где их успешно продавал отец.

Старший сын Астора Второго — Вильям Уолдорф, первый лорд Астор (1848–1919), вознамерился круто изменить семейный имидж клана Асторов. Он предал забвению бизнес и торговлю, решил стать политиком. И кое в чем добился успеха. Получив неплохое образование, пожив короткое время в Европе, молодой Астор в 29 лет баллотировался сначала в Ассамблею Нью-Йорка, а год спустя — в Конгресс США, но потерпел неудачу.

В 1881 году президент страны Джеймс Гарфилд предложил Вильяму Уолдорфу Астору возглавить посольство США в Италии в ранге чрезвычайного и полномочного посла. Вернувшись домой после пяти лет дипломатической работы в Риме, Астор оставил международные дела и всерьез увлекся эпистолярным творчеством. Бывший дипломат написал свою первую, почти автобиографическую книгу «Силуэты», выдержавшую в Америке четыре издания, но довольно враждебно встреченную местной критикой.

Разочаровавшись своей карьерой на родине, в 1890 году неудавшийся конгрессмен и писатель, захватив с собой унаследованные от умершего отца капиталы, переехал из США в Англию. Через три года у герцога Вестминстерского он приобрел Кливденский замок и поселился в нем с семьей.

Дела Астора в Англии шли, казалось, неплохо. Но в 1894 году скончалась его жена, оставив ему 15-летнего сына. Вдовец активно занялся благотворительностью. Построил в Лондоне детскую клинику в госпитале на Грэйт Орманд стрит. Взялся помогать бедным и обездоленным.

Семейного капитала, впрочем, хватило и на то, чтобы купить в 1899 году себе гражданство Великобритании, а в 1917 году — титул английского дворянина. Однако два года спустя первый лорд Астор скончался в возрасте 71 года, так и не насладившись жизнью британского аристократа.

Его старший сын, Уолдорф, второй лорд Астор (1879–1952), получив в Англии хорошее образование, решил пойти по стопам отца и занялся политикой. Чтобы имидж молодого человека соответствовал требованиям высшего общества, второму лорду Астору, прежде чем идти на штурм властных бастионов, необходимо было жениться.

В 1905 году он познакомился в Лондоне со своей соотечественницей Нэнси Лэнгхорн. Они были одногодки. Обоим было по двадцать шесть лет. Только Нэнси была уже замужем, развелась и воспитывала сына Бобби. Это не помешало, однако, молодым людям сочетаться законным браком. Мисс Лэнгхорн стала леди Астор и родила в течение ближайших нескольких лет своему новому мужу четырех сыновей: Уильяма Уолдорфа — будущего третьего лорда Астора, Майкла, Дэвида, Джекки, а также дочь Фелицию, будущую графиню Анкастерскую.

Муж Нэнси и новый хозяин Кливдена уже в 1910 году стал членом британского парламента от консервативной партии и проработал в Вестминстере два срока. Он преуспел не только в политике, но и в печатном бизнесе, став владельцем газеты «Обсервер». Самое удивительное, однако, заключалось в том, что Нэнси не стала в семье Асторов простой домохозяйкой, привязанной к детям и домашнему очагу. Она тоже пошла в политику, поддержав мужа в его увлечении. И стала одной из выдающихся исторических фигур двадцатого столетия.

Нэнси была уроженкой Вирджинии. Ее отец Чизвел Дэбни Лэнгхорн владел на юге крупной табачной плантацией. Гражданская война лишила его и рабов и плантации, которая перешла к французам. Чтобы выжить, он перебробывал разное: торговал на аукционах лошадьми, работал носильщиком в гостинице, — делал все, что мог, лишь бы раздобыть немного денег, но преуспел лишь в одном — карточной игре. Играл он настолько хорошо, что смог безбедно содержать всю семью из одиннадцати детей.

Когда Нэнси исполнилось семнадцать лет, ее отправили на учебу в Нью-Йорк. Год спустя она познакомилась с Робертом Шоу, состоятельным молодым человеком из Бостона. В 1897 году они поженились. В Бостоне, куда переехала молодая чета, у них родился сын Бобби. Через три года брак, однако, распался: у Роберта появилась другая женщина.

Миссис Лэнгхорн, чтобы немного отвлечь свою дочь от пережитого, взяла ее с собой в поездку по Европе. В Лондоне они остановились погостить у своих знакомых — Асторов. Так была решена дальнейшая судьба Нэнси.

Нэнси и Уильям Уолдорф после свадьбы поселились в Плимуте. Именно в этом городе и состоялись поначалу не только семейное счастье, но и политическая карьера молодой четы. Семейный капитал, хорошее образование, связи в высшем обществе и удивительная предприимчивость, которую супруги, возможно, унаследовали от своих родителей, привели сначала Уильяма Уолдорфа, а затем и Нэнси Астор в британский парламент и большую политику. За них преданно проголосовало большинство избирателей Плимута, покоренных красноречием и интеллектом Асторов. Нэнси будет представлять жителей этого города в британском парламенте на протяжении 20 лет. А потом будет избрана его мэром.

1919 год был годом серьезных перемен для их семьи. После смерти первого лорда Астора супруги перебрались из Плимута в Кливден. Начался новый этап их жизненного пути.

Кливденский замок, расположенный в непосредственной близости от Виндзора — летней резиденции английского королевского дома, постепенно, начиная с 1919 года, со времени переезда в него Вильяма и Нэнси, стал превращаться в один из центров политической жизни Великобритании.

Капитал, заработанный Асторами, окружил их дом вниманием высочайших особ. Монархи и премьеры, министры и послы стали постоянными гостями Кливденского замка. Асторов начали ассоциировать с британской политикой так же, как Шекспира с английской литературой. Взлет этого богатого рода к вершинам политической власти в стране был на удивление стремительным.

До Второй мировой войны Асторы, без преувеличения, признавались властителями дум высшего общества. Их именовали «миротворцами» в Европе. Нэнси, по мнению историков, представляла крайне правый фланг консервативной партии и его лидера премьер-министра Невилла Чемберлена. Асторы поддерживали популярный тогда не только в Европе, но и в Америке политический курс на умиротворение фашистской Германии.

На посиделках у Нэнси в Кливденском имении бывали многие видные гитлеровские чины, в частности немецкий посол в Англии, а затем министр иностранных дел Германии фон Риббентроп. На Нюрнбергском процессе по окончании Второй мировой войны он даже попросил у суда вызвать в качестве свидетеля леди Астор. Риббентроп надеялся, что она встанет на его защиту. Суд, однако, отверг просьбу нацистского преступника.

Астора-младшего — Билли, с которым мне предстояло познакомиться, — в политику подтолкнула его мать, леди Астор. При семейной поддержке и с двумя дипломами, Итона и Оксфорда, в кармане Вильям Рандольф Астор уже в 1935 году в возрасте 28 лет завоевал себе место парламентария в Вестминстере. В годы Второй мировой войны он неплохо зарекомендовал себя на службе в британской разведке, связи с которой были продолжены и после победы.

В победном сорок пятом третий лорд Астор женился. Его супругой стала Сара Грэнтли, дочь барона Грэнтли, известного английского кинопродюсера. Другом семьи барона были лорд Маунтбаттон и принц Филипп, будущий герцог Эдинбургский, супруг английской королевы, а также Кетлин Кеннеди, сестра будущего президента США. Этот брак продлился восемь лет и завершился в 1953 году, в год смерти отца Билли, разводом.

Его второй женой стала Филиппа, крестница будущего премьер-министра Великобритании Гарольда Макмиллана и дочь подполковника Генри Ханлоука, бывшего резидента МИ-5 в Иерусалиме, с которым Билли был знаком по совместной работе в годы войны на Ближнем Востоке. Этот брак был недолгим. Через несколько месяцев супруги разошлись.

Происхождение и социальный статус первых двух жен третьего лорда Астора уже сами по себе свидетельствовали о круге общения нового хозяина Кливдена. С благословения Билли родовое гнездо Асторов превратилось в базу для английской разведки и правительства страны при проведении конфиденциальных встреч и консультаций с зарубежными партнерами. Здесь гостями лорда и его коллег из британских спецслужб нередко бывали высокие заокеанские гости, в частности руководители ЦРУ и ФБР.

Резидент ГРУ в Лондоне генерал Павлов, сменивший на этом посту Льва Сергеевича Толоконникова, любил повторять:

— Женя, имей в виду: то, что сегодня говорится в Кливдене, завтра станет официальной позицией и практической политикой правительства консерваторов. Нам как воздух нужно, чтобы ты прижился под боком у Асторов. Ты — первый русский в Кливдене после войны. Такая удача выпадает раз в столетие. Из нее надо выжать все возможное, до последней капли.

Можно было подумать, что я был против.

У лорда Астора со Стивом существовали давние дружеские связи. Из рассказов Уарда я постепенно смог составить полную картину их взаимоотношений. Не остались без внимания и интимные подробности любовных похождений Билли.

Третьего лорда Астора и высокопоставленных гостей Кливдена, как я понял, обслуживали девушки из команды доктора Уарда. От них Стив получал информацию о сексуальных вкусах своих клиентов. Билли, например, по рассказам Мэнди Райс-Дэвис и Мариэллы Новотной, был не только фанатом лисьей охоты и игры в бридж, но и большим любителем «клубнички», в частности садомазохизма. Этот вид сексуальных забав милорд, очевидно, не мог практиковать в супружеской постели. Зато старлетки из команды доктора Уарда ему ни в чем никогда не отказывали. Девушки, кроме того, утверждали, что Билли — бисексуал. И приводили тому немало доказательств.

Подобные рассказы из-за безмерной словоохотливости Стива нередко доходили и до моих ушей. Благодаря доктору Уарду и его женской команде у меня постепенно набирался солидный компромат на лорда Астора и его друзей. Они, как оказалось, были весьма падки на товар, который поставлялся им арендатором Спринг-коттеджа. Ни английские, ни зарубежные гости Билли не брезговали услугами молоденьких девиц легкого поведения. А доктор Уард был рад им услужить.

Мне оставалось лишь подкрепить эту информацию документальным подтверждением, скажем, в виде нескольких фотоснимков, незаметно сделанных «Миноксом», и фундамент для последующего шантажа был бы заложен. Необходимые доказательства я собирался получить от Стивена Уарда и его неотразимых девушек. Вопрос в столь деликатном деле стоял лишь об одном: как это лучше всего сделать. Я рассчитывал на помощь и совет Стива. И ждал подходящего случая, чтобы завести разговор на эту тему.

Для меня вскоре стало ясно, что в Кливдене с благословения лорда Астора и доктора Уарда широко практиковалась «придворная» разновидность проституции. Напомню тем, кто не знаком с историей этой «первой древнейшей» профессии, что далеко не везде, не всегда и не во всем проституция считалась позорным или криминальным явлением. В древнем Вавилоне, например, все женщины города должны были хоть раз в жизни явиться в храм Мелитты, чтобы там отдаться какому-нибудь чужестранцу. Деньги, заработанные таким путем, считались священными. Такой же обычай существовал и в Армении. Девушка, которую посетило максимальное число иностранцев, считалась самой желанной невестой.

Так называемая «гостеприимная» и «религиозная» проституция практиковалась и у финикийцев. Подобные обряды были распространены в Италии, Египте, на Кипре и у евреев.

Христианское учение, заклеймившее любые внебрачные половые связи как тяжкий грех, тем не менее, не смогло остановить распространения проституции. Средневековые бордели существовали уже с ведения и под контролем государства или городских властей. Произошло классовое расслоение проституции. Появились так называемые «эстетические», или «придворные», проститутки. Дамы этого класса в отличие от обыкновенных проституток имели высшее образование, вращались в высшем обществе среди аристократов, сановников, артистов и знати.

Связь с наиболее известными куртизанками не только не скрывали, но даже хвастались ей. И каждый претендент стремился добиться у известной придворной проститутки большего расположения, чем соперник.

Придворная проституция в Европе расцвела в XVIII веке. Широко известна серия книг под рубрикой «Amours des rois de France», издававшихся во Франции в XVIII столетии более десятка раз. Скандальные по нынешним меркам истории Маргариты Валуа и ее многочисленных любовников королевской крови, равно как и прочие любовные похождения других аристократов не вызывали ни у кого неприятия и отторжения.

В Англии середины XX века была распространена все та же придворная проституция, что во времена Маргариты Валуа, только она никем не афишировалась и существовала тайно.

Субботними вечерами в Кливдене мне не раз доводилось видеть, как Стив исчезал из Спринг-коттеджа на час или чуть больше, чтобы навестить лорда Астора. С ним уходила и одна из его молоденьких знакомых. Так происходило постоянно.

Случались, впрочем, и врачебные визиты. Лорд Астор был не прочь «попотчевать» своих гостей, особенно тех, у кого не все было в порядке со здоровьем, своим домашним остеопатом, жившим всего в двух шагах от дворца.

После таких врачеваний Стив, возвращаясь в Спринг-коттедж, мог, причем без особых на то приглашений, поведать мне о том, кто гостит у Асторов и в связи с чем. Порой он оказывался особенно словоохотлив и тогда рассказывал о беседах, свидетелем которых становился. Для меня это была весьма полезная информация, ибо, как правило, речь шла о негласных контактах крупных политических фигур того времени. Крайне редко это были лишь встречи в семейном кругу старых и добрых знакомых. Чаще имели место деловые контакты, результаты которых становились реальной политикой нового дня.

После одного из таких визитов в кливденское имение Уард вернулся с приглашением лорда Астора в мой адрес пожаловать к нему на обед.

— А кто еще приглашен на трапезу? — поинтересовался я.

— Кроме нас — никто. Так что считай, что это приглашение лично тебе. Билли давно хотел с тобой познакомиться. Просто ждал подходящего случая. Надеюсь, ты не откажешься уважить старика?

Отказываться от такого приглашения я, естественно, не собирался.

Кливденское имение Асторов производило сильное впечатление. До званого визита я не раз прогуливался по парку возле особняка, любовался его величественной красотой. Сам замок чем-то напоминал ленинградский Петродворец. Но в России это был музей, а здесь — жилой дом, родовое имение. Все это с трудом укладывалось в голове. Для меня Астор был классовым врагом, чем-то чуждым, чего у меня на родине уже не было. И чего вообще не могло существовать в единственно правильном и справедливом для всех коммунистическом обществе.

Войдя в дом, мы со Стивом оказались в просторном зале. Все в этом особняке было огромным: потолок, окна, стол, камин и бронзовые фигуры обнаженных женщин.

— Обрати внимание, — сказал мне Стив, — как блестят их металлические грудки. Старик Билли, видно, натирает их каждый день. Иначе чего бы им так сверкать?

Он взялся было сам опробовать выпуклые места статуэток, как раздался голос вошедшего в зал лорда Астора.

— А, прелюбодеи, попались! И вы туда же. Еще ни один мужчина, когда-либо переступавший порог этого дома, не мог устоять перед соблазном приласкать моих бронзовых девочек.

Для своих 54 лет лорд Астор выглядел несколько старше. Высокий лоб пронизывали бороздки многочисленных морщин. Редкие седые волосы на висках дополняло их почти полное отсутствие в верхней части головы и на затылке. Тонкие губы были едва заметны и при улыбке, казалось, вовсе исчезали. Негустые брови накрывали близко посаженные глаза с редкой сеткой коротких ресниц. Плохо скрываемую сутулость выдавала сухая фигура человека, не страдающего избытком мышц.

Словом, Билли не был обременен признаками мужской красоты. Не случайно в годы учебы в Итоне и Оксфорде его считали самым стеснительным из студентов. Стеснительность, впрочем, прошла с годами. Отсутствие внешней привлекательности сохранилось. Подкупала, впрочем, живость ума, отменная реакция и изрядный жизненный опыт.

Стив представил меня хозяину дома. Билли протянул мне руку и долго сохранял рукопожатие, рассматривая меня почти в упор. Кажется, именно также беззастенчиво и продолжительно разглядывал в свое время советских солдат в строе встречавшего его почетного караула в Крыму сэр Уинстон Черчилль в день своего прилета на историческую Ялтинскую конференцию.

Лорд Астор познакомил меня со своим сводным братом Бобби Шоу, импозантным мужчиной лет шестидесяти, вышедшим на встречу с гостями, держа в руке стакан с виски. Бобби был сыном леди Нэнси Астор от первого брака. Холодно поздоровавшись, он тут же обратился с дружеским приветствием к доктору Уарду, с которым был хорошо знаком.

Чуть позже в зал вошла и супруга лорда Астора очаровательная Бронвен Пью.

Джанет Бронвен Алан Пью, как я уже рассказывал, была третьей женой Билли. Бывшая супермодель, она прославилась, работая на известного французского кутюрье Пьера Бальмена. Став супругой Билли в I960 году, летом шестьдесят первого новая леди Астор находилась в интересном положении, ждала ребенка.

Забегая вперед, скажу, что в декабре она родит Билли их первую дочь Джанет Элизабет, а через три года еще одну девочку — Полин Мэриан. Отцом двух дочек, впрочем, лорд Астор пробудет недолго. В 1966 году, едва пережив скандал с делом Профьюмо, он скоропостижно умрет в возрасте 58 лет от сердечного приступа.

Миледи любезно поздоровалась со мной и пригласила всех за стол. Никакой прислуги на обеде не было. Вино и еда были отменные. Мы быстро разговорились и, кажется, понравились друг другу.

За послеобеденными сигарами и коньяком подошел черед политики. Бронвен Пью быстро ретировалась. Лорд Астор был удивительным собеседником. Даже то немногое, что он говорил по той или иной проблеме, было существенно и интересно.

В тот день его особенно увлекали перспективы возможного вступления Англии в Общий рынок. Лорда Астора, в частности, волновали экономические последствия этого шага. Особенно иммиграция дешевых рабочих рук. На континенте в те годы рабочая сила была в целом дешевле, чем в Англии.

Но присоединение к Европейскому экономическому сообществу, по мнению лорда, было палкой о двух концах. С одной стороны, ЕЭС могло приручить не в меру своевольные британские профсоюзы, с другой — взвинтить и без того высокую безработицу. Первое было, по понятным причинам, весьма кстати, ну а второе ничего хорошего не сулило.

Изложив свои соображения, хозяин дома неожиданно спросил у меня:

— Ну, а что думают в Кремле по этому поводу?

Я сказал, что в Москве эту проблему видят скорее в политической, чем в экономической плоскости, считая создание Общего рынка курсом на раскол Европы и конфронтацию с социалистическими странами. Я понимал, что столь ортодоксальным заявлением не открою Америки для хорошо осведомленного о советской позиции хозяина дома. Поэтому добавил, что у меня есть и свой взгляд на интеграционные процессы в Европе.

— Как же вы на них смотрите, если не секрет? — поинтересовался лорд Астор.

— Действительно, Юджин, что ты сам думаешь об этой затее? — присоединился к вопросу Стив.

— Для меня, как военного человека, — сказал я, — проблема Общего рынка является скорее стратегической, чем финансовой. Его организация ставит своей целью создание третьей силы, способной сравняться по мощи с Соединенными Штатами и Советским Союзом. Я знаю, что не в моих интересах подыгрывать вам в политике, но для Англии остаться вне Общего рынка значило бы превратить вашу страну в изолированный остров, лишенный политического влияния на события в мире.

Откровенность моего суждения была, похоже, оценена лордом Астором. Я дал понять, что не во всем и не всегда обязательно согласен с позицией своего правительства, хотя и служу в Лондоне как его представитель. Такая позиция, похоже, подкупала.

Отношения с лордом Астором были установлены. Причем достаточно дружеские. Я получил приглашение бывать в его доме без особых церемоний.

Вскоре меня вызвал к себе в кабинет лондонский резидент ГРУ.

— Ты можешь составить детальный план имения Асторов, — спросил меня Павлов, — или хотя бы дать подробное описание обстановки и интерьера кливденского особняка.

Было ясно, что пришел запрос из Центра в связи с моими посещениями Кливдена. ГРУ понадобился план имения, описание местности, характер подъездных дорог, расположение Спринг-коттеджа и самого замка, комнат внутри него.

— Где находится рабочий кабинет лорда Астора? — дотошно спрашивал он. — Где вы обычно играете в бридж? Где он беседует с гостями? Где в имении Асторов находятся телефоны? Окна каких комнат в Спринг-коттедже смотрят на дворец? В какой из них ты обычно останавливаешься?

Я рисовал схемы. Давал расположение комнат. Объяснял, где и как обычно встречаются гости лорда Астора, какой дорогой можно подъехать к замку или коттеджу, есть ли охрана в имении и где находится обслуживающий персонал.

Было очевидно, что Центр активно прорабатывает возможности установки с моей помощью подслушивающей аппаратуры в доме Асторов. Все необходимые условия для этого были. Было и необходимое оборудование. Так называемые «пассивные жучки» советская разведка начала использовать еще в сороковые годы. Они идеально подходили для успешной организации тайной «прослушки» в комнатах кливденского особняка.

Эндовибратор, или «пассивный жучок», был революционным открытием замечательного советского ученого Льва Термена. Всему миру он, правда, известен более как изобретатель терменвокса, уникального электромузыкального инструмента, получившего распространение в США, а затем и в Европе в 30-е годы.

Работая за океаном по заданию советской разведки, Лев Термен в «кровавом» 1937 году был неожиданно отозван из Штатов, где остались его жена и дети, в Москву. Последовали арест и тюремное заключение. К счастью, смерть обошла его стороной. Термен попал в «шарашку», где и изобрел эндовибратор. В 1944 году за это изобретение по личному распоряжению «верховного» он получил «закрытую» Сталинскую премию.

Разработанный Терменом метод позволял «снимать звук» с любой, даже самой миниатюрной пластины. Звуковые колебания резонировали с ее поверхности и могли быть «подхвачены» и расшифрованы отраженным сигналом радара. Проще говоря, Лев Термен изобрел гениально простой и весьма надежный способ подслушивания. В любое помещение, где могли идти переговоры, достаточно было поместить спрятанную в какой-либо предмет небольшую пластину, и она становилась передатчиком этих переговоров. Надо было лишь направить на эту пластину извне сигнал приемного устройства.

С открытием Термена канули в лету допотопные подслушивающие устройства с километрами проводов и сетью микрофонов. Прослушивание чужих разговоров стало делом значительно более доступным и простым. Все, что требовалось, — это хоть раз оказаться в искомом помещении и оставить в нем эндовибратор, то есть «пассивный жучок». Остальное было делом техники.

Рассказ двадцать второй

О «беспроигрышных» партиях в бридж, о гостях Кливдена, британском «гей-истеблишменте» и о первых спутниках-шпионах

— Зачем Вы ходите на курсы игры в бридж? — спрашивал меня молоденький стажер в нашем посольстве в Норвегии, где я служил в с 1953 по 1958 год. — Ну, я понимаю, когда нужно выучить иностранный язык или освоить вождение автомашины. А в карты-то Вам зачем учиться играть?

Помню, парнишка был явно озадачен тем, как усердно я заучивал правила игры в бридж. Юный пинкертон, судя по всему, усматривал в моем увлечении нечто низменное, а, может быть, и вредное. И хотел, наверное, вывести меня на чистую воду.

Не так-то просто было объяснить зеленому еще стажеру-дипломату с чекистскими замашками, что уметь играть в бридж мне необходимо вовсе не для шикарного времяпрепровождения в злачных местах. Нужно это было для дела. Чтобы иметь возможность за игрой в карты вести беседу, завязывать нужные связи, а значит, и получать необходимую информацию.

Парень проникся пониманием поведанного ему старшим товарищем секрета оперативной работы. Вернувшись в Москву, он отказался от дипломатической карьеры и принял предложение перейти на работу в КГБ.

Тем бдительным пареньком был Виктор Федорович Грушко. В середине пятидесятых — стажер в советском посольстве в Норвегии, а три десятилетия спустя — первый заместитель председателя Комитета государственной безопасности СССР. Тот самый, что допрашивал тридцать лет спустя полковника КГБ Олега Гордиевского, но упустил его, что называется, из-под носа. Предатель сбежал при помощи англичан через финскую границу на запад.

Позднее за соучастие в попытке государственного переворота в августе 1991 года Виктор Грушко и его шеф Владимир Крючков были арестованы и преданы суду.

Бридж же выручал меня и в Норвегии, и в Англии. Сколько важных и нужных встреч не состоялось бы, не умей я в подходящий момент и в соответствующем окружении составить компанию для популярной карточной игры! Сколько бы интересных сведений и данных не попали на стол начальства, не будь я «страстным поклонником» игры в бридж!

По мнению Уарда, — а он был заядлым картежником, — играля неплохо. Стивен регулярно усаживал меня за карточный столик со своими высокопоставленными гостями. Случалось это и в различных привилегированных клубах, и в его лондонской квартире на Уимпол Мьюз, и в Спринг-коттедже в Кливдене, куда я наезжал по выходным.

Хозяин Кливдена тоже был страстным картежником. Эту страсть он, возможно, унаследовал от своего деда по материнской линии — Чизвела Дэбни Лэнгхорна. Первая же попытка испытать меня в качестве партнера его удовлетворила, я пришелся, что называется, ко двору. Мои навыки в бридже были не настолько хороши, чтобы раздражать соперников, но и не слишком заурядны, чтобы расхолаживать их в игре. Так что участие в картежных баталиях у лорда Астора постепенно стало привычным и довольно частым моим занятием.

За партиями в бридж я свел знакомство с лордом Эднамом, лордом Гаррингтоном, сэром Годфри Николсоном и многими другими влиятельными и осведомленными политиками. Игра в бридж — это ведь идеальная возможность познакомить и сблизить людей. Разведчику она позволяет закрепить полезный контакт, обменяться мнениями, прозондировать позицию соперника, причем не только в карточной игре.

Замечу, кстати, что игральные карты появились на свет более тысячи лет назад. Возникли они в Китае. Первые документальные свидетельства о них относятся еще к 969 году н. э. Игра в карты быстро покорила многие страны мира.

Что касается бриджа, то он появился в Англии в середине XIX века. А родоначальником его был русский вист, точнее древнерусский «бирич», то есть глашатай. Первая книга по бриджу в Англии, вышедшая в Лондоне в 1886 году, так и называлась «Бирич, или русский вист». Англичанам было трудно произнести это слово, поэтому в обиходе прижилось английское «бридж», то есть мост.

Окончательно бридж сложился как полноправная игра в 1925 году, когда его правила были доработаны известным американским игроком Элаем Кулбертсоном.

В год моего приезда в Лондон бридж стал, так сказать, олимпийским видом спорта. В 1960 году была создана Всемирная федерация бриджа и учреждена Всемирная Олимпиада. У нас в Советском Союзе бридж был популярен еще с довоенных времен. Им увлекались композиторы Дмитрий Шостакович и Сергей Прокофьев, чемпион мира по шахматам Алексей Алехин и нарком иностранных дел Максим Литвинов. Советская же власть бридж вниманием не жаловала, отмечая его «вредную социальную направленность».

Что представляет собой эта игра? — Для тех, кто не в курсе, отвечу. Партию в бридж разыгрывают две пары игроков колодой из 52 карт. Каждому игроку сдается по 13 карт и назначается козырь. В ходе игры нужно взять как можно больше взяток. Цель игры — в правильном заказе и розыгрыше заявочного контракта и лишении такой возможности оппонентов. В ходе партии карты одного из партнеров в паре открываются, и партия разыгрывается вторым ее участником.

Нетрудно понять, что партия в бридж требует не только знания самой карточной игры, но и прекрасной памяти, аналитического склада ума и умения взаимодействовать с партнером. За партией в бридж игроки не обладают всей полнотой информации, поэтому бриджисту в своем анализе игровой ситуации приходится пользоваться различными оценками и моделями. А также прибегать к маскировочным и даже обманным приемам, что, безусловно, лишь усиливает драматизм поединка.

Такой характер игры неизбежно сближал играющих в паре, заставлял лучше знать индивидуальные особенности друг друга. Если игра в паре удавалась, то дружеское расположение партнеров росло, укреплялась взаимная привязанность и уважение. Именно это позволяло мне шаг за шагом устанавливать более тесные, достаточно доверительные отношения с весьма полезными и информированными людьми.

Пытались использовать партии в бридж для своих целей и англичане, игравшие против или на пару со мной. Они также рассчитывали подобрать свои ключи к офицеру ГРУ. В итоге бридж в моем случае становился скорее интеллектуальной дуэлью разведок, чем популярной карточной игрой.

Лорд Астор был асом в этом деле. Партии в бридж в его кливденском дворце разыгрывали лучшие игроки из МИ-6 или МИ-5. Я знал, с кем имею дело, и не строил иллюзий относительно своих возможностей как в карточной игре, так и в дуэли разведок. Но свою партию я вел решительно и со знанием дела. У меня на руках был главный козырь — компромат на хозяина дома. И я собирался его использовать.

Родовое гнездо Асторов, то, что радует глаз и по сей день, было построено в 1850 году при тогдашнем его хозяине герцоге Сазерлендском. Он заказал проект дворца создателю комплекса зданий парламента в Лондоне знаменитому архитектору сэру Чарльзу Берри. И тот блестяще, как считают знатоки, выполнил высочайший заказ. Сэр Чарльз спроектировал Кливден по образу и подобию знаменитой Виллы Альбано в Риме.

Но первый особняк на этом месте был построен двумя столетиями раньше. Жорж Виллье, второй герцог Букингемский, создал здесь романтическое поместье для себя и своей возлюбленной графини Шрюзберри. Здесь же Виллье дрался на дуэли с ее супругом и заколол ревнивца рапирой. В память об этой дуэле в Кливдене есть особая клумба, цветы на которой изображают форму рапиры и дату поединка.

Кливденский дом Жоржа Виллье, однако, сгорел во время пожара. Затем четверть века спустя его выстроил заново герцог Сазерлендский. Но особняк опять сгорел. Вот тогда и пришло время для каменного творения Чарльза Берри.

В 1893 году его купил Вильям Уолдорф Астор, первый в династии лордов Асторов — дед Билли. Он перестроил все интерьеры замка в любимом им итальянском стиле. На полу главного холла появилась римская мозаика. Потолок столовой был расписан итальянскими художниками в стиле псевдоклассицизма. Гостиную украсили деревянные панели из охотничьего домика мадам де Помпадур в Асниере. Были куплены и привезены в Кливден гобелены, некогда украшавшие замок первого герцога Мальборо. В холле были установлены римские скульптуры и античные вазы. Территорию имения украсили не только прекрасные сады и цветники, но и древние балюстрады из Боргезе, а также римские саркофаги.

Когда леди Нэнси Астор, принимая в 1919 году Кливденское имение после смерти свекра, впервые увидела его убранство, она заявила в сердцах: «У Асторов совершенно нет вкуса». И переделала интерьер замка по-своему. Убрала мозаику и роспись потолков в гостиной. Приказала унести в подвал римские статуи и вазы. Купила французскую мебель и повесила шторы. Тем не менее, декор имения в исполнении первого лорда Астора остался большей частью нетронутым.

Управление столь обширным владением, как Кливденское, потребовало использования целой бригады слуг. Дворецкий имения мистер Ли проработал здесь четыре десятилетия и оставил Кливден вместе с леди Астор, когда она после смерти супруга в 1952 году переехала в Лондон в дом номер 100 на Итон-сквер.

Именно в этом доме 85-летняя леди Астор, икона британской политики двадцатого столетия, узнает в 1963 году во время скандального дела Профьюмо о низвержении имени Асторов с политического пьедестала. Ее сын как один из участников «скандала века» дискредитирует не только самого себя, но и всю династию Асторов. Старая женщина будет раздавлена этой новостью и скончается несколько месяцев спустя в 1964 году.

Одним из летописцев Кливдена и леди Астор станет ее преданный дворецкий мистер Ли.

— В Кливдене бывали все короли и королевы Великобритании этого столетия, — с гордостью отмечал он в одном из своих интервью. — Их величества, впрочем, никогда не останавливались здесь на ночь. Ведь Виндзор совсем рядом.

Мистер Ли любил комментировать записи в знаменитой книге посетителей Кливдена, которая читается теперь как настоящая энциклопедия исторических имен. Помимо друзей леди Астор, коими, в первую очередь, были знаменитый разведчик Лоренс Аравийский, британский премьер Ллойд Джордж и драматург Джордж Бернард Шоу, в книге посетителей Кливдена можно найти имена Невилла Чемберлена, Уинстона Черчилля, Энтони Идена, Гарольда Макмиллана, маркиза Керзона, принцессы Патриции Коннот, маркиза Лотиана, короля Швеции Густава, королевы Румынии Марии, лорда Хейли, лорда Галифакса и многих, многих других.

В начале века здесь побывал великий князь Кирилл, племянник царя Николая II. Потом в конце 20-х — соратник Ленина Соколиков, полпред Советской России в Англии. Он был весьма дружен с леди Астор. А позднее, в тридцатые годы Кливден посещал наш посол в Лондоне Майский.

Имя великого князя Кирилла Владимировича, контр-адмирала русского флота, участника русско-японской войны, хорошо известно. Ведь именно он, первый племянник расстрелянного большевиками русского царя, в эмиграции провозгласил себя наследником Романовых и царем Кириллом I. Смерть в 1938 году прервала претензии родственника последнего русского царя на свергнутый престол.

Что касается товарища Соколикова, то он был первым послом СССР в Лондоне после установления дипломатических отношений между двумя странами в 1924 году. Он же стал организатором знаменитой поездки леди Астор вместе с ее пожизненным другом английским писателем Джорджем Бернардом Шоу в июле 1931 года в «совдепию». Советский посол полагал, что известный драматург симпатизирует революционной России. Леди Астор он относил к левому крылу партии тори и считал, что в ходе поездки по стране Советов ее удастся перековать в большевичку. С Бернардом Шоу полпред Соколиков не ошибся. Писатель был влюблен в новую Россию, и повсеместно расточал ей комплименты. С леди Астор, к несчастью дипломата, вышла серьезная промашка. Нэнси считала большевиков воинствующими безбожниками, а советскую власть презирала.

Будущий академик и замнаркома иностранных дел Иван Михайлович Майский вслед за полпредом Соколиковым также имел честь быть гостем Кливдена. Несмотря на то что в ранге посла он пробыл в Великобритании больше десяти лет, ни деловые, ни личные отношения у него с леди Астор так и не сложились.

— Однажды мы пригласили советского посла в Кливден. — вспоминала леди Астор в одном из своих интервью. — На приеме мы заметили, как грубо вел себя мистер Майский по отношению к своей жене. Поговаривали, что она вовсе не была его женой, что ее приставили к нему специально, дабы она приглядывала за ним и обо всем доносила Сталину. После того визита господин Майский исчез из нашего поля зрения и больше в Кливдене не появлялся.

Судя по гостевой книге Асторов, я оказался четвертым в группе весьма привилегированных российских особ, удостоенных чести быть официально приглашенными в Кливден. Надо, однако, иметь в виду, что визиты конфиденциальных гостей в книге посещений дворца не фиксировались. Так что в ней не найти имена участников закулисных переговоров и тайных встреч. А ими секретная история Кливдена была очень богата. Именно к ней, к тайной жизни родового гнезда Асторов, и было обращено мое внимание.

Одна из таких тайн была связана с нетрадиционной сексуальной ориентацией Асторов. Раскрыв ее, я получал компромат, который мог оказаться полезным.

Бобби Шоу, сводный брат лорда Астора по матери, со слов доктора Уарда, был редким гостем Кливдена. Их отношения с Билли давно уже не были безоблачными. Еще в молодые годы они ревновали друг к другу. Бобби был красив собой, а Билли все считали «гадким утенком». Билли получил прекрасное образование, а Бобби прошел свои университеты в окопах Первой мировой войны. Наследник Асторов сделал прекрасную карьеру, а его сводный брат был с позором выгнан из армии и даже попал в тюрьму.

— Бобби оказался геем, — поведал мне семейную тайну Асторов доктор Уард. — Однажды он попался за любовными забавами со своим приятелем в части, где служил. Бобби уволили из Полка королевских драгун и отправили на четыре месяца за решетку. Лорд Астор сделал все возможное, чтобы замять эту историю. К счастью, она не попала на страницы газет.

Как оказалось, доктор Уард был хорошо знаком с Бобби Шоу. Тот был любителем Мельпомены. А Стивен, как художник, вращался в кругах артистической интеллигенции Лондона. В ее рядах было немало гомосексуалистов. Многие из них дружили с Уардом, из-за чего порою возникал вопрос и о сексуальной ориентации самого Стивена. Он с юмором относился к этим подозрениям.

— Если б я был геем, — говорил он друзьям, — об этом бы давно знал уже весь Лондон.

Тем не менее доктор Уард был своим человеком в этом мире, который называют «гей-истеблишментом». Бобби Шоу был в нем одной из заметных фигур.

Со временем Стивен познакомил меня с наиболее известными людьми этого круга. В него входили не только писатели Годфри Винн и Роберт Харбинсон или художники Роберт Макбрайд и Роберт Колкуун. В этот «закрытый» для чужого взгляда мир входили и весьма влиятельные люди — сэр Малкольм Буллок, депутат парламента от консервативной партии, или его преосвященство монсеньер Хью Монтгомери. От своих друзей-гомосексуалистов Стив был неплохо осведомлен о любовных связях в этом запретном мире. Хью Монтгомери, с его слов, был, например, любовником будущего Папы Римского Иоанна Павла I. А интимным поклонником Бобби Шоу оказался небезызвестный сэр Гилберт Лезуэйт, один из лидеров тори и помощник государственного секретаря по делам Содружества в консервативном правительстве Великобритании.

Сэр Джон Гилберт Лезуэйт, выпускник элитарного Тринити-колледж в Оксфорде и ветеран Первой мировой войны, был одним из опытнейших британских дипломатов и разведчиков. Он в течение многих лет работал в азиатских странах: Индии, Бирме, Пакистане. Представлял Великобританию в Ирландии, Австралии и Новой Зеландии. Был рыцарем Мальтийского ордена и постоянным консультантом руководителей дипломатических и разведывательных служб британского правительства. Его карьера в 60-е годы уже клонилась к закату. И под угрозой разоблачения его нетрадиционной сексуальной ориентации сэр Гилберт вполне мог пойти на сотрудничество с нашей разведкой. А знал он совсем немало из того, что представляло для нас значительный интерес.

Центр был неплохо информирован о британском «гей-истеблишменте», поскольку в числе наших агентов долгие годы были такие гомосексуалисты, как Гай Берджесс и Энтони Блант — двое разведчиков из знаменитой Кембриджской пятерки.

Тем не менее я не пропускал мимо слуха сведения о геях в правительственных кругах Великобритании. Эта информация могла быть использована при «подходе» к ним как потенциальным источникам важных данных. Из всей этой гомосексуальной братии я выделил двух персонажей — сводного брата лорда Астора Бобби Шоу и его друга сэра Гилберта Лезуэйта. Я был уверен, что, взяв их в оборот, можно будет получить неплохие результаты.

Гомосексуализм в те годы считался «золотым фондом» для любой спецслужбы. Гомосексуалисты объективно были более наблюдательны и проницательны. Если они достигали определенного положения в обществе и государстве, то, безусловно, представляли для разведки немалый интерес.

Это сейчас гомосексуалисты получили право спокойно жить и работать в большинстве стран Запада. Не так давно педерастия резко осуждалась практически повсеместно и обществом, и государством. А в некоторых странах преследовалась по закону и каралась тюремным заключением. В таких условиях обнародовать свою нетрадиционную сексуальную ориентацию было совсем небезопасно.

Гомосексуализм, как известно, существует ровно столько, сколько существует человечество. Жители древней Америки и Африки находили когда-то особый изыск в мужских ласках. Древние греки сумели возвести его в своеобразный культ. От греков гомосексуализм перекочевал к римлянам, а также скифам и сарматам. Существовал он и у древних славян.

Распространение христианской религии в мире с ее неприятием содомии положило конец «золотой эре» гомосексуализма. Отношение к этой человеческой страсти менялось с годами от тотального неприятия и гонений на гомосексуалистов до свободного распространения и даже пропаганды педерастии. Мир и поныне разделен в своем отношении к этому явлению.

На поприще секс-шпионажа и, в частности, на его гомосексуальном направлении российская разведка имела несколько громких успехов в XX столетии. Назову лишь два.

Первый связан с работой резидента российской военной разведки в Варшаве накануне Первой мировой войны полковника Николая Степановича Батюшина. Это он завербовал шефа военной контрразведки Австро-Венгрии полковника Альфреда Редля под угрозой предания огласке его гомосексуальных связей. Хотя Редль тщательно скрывал от окружающих подробности своей интимной жизни, полковнику Батюшину, опытному «ловцу душ», было известно о порочной страсти своего коллеги. Шантаж и подкуп сделали из полковника Редля первого в истории российской разведки «голубого крота».

В конце концов нашего агента раскрыли и казнили. Но гомосексуальная страсть стоила жизни не ему одному. Альфред Редль передал Николаю Батюшину детальные планы всех новейших крепостей на австро-русской границе, подробности военной инфраструктуры приграничья. В итоге австро-венгерская ров. Военное поражение привело к развалу Австро-Венгерской империи и падению династии Габсбургов.

Второй громкий случай в истории российской разведки связан с работой «голубой» звезды царской разведки Ивана Федоровича Манасевича-Мануйлова. В начале XX века он руководил нелегальными резидентурами в Париже и Риме. В «вечном городе» его любовником и поставщиком секретной информации для российской разведки был главный редактор газеты «Аванти» и будущий дуче Италии Бенито Муссолини. Сведения, добытые резидентом-геем, имели ценность и немалую.

В 30-е годы Сталин вынашивал планы ослабления доверия между лидерами фашистской оси. Начальник 4-го управления НКВД генерал Павел Судоплатов предложил скомпрометировать Муссолини в глазах Гитлера, используя архивные материалы из дела Манасевича-Мануйлова. Сталин этот план одобрил. Видимо, зря. Ибо план сработал совсем не так, как рассчитывали в Москве.

Судоплатов добился того, чтобы копии материалов о работе Муссолини на разведку царской России попали на стол фюрера. Тот был взбешен, но не стал портить отношений с Италией и ее дуче. Он просто использовал полученные материалы в интересах Германии. Путем шантажа Гитлер заставил Муссолини отдать свои колонии в Африке и гарантировать участие итальянских войск в военных действиях вермахта. Так непродуманный план Сталина не ослабил, а укрепил гитлеровскую коалицию.

Увы, одно дело — получить информацию, а другое — ее правильно использовать. И то и другое требует ума и удачи.

С каждым новым визитом в кливденское имение лорда Астора я все свободнее ориентировался в становившейся мне более знакомой среде. Громкие имена приглашенных стесняли меня значительно меньше. Я раскованнее чувствовал себя в непривычной дворцовой обстановке.

Раз за разом я все смелее пытался разглядеть особняк изнутри, узнать расположение комнат, их назначение. Определить, что и где находится. Меня, естественно, больше всего интересовал рабочий кабинет лорда Астора, его библиотека, приходившая в адрес хозяина дома почта, документы и материалы его исследований.

Была сыграна не одна партия в бридж, прежде чем я смог определить это, усвоить заведенные в доме Асторов порядки, понять уже укоренившуюся и ставшую обычной манеру поведения лорда с гостями, образ жизни четы Асторов, заведенный в доме ритуал общения гостей.

Миниатюрный фотоаппарат «Минокс» всегда был при мне. Небольшой плоский брелок, висевший у меня на груди оставался практически незаметен за полами пиджака. Я легко доставал его в нужный момент и простым нажатием кнопки копировал нужный документ.

Иногда, если отобранный мною материал в кабинете лорда Астора, был слишком объемный, и времени на съемку не хватало, я быстро прятал документы в потайной карман своего пиджака. То есть, попросту говоря, крал их. Прием был не новый. Но и расчет — простой: документов на столе у лорда Астора лежало так много, что исчезновение одного вряд ли могло насторожить хозяина дома.

Однажды в «хозяйстве лорда Астора» мне на глаза попалось письмо из Америки. В этом письме один из заокеанских друзей Билли информировал его о создании в Штатах в 1961 году новой структуры — Национального центра по интерпретации фотоснимков, куда его определили на работу. Я посчитал этот факт заслуживающим внимания и сообщил о нем резиденту. Тот информировал Центр. В Москве по возвращению из Лондона я узнал о «раскрутке» этого факта.

Создание такого центра означало, по мнению специалистов, завершение испытаний и начало работы в США системы «Самос». Это была программа создания и выведения на околоземную орбиту первых американских спутников-шпионов. Национальный центр, о котором сообщалось в письме лорду Астору, создавался для работы с разведывательными материалами, которые ЦРУ и Пентагон получали из космоса.

Фотоснимки с космических кораблей «Дискаверер» или «Корона» нужно было обрабатывать и интерпретировать. Этой работой предлагалось заняться американскому другу Билли, о чем он и поспешил сообщить ему в Кливден. Для Москвы это означало, что испытательные пуски ракет завершены и начато создание космической группировки спутников-шпионов. Времена разведывательных самолетов типа «У-2 Локхид» безвозвратно уходили в прошлое. Им на смену пришел более совершенный и практически неуязвимый шпион — космический корабль на околоземной орбите.

С тематикой космической разведки я столкнулся еще в Норвегии. Именно там за чтением периодики в библиотеке я впервые узнал о запуске в США программы WS-117L по разработке разведывательных спутников в интересах ЦРУ и ВВС.

Первые пять или шесть лет работы над этой программой мои коллеги по ГРУ без труда отслеживали ход ее развития. Публикаций на эту тему в американской печати было предостаточно. Было, например, известно, что на программу сначала выделялось 200, а затем 500 миллионов долларов ежегодно — сумма по тем временам немалая.

В апреле 1959 года, уже в Москве, я прочел в журнале «Интернэшнл Сайенс энд Текнолоджи» заметку некого Эмрома Каца из Рэнд Корпорэйшн о том, что первый американский спутник-шпион уже практически готов. Более того, автор другой статьи в том же журнале эксперт Рочестерского университета в области оптики утверждал, что для шпионской камеры разработан новый телескопический объектив с фокусным расстоянием 600 см, способный с высоты 200 км производить снимки, на которых будут видны 2 предмета, отстоящие друг от друга на 7,5 см.

Уже в Англии в августе 1960 года я узнал из сообщений прессы, что на борту спутника «Дискавери-13» американцы впервые вывели в космос радиотехническое оборудование под кодовым названием «Скотоп». Оно предназначалось для регистрации сигналов наших РЛС, следящих за полетом американских космических объектов.

Но после этого случилось непредвиденное. Новый президент США Джон Ф. Кеннеди, вступивший в должность в январе 1961 года, своим распоряжением строжайшим образом засекретил всю информацию, касающуюся американских разведывательных программ в космосе. Как говорят в таких случаях: «источник иссяк».

Дальнейшую информацию о начинке американских спутников-шпионов нам пришлось добывать уже агентурным путем.

Менялись названия разведывательных кораблей «Дискавери», «Самос», «Корона», но все они угрожали обороноспособности нашей Родины, выведывая тайны новейших вооружений. «Самос», например, весил около 2 тонн и запускался с базы ВВС США Ванденбери в Калифорнии. Когда он проходил над территорией, лишенной объектов, его фотокамера выключалась с целью экономии энергии. Если такие объекты возникали, начиналась съемка. «Самос» выпускался четырех типов. На одни корабли устанавливались телевизионные камеры для передачи изображения на землю. На другие — обычные фотокамеры для производства снимков, которые по команде с земли сбрасывались в специальном контейнере и подхватывались самолетом, оснащенным сетками-ловушками. Третьи имели камеры обоих видов. На четвертом типе спутников размещалось разведывательное радиотехническое оборудование.

Была, впрочем, и еще одна категория наиболее засекреченных спутников-шпионов — проект «Мидас». Это были ракеты с инфракрасными детекторами на борту. Они предназначались для обнаружения пусков наших межконтинентальных баллистических ракет и оповещения о них. «Мидас» мог предупредить о запуске МБР за 30 минут до того, как ракета выйдет на цель. Это было в два раза быстрее по сравнению с возможностями огромных дорогостоящих радиолокаторов системы дальнего обнаружения, таких как гренландская РЛС в Туле или британская в Филингдейлзе, за которой мне приходилось регулярно наблюдать. РЛС обнаруживали баллистическую ракеты лишь тогда, когда она уже была на полпути к цели. «Мидас» фиксировал запуск МБР мгновенно и в реальном времени передавал о нем информацию на землю. Такие революционные изменения в глобальной разведке нельзя было недооценивать.

За картежной игрой в Кливдене я нередко проигрывал своим оппонентам. Но как бы ни заканчивалась карточная баталия, в моем распоряжении оказывались ценные сведения, куда более важные для разведчика, чем результат игры в бридж.

Рассказ двадцать третий

О принце Филиппе, «Четверг-клубе» и «Болване месяца», а также о порноколлекции Бэрона, которую не смогла найти британская контрразведка

Знание атрибутов власти в стране пребывания — залог успешной работы любого разведчика. Мои наставники в академии, а затем и в центральном аппарате ГРУ не уставали это повторять.

В Великобритании институтов и атрибутов власти более чем достаточно. У каждого свое место, своя роль и функции. В поле зрения профессионального разведчика неизбежно попадают правительство и парламент, вооруженные силы и пресса. Я, естественно, должен был знать обо всех важнейших изменениях в этих институтах власти, понимать ее механизм, разбираться в его внутренних пружинах.

Лишь один важнейший атрибут власти, казалось, не должен был входить в круг моих интересов — институт королевской власти. Почему? — Хотя бы потому, что монарх царствует, но не правит. Права английской королевы, — и это знает каждый школьник, — носят формальный, а не практический характер. Созвать или распустить парламент, назначить избранного уже премьер-министра или принять его отставку, утвердить закон, уже принятый парламентом, возвести в пэрство и даровать рыцарский титул, да и то лишь по совету премьера или парламента, — вот и все ее права.

Уже почти двести лет ни один британский монарх ни разу не отказался санкционировать какой-либо законодательный проект вопреки воле парламента.

Все это так. Реальная власть Елизаветы II в 60-е годы, когда я находился в Великобритании, да и поныне равняется ничтожно малой величине. Но ее влияние на жизнь страны, на процесс принятия важнейших решений другими органами и институтами власти трудно переоценить.

Руководитель английского направления ГРУ капитан 1 ранга Голицын, сам долгие годы проработавший на Британских островах, не уставал повторять:

— Женя, учти, монархия — это не торжественные выезды в золоченой карете с эскортом драгун. Это символ нации. Ее гордость. Кроме того, где бы королева ни находилась — в Букингемском дворце, Виндзоре или в Балморале — красный бокс со всеми важнейшими государственными документами и правительственной информацией доставляется ей регулярно и без каких-либо опозданий. Королева — второй наиболее информированный человек в Англии после премьер-министра.

Казалось бы, все ясно. Вывод напрашивается сам собой: военному разведчику негоже игнорировать выход на все возможные источники информации, в том числе и в королевской среде. Правда, трудности внедрения в нее почти непреодолимы.

Но мы, моряки, — народ упрямый. Чем трудней задача, тем усерднее беремся за ее выполнение.

За годы работы в Англии я не мог не убедиться, что почтение к монархии — это основа основ британского общества. Ничто, происходящее внутри страны или за ее пределами, не способно, кажется, поколебать ее. Государство и народ едины в своем уважении к королевскому дому и преданности ему.

И, тем не менее, «нет таких крепостей, которые бы не брали большевики».

Если перед угрозой возможного конфликта стоит задача ослабить мощь потенциального противника, лучше всего взорвать его единство изнутри. Этому искусству войны учили еще в Древнем Китае. Не чурались его и мы. Тем более что угроза ядерной войны с мировым империализмом была в те годы вполне реальной.

Как удалось мне подобраться к королевской семье? — Все началось с моего знакомства с доктором Уардом. Он был лично и уже много лет знаком с принцом Филиппом, позднее герцогом Эдинбургским, и охотно делился со мной тем, что знал.

Уимпол Мьюз 17 — этот адрес лондонской квартиры Стивена Уарда стал местом наших частых встреч. «Мьюз» по-английски значит «конюшня». Таких улиц-конюшен в Лондоне превеликое множество. Когда-то дома на этих улицах действительно служили конюшнями. Но двадцатый век привел на смену гужевому транспорту автомобильный. И конюшни были реконструированы под жилые дома.

В одной из перестроенных «конюшен» и жил мой приятель. Уимпол Мьюз располагалась чуть южнее Риджент парка — одного из самых престижных районов Лондона.

Мы любили проводить свободное время вдвоем. Могли часами напролет беседовать друг с другом, не утомляя себя и получая от взаимного общения удовольствие. Мне такие беседы приносили еще и практическую пользу — конкретную и важную информацию. Причем не только словесную. В личном архиве Уарда, который он со временем предоставил в мое распоряжение, было немало интересных документов, фотографий, рисунков, дневниковых записей.

— Мы с принцем Филиппом давние друзья. — заявил он мне однажды. — Знаем друг друга уже лет пятнадцать. С тех пор как я вернулся из Индии и начал практиковать в Лондоне.

Так, однажды заговорив о своем знакомстве с супругом королевы, Уард дал мне повод в дальнейшем возвращаться к этой теме под различными предлогами, но с одной целью — узнать то, что знал Уард о членах королевской семьи.

Как выяснилось, знал он не так уж и мало.

В течение 61-го года Стив выполнил серию портретов членов королевской семьи, в том числе герцога Эдинбургского, принцессы Маргариты и ее супруга сэра Энтони Армстронг-Джоунса (лорда Сноудена). С ними мне тоже предстояло познакомиться.

Встречу с герцогом Эдинбургским мне подарил визит в Великобританию Михаила Михайловича Сомова. Супруг королевы был президентом Королевского географического общества. А Королевское географическое общество произвело Михаила Сомова в свои почетные члены и присудило ему премию за выдающиеся заслуги в освоении Арктики и Антарктики.

Михаил Сомов в пятидесятые годы возглавлял первые дрейфующие экспедиции «Северный полюс», а также основал нашу первую антарктическую станцию. Очевидно, Королевское географическое общество, помимо прочего, не могло пройти мимо и его научных трудов, посвященных изучению ледового режима полярных морей и ледовому прогнозу. Эти знания были необходимы для успешной навигации по Северному морскому пути транспортных кораблей, соединяющих промышленный центр России с крупными сибирскими добывающими центрами.

Была в работах Сомова и существенная военно-политическая составляющая. Ведь Арктика в послевоенные годы рассматривалась нашим руководством как одно из возможных направлений главного удара в случае ядерного противостояния супердержав. Так что прикладное значение трудов Михаила Михайловича Сомова признавалось и в военных и в разведывательных кругах не только Советского Союза, но и западных стран. Это был действительно выдающийся ученый-практик. Сейчас его имя выгравировано на бронзовой плите в вестибюле Королевского географического общества наряду с именами других почетных членов КГО.

На время визита Михаила Сомова в Великобританию его сопровождающим и переводчиком назначили меня. А я знал, что в этом качестве на одном из раутов Королевского географического обществ обязательно встречусь с принцем Филиппом. Так и произошло.

Но прежде чем остановиться на этом, нельзя не рассказать, что же представлял собой супруг королевы.

Филипп родился в 1921 году на острове Корфу. Светловолосый и голубоглазый наследник греческого престола скорее был похож на скандинава, чем на грека. И неудивительно. Его отцовская линия восходила к датскому королевскому дому вплоть до середины пятнадцатого века. А материнская — к древнему роду Баттенбергов-Маунтбаттенов.

Его отец — принц Эндрю — был седьмым ребенком греческого короля Георгия I. А мать — принцесса Элис — приходилась дочерью принцу Льюису Баттенбергу, первому лорду Адмиралтейства в годы Первой мировой войны. У Элис было пятеро детей: четыре дочери и сын. Филипп был младшим. Его четыре сестры вышли замуж за немецких аристократов. Один из них стал полковйиком СС и приближенным Генриха Гимлера, остальные также служили Адольфу Гитлеру и были активными нацистами.

Удачно пристроив дочерей, отец Филиппа накануне Второй мировой войны поселился на яхте своей сожительницы в Монте-Карло. А принцесса Элис, расставшись с мужем, ухаживать за сыном не стала. Заботы о десятилетнем мальчике взяла на себя его бабушка по материнской линии — маркиза Милфорд-Хэвен. Она забрала внука в Англию. А когда вскоре умерла, ответственность за воспитание Филиппа принял на себя ее старший сын — Джордж. Но и он вскоре умер от рака. Тогда опека над Филиппом досталась младшему брату Джорджа — лорду Льюису Маунтбаттену. Дядя Дики, как называл его Филипп, фактически заменил ему отца и всерьез занялся воспитанием юноши.

Филипп получил достойное образование, стал отличным спортсменом, поступил на военную службу, где дослужился до звания лейтенанта королевских ВМС Великобритании.

В один из отпусков с корабля в 1942 году дядя Дики познакомил Филиппа с Лилибет. Так звали тогда старшую дочь английского короля Георга VI принцессу Елизавету. Девушка влюбилась в греческого принца с первого взгляда.

— Он был пришельцем из другого мира, — вспоминала герцогиня Мальборо. — Это и привлекало к нему Елизавету. Ну и, конечно, его убийственная красота. Боже, как он был красив!

В 1945 году лейтенант военно-морского флота его величества Филипп Маунтбаттен сделал предложение принцессе Елизавете. Ее отец король Георг VI не желал такого брака для своей дочери. Ему не нравился греческий выскочка. Но с помощью все того же дяди Дики короля, наконец, удалось уломать. Он позволил дочери выйти замуж за Филиппа, который сменил фамилию, национальность, религию и уже не вызывал недовольства у британского истеблишмента.

Три десятилетия спустя Филипп заявит своему биографу Бэзилу Бутройду, что в брак с Елизаветой он вступил по расчету.

— Мне надоела нищета. У меня никогда не было своего угла. С восьми лет я скитался по школам и кораблям, — признается он.

Свадьба состоялась в 1947 году. Через год родился их первенец — принц Чарльз. А пять лет спустя была их «вторая свадьба» — так супруги называли коронацию Елизаветы II, последовавшую вслед за смертью ее отца Георга VI.

После свадьбы Филипп оставил службу на флоте, но терпения к дворцовой суете у него хватило ненадолго. В конце концов он был по его же просьбе назначен на эсминец «Чеккерс» первым лейтенантом. Елизавету это не устраивало. Чтобы супруг чаще бывал дома, она назначила его менеджером королевского имущества. Филипп стал также патроном ряда фондов и обществ, в том числе и Королевского географического общества.

Именно на одном из его заседаний и состоялась моя встреча с герцогом Эдинбургским. В честь Михаила Сомова правлением КГО был дан обед. За столом председательствовал президент общества герцог Эдинбургский. Сомов сидел по левую руку от герцога, я — по правую. Михаил Михайлович был человек простой, практически всю жизнь проведший в полярных экспедициях. Для него церемонии такого рода, как он сам потом признавался, были тяжкой мукой. Но он стоически сносил все неудобства, связанные с облачением в смокинг, произнесением ответных речей и прочими формальностями этикета.

Его продолжительное молчание за столом давало мне повод заполнять паузы репликами и вопросами, которые я чаще всего адресовал своему высокопоставленному соседу слева. В результате на смену физической географии пришла география политическая. Я попытался потихоньку втянуть супруга королевы в обмен мнениями о международных делах, а тот, в свою очередь, осторожно уходил от участия в политической дискуссии. Ни германский вопрос, ни проблемы гонки ядерных вооружений, ни перспективы Общего рынка — ни одна из поднимавшихся мною тем не получила сколько-нибудь конкретного развития в разговоре за столом.

Когда подали кофе, мы втроем уединились в небольшой комнате рядом с банкетным залом. Сомов оставался все так же неразговорчив, ну а я по-прежнему пытался расширить знакомство с супругом королевы, предлагая на этот раз для обсуждения вопросы о непреходящих общечеловеческих ценностях — мире, согласии, взаимопонимании, сотрудничестве.

Герцог Эдинбургский вежливо слушал, подавал порой реплики типа: «Вы так полагаете?» и заключил беседу неожиданным вопросом, адресованным уже не мне, а Сомову. Вроде: «Как вам понравился Лондон, господин Сомов?»

В тот вечер я убедился, что от герцога Эдинбургского никакой мало-мальски стоящей информации в разговоре даже клещами не вытянешь. Примерно тот же эффект имели и две последующие встречи с герцогом Эдинбургским — на скачках в Аскоте и на королевской чайной церемонии в Букингемском дворце. Подружиться с супругом королевы мне не удавалось. Ну что ж, «попытка — не пытка», как гласит русская поговорка. Не вышла фронтальная атака, можно попытаться зайти с фланга.

Однажды я поделился впечатлениями от этих встреч со Стивеном Уардом.

— Представляешь, — пожаловался я ему, — их высочество оказалось для меня абсолютно недосягаемым, хоть и сидело рядом со мной за столом. У меня был не разговор, а общение с глухонемым.

— Герцог Эдинбургский и Филипп — это два разных человека, Юджин, — заметил тогда Уард. — Я помню, каким он был до женитьбы. Знаю, каким он стал сейчас. Могу сравнивать. Ты общался с государственным мужем, пытающимся быть и осторожным и мудрым. Дело в том, что долгие годы он жил по иным законам: легко и беспечно. Ошибки молодости теперь обходятся ему недешево. Поэтому сейчас герцог Эдинбургский пытается подмять под себя Филиппа. Во время встреч с тобой ему это, видимо, удалось.

— Власть меняет человека в любой стране, — согласился я, — но о каких ошибках молодости ты говоришь?

— Помнишь фотоальбом Бэрона, который я тебе недавно показывал?

— Конечно, помню, но при чем тут альбом?

— Посмотри еще раз на фотографии, и ты поймешь, в чем дело, — многозначительно заявил Стив. — На них изображен и Филипп, и его кузен Дэвид, и вся наша веселая холостяцкая компания.

Я попытался припомнить содержание альбома, которому не придал в первый раз особого значения. Некоторые снимки в нем были весьма сомнительного, мягко говоря, свойства, — с обилием голых тел обоих полов на фотографиях.

Стив снова протянул мне тот альбом. И стал давать разъяснения. Без них мне сложно было разобраться.

— Это Энтони Бошан — муж дочери сэра Уинстона Черчилля Сары, а это Артур Кристиансен — главный редактор «Дейли экспресс», — пояснял он. — Ну а здесь принц Филипп и его кузен Дэвид. Это Николь, а на этом снимке еще одна девица, кажется, Мэгги. Симпатичные были девочки, — с грустью в голосе выговорил Уард и отправился варить кофе, опрометчиво или же намеренно оставив у меня на руках свой альбом.

Только теперь я понял, что за фотографии хранились в этой коллекции. Как же я сразу не сообразил! — возмущался я своей недальновидностью. — Решил, что это дешевая порнография и только. А здесь целый вагон компромата.

О краже снимков не могло быть и речи, поэтому я достал из-под галстука «Минокс» и довольно быстро переснял несколько наиболее скандальных фотографий из альбома. В комнату вернулся Стив с чашечками дымящегося свежезаваренного кофе.

— Ты всем показываешь этот альбом? — спросил я его.

Уард взглянул на меня и, лукаво улыбаясь, ответил вопросом на вопрос:

— А ты как думаешь?

— Думаю, ты не стал бы выставлять этот альбом напоказ всем и каждому. Ведь эти снимки — бомба для Дома Виндзоров.

— Наконец-то до тебя дошло, — сказал Стив. — А то я уже начал сомневаться в твоей вменяемости. Когда я в первый раз показал тебе альбом Бэрона, ты и глазом не моргнул. Ну да ладно, пей лучше кофе, пока он не остыл.

Я сделал глоток-другой и, не скрывая своей обеспокоенности, заметил:

— Ты бы лучше припрятал этот чертов альбом подальше от чужих глаз. С ним и до неприятностей недалеко.

— Не волнуйся, Юджин, все будет о’кей.

Поясню, что альбом этот достался Стиву в 1956 году после смерти Бэрона и по его завещанию. Королевский фотограф Бэрон Нэйхум стал персоной нон грата для Дома Виндзоров в середине пятидесятых, когда «желтая пресса» подняла шумиху по поводу его скандальных похождений в кампании принца Филиппа и его кузена Дэвида. Бэрон был отлучен от двора ее величества.

О бурной молодости принца Филиппа, его многочисленных любовницах и даже внебрачных детях «желтой прессой» написано уже немало статей. Слов на этот счет было потрачено с избытком, а вот документальных свидетельств найти никому из журналистов так и не удавалось. Каждый раз супруг королевы умудрялся, что называется, выходить сухим из воды.

Как это ни парадоксально, многочисленные статьи «желтой прессы» о любовных похождениях принца Филиппа послужили для него неплохим щитом от нападок тех же газетчиков по существу дела. От газетных историй о «супружеской неверности» герцога Эдинбургского настолько сильно отдавало откровенным душком бульварных сплетен, что поверить в них мог лишь наивный глупец.

Одна из таких историй связана с «романом» принца Филиппа и голливудской кинозвезды Пэт Кирквуд. Эта красавица актриса блистала на экранах мира в 40-е и 50-е годы. Стройная, темноволосая, всегда блестяще и со вкусом одетая, она была звездой не только популярных мюзиклов и телешоу той поры, но и многочисленных светских раутов и приемов для представителей высшего общества, на которых ей не было равных по красоте и элегантности.

Ее воспоминания о знакомстве с принцем Филиппом наглядно демонстрируют, как из встреч, происходивших на глазах десятков свидетелей, репортеры «желтой прессы» фабриковали историю романтической любви и супружеской измены.

Эта история произошла в 1948 году. Пэт Кирквуд и ее партнер по сцене Вэл Парнелл находились тогда на гастролях в Великобритании и выступали с концертами в лондонском Палладиуме. После шоу Пэт договорилась поужинать с Бэроном Нэйхумом, своим женихом. В тот год они неофициально обручились. Но помолвка не выдержала испытания временем. Вскоре обрученные расстались. Свидание было назначено на десять тридцать вечера. Бэрон опаздывал. А когда появился в театре, его сопровождал сам герцог Эдинбургский. Трио отправилось в шикарный лондонский ресторан «Лез Амбассадор» на Пиккадили.

Когда посетители ресторана увидели входящими в зал красавца Филлипа и блистательную Пэт в роскошном вечернем платье, звуки игравшего оркестра заглушили голоса удивления и восторга всех присутствовавших. После ужина герцог пригласил актрису на танец.

«Мы танцевали, танцевали, танцевали и смеялись. Он был очарователен, — будет позднее вспоминать Пэт Кирквуд. — Больше часа мы не уходили с паркета, не пропуская ни одного танца. Число танцующих пар нарастало с каждой минутой.

Всем хотелось оказаться поближе к нам. Нас разглядывали в упор».

— Может быть нам лучше вернуться за столик, — предложила смущенная столь откровенным вниманием к себе мисс Кирквуд.

— Давайте лучше потанцуем, — не соглашался герцог Эдинбургский и с увлечением истинного фаната танцев переходил от закончившейся самбы к начавшемуся вслед фокстроту.

Бэрон был потрясен и подавлен. У всех на глазах его же друг уводил у него невесту. Глубокой ночью фотограф попытался увезти Пэт к себе домой. Но их королевское высочество навязалось в гости. И бедному Бэрону пришлось готовить яичницу для Филлипа и своей ненаглядной Пэт в четыре утра в собственной квартире на Мейфере.

Трио друзей-товарищей не подозревали тогда, что вскоре газетчики объявят мисс Кирквуд новой любовницей герцога Эдинбургского. Через несколько дней подружка Пэт Бесси отправилась на премьеру в лондонский Одеон. Перед сеансом показывали кинохронику. Вдруг на экране появились счастливые Пэт и Филипп. Женщина, сидевшая неподалеку от Бесси в кинозале, заметила во всеуслышанье:

— Ну ты же слышала, конечно, у него теперь новая любовница — Пэт Кирквуд.

Другая подружка Пэт рассказала ей еще более занятную историю. Ее супруг, член респектабельного «Уайтс-клуба» после одной из клубных встреч, поведал жене нижеследующее:

— Представляешь, дорогая, сижу я в «Уайте» и вдруг слышу от соседа справа: «По-моему, даже для герцога это уже чересчур. Это просто слишком. Он подарил Пэт Кирквуд белый Роллс-Ройс!»

Слухи в Лондоне распространялись со скоростью звука. Дополнительное ускорение им придали публикации в «желтой прессе» с измышлениями о романе актрисы и герцога.

Подобных ситуаций в жизни герцога Эдинбургского было не счесть. Филиппу приписывали роман с греческой принцессой Александрой. Затем с некой Элен Фуфунис, дети которой Макс и Луиза, по абсурдному утверждению газетчиков, были незаконнорожденными детьми принца Филиппа. Герцог Эдинбургский стал крестным отцом детей своей давней подруги. Из этого тривиального факта пресса раздула историю об адюльтере. Затем пришла очередь принцессы Марины, герцогини Кентской. Они ходили вместе с Филиппом в бассейн в Виндзорском замке. Этого оказалось достаточно для репортеров с избыточной фантазией, чтобы нарисовать для читателей картину «очередной» измены супруга королевы. Немало журналистских перьев было исписано о романе герцога Эдинбургского и обворожительной Сюзи Фергюсон, будущей матери герцогини Йоркской, супруги второго сына Филиппа и Елизаветы II Эндрю. Затем была история о «королевском любовном треугольнике» — романе герцога с принцессой Маргаритой, сестрой королевы.

Все эти выдумки по большому счету всерьез не воспринимались ни общественностью страны, ни в самом Доме Виндзоров, хотя нередкие оскорбительные выпады прессы в адрес королевской четы, естественно, не поднимали настроение королевы. В то же время в английском обществе утвердился устойчивый стереотип восприятия работы «желтой прессы». В итоге значительная часть читателей уяснила для себя раз и навсегда, что в основе газетных сообщений «желтой прессы» лежит, как правило, безудержная ложь или ловко состряпанная дезинформация.

До конкретных доказательств адюльтера дело у газетчиков с Флит стрит ни разу не доходило. Порноколлекция Бэрона Нэйхума такими доказательствами располагала.

Чтобы понять важность альбома, который был у Стивена Уарда, а затем попал мне на глаза, необходимо сделать небольшой экскурс в историю.

После Второй мировой войны доктор Уард познакомился с фотографом Бэроном Нэйхумом, или просто Бэроном, как его именовали друзья. Бэрона знали как давнего и близкого друга принца Филиппа. Их свел еще дядя Дики. Бэрон был сыном еврейского эмигранта из Триполи. Урожденный Стерлинг Генри Нэйхум вырос в Манчестере, где и начал свою карьеру фотографа. Однажды, работая на Мальте, случай свел его с лордом Маунтбаттеном. И эта встреча перевернула всю жизнь Бэрона. Лорд предложил ему сделать фотографии герцога и герцогини Кентских, а также их детей. Снимки удались на славу. И вскоре Бэрон стал очень популярен при дворе. Он был королевским фотографом на бракосочетании Филиппа и Елизаветы в 1947 году, на коронации в 1953 году.

Многие полагали, что если бы не его национальность, то он смог бы жениться на принцессе Маргарите, которая была им весьма увлечена. Впрочем, Бэрон был любимцем многих знатных особ. В течение ряда лет он делал замечательные снимки королевской семьи. Поговаривали, что он рассчитывал получить рыцарство. Но сэром Бэрон так и не стал. Королева была категорически против. Она считала, что фотограф знакомит Филиппа с девушками легкого поведения, а из-за этого ее муж может попасть в неприятное положение.

Елизавета II была права. Филипп и Бэрон питали слабость к прекрасному полу. Они совместно организовали так называемый «Четверг клуб», где любили обсуждать в чисто мужской кампании свои амурные приключения. Только одна женщина и один единственный раз присутствовала на заседаниях клуба. Ею оказалась Нэнси Спейн. Переодевшись в мужской костюм, эта предприимчивая журналистка прислуживала однажды членам «Четверг-клуба» за обедом, чтобы написать затем материал для своей газеты.

Сначала еженедельные заседания клуба проходили в отдельных номерах китайских ресторанчиков лондонского района Сохо за обедом из устриц и лобстеров, сдабриваемых французским шампанским. Затем их стали проводить на квартирах у членов клуба. Каждый член клуба имел право привести с собой на встречу одного своего друга. Так среди весьма знатных особ членов клуба оказался и Стивен Уард, приглашенный в «Четверг-клуб» своим другом Бэроном Нэйхумом.

Членами клуба, помимо принца Филиппа, Дэвида, маркиза Милфорд-Хэвен и Бэрона, было немало других известных людей. Лондонскую богему, в частности, представляли художники Васко Лаццоло и Феликс Топольский, киноактер Питер Устинов и джазовый музыкант Ларри Адлер. В «политическое» крыло клуба входили один из лидеров консервативной партии, спикер палаты общин Иан Маклеод и редактор газеты «Дейли экспресс» Артур Кристиансен.

На заседаниях клуба регулярно избирался «Болван месяца», — по-английски «Cunt of the Month», — то есть тот из его членов, кто глупее всего подставился за истекший месяц.

Однажды «Болваном месяца» оказался и принц Филипп. Рассказ об этом оставил в своих воспоминаниях виртуоз игры на гармонике американский джазмен Ларри Адлер. Он прекрасно запомнил этот эпизод, поскольку к несчастью его домочадцев он случился в его лондонской квартире на Гроувенор Сквер. Гостями Ларри в тот злополучный день были принц Филипп, его кузен маркиз Милфорд-Хеван и Бэрон Нэйхум. Выпив шампанского, друзья-приятели поспорили, кто попадет в кукушку на часах, когда та выскачет из своего гнезда, чтобы прокуковать очередной час. Бэрон, несмотря на ранение руки во время войны, бросал в цель очень точно. Поняв это, Филипп и Дэвид приуныли. Но затем решили не дать фавориту выиграть спор. Чтобы помешать ему, подвыпившие кузены стали кидать в комнатный камин дымовые шашки, невесть откуда оказавшиеся в тот день в доме Адлеров. Шашки, попадая в огонь, начали с диким грохотом взрываться. Квартира быстро наполнилась клубами едкого сизого дыма. Напуганные до смерти соседи по Гроувенор Сквер вызвали полицию и пожарных. Филипп с Дэвидом, почувствовав недоброе, вылетели из дома, как пробки из полдюжины бутылок выпитого ими за вечер шампанского. И долго пыхтели и кашляли, словно старый паровоз, приходя в себя от собственноручно устроенной в квартире дымовой завесы.

В ближайший четверг Ларри Адлер выступил с сообщением на заседании клуба. По итогам месяца единогласным решением всех членов «Четверг-клуба» кузены стали победителями конкурса и заслуженно разделили приз «Болванов месяца».

Гарри Адлер, безусловно, умел интересно преподнести любую историю. И все же Бэрон слыл наилучшим рассказчиком клуба. Он вел журнал донесений и осуществлял документальную фотосъемку. Иллюстрировал журнал дружескими шаржами королевский художник Васко Лаццоло. За сохранность и неприкосновенность клубного архива отвечал Энтони Бошан, известный фотограф, бывший супруг дочери сэра Уинстона Черчилля Сары. Его снимки также украшали клубный журнал. В итоге архив «Четверг клуба», — несколько журналов фотографий, рисунков и дневниковых записей, — превратился в набор компромата на многих сановных особ Великобритании, в том числе и на Филиппа.

Отцы-основатели «Четверг-клуба» — Филипп и Бэрон — встречались не только на его клубных заседаниях. Нэйхум был известен в богемных кругах Лондона своими феерическими вечеринками. Большинство из них проходили в просторной студии фотографа и выглядели вполне пристойными. Но случались и такие, что не афишировались. О них знал лишь узкий круг преданных друзей. Это были секс-патиз, на которые приглашалась менее шикарная публика, без стеснений занимавшаяся в доме Бэрона групповым сексом. Организатором таких вечеринок, помимо королевского фотографа, был его верный друг доктор Стивен Уард. А гостем-инкогнито периодически появлялся принц Филипп.

— Радуйся, что твоя ширинка не умеет разговаривать, — заметил как-то Филиппу один из его друзей.

Любовные похождения греческого принца это обстоятельство от разглашения не спасло. Рассказы и фотосвидетельства об амурных эскападах супруга королевы попали в архив Бэрона и в его фотоколлекцию. Кое-какие истории о любовных приключениях герцога Эдинбургского просочились в «желтую прессу».

К 1957 году стали даже поговаривать о том, что королевский брак на грани распада. Лондонская журналистка Джоан Грэм так тогда озаглавила свою передовицу в газете: «Слухи о трещине в королевской семье разрастаются».

Но усилиями королевы Елизаветы и ее команды беду удалось предотвратить.

Уард и Бэрон, как уже отмечалось выше, были друзьями, верными и преданными друг Другу. Причем настолько близкими, что после преждевременной смерти Нэйхума в 1956 году все самое скандальное из его архива, — упомянутые дневник «Четверг-клуба» и порноколлекция, — перешли по завещанию во владение к Стивену Уарду.

Фотоальбом Бэрона был известен в богемных кругах. Уард и сам увлекался порнографией. Иногда обменивался снимками с кузеном герцога Эдинбургского — Дэвидом, маркизом Милфорд-Хеван. Тот обладал уникальной коллекцией художественной эротики и порноснимками из жизни королевских особ. Некоторые из этих скандальных снимков перекочевали в альбом Уарда в обмен на фотографии, заинтересовавшие маркиза.

Так Стивен Уард стал владельцем весьма откровенных фотографий, изображавших членов королевской семьи.

Шесть менее откровенных альбомов из коллекции маркиза Милфорд-Хеван и Стивена Уарда перекочевали в разгар скандального дела Профьюмо и связанного с ним судебного разбирательства сначала в полицейский участок, а затем и в МИ-5. После того как фотографии королевских особ были изъяты, альбомы «художественной эротики» были переданы в Британский музей, что называется от греха подальше.

Но вот тайный архив «Четверг клуба» и фотоальбом Бэрона, оставленные им в наследство Уарду, после смерти Стивена обнаружить не удалось. Все последующие усилия британской контрразведки по розыску и изъятию этого компромата на королевских особ тоже не принесли желаемых результатов. Материалы бесследно исчезли.

Специалисты утверждали, что британская контрразведка пыталась заполучить архив Бэрона еще в начале пятидесятых. Фотограф не желал расставаться со своей коллекцией. Говорят, это упрямство и несговорчивость могли стать причиной его преждевременной смерти в 1956 году.

Коллекция Бэрона-Уарда более всего беспокоила Дом Виндзоров и Секретную службу ее величества и во время разбирательства по делу Профьюмо. Не исключено, что именно эту коллекцию искали сотрудники МИ-5 на квартире Стивена Уарда после его смерти. Возможно также и то, что именно из-за королевского компромата доктор Уард скончался, точнее говоря, был убит во время суда над ним.

Стив слишком много знал и был опасен для Дома Виндзоров. Секретная служба никак не могла позволить его материалам попасть в руки недоброжелателей или в «желтую прессу». Последствия такого поворота событий были бы просто катастрофическими для монархии.

А альбом с моей подачи оказался в Москве. Только вряд ли порноколлекция Бэрона когда-нибудь будет открыта для всеобщего обозрения.

Рассказ двадцать четвертый

О лондонских орбитах Гагарина, о шефе военно-морской разведки Адмиралтейства и об очаровательной Валерии Хобсон

Июльская жара плыла по городу, и Лондон задыхался от нее. Асфальт плавился под ногами, и двигатели автомашин, перегреваясь, глохли. Народ спасался в тени парковых деревьев, под прохладным дуновением кондиционеров, у холодильников, утоляя жажду ледяной влагой, и в ванных под струями спасительной воды.

Вечер не приносил облегчения. Казалось, ты не в Лондоне вовсе, а в Мадриде или Риме, такое было вокруг пекло, под стать финской сауне. Лондонцам этот раскаленный климат был не по душе. И город как-то сразу опустел, почти что вымер. Все, кто мог, бросили его и разъехались: кто на каникулы, кто за город, кто в гости, кто куда, но лишь бы подальше от огнедышащего каменного мешка.

Я то и дело менял промокавшие на мне сорочки и минимум трижды в день принимал спасительный душ. Лица посольских работников блестели от пота и волнения. В выставочном комплексе Эрлс Корт открывалась советская торгово-промышленная выставка. В Лондон прилетал первый в мире космонавт Юрий Гагарин, а англичан в городе почти не осталось. По опустевшим улицам бродили лишь немногочисленные туристы.

— Кто придет на выставку? Кто будет встречать Гагарина? — волновались чины в нашем торгпредстве.

— Эта чертова жара сорвет нам важнейшую пропагандистскую акцию! — с опаской поговаривали в стенах советского посольства на Кенсингтон Пэлас Гардене.

Все опасения, впрочем, оказались напрасными. На выставку англичане повалили толпами, непонятно откуда вдруг появившись в городе. А приезд Юрия Алексеевича Гагарина и вовсе наводнил Лондон толпами горожан, желающих несмотря ни на что увидеть его хотя бы мельком, хоть издалека.

Официальная программа встречи советского космонавта, скрупулезно разработанная в британском МИДе, была опрокинута. От нее попросту ничего не осталось. Спонтанная импровизация командовала парадом человеческой симпатии и людского любопытства к симпатичному русскому парню, первым из смертных поднявшемуся в космос и облетевшему Землю.

На встречу майора Гагарина в лондонском аэропорту Хитроу англичане выделили белый «Роллс-Ройс» с открывающимся верхом и номером «YG1» («ЮГ-1»), как будто специально заказанным для столь торжественного случая.

Я спросил Александра Алексеевича Солдатова, нашего посла в Лондоне:

— Откуда этот роскошный белый лимузин да еще с персональным номером?

— С «Роллс-Ройсом» трудностей не было. А вот номер пришлось одолжить у одной мадам из Манчестера. Собственно, она сама его нам предложила на встречу Гагарина.

Этот нюанс визита мне запомнился. Англичанам ведь можно было бы и не ломать себе голову над тем, какой номер будет у лимузина, на котором поедет советский космонавт.

В те июльские дни я нередко сопровождал Юрия Алексеевича Гагарина в его поездках. Три месяца назад жизнь молодого старшего лейтенанта военно-воздушных сил Советской армии совершила неимоверный вираж. Скромный русский паренек из простой крестьянской семьи в одночасье стал звездой мировой величины.

12 апреля 1961 года созданный под руководством академика Сергея Павловича Королева корабль «Восток» поднял его на околоземную орбиту и через 108 минут благополучно приземлил в окрестностях города Саратова.

— Все системы корабля работали отлично, — отрапортовал Никите Сергеевичу Хрущеву на торжественной встрече в московском аэропорту «Внуково» Юрий Гагарин.

Кое-кто из руководства центром управления полетом наверняка был смущен, услышав это. Ведь специалисты прекрасно знали, что при возвращении «Востока» не произошло отделение приборного отсека от спускаемого аппарата с космонавтом. Гагарин оказался на волосок от гибели. К счастью, в температурном пекле при входе корабля в атмосферу Земли провода и арматура, соединявшие приборный отсек со спускаемым аппаратом, расплавились и освободили капсулу с космонавтом. Полет закончился благополучно.

С тех пор, что бы ни случалось на орбите, в какие бы жуткие передряги не попадали советские космонавты, на земле перед кремлевским руководством звучало однообразное «полет прошел успешно». Никто не имел права знать о наших неудачах. Все должны были верить лишь в успехи Страны Советов.

12 апреля 1961 года стал днем триумфа, а мог оказаться днем вселенской катастрофы. Не из-за внештатного режима возвращения спускаемого аппарата корабля «Восток». В этот день мир был на волосок от ядерной катастрофы из-за шпионской вылазки американской ядерной подлодки «Наутилус». Она вела разведку в Баренцевом море вблизи наших границ. Заигралась. И чуть было не протаранила нашу печально знаменитую подлодку К-19 — первый советский подводный ядерный ракетоносец. К-19 получила существенные повреждения, но чудом ушла от фатального столкновения, следствием которого был бы неизбежный атомный взрыв у военно-морской базы Северного флота. А это могло быть воспринято нашим руководством как нападение на СССР. Мир был на шаг от третьей мировой войны, но избежал ее и шагнул в космос.

Первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев без труда понял, что лидерство в освоении космоса сулит советской державе прекрасные дивиденды в идеологической борьбе с Западом. Победа в космосе должна была крепить первенство «самой прогрессивной в мире» социалистической системы.

И «космонавту номер один», члену КПСС Юрию Алексеевичу Гагарину партийным руководством страны было поручено активно пропагандировать во всем мире «победоносные идеи Великого Октября».

Не успев толком отчитаться перед своим «крестным отцом», академиком Сергеем Павловичем Королевым, автором советской программы освоения космоса, о проведенном полете, новоиспеченный майор ВВС Гагарин был отправлен партией и правительством путешествовать по свету. Весь мир должен был узнать о выдающихся достижениях СССР в области науки и техники, о «семимильных шагах развития мирового коммунизма».

То, что сначала казалось Юрию Гагарину отдельным поручением, быстро превратилось в постоянную работу. Целых пять лет военный летчик и первый в мире космонавт будет оторван от своей любимой работы. За эти годы он объедет с пропагандистскими поездками полсвета, но не совершит ни одного полета.

В конце концов, он пожалуется на свою жизнь самому Королеву. Тот пообещает Гагарину очередной полет на новом корабле «Союз». Но академик вскоре умрет. На первом «Союзе» полетит Комаров. И разобьется из-за отказа парашютной системы корабля. В следующем году возобновит, наконец, свои летные тренировки и сам Гагарин. Но его спарка на МИГе с полковником Серегиным разобьется в первом же тренировочном полете.

До того злосчастного дня оставалось семь лет. И «космонавт номер один» завоевывал Лондон, нет, не идеями превосходства социализма над капитализмом, а своей простотой, скромностью, мужеством и человеческим обаянием.

Под занавес английского визита Юрия Гагарина готовился большой прием в советском посольстве. От имени посла я направил официальное приглашение Стивену Уарду. Был приглашен на прием и Джон Профьюмо с супругой.

Пожалуй, ни один из официальных советских раутов в Лондоне не собирал такого количества гостей, как тот июльский прием 1961 года в честь Юрия Алексеевича Гагарина. Несмотря на отпускной период, все залы старинного посольского особняка на Кенсингтон Пэлас Гардене были переполнены.

В центре всеобщего внимания был, естественно, сам Гагарин. Юрий Алексеевич накануне побывал на приеме у ее величества королевы Елизаветы II в Букингемском дворце. Не случайно поэтому вопросы многих англичан касались именно этого события в насыщенной программе визита советского космонавта.

— Как прошел прием у королевы, мистер Гагарин? — спросил кто-то из гостей на приеме.

— Как прошел? Очень хорошо, — ответил Юрий Алексеевич. — Беседа была непринужденной и оживленной.

— Я чуть было не опростоволосился на этом приеме, — признался потом по секрету Гагарин. — За обеденным столом в Букингемском дворце было столько приборов. Я не знал, какой взять…

Юрий рассмеялся и добавил:

— Выручила королева. Увидев мое замешательство, она заметила: «Я и сама порой их путаю».

Неловкость и смущение гостя за столом как рукой сняло. И Гагарин спокойно взял не тот прибор. Официант хотел было исправить положение и вмешаться. Но Елизавета II тут же жестом остановила его и, улыбаясь, заметила:

— Ему все можно. Он — небесный!

Может быть, именно вследствие этого незабываемого эпизода у Юрия Алексеевича Гагарина остались от встречи с английской королевой самые теплые воспоминания.

Тем временем прием в советском посольстве на Кенсингтон Пэлас Гардене шел полным ходом.

Я обходил гостей, обмениваясь впечатлениями или обсуждая накоротке последние международные события. Задачи познакомиться с гостями передо мной не стояло. Практически все приглашенные были мне в большей или меньшей степени известны. И я знал, кому стоит уделить больше внимания на этот раз, а кого просто обойти.

— У вас очаровательная шляпка сегодня, — обратился я к Валери Хобсон.

— Вы удивительно внимательны, кэптен, благодарю вас. Эту шляпку я делала на заказ. У меня есть знакомая модистка, она прекрасная мастерица шить дамские шляпки.

Как выяснилось из моего общения с супругой военного министра Профьюмо, помимо дамских шляпок Валери Хобсон была весьма неравнодушна к спиртному.

— У вас пустой бокал, сударыня, — сказал я, — не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Водку, только, русскую водку, дорогой Юджин. У нее восхитительный вкус. Должна вам признаться, я просто обожаю вашу «Столичную».

Как патриот своей Родины, я был горд и счастлив. Русской водке, если верить историкам, в 1961 году шел уже 428-й год. Первые «царевы кабаки», с которых началась на Руси торговля водкой, появились в Москве еще в 1533 году. В ходу за эти четыре с лишним века были разные водочные марки. В народе запомнились московские «Вдова Попова», «Братья Смирновы», нижегородский «Долгов»…

Однако становление русской водки было бы невозможно без трудов великого русского химика Дмитрия Менделеева. Это он определил оптимальное соотношение объема и веса спирта и воды в водке, что долгие годы являлось «крепким орешком» для винокуров.

Водка «Столичная», которая так понравилась Валерии Хобсон, была создана ленинградским мастером Виктором Григорьевичем Свиридой в 1938 году. Ее первая серийная бутылка была разлита в военном сорок первом в блокадном Ленинграде.

Экспорт «Столичной» за рубеж начался в 1949 году. А в 1954-м она получила международное признание. При так называемом «слепом тестировании» «Столичная» победила знаменитую марку «Смирнофф». Однако, вплоть до 70-х годов, до заключения контракта с американской компанией «Пепсико», поставки этой популярной водки на Запад были ограничены. Спрос значительно превышал предложение. Мне это было на руку. Недостатка в «Столичной» я не испытывал. И налил Валери Хобсон еще один бокал русской водки.

— На здоровье! — воскликнула Валери, одним махом, по-русски осушив свой бокал.

Снова услужливо наполнив его водкой, я заметил:

— Беру социалистическое обязательство, сударыня.

— Не понимаю, Юджин. Что значит это ваше социалистическое обязательство?

— Это значит, сударыня, что я даю вам слово джентльмена.

— Но в чем же вы клянетесь, мой русский рыцарь?

— Клянусь, сударыня, что вы никогда более не будете испытывать недостатка в русской водке. Обещаю вам гарантированные и прямые поставки на дом.

— Вы так милы, Юджин. Но вам придется сдержать это слово. Ведь джентльмены не умеют лгать дамам, не правда ли?

— Можете не сомневаться, мадам, социалистические обязательства для меня — дело святое.

Выпив с бывшей кинозвездой еще по рюмке «Столи», — так Валери называла «Столичную» водку, — я вернулся к ее мужу. Впрочем, беседа с Джеком на приеме не клеилась, хотя мы, не переставая, задавали друг другу какие-то вопросы. В ответах было нечто такое, что говорило скорее о попытке создать видимость беседы, чем о стремлении к заинтересованному разговору. Политические темы быстро обходились стороной, а вопросы личного характера не вызывали заметного интереса. Иного, впрочем, я и не ожидал. Поэтому даже видимость беседы с военным министром вполне меня устраивала.

К кому бы ни подходил и с кем бы ни беседовал я в тот вечер, за мной неустанно смотрели глаза одного человека — лорда Нормана Деннинга. Как сотрудник британского МИДа он был в постоянном рабочем контакте со многими сотрудниками советского посольства в Лондоне и со мной, конечно. Помогал решать самые разнообразные проблемы, связанные со служебной деятельностью в Великобритании. Его номер телефона был известен всем без исключения работникам военного атташата. Лорд Деннинг ни одну из просьб советских дипломатов не оставлял без внимания. Всегда был предельно корректен, учтив и любезен.

Работа в британском Форин офисе была, впрочем, лишь ловким прикрытием для человека, не имевшего к дипломатии никакого отношения. Истинный характер работы и настоящая, а не выдуманная должность лорда Нормана Деннинга были, однако, известны лишь очень узкому кругу лиц.

Коллеги называли его Ди-Эн-Ай (DNI — Director of Naval Intelligence). За этой аббревиатурой стояла фигура одного из наиболее влиятельных лиц в британском разведывательном сообществе — Директора военно-морской разведки Великобритании.

Управление военно-морской разведки (Naval Intelligence Department) — это старейшая разведывательная служба Великобритании. Оно было создано в 1882 году. Но первые 5 лет именовалось Комитетом по внешней разведке. МИ-5 и МИ-6 появились на свет лишь через 27 лет — в 1909 году.

За свою историю Управление военно-морской разведки занималось самыми разнообразными вопросами. Помимо военно-морской разведки, ей вменялась в обязанность разведывательная работа за рубежом, составление стратегических и мобилизационных планов, контроль за внешней торговлей страны, контрразведка, саботаж и диверсии, криптография. С годами этот список сократился. Но роль этой старейшей разведслужбы страны всегда оставалась весьма значительной.

Вице-адмирал лорд Норман Деннинг занял высокую должность ее руководителя в 1960 году.

Как опытный профессионал, он быстро вошел в курс дела. Основным объектом его внимания, естественно, были Военно-морские силы Советского Союза. Здесь работы у лорда Деннинга несколько поубавилось по сравнению с заботами его предшественника на этом посту контр-адмирала сэра Джона Инглиса. Того самого Инглиса, который совместно с Николасом Эллиотом, шефом Лондонского отделения Сикрет Интеллидженс Сервис, разработал провальную подводную разведывательную операцию против советского крейсера «Орджоникидзе» в 1956 году. Того самого Эллиота, который в январе 1963 года «расколол» в Бейруте запойно пившего тогда Кима Филби. Тот признался своему закадычному другу о работе на КГБ. Но Эллиот упустил Филби прямо из под носа. Наша разведка через день морем вывезла легендарного двойного агента из Бейрута в Одессу. И Ким Филби до конца своей жизни стал пенсионером-москвичем. А Николас Эллиот до смерти проклинал себя за допущенный промах в Ливане.

В середине пятидесятых, в годы службы контр-адмирала Инглиса на посту Ди-Эн-Ай, наше руководство еще рассматривало Военно-морские силы СССР как важный и эффективный род войск. Однако в конце пятидесятых годов Никита Сергеевич Хрущев, уверовав в могущество ракетных войск, неожиданно решил пустить под нож лучшие линкоры и крейсера нашего Военно-морского флота. В итоге к удовольствию спецов из британского Адмиралтейства ВМС СССР по решению «дорогого Никиты Сергеевича» потеряли 240 своих самых лучших боевых кораблей. В том числе крейсера «Свердлов» и «Орджоникидзе», за которыми всего несколько лет назад охотилась вся королевская военно-морская разведка ее величества. Последний вообще будет отдан «дружественной» Индонезии, где через несколько лет его попросту распилят на металлолом.

Вице-адмирал Деннинг, как шеф разведки Адмиралтейства, внимательно изучал своих оппонентов, представлявших военно-морской атташат советского посольства в Лондоне. В качестве сотрудника британского МИДа он нередко общался и со мной, рассматривая нотификации о запрашиваемых поездках по стране и просьбы на их разрешение. Я, в свою очередь, старался изучать своего оппонента.

В военно-морских кругах СССР не все были высокого мнения о вице-адмирале Деннинге. У многих в памяти все еще были живы события лета 1942 года, когда из-за ошибок британского Адмиралтейства союзники потеряли конвой PQ-17, самый крупный и значительный конвой с самолетами, танками и автомашинами, шедший из Исландии в Мурманск. Его общая стоимость составляла тогда гигантскую сумму в 700 миллионов долларов. Все предыдущие и последующие конвои вместе взятые не набирали стоимости груза одного PQ-17.

Норман Деннинг, капитан 3 ранга и офицер разведки за немецкими надводными кораблями, был тогда правой рукой первого лорда Адмиралтейства сэра Дадли Паунда, который руководил конвоем. Это они в субботу 4 июля 1942 года отдали 40 транспортным судам PQ-17 безумный приказ рассредоточиться, а 24 кораблям охранения — возвращаться на базы. В результате этого преступного решения следующий день, 5 июля, стал «кровавым воскресением» в истории конвоев Второй мировой войны. Фашисты устроили конвою кровавую баню. Избежать истребления удалось лишь 11 кораблям, остальные были потоплены.

Мне, кончено, было известно о теории заговора, которую поддерживали многие наши военные историки. Бытовало мнение, что военно-морская разведка Великобритании намеренно пошла на истребление транспортных кораблей конвоя фашистами и сохранение своих военных судов, чтобы, с одной стороны, добиться прекращения конвоев, а с другой, — получить возможность использовать свой флот для более важных операций в Средиземноморье и Атлантике.

Такой эпизод из жизни шефа военно-морской разведки не добавлял ему симпатий со стороны советских офицеров, хотя мало кто сомневался в том, что непосредственная вина в гибели конвоя PQ-17 лежала никак не на капитане 3 ранга Нормане Деннинге, а на первом лорде Адмиралтейства сэре Дадли Паунде.

У меня с Деннингом сложились своеобразные профессиональные отношения. Мы, естественно, наблюдали друг за другом, пытались, выражаясь языком шахматистов, завязать выгодное для себя в дальнейшей игре дебютное начало.

— Где ваша очаровательная жена, кэптен? — услышал я ставший уже традиционным на приемах в советском посольстве вопрос вице-адмирала.

Познакомившись однажды с Майей, лорду Деннингу никак не удавалось увидеться с ней вновь. Ди-Эн-Ай не знал, что Майя Александровна работала в службе радиоперехвата резидентуры, и часы посольских приемов нередко совпадали со временем ее служебного дежурства.

Но больше всех в тот памятный вечер не давал мне покоя Стивен Уард. Ему ужасно хотелось сфотографироваться с Гагариным и получить фотоснимок на память. Я отыскал одного из работавших на приеме фотографов и договорился о съемке. Стив решил тогда незаметно выйти из посольства и представиться Гагарину повторно, чтобы репортер смог запечатлеть момент их встречи. Снимок был сделан, и доктор Уард, довольный, что получит желаемое фото, умиротворенно устроился рядом со мной в кресле.

Рассмеявшись от всей души, Стивен заявил:

— Ты знаешь, Юджин, а ведь он заметил, что я к нему второй раз представляться подходил. Как он меня запомнил? Не понимаю. Столько людей в зале. Это просто невозможно.

— У тебя пиджак запоминающийся, — попробовал сострить я. — Одни фирменные лацканы чего стоят. Последний парижский писк!

— При чем тут лацканы, — рассердился Стив. — Ты ничего не понимаешь. Это гениальный парень. Я серьезно тебе говорю. Самый обыкновенный гений. Ясно? Ты знаешь, что он мне сказал, когда я к нему повторно подошел? Он мне сказал: «Второй круг на орбите, приятель. Ну что ж, давай еще разок познакомимся: Юрий Гагарин». Сказал, пожал мне руку. И улыбнулся. Вот это была улыбка! Так даже кинозвезды улыбаться не умеют.

Доктор Уард еще долго в тот июльский вечер восхищался Юрием Гагариным. Впрочем, не он один. Вся Англия в те дни попала под его обаяние. В восторге от Юрия Алексеевича была и Валери Хобсон. Да и сам Гагарин не мог не обратить внимания на эту статную даму с копной роскошных рыжих волос на гордо посаженой голове.

Валери Бабетта Луиза Хобсон родилась в 1917 году в Ларне, Северная Ирландия, в семье капитана королевских ВМС. Образование получила в монастыре Святого Августина в Лондоне.

Юную Валери с ранних лет тянуло на сцену. Поэтому родители отдали ее сначала в балетную, а затем и в драматическую школу. В15 лет ее случайно заметил в гостинице «Клериджиз» некий джентльмен, предложившей матери девушке попробовать ее для роли в спектакле «Бал в Савойе», репетиции которого должны были начаться в театре на Друри Лейн.

Тем незнакомцем оказался знаменитый поэт Оскар Хаммарстайн, соавтор лучших мюзиклов XX столетия, написанных им совместно с композиторами Джеромом Керном, Джорджем Гершвином и Ричардом Роджерсом. Достаточно вспомнить хотя бы такие шедевры как «Звуки музыки», «Корабль-театр», «Оклахома», «Король и я». Кстати сказать, триумфальным участием именно в этом мюзикле — «Король и я» — закончится в 1953 году бурная 22-летняя артистическая карьера Валери Хобсон.

В 18 лет ей снова повезет. Американская киностудия «Юниверсал Пикчерс» предложит мисс Хобсон контракт на съемки в Голливуде. Однако за океаном хороших ролей ей не предложат. Снявшись в нескольких фильмах ужасов и дешевых триллерах, она через год поспешит обратно в Англию, где вскоре начнет преуспевать, рисуя на экране образ нежной, грациозной и элегантной дамы — эдакое олицетворение стопроцентной английской леди.

В 1939 году мисс Хобсон вышла замуж за Энтони Хэвлок-Аллана, отпрыска славного аристократического семейства и будущего столпа британской кинематографии. Сэр Энтони долго искал свой путь в кино. Какие только профессии он не перепробовал в молодые годы! Трудился в ювелирной компании «Гаррард», в звукозаписывающей фирме «Брансуик Граммофон», в немецкой компании «Воке» в Берлине, на лондонской фондовой бирже, в ночном кабаре и рекламном отделе газеты «Ивнинг стандарт». Лишь в 30-летнем возрасте Энтони попадет в кинематограф, сначала менеджером по кастингу, затем продюсером, кинорежиссером и, наконец, основателем крупных британских кинокомпаний «Синегилд» и «Констелейшн филмз».

На этих студиях и снималась супруга сэра Энтони. Однако действительную славу и известность Валери Хобсон принесла фактически лишь одна киноработа — знаменитый фильм Дэвида Лина «Большие надежды» по Чарльзу Диккенсу, где она сыграла роль Эстеллы. Фильм этот имел сокрушительный успех не только в Англии, но и по всему миру. Именно эта кинокартина, к несчастью для Энтони Хэвлок-Аллана, и свела Джона Профьюмо с Валери Хобсон.

Член парламента от тори был покорен красотой очаровательной Валери. Замужество поставило крест на творческой карьере кинозвезды. Отныне ее жизнь принадлежала одному из наиболее перспективных лидеров консервативной партии и, как поговаривали, возможному будущему премьер-министру страны Джону Профьюмо. Впрочем, эта совместная жизнь окажется совсем не такой гламурной, как она, возможно, представлялась поначалу отставной кинозвезде.

Рассказ двадцать пятый

О роковой встрече у бассейна, о любовном треугольнике и успехах в секс-шпионаже

В то душное, знойное воскресенье 9 июля, о котором впоследствии будут наперебой писать журналисты, я оставался по делам в Лондоне. Пока мне не позвонил Стивен Уард.

— Приезжай немедленно ко мне в Спринг-коттедж, — командным голосом заявил он. — Здесь творится нечто невообразимое.

Я тут же выехал в Кливден. И, приехав, узнал от Стива, что произошло там накануне. В субботу вечером гостившая в Спринг-коттедже у Уарда Кристина Килер захотела искупаться в открытом бассейне рядом с особняком лорда Астора. Купального костюма она с собой не захватила, поэтому решила окунуться в воду голой. Вылезая затем из бассейна, она во всей своей первозданной красоте попалась на глаза гостям дома, проходившим неподалеку. Среди них был и Джон Профьюмо. Видимо, военный министр не мог не оценить прелестей мисс Килер. И, что называется, положил на нее глаз. Уард, как опытный ловелас, не мог этого не заметить. И вызвал в Кливден меня, полагая не без оснований, что складывающаяся ситуация не может меня не заинтересовать.

А ситуация развивалась по нарастающей. Весь следующий день Профьюмо, как завороженный, несмотря на присутствие жены, красавицы кинозвезды Валери Хобсон, глядел на Кристину. Резвился с ней в бассейне, словно мальчик, не сводил глаз с ее стройного тела, то и дело поглаживал ей руки. Словом, заигрывал с юной гостьей напропалую. Даже усадил ее себе на плечи в бассейне, сражаясь с другой парой, кто кого столкнет в воду.

Кстати сказать, Кристина родилась совсем неподалеку от Кливдена в местечке Рэйсбери. Отец ее бросил. И девочка детские годы провела с отчимом, мамой, дедушкой и тремя сводными сестрами. Дед и отчим работали на железной дороге. Домом для семьи служил железнодорожный вагончик на берегу Темзы. Денег снять нормальное жилье не было. Когда Кристине исполнилось пять лет, она чуть было не погибла. Упала в реку и начала тонуть. Плавать она еще не умела. Ее спасла соседская девчонка, годом или двумя старше, вытащив из воды.

С детства Кристине приходилось копаться в земле, возделывая семейный огород на небольшом участке земли рядом с вагончиком. Огород давал овощи, и это была экономия, так как их не нужно было покупать. Денег у родителей постоянно не хватало. Отчим часто болел. Однажды весной вода из Темзы неожиданно поднялась и затопила вагончик. Отец слег и попал в больницу с воспалением легких. Он и потом часто болел. В Рэйсбери была школа. Туда Кристина и пошла учиться. Только на уроках ей постоянно хотелось есть. От недоедания она была совсем худой. Однажды школьный инспектор снял ее с занятий и отправил в детский санаторий на месяц. Там девочку хорошо кормили. В четырнадцать Кристина начала зарабатывать. Сидела с маленькими детьми, разносила почту. В пятнадцать лет мама отвела ее в бюро по трудоустройству. Кристина испробовала пять или шесть вариантов, но все они ей не понравились. Тогда родители отправили ее к дяде в Редхилл. Но тот недавно женился, и его молодая жена не хотела видеть у себя дома 15-летнюю девушку. И вот однажды бюро по трудоустройству предложило ей работу фотомоделью в Лондоне. Кристина была в восторге. Ее приняли, сказав, что она очень фотогенична. Девушка начала зарабатывать, снимаясь в бикини для модных журналов. Все складывалось неплохо. Но Кристина забеременела от летчика американца с базы бомбардировщиков в Рэйсбери. Его отозвали в Америку до рождения ребенка. А у Кристины случились преждевременные роды. Малышу было всего шесть месяцев. Он прожил лишь шесть дней. После родов Кристина устроилась на работу официанткой в греческом ресторане в Лондоне. Ужасно уставала, но зарабатывала целых пять фунтов в неделю. Кроме того, там можно было бесплатно обедать.

Однажды молодая красивая дама, пришедшая в ресторан, предложила Кристине работу танцовщицей в кабаре. «Ты привлекательна и хорошо двигаешься. Господин Мюррей тебя обязательно возьмет. И платит он неплохо», — сказала она. Так и случилось. Девушку взяли наработу в клуб «Мюррейз». Кристина стала зарабатывать тридцать фунтов в неделю. Целое состояние.

Там она и познакомилась с Уардом. А он пригласил ее пожить в его квартире на Уимпол Мьюз. Представил своим друзьям, лорду Астору в частности, у которого она и гостила в тот июльский уикенд.

Меня в тот день больше всего интересовал другой гость Билли — президент Пакистана фельдмаршал Аюб Хан. Он остановился в Кливдене по пути в Вашингтон, где собирался обсуждать с президентом США события в Берлине, не обещавшие покоя дипломатам ни на Западе, ни на Востоке. Уже через четыре месяца Берлинский кризис поставит армии США и СССР друг против друга. А пока политики пытались, хотя и тщетно, предотвратить опасное развитие событий в Германии. Беседа у бассейна с Аюб Ханом была моей главной целью. Я пытался выяснить, как оценивает пакистанский лидер события в центре Европы.

Германские дела были для меня одним из приоритетных вопросов. Поэтому все воскресенье я провел в попытках разговорить и других высокопоставленных гостей семьи Асторов, стремясь получить новую и интересовавшую Москву информацию о позиции Запада по германскому вопросу.

Когда к вечеру ближе я собирался уже уезжать, Стив попросил меня подвезти в Лондон Кристину.

— Увези ее поскорее с глаз долой, — шепнул он мне на ухо, — не то министр затащит эту девчонку в постель прямо у меня в коттедже. Не дай бог, Валери что-нибудь заметит. Тогда от упреков вмой адрес не спастись. Ведь именно я имел удовольствие привезти Кристину на выходные в Кливден. Джек (так в близком кругу именовали Джона Профьюмо) совсем потерял голову. Эта девчонка способна вить из него веревки.

Такой поворот дела не мог не заинтересовать меня. Каково! Министр обороны на крючке у девчонки! А что если воспользоваться этим? Мое воображение тут же начало рисовать возможные сценарии дальнейшего развития ситуации.

Я охотно согласился подвезти Кристину домой Предложение Стива было для меня более чем кстати. Ведь эта девушка стала потенциальным игроком в новой и многообещающей игре.

«Хамбер» с двумя пассажирами выехал за пределы кливденского имения Асторов и взял курс на Лондон. Кристина пребывала в отличном настроении. Она явно была довольна своим успехом у лорда Астора и Джека Профьюмо. Женское чутье этой юной обольстительницы безошибочно подсказывало ей, что оба джентльмена, несомненно, оказались во власти ее чар.

Когда я остановил машину у дома на Уимпол Мьюз, Кристина сказала:

— Если хочешь, пойдем наверх, я сделаю нам чаю.

Я предложил выпить чего-нибудь покрепче, но обнаружил, что в машине спиртного совсем не осталось. Все захваченные в дорогу припасы было израсходованы в Кливдене. Пришлось ехать в ближайший бар за бутылкой.

Что произошло дальше, все эти годы вызывало споры, как будто без ответа на вопрос, переспал я или нет с Кристиной Килер, нельзя выяснить причин и последствий дела Профьюмо. Да, был грех. Я ушел заполночь, когда Кристина уже спала. Казалось, что у меня появился новый союзник. Партнерство с Кристиной обещало многое. Я рассчитывал, что Килер станет моей помощницей. И не без оснований.

Уже на следующей неделе ей удалось соблазнить Профьюмо. О чем я был сразу же поставлен в известность. Более того, министр вступил с ней в романтическую переписку. Письма Джека через Уарда попали ко мне.

Вот текст одного из них:

«Дорогая, пишу тебе в спешке. Твой телефон не отвечает. Увы, случилось непредвиденное, и завтра я не смогу к тебе приехать… Черт бы побрал все эти дела! Береги себя и не исчезай.

С любовью. Твой Д.»

Во время свиданий на Уимпол Мьюз 17 с помощью Стива были сделаны фотографии министра с Килер. Магнитофонные записи в спальне дополнили эту коллекцию. Компромат на министра-любовника рос не по дням, а по часам. Но на открытое сотрудничество с Кристиной я не решался. Основным моим помощником оставался Стивен Уард. Это он информировал меня о свиданиях министра с девушкой и поставлял компрометирующие Профьюмо материалы.

— А ведь все могло сложиться иначе, — скажет мне Кристина три десятка лет спустя во время нашей встречи в Москве. — Я хотела и могла помочь тебе в твоей работе. Я даже несколько раз приходила в посольство, но не решалась войти. Меня пугал Стив. Я думала, что он будет против. И боялась…

Тем не менее, уже сам факт моей связи с Кристиной, ставшей любовницей Джека Профьюмо, был отличным козырем в возможной дальнейшей игре с военным министром.

Секс всегда был и, видимо, останется важнейшим инструментом шпионажа. Альянс между плотскими желаниями и уловками интеллекта всегда играл заметную роль в истории. Общеизвестна сакраментальная задача секс-шпионажа — склонить любовника к выдаче секретов или к сотрудничеству в их получении.

У англичан были свои мастера в этом деле. Небезызвестный сэр Фрэнсис Уолсингем, служивший при дворе королевы Елизаветы I четыре столетия тому назад, создал целую сеть секс-шпионов по всему континенту. Это были завербованные им студенты ведущих европейских вузов. Они должны были соблазнять жен высших государственных чиновников и выведывать у них государственные секреты. Сэр Фрэнсис немало в этом деле преуспел.

Суперзвездой российского секс-шпионажа была несравненная Дарья Христофоровна Ливен, легендарная разведчица русского царя Александра I. Она соблазнила трех министров иностранных дел трех европейских держав — англичанина Джеймса Каннинга, австрийца Клемента Миттернихта и француза Франсуа Гвизо. Русская Мата Хари добыла для своего отечества пуды секретнейшей информации в эпоху грозных революционных потрясений середины XIX века.

Так или иначе, и в далеком прошлом, и в беспокойном настоящем две наидревнейшие профессии неизбежно дополняют друг друга. Конечно, ГРУ использовало секс-шпионаж не столь уж часто и не такуспешно, как, скажем, КГБ. Лубянка здесь была чемпионом. Достаточно вспомнить хотя бы два дела. Английского военного дипломата и гомосексуалиста Джона Вассала, завербованного в Москве и проработавшего семь лет, с 1955 по 1962 год, на советскую разведку. Или нашумевшее дело американских морских пехотинцев, охранявших посольство США в Москве в середине восьмидесятых, но пропускавших в него своих многочисленных русских подруг, служивших не только и не столько удовлетворению их плотских желаний, сколько исполнению приказов своего начальства из КГБ.

И в том и в другом скандальном случае советская разведка продемонстрировала своим коллегам из западных спецслужб чудеса изобретательности. Ведь для обработки того же Джона Вассала Лубянка мобилизовала весь цвет московских гомосексуалистов середины пятидесятых, дабы собрать необходимый документированный компромат на незадачливого английского клерка и склонить его к работе на советскую разведку. В итоге британское Адмиралтейство, куда пришел работать после командировки в Москву господин Вассал, стало работать не столько на благо флота ее величества, сколько в интересах кремлевского руководства.

Хваленые американские морские пехотинцы также не выказали особой стойкости перед соблазнами секса. Вот только их подруги оказались жрицами любви в зеленых погонах сотрудниц госбезопасности.

Как утверждают китайцы, «в слишком чистых озерах нет рыбы». Я собрал свой улов в мутном водовороте лондонского высшего света. Мой амурный эксперимент с наживкой в лице обворожительной мисс Килер принес впоследствии весьма ощутимые результаты. Из-за скандала с Профьюмо не удовлетворявшее Москву консервативное правительство Гарольда Макмиллана вынуждено было уйти в отставку, уступив место у государственного руля лейбористам. С ними Кремль рассчитывал поладить быстрее.

Рассказ двадцать шестой

О моих тайных визитах к жене Профьюмо, о прикладной клептомании и выговоре от резидента

Роман Джека Профьюмо с Кристиной Килер развивался полным ходом. Воспылавший страстью военный министр все чаще стал отсутствовать на работе и дома, спеша в любой подходящий момент на свидание со своей пассией.

Пока начальство строило планы дальнейших действий, возбужденное перспективами использования попавшего в ловушку министра, я решил, не откладывая, навестить Валери Хобсон. Риск застать дома в этот период самого военного министра был минимальный. А обещание на приеме в нашем посольстве обеспечивать госпожу Профьюмо ее любимой русской водкой давало мне повод наведаться к ней с небольшим сувениром из представительских запасов помощника военно-морского атташе.

Случай сам подсказал мне подходящий день и час для визита. Как-то за обедом, на который Уард пригласил меня с Майей, он шепнул мне по секрету:

— Ты представляешь, Юджин, Кристина опять умчалась на любовное свидание. Джек снова увез ее куда-то за город и, судя по всему, на весь вечер.

— Кажется, бедняга не на шутку увлечен, — сочувственно заметил я и тут же потерял всякий аппетит. С обеда я поспешил уехать пораньше, сославшись на дела. Набрав телефонный номер Валери Хобсон, я стал напрашиваться к ней в гости.

— На пять минут и не больше. Должен же я выполнить данное социалистическое обязательство.

Моя настойчивость была достойно вознаграждена. Разрешение госпожи министерши на короткий визит к ней было благосклонно дано.

Я вынул из своего сейфа готовый к работе «Минокс», прихватил пару бутылок «Столичной», сел в машину и, не мешкая, отправился в сторону Честер-террас к Нэш-хаус — резиденции Профьюмо.

Терраса Честера (об этом нельзя не сказать хотя бы бегло) — один из красивейших архитектурных ансамблей Лондона. 42 четырехэтажных дома, слитых воедино — это самый длинный фасад в городе. И какой! Роскошная колоннада, безукоризненный стиль, ощущение полета…

Имя архитектора этих домов — Джона Нэша (1752–1835) — неразрывно связано с историей создания лучших архитектурных памятников Лондона. Достаточно сказать, что Букингемский дворец — это его творение. Трафальгарскую площадь создал тоже он. Монументальная арка у входа с угла в Гайд парк — знаменитая Мабл арч — это также работа Джона Нэша, сына простого инженера-строителя.

Но дом за въездной аркой в глубине Честер-террас, дом, названный именем гениального архитектора Лондона, — Нэш хаус, — способен был разочаровать любого поклонника творчества мастера. Этот трехэтажный особняк, в котором обитал военный министр Профьюмо, никак нельзя было назвать шедевром замечательного английского архитектора. Колоннада у подъезда не спасала его облик от налета казарменной угловатости. Этот массивный, с небольшими решетчатыми окнами бастион выглядел не как жилой дом, а скорее как каменное изваяние. Ни дать, ни взять — городской командный пункт британской армии. Впрочем, как оказалось, строгий внешний облик дома абсолютно не соответствовал его уютному интерьеру.

— Заходите, кэптен. Рада вас видеть. Как поживаете? — услышал я голос Валери Хобсон.

В артистичности приветствий и грациозности общения с гостями, в безукоризненном умении поддержать любую компанию этой бывшей актрисе, оставившей кинокарьеру после замужества с Джоном Профьюмо, трудно было найти равных. Выразительный мягкий голос, приятные женственные манеры, благородный аристократический облик и в то же время живая непосредственность — все это удивительно складно уживалось в ней.

— Спешу выполнить взятые социалистические обязательства, милейшая Валери, — рапортовал я. — Вот вам заветное зелье. Не торопитесь, применяя его, но и не раздумывайте, если захочется отвлечься от мирских забот. Смею вас заверить, это — чистейший нектар из славной русской пшенички самых отборных сортов. Гарантирую: никакой головной боли после ее употребления.

Рекомендуя русскую водку, я, тем временем, с любопытством оглядывал прихожую. Заметив это, хозяйка любезно пригласила меня в дом. Я, впрочем, тут же успокоил ее, дав понять, что заглянул лишь на минутку. Такой демарш принес желаемый результат: Валери Хобсон решилась предложить мне чашечку чая. Я с благодарностью согласился, еще раз заметив, что должен, тем не менее, спешить.

Пока хозяйка готовила чай, я знакомился с домом. Естественно, меня интересовали не картины на стенах и не обстановка комнат. Долго искать не пришлось. Рабочий стол с бумагами, столик с почтой, библиотека — все это уже попало в поле моего зрения. Времени было мало. Хозяйка могла появиться в любую минуту. Единственное, что я без особого риска успевал сделать — это подойти к рабочему столу Профьюмо и взять один или два документа из кипы бумаг, разложенных на нем.

Решиться на это было непросто, но и раздумывать некогда. Я твердо шагнул к столу министра. Бегло осмотрел беспорядочно разбросанные на нем служебные документы, быстро, почти интуитивно выбрал два казавшихся важными и мгновенно сунул их в карман пиджака. В гостиной послышались шаги приближавшейся хозяйки дома.

— Как вы будете пить чай: с молоком, сахаром или без? — любезно спросила она.

Я едва успел вернуться из кабинета. Секундой позже, и попался бы с поличным. Облегченно вздохнув, я принялся за чай с молоком и сахаром.

Долго рассиживаться я, однако, не мог, хотя бы потому, что карман моего пиджака был неестественно оттопырен. И мне казалось, что этого не заметить нельзя. Мы беседовали о чем-то банальном, кажется, о погоде. А я чувствовал, как от волнения липнет к телу промокшая от пота рубашка.

Нет, — внушал я себе, уже сидя в машине по дороге домой, — так распускаться и нервничать нельзя. Куда же девалась твоя хваленая морская выдержка, старина? — спрашивал я себя. — Надо бы подучиться самоконтролю.

Когда в посольстве я выложил документы с рабочего стола британского министра обороны на стол резидента ГРУ, тот долго молчал, внимательно изучая их содержание. Я тем временем пытался шутить, заметив, между прочим, что после лорда Астора Джон Профьюмо стал второй жертвой моих криминальных способностей. Наконец шеф закончил беглый анализ похищенных бумаг и недовольно заявил.

— Ну, Женя, с тобой не соскучишься. Ты хоть успел посмотреть, что вынес из министерского дома?

— Когда у тебя на все про все несколько секунд, тут не до домашнего чтения и анализа, — пытался я оправдаться перед шефом.

— Ну, а если Профьюмо хватится этих документов? Ведь не может же он не заметить их пропажи?

— Даже если и заметит, — обосновывал я свои действия, — что он может подумать? Скорее всего, что оставил их где-нибудь. Или припрятал куда-то, а потом забыл. Бывает ведь такое?

— Бывать-то бывает. Но лучше все-таки не красть, а фотографировать. Кто знает, как он себя поведет. Ведь документы-то не для чужих глаз. Взгляни.

Материалы действительно были, как говорится, не для внимания посторонних лиц.

— Ну не было у меня сегодня времени для фотосъемки, — пытался доказать я обоснованность своих действий. — Да и не вспомнит он о них. Я уверен.

— Ну ладно, будем надеяться, что мадам министерша не станет распространяться мужу о твоем визите, а сам Профьюмо не хватится этих материалов. А если и хватится, вряд ли подозрение падет на тебя. Как говорится, не пойман — не вор. Так ведь, или ты собираешься отправиться в полицию с повинной?

После нервной встряски в доме Профьюмо я, добравшись до своей посольской квартиры, налил себе «Столичной». Возможно, и Валери Хобсон употребляла в тот вечер тот же напиток, в одиночестве коротая разлуку с «занятым по службе» мужем.

Конечно, это был не последний мой визит в дом Профьюмо. Я туда наведывался еще не раз, зная, что не рискую застать хозяина в особняке. Ну а милая и наивная Валери не видела в кратких и редких посещениях русского джентльмена, приносившего ей любимую «Столичную» водку с черной икрой, ничего предосудительного.

Еще дважды мне удалось позаимствовать из дома Профьюмо бумаги военного министра. В одной из них речь шла, кажется, обучениях «Лонгтраст» — американском воздушном мосте через Атлантику в Европу. Интересными были и выкладки о новом самолете-разведчике Х-15, имевшем высокий потолок полета.

Определенную ценность являли собой и документы об итогах реализации плана «МС-70» по развертыванию вооруженных сил НАТО в Европе, которые мне удалось переснять на рабочем столе Джека Профьюмо. Военный министр явно нарушал все требования к соблюдению секретности, принося с работы и оставляя дома конфиденциальные документы.

Но вот последний мой визит в Нэш-хаус чуть было не обернулся катастрофой. Правда, и улов в тот день был отменный. Возвращаясь в посольство, я уносил в кармане своего пиджака письмо к Джону Профьюмо от одного из его американских коллег с изложением перспектив возможного развертывания в Великобритании баз британских подводных лодок с американскими ядерными ракетами «Поларис» на борту. Это был крутой поворот в атлантическом партнерстве двух стран. Вашингтон готовил его на случай неудачи уже заявленных планов развития английской стратегической авиации. Само упоминание этого плана означало, что США не исключали возможность сворачивания программы «Скайболт» — программы оснащения бомбардировщиков «Вулкан» королевских ВВС Великобритании американскими ядерными ракетами.

Пока Валери Хобсон говорила по телефону, у меня оказалось буквально несколько секунд для того, чтобы после ванной комнаты, куда я попросил разрешения заглянуть освежиться, быстро подойти к столу с бумагами и взять те документы, которые представляли интерес. Увы, на съемку времени опять не было. Увидев корешок документа по подлодкам, я понял, что без этого материала уходить нельзя. Быстрым движением сунул его за пазуху и поспешил к выходу. Валери пожала мне руку на прощание. Я развернулся и пошел по ступенькам крыльца. Вот тут-то и случилась оплошность. Бумаги, каким-то образом не попавшие во внутренний карман пиджака, вдруг выпали передо мной на ступеньки. За спиной должна была стоять Валери Хобсон и все видеть. Я судорожно подхватил упавшие бумаги и обернулся. Высокая дверь дома закрылась. Похоже, хозяйка вернулась в дом на мгновение раньше, чем бумаги упали на крыльцо, и ничего не заметила. В тот день мне сопутствовала удача.

Но больше судьбу испытывать я не стал. Риск оказаться пойманным с поличным в доме Профьюмо был слишком велик. Из Центра пришел приказ прекратить посещения Валери Хобсон. Видимо, материала для разработки плана действий ГРУ по шантажу Профьюмо к тому времени набралось уже достаточно. Оставалось лишь проработать детали и приступить к следующему этапу операции, который мог обеспечить Центру гарантированный поток секретной информации от угодившего в ловушку министра.

Так закончились мои визиты в Нэш-хаус. Каждое такое свидание с Валери Хобсон стоило мне, наверно, целого года жизни. Воровское дело — не из приятных, особенно когда обманывать приходится беззащитную, ничего не подозревающую женщину. Кроме того, спаивать благородных дам все-таки не по-джентельменски.

Рассказ двадцать седьмой

О пятом бароне Королевства Сардинии, о капкане, в который он попал, и о секретном приказе Хрущева убрать атлантистов из английского руководства

Когда накануне поездки в Англию я просматривал в спецхране досье на членов кабинета Гарольда Макмиллана, то, естественно, не мог пройти мимо персоны Джона Профьюмо. В разные годы он служил в составе английского правительства заместителем государственного секретаря по делам колоний, министром иностранных дел, министром транспорта и авиации и, наконец, военным министром. Прогнозы специалистов сулили господину Профьюмо блестящее будущее. Мне тогда и в голову не могло прийти, что скоро я стану на пути этого перспективного политика и буду даже какое-то время держать нити его судьбы в своих руках.

Для меня Джон Профьюмо тогда был официальной фигурой — военным министром Великобритании и тайным советником ее величества королевы Елизаветы И, а вовсе не Джеком, как было принято его называть в узком кругу близких и преданных друзей.

46-летний Джон Денис Профьюмо носил титул пятого барона бывшего Королевства Сардинии, третьего барона объединенного Королевства Италии, а также, что не менее важно, — обладателем многомиллионного состояния, главным акционером крупного английского страхового общества «Про-видент Лайф».

Семья Профьюмо получила у герольдмейстеров герб с девизом «Достоинство и труд» и титул барона от короля Сардинии в 1843 году. В то время Италия, как известно, была поделена на многочисленные княжества. Первый барон в роду Профьюмо — Антонио — служил мэром Генуи, а также президентом торгового суда этого города. Современники отмечали, что он, безусловно, был достоин этого высокого титула.

Второй барон в семье — Пьетро Профьюмо — работал секретарем премьер-министра в царствование короля Виктора Эммануэля Второго. В этом качестве Пьетро Профьюмо в 1851 году основал в Лондоне консульскую службу Италии.

Его сын Джузеппе Профьюмо четверть века спустя обосновался в Великобритании. Там он женился на англичанке Анне Миллс, поменял итальянское имя Джузеппе на английское Джозеф, принял англиканскую веру и, получив в 1885 году британское гражданство, стал эсквайром в местечке Эйвон Кэрроу, что неподалеку от родины Шекспира — Стратфорда на Эйвоне.

Сын Джозефа и Анны Альберт женился на шотландке Марте Кеннеди Уокер. 30 января 1915 года у молодых супругов родился Джон Профьюмо. Позднее в их семье появился еще один сын Филипп и две дочери — Элизабет и Мэри. Семейство Профьюмо славилось в округе прекрасными лошадьми и любовью к охоте. А также своими консервативными взглядами. Барон Альберт Профьюмо дважды — в 1906 и 1909 годах — баллотировался на парламентских выборах, но оба раза уступал в упорной борьбе.

Свое образование Джон получил в элитных колледжах в Хэрроу и Оксфорде. Затем отец отправил его по свету с различными миссиями. Так Профьюмо-младший побывал в Соединенных Штатах Америки, Советской России, в Китае и на Дальнем Востоке. Уже в двадцать четыре года Джон Профьюмо был выдвинут на выборах кандидатом от тори и стал самым молодым депутатом парламента от консервативной партии, депутатом страны, вступившей в войну с фашистской Германией.

8 мая 1940 года он оказался в числе 30 депутатов тори, которые проголосовали за недоверие премьер-министру Чемберлену, тем самым оставив его не у дел и расчистив путь для прихода к власти в стране сэра Уинстона Черчилля.

В парламент Джон Профьюмо вошел в военной форме, полгода прослужив в британской армии. Начав войну армейским лейтенантом, он находился поначалу в резервном полку, сформированном на случай высадки фашистов в Англии. Затем майора Профьюмо направили в Тунис, где он участвовал в боях и был замечен фельдмаршалом Александером. В 1943 году под его началом он уже освобождал от фашистов родину своих предком — Италию. А закончил Вторую мировую в звании армейского полковника и кавалера почетного Ордена Британской империи.

Первые послевоенные годы он провел на военно-дипломатической службе. Его произвели в чин бригадного генерала и направили работать в британскую военную миссию связи в Японию. Там он успешно трудился под началом небезызвестного американского генерала Дугласа Макартура. И установил весьма полезные для себя контакты со многими будущими высокопоставленными чинами из Пентагона.

В 1947 году Джон Профьюмо вернулся на родину и продолжил свою политическую карьеру в консервативной партии. Три года спустя на очередных парламентских выборах он вновь был избран в парламент. А в 1952 году получил свой первый министерский портфель в ведомстве транспорта и гражданской авиации при правительстве сэра Уинстона Черчилля.

5 января 1954 года преуспевающий политик и к тому же весьма состоятельный жених сочетался законным браком с популярной киноактрисой Валери Хобсон. Это событие только подхлестнуло его и без того стремительную карьеру. В консервативном правительстве Гарольда Макмиллана он получил сначала пост заместителя государственного секретаря по делам колоний, а некоторое время спустя должность министра иностранных дел и, наконец, портфель военного министра Великобритании.

Свое последнее в жизни правительственное назначение Джон Профьюмо получил в июле 1960 года. На английском языке его должность именовалась «Secretary of State for War», что в дословном переводе означает «государственный секретарь по вопросам войны». Это необычное название на русский язык принято переводить как «военный министр». Не понимая, что эта должность значит, кое-кто из отечественных журналистов порой именовал Джона Профьюмо министром обороны, что, естественно, абсолютно неверно.

Если исходить из формальных министерских полномочий, государственный секретарь по вопросам войны занимался исключительно делами британской армии. То есть был по российской табели о рангах главнокомандующим сухопутных сил. Военный министр Профьюмо возглавлял британскую армию, ее пехоту, бронетанковые силы и артиллерию.

Тем не менее, пост военного министра рассматривался в британском правительстве как весьма ответственная и почетная должность. По мнению большинства политических наблюдателей того времени перед пятым бароном королевства Сардинии открывались блестящие возможности стать, в конце концов, премьер-министром в будущем кабинете тори.

Оценивая и анализируя уже десятилетия спустя мои планы по потенциальной вербовке Джона Профьюмо, журналисты спрашивали меня:

— Объясните, зачем вам было вербовать Профьюмо? Ведь военный министр по вашим меркам был всего-навсего главкомом сухопутных войск. Зачем из-за такой второстепенной фигуры было копья ломать? Профьюмо никаких сверхсекретов, волновавших тогда Москву, не знал и знать не мог.

Такого рода суждения получили после «скандала века» широкое распространение. В ходу они и сейчас. В основе их — один, но существенный недостаток. Недостаток информации о самом Джоне Профьюмо.

Дело в том, что это был не простой военный министр. Это был политик и военный, пользовавшийся дружбой и безграничным доверием премьер-министра Гарольда Макмиллана. И не только его одного. Ему благоволила сама королева-мать, буквально обожавшая этого потомка древнего итальянского королевского рода. Но и это не главное.

Профьюмо был одним из наиболее сведущих военных политиков Великобритании. Что касается информированности британского «главкома сухопутных войск», то об этом лучше всего свидетельствуют его заокеанские связи. После Второй мировой войны американцы, вследствие нескольких крупных предательств в стане своих английских союзников (особенно, после бегства в СССР первых двух агентов Кремля из знаменитой «кембриджской пятерки» Гая Берджесса и Дональда Маклина), были не слишком склонны доверять британским политикам и их спецслужбам.

Джон Профьюмо, как оказалось, стал исключением из этого правила. Американцы посвящали его в самые сокровенные планы натовских стратегов, в изыски своих политических проектов. За океаном в Профьюмо видели будущего премьер-министра Великобритании, твердого и непреклонного сторонника атлантического сотрудничества с Соединенными Штатами Америки.

Необходимо заметить, что корни такого отношения официального Вашингтона к военному министру ее величества берут свое начало в 1945 году, когда молодой бригадный генерал Джон Профьюмо был направлен своим правительством в Японию в качестве главы британской миссии связи при ставке американского генерала Дугласа Макартура. Об этой командировке я уже рассказывал выше. Но была в той дипломатической миссии генерала Профьюмо и малоизвестная составляющая.

Политическая элита в Великобритании в те годы была поделена на три основных сектора. Первый составляли политики-атлантисты, то есть приверженцы тесного сотрудничества с Соединенными Штатами. Второй — так называемые «островитяне», то есть сторонники независимого курса. А третий сектор объединял «европеистов», идеологов общеевропейского сотрудничества. До поездки в Японию Профьюмо не знал еще, к какому из названных политических течений он примкнет. По возвращению из Токио этот выбор был сделан раз и навсегда. За два года работы с американцами Джон Профьюмо стал преданным другом не только «генерала-ястреба» Дугласа Макартура, но и Соединенных Штатов Америки в целом. Именно в те послевоенные годы между ним и его американскими друзьями был заложен фундамент особых, весьма доверительных отношений. Иначе говоря, Профьюмо для янки стал своим человеком в Лондоне.

Его постоянно приглашали для «консультаций» в Вашингтон. Мы отслеживали все эти поездки. Было ясно, что Профьюмо пользуется исключительным доверием американцев. Кое-кто в Генштабе с подачи наших резидентур в США даже считал его агентом влияния Вашингтона.

Формально в сферу обязанностей командующего сухопутной армии Великобритании никак не входили вопросы британских ядерных сил сдерживания, созданных при доминирующем участии и финансировании со стороны Соединенных Штатов. Тем не менее, именно Джон Профьюмо стал, по негласному решению Вашингтона, доверенным лицом США в вопросах реализации проекта «Скайболт», а затем и программы «Поларис». Он был не только в курсе всех нюансов трудного переговорного процесса между Лондоном и Вашингтоном по этой проблеме, но и привлекался к планированию и решению так называемых технических вопросов в рамках обсуждавшихся программ реформирования британских ядерных сил сдерживания.

Профьюмо, по нашим данным, осуществлял челночную дипломатию между Вашингтоном и Лондоном в этой области. Он состоял в постоянной личной переписке с ключевыми фигурами в США, задействованными в планах реализации проектов ядерного сотрудничества.

Нэш-хаус — лондонский дом четы Профьюмо — был местом частых встреч военного министра с его заокеанскими гостями. Здесь, в своем домашнем кабинете он работал над документами, которые направлялись исключительно для его сведения из Вашингтона. На домашний номер телефона военного министра нередко звонили его американские друзья из Пентагона, чтобы поделиться последними новостями. Эти новости, естественно, не столько касались личных дел друг друга, сколько забот государственных и военных.

Выход на такого человека, как Профьюмо, обещал советской военной разведке доступ не к тактической только, а к важнейшей военно-стратегической информации по ключевым вопросам ядерной политики США и Великобритании.

Я понимал это и стремился реализовать намеченные цели.

В мою бытность в Англии с господином военным министром я виделся всего раза три: у лорда Астора в Кливдене и в советском посольстве. Вряд ли господин Профьюмо подозревал, что какой-то военный дипломат по фамилии Иванов способен завладеть ключами от его будущей карьеры. Но невероятное случилось. В моих руках оказался козырный туз. Оставалось лишь выбрать удобный момент, чтобы сыграть с военным министром решающую партию.

Все началось с нашей встречи в воскресенье 9 июля 1961 года в кливденском имении у лорда Астора. На этой встрече военный министр Профьюмо стал известен мне просто как Джек.

Тогда в бассейне Джек выиграл у меня заплыв, который должен был проиграть. Я плыл заметно быстрее. Чтобы взять верх и понравиться Кристине, Профьюмо нарушил правила. Соревновавшиеся должны были плыть, отталкиваясь только руками, ноги не должны были работать. Хитрец Профьюмо, впрочем, не стал придерживаться правил. Главное для него было победить. И он добился своей цели под аплодисменты и смех всех присутствовавших.

— Это будет вам хорошим уроком, кэптен! — сказал он мне назидательно-снисходительным тоном после заплыва. — В следующий раз будете знать, как доверять нам, англичанам.

Джек был удовлетворен собственной победой над доверчивым и наивным, как ему казалось, русским, который был явно не искушен в интригах и коварстве истинных британцев. Я проиграл заплыв. Но не дуэль с Профьюмо. Джек явно недооценил своего соперника. Нет, не меня лично, а советскую военную разведку, которую я представлял. И это была его первая ошибка. Министр обороны имел неосторожность поддаться чувственным страстям в нарушение всех правил поведения государственного сановника. А это нарушение уже было совсем не таким невинным, как в бассейне у лорда Астора. Грубый просчет сделал министра заложником обстоятельств, которыми мы были готовы воспользоваться в своих интересах. В этом была его вторая ошибка.

По-человечески министра можно было понять. Горячая кровь итальянских предков зажгла в нем огонь желаний. Подогреваемый прелестями мисс Килер, Джек полагал, что о его романе с Кристиной Килер не будет знать никто, кроме Стивена Уарда. Со Стивом они были знакомы уже лет шесть. Их свел когда-то лорд Астор. Профьюмо доверял Уарду. За это его трудно осуждать. Он не мог знать, что Стив практически работал на меня и ничего не скрывал. Но вот рассчитывать на то, что Кристина будет хранить обет молчания об их романтической связи, было недопустимым просчетом с его стороны. Такое мог позволить себе лишь итальянский, но никак не английский барон. И в этом была его третья ошибка.

Попав в число моих знакомых, господин Профьюмо, чисто внешне, вел себя со мной достаточно осмотрительно. Говорил лишь о материях вовсе неконфиденциального свойства. Любил вспоминать свою поездку в Советский Союз в далекие тридцатые годы, рассуждать о превратностях судьбы военного человека, о боевых испытаниях в годы совместной борьбы с фашизмом. Но он никогда даже не заикался о планах перевооружения британских ядерных сил или перспективах укрепления военной мощи Западной Германии. Ну а я и не пытался переводить наши разговоры в плоскость обоюдоострых тем. В этом просто не было необходимости.

План работы с Джеком Профьюмо вырисовывался все более четко и рельефно. Уард охотно снабжал меня информацией о связях Профьюмо с Килер. Я старался фиксировать все детали и подробности этого романа. Дружеские визиты домой к Валери Хобсон сделали меня владельцем некоторых весьма важных бумаг из портфеля министра. Круг почти замкнулся. Центру оставалось подготовить план выхода на Профьюмо одного из наших агентов, работающих в стране, с компрометирующими министра материалами. Нужно было лишь поделиться с Профьюмо нашими знаниями об интимной связи министра с Кристиной, а также показать фотокопии похищенных мною из его дома секретных документов. Этого было бы достаточно, как мне кажется, чтобы склонить министра к сотрудничеству. На кого он стал бы работать, Профьюмо мог и не знать. ГРУ было не с руки раскрывать сразу все карты.

Примерно так я мыслил себе возможное продолжение этой операции.

В свой предновогодний отпуск в Москве я понял, что руководство управления готовит этот план. Ясно было, что его исполнение будет поручено не мне, а, скорее всего, одному из наших нелегалов в Лондоне.

Не случайно капитан 1 ранга Иевлев, бывший в ту пору руководителем английского направления в ГРУ, раз заразом вызывал меня к себе на беседу, стараясь перепроверить имеющиеся уже данные о Профьюмо. Лишь косвенно — по задаваемым вопросам, по сложившейся вокруг Профьюмо ситуации и по логике возможных действий в подобных ситуациях — я мог определить контуры разрабатываемой Центром операции.

Только годы спустя генерал-полковник Толоконников, резидент ГРУ в Лондоне, доверительно рассказал мне о готовившейся крупной акции по вербовке Джона Профьюмо. Когда ее проработка была практически завершена, операция получила неожиданный отбой. Вокруг Кристины Килер и военного министра раскручивался крупный скандал. В Англии началась череда разоблачений, вскоре приведших сначала к отставке Джона Профьюмо, а затем и самого премьер-министра. Шантаж военного министра Великобритании потерял всякий смысл. Путь наверх откровенному ставленнику Вашингтона был перекрыт, от его карьеры остались одни осколки. Этот факт сам по себе уже являлся большим достижением советской разведки.

Кроме того, реальную выгоду Кремлю сулил взлет исповедовавшей социал-демократические идеи лейбористской партии Великобритании. Скандал с делом Профьюмо практически лишил политической власти в стране консервативную партию, причем на много лет. К руководству страной надолго пришло лейбористское правительство Гарольда Вильсона, на которое Москва возлагала немалые надежды.

— Если бы не Кристина Килер с ее ревнивыми любовниками, мы бы провели неплохую операцию, — утверждал Лев Сергеевич Толоконников. — Профьюмо бы пришлось работать на нас. И быть тебе, Женя, в таком случае со звездой Героя и погонами контр-адмирала.

— Не мог же я держать ее за юбку, чтобы она по кабакам не шаталась?! — сетовал я. — Такая задача была мне не по силам. Кристину тогда сам дьявол удержать бы не смог.

Помимо версии генерала Толоконникова получил огласку и другой вариант действий советской разведки, утвержденный якобы на самом высоком уровне. По данным из заслуживающих доверия источников, тогдашний начальник ГРУ генерал армии Иван Александрович Серов не был сторонником вербовки Джона Профьюмо. Его больше привлекал вариант развития скандала вокруг военного министра, который мог дискредитировать консервативное правительство Макмиллана и привести к власти в стране лейбористов.

Еще в прежнем качестве председателя КГБ генерал Серов получил от Хрущева после визита в Великобританию в 1956 году приказ «убрать атлантистов» из руководства лейбористской партии. Имелись в виду оба лидера оппозиции — председатель партии Хью Гейтскелл и его заместитель Джордж Браун. Хрущев полагал, что «партию трудящихся» в Великобритании должен возглавить друг Советского Союза. Таким другом СССР он считал Гарольда Вильсона.

То есть высшим партийным руководством страны перед советской разведкой была поставлена задача привести к лидерству в лейбористской партии ставленника Кремля Гарольда Вильсона, а саму партию сделать правящей. Эта миссия, безусловно, была из разряда трудновыполнимых, но генерал Серов с упорством, достойным восхищения, взялся за ее осуществление.

Вербовка Профьюмо означала для Москвы лишь получение агента в высших эшелонах власти, скандал же вокруг военного министра приносил начальнику ГРУ куда более ощутимые, на его взгляд, дивиденды — выполнение поставленной Хрущевым задачи. Разоблачение амурных приключений министра неизбежно бы привело к падению не только Профьюмо, но и всего консервативного правительства. Такой прогноз был очевиден. Кроме того, советская разведка вела активную работу внутри лейбористской партии. И генерал Серов знал, что эпоха правления в партии Хью Гейтскелла и Джорджа Брауна скоро закончится.

В итоге так и получилось. Победителями из «скандала века» вышли лейбористская партия Великобритании и ее новоиспеченный лидер Гарольд Вильсон. Не случайно одним из первых визитов нового руководителя партии была поездка в Москву в июне 63-го года в разгар дела Профьюмо, а одной из первых просьб гостя было пожелание встретиться со мной.

Господин Вильсон изложил эту просьбу в Кремле во время переговоров с Никитой Сергеевичем Хрущевым. Тот связался с шефом ГРУ и велел держать меня наготове. Я надел парадный мундир и отправился в Кремль. Прождал несколько часов и вернулся домой. Гарольд Вильсон уехал в Ленинград.

Напряженное ожидание тянулось еще несколько дней, вплоть до отъезда лидера лейбористов Великобритании на родину. Встреча так и не состоялась. Обещанной Вильсону фотографии на память сделать так и не дали. Потом один из руководителей ГРУ признался мне по секрету:

— Кремль, узнав о твоих былых подвигах и роли в деле военного министра Профьюмо, дал распоряжение «замотать» Вильсона в ходе визита по стране так, чтобы у него не было ни времени, ни возможности увидеться с тобой.

В итоге Гарольд Вильсон не смог встретиться в Москве со своим нежданным благодетелем. Вряд ли он слишком горевал по этому поводу. Ну а мне с кремлевским фотографом было лишь жаль потерянного в пустых ожиданиях времени.

Рассказ двадцать восьмой

О приезде «Деда» и о злополучной лопатке, о моей краже в Фарнборо и о «тройном двойном» для московских гостей

Каждый сентябрь Лондон напоминает развороченный муравейник. Впрочем, не только Лондон. И Москва, наверное, выглядит не менее суматошной, чем любой другой столичный город. Ведь с приходом сентября заканчивается период благословенных отпусков, и начинаются будни.

В столицу возвращаются отдохнувшие за лето функционеры министерств и ведомств. В Вестминстерском дворце открывается очередная сессия парламента. В кинотеатрах начинают крутить новую серию из сногсшибательных приключений Джеймса Бонда, припасенную за лето. Театры зазывают зрителей какой-нибудь очередной сенсационной премьерой. Стадионы распахивают свои ворота на матчи разгорающегося футбольного сезона.

Из-за занятости я почти всегда игнорировал и футбол, и кино, и театры. Бывали исключения, конечно, но они не в счет. Времени на эти радости жизни у меня в Великобритании катастрофически не хватало. А если уж и случалась свободная минутка для короткого отдыха, то проводил я ее не где-нибудь, а в загородном лесу.

Сентябрь в Англии — настоящее бабье лето: долгое, солнечное, теплое, совсем не такое, как в России, где его едва успеешь заметить, как благостной поры и след простыл. Английские леса в это время превращаются в плацдармы для грибов. Британцы, кроме шампиньонов, других грибов не признают. Ну а мы, русские, — народ бывалый, — без лесных грибков, боровичков да лисичек, никак обойтись не можем. Ибо лучшей закуски под русскую водочку, чем соленый или хотя бы жареный грибок, на целом свете не найти. Впрочем, грибной охотой под Лондоном занимаются только русские. Англичан в лес за грибами силком не затащишь.

Я ездил собирать грибы в небольшой по российским меркам лесок под названием Эшер коммон, что милях в пятнадцати от Лондона, если ехать по дороге номер три. В сентябре, однако, мне традиционно приходилось собирать не только английские грибки в лесах под Лондоном, но и информацию об экспонатах международной авиационной выставки в Фарнборо. А это уже было делом посложнее. Несколько дней работы выставки оказывались, пожалуй, одними из самых напряженных в году. Ибо каждая экспозиция в Фарнборо означала проведение очередной операции Центра и резидентуры по направлению НТР — научно-технической разведки.

Главных ролей в этих операциях мне не поручали.

— Да что от тебя толку на авиасалоне? — говаривали мне. — Ведь за тобой же «хвост» на километр из ребят английской контрразведки!

«Хвост» действительно был всегда, благодарение лорду Норману Деннингу и сэру Роджеру Холлису.

— Да что я, от «хвоста» не уйду? — горячился я обычно в ответ, уязвленный таким отношением начальства.

Но неизменно получал в ответ от руководства все ту же решительную отповедь:

— Занимайся, Евгений Михайлович, порученным тебе делом — собирай на авиасалоне информацию, беседуй с фирмачами, своевременно докладывай, если что любопытное сможешь узнать. И «окучивай» гостей из Москвы. А серьезным бизнесом займутся другие люди, которым ничего другого больше не поручено, как образцы интересующей нас техники добывать.

Ну что ж, нужную информацию получить по тактикотехническим данным боевых самолетов или по промышленным предприятиям, их производящим, тоже дело нелегкое. Как только не приходилось хитрить и изворачиваться, чтобы эти данные выудить! А сколько спиртного было выпито в местных барах за разговорами с деловыми людьми!?

Историю Фарнборо почему-то ведут с 1918 года. Это неверно. После Первой мировой войны авиавыставки проводили в павильоне лондонской «Олимпии» на Кенсингтон хай стрит. В 32-м году салон перебрался в город Хендон. Затем переехал в Радлетт. Там были аэродромы для проведения демонстрационных полетов. И только в послевоенном 48-м авиашоу перебралось в Фарнборо.

На один из салонов в Фарнборо в сентябре 1961 года приехал сам Андрей Николаевич Туполев, корифей советского авиастроения. Напомню, что академик и трижды герой Туполев сконструировал за свою карьеру более 100 типов самолетов, 70(!) из которых выпускались серийно. На них было установлено 78 мировых рекордов скорости, дальности, потолка полета и т. д.

Той осенью ему шел уже семьдесят четвертый год. Время, как говорится, брало свое. Лошадиным здоровьем Туполев уже похвастаться не мог. Но в деле Андрей Николаевич был по-прежнему чрезвычайно энергичен, бодр и целеустремлен, так что мог дать сто очков вперед любому молодому руководителю.

Туполев был моим кумиром. Я знал, что этот гений-самородок уже в 11 лет, будучи слушателем воздухоплавательного кружка, ведомого великим русским ученым Николаем Евгеньевичем Жуковским, создал свой первый самолет — глиссер с пропеллером, а затем и аэросани.

После смерти Жуковского Туполев стал душой созданного его учителем Центрального аэрогидродинамического института — ЦАГИ, где были построены первые получившие всемирную известность самолеты Туполева, начиная со знаменитого «АНТ-3». Его создали еще в далеком 1925 году.

Почти каждый год выпускал затем Андрей Николаевич все новые и новые самолеты: двухмоторный бомбардировщик «ТБ-1», тяжелый четырехмоторный «ТБ-3», средний двухмоторный «СБ», самолет-гигант с восемью моторами «Максим Горький», легендарный самолет Валерия Чкалова «АНТ-25», совершивший в 1936 году беспримерный беспосадочный перелет из Москвы через Северный полюс в Ванкувер, в Америку.

Кроме общеизвестных фактов, мне было известно и о тех эпизодах из биографии Туполева, которые не афишировались. В частности, о том, что Андрей Николаевич, как и многие миллионы наших соотечественников, в конце тридцатых годов попал под каток сталинских репрессий.

В 1937 году его сначала обвинили в создании вредительской организации, передававшей чертежи самолетов французской разведке. Затем ему стали «шить» руководство «русской фашистской партией» и работу на германскую разведку. После таких обвинений «агент двух западных разведок» не должен был выйти живым из тюремных застенок. Но ему повезло.

После ареста и тюремного заключения последовал ГУЛАГ и «шарашка». Та самая знаменитая «шарага» — ЦКБ за номером 29, что располагалась в Москве на берегу Яузы, где встретились и подружились великие советские ученые-конструкторы Андрей Туполев, Сергей Королев, Роберто Бартини, Владимир Петляков — создатели лучших образцов отечественной авиационной и ракетной техники.

«Освободила» Туполева Великая Отечественная война. А точнее — острая потребность фронта в новых добротных боевых самолетах. Решением Сталина талантливый авиаконструктор был вызволен из заключения и вскоре создал для фронта свой новый самолет — двухмоторный бомбардировщик «Ту-2», ставший любимцем советских военных летчиков.

Люди гражданские лучше знают Туполева как создателя серии пассажирских самолетов марки «Ту», начиная с первого в мире реактивного пассажирского авиалайнера «Ту-104». Ну а людям военным Андрей Николаевич известен как генерал-полковник, запустивший в серийное производство после войны несколько поколений советских средних и тяжелых бомбардировщиков, в том числе и стратегических ракетоносцев.

Достаточно вспомнить хотя бы старину-трудягу «Ту-16», который окрестили на Западе «Бэджером», или «Барсуком». Или стремительный красавец Ту-22М, нареченный натовцами «Бэкфайр» — «Обратный огонь». Или «Беар» — «Медведь» — долгожитель «Ту-95», служащий отечественным ВВС уже более полувека. Или, наконец, созданный после смерти Туполева сверхзвуковой супербомбер «Ту-160», который на американском жаргоне именуют «Блэкджек» — «Черный валет».

Все эти прекрасные боевые машины, — знаменитое прошлое и настоящее отечественной военной авиации, — есть не что иное, как плод труда замечательного русского авиаконструктора Андрея Николаевича Туполева.

Накануне приезда в Лондон Туполев запустил свой последний на то время суперсекретный и мало кому до сих пор известный проект — стратегический бомбардировщик-атомолет. За свою недолгую жизнь этот атомолет совершит всего сорок взлетов и посадок, но из его экипажей выжили лишь единицы. Андрей Николаевич, естественно, был не в восторге от этого проекта. Но Старая площадь настояла на необходимости создания советского аналога американскому атомолету «NB-36».

КБ Туполева в кратчайшие сроки решило поставленную перед ним задачу. В фюзеляж «Ту-95» был поставлен ядерный реактор с прямоточным двигателем. Советский ответ дяде Сэму был дан. Только радости он никому не принес. Ни на американском «NB-36», ни на советском атомолете экипажи не имели достаточной защиты от проникающей радиации.

В начале шестидесятых годов прошлого века на авиавыставки в Великобританию ни атомолетов, ни иных военных разработок СССР, конечно же, не привозил, демонстрируя тем самым приоритетность для Советского Союза гражданской авиации и мирного строительства. Гражданскую авиатехнику в Фарнборо советский авиапром не показывал до 1984 года. С 88-го на авиасалоны в Англию начали прибывать первые военные машины, поначалу «МиГи» и «Сушки». Продажи советского оружия стали приносить многомиллардные доходы, и салон в Фарнборо помогал зарабатывать деньги.

В начале шестидесятых советское руководство предпочитало демонстрировать свои аэрокосмические достижения на выставках во французском Ле Бурже. Отношения Москвы и Парижа всегда были более близкими и партнерскими, чем с Англией.

В Ле Бурже, например, в том году, Советский Союз представлял сразу несколько новых гражданских самолетов и вертолетов. Гвоздем же программы был огромный межконтинентальный лайнер «Ту-114» — новое детище Туполева.

Тогда еще мало кто знал, что это был всего лишь переделанный вариант первого советского стратегического бомбардировщика «Ту-95», в кратчайшие сроки созданного Туполевым по заданию Хрущева для возможной доставки атомной бомбы через океан. Бомбардировщик мог летать на расстояние до 12 тысяч километров без дозаправки в воздухе и имел прекрасный по тем временам потолок полета — до 18 тысяч метров. Его же мирный аналог производил впечатление скорее своими габаритами, чем потребительскими качествами. Зато «Ту-114» мог без посадки доставить Никиту Хрущева из Москвы в Вашингтон и обратно.

Справедливости ради, надо сказать, что среди тех, кто непосредственно занимался военной авиацией в СССР, далеко не все были в восторге от Туполева. Кое-кто считал, что и по его вине тоже были остановлены некоторые весьма перспективные проекты талантливых авиаконструкторов, соперничавших с туполевской фирмой. В первую очередь, в виду имели, конечно же, такого суперконструктора, как Владимир Михайлович Мясищев.

Это он всего за два года создал к 1955 году первый советский сверхзвуковой стратегический бомбардировщик «ЗМ». Не секрет, что его новую революционную во многом машину «М-50», ставшую на крыло уже в 1959 году, «зарубил» Туполев. Он сумел «убедить» Хрущева, что дорогостоящее производство еще одного типа стратегического бомбардировщика (помимо туполевского «медведя») страна пока не потянет. Хрущев, и без того не жаловавший авиацию вниманием, охотно согласился с мнением своего любимца. Первый в СССР реактивный стратегический бомбардировщик с полностью автоматизированной системой управления — «М50», — самолет во многом опередивший время, был отправлен в музей.

Заслуг Андрея Николаевича перед советским авиастроением этот факт, однако, не умаляет.

Туполева в Фарнборо было поручено сопровождать мне, хотя к знаменитому авиаконструктору и без вашего покорного слуги было приставлено двое дородных молодцов, приехавших с ним из Москвы.

В день открытия авиасалона я рано утром заехал к Туполеву в гостиницу. Советская делегация остановилась неподалеку от посольства на Лейнстер Гардене Террас в «Кингскортотеле». «Деда», как за глаза величали Туполева его коллеги по работе, я застал в ресторане за завтраком. Традиционная английская трапеза — овсянка, яичница с беконом, гренки, стакан апельсинового сока и чашка черного кофе.

— И что все так ругают английскую кухню? — спросил меня Туполев, предложив и мне чашечку кофе. — Вполне сносный завтрак. Вкусный и сытный.

Накануне днем я встретил советскую делегацию во главе с Туполевым в аэропорту. Затем была встреча в нашем посольстве. Прогулка по Гайд-парку. Лондон очень понравился Андрею Николаевичу.

— Вы не забыли, Евгений Михайлович? Сегодня вечером после визита в Фарнборо вы обещали мне экскурсию по Лондону.

Я заверил высокого гостя, что знакомство с полюбившимся ему городом обязательно будет продолжено. Ну а пока гостей из Москвы ждал авиасалон на аэродроме Фарнборо в летно-испытательном центре британских королевских ВВС, находившемся в 50 километрах от Лондона.

Это местечко на север от городка Алдершот, что в графстве Хэмпшир, знаменито тем, что его усадьбу на Фарнборо Хилл в середине девятнадцатого века занимал Наполеон III, сын брата Наполеона Бонапарта Луи. Как известно, после мятежного восстания в Булони Наполеон III со всей своей семьей бежал из Франции и скрывался с 1846 по 1848 год в Англии. Затем, когда революционные страсти на родине улеглись, Луи триумфально вернулся в Париж и был провозглашен императором Франции.

Однако мало кто знает, что и Наполеон III, и его супруга императрица Евгения, и даже их сын покоятся ныне не у себя на родине во Франции, а в пантеоне Римской католической церкви, построенной Евгенией в Фарнборо. Быть похороненным в земле Хэмпшера — такова была последняя воля французского монарха, сохранившего до конца своих дней любовь к гостеприимным местам своего вынужденного английского изгнания.

Впрочем, посещение наполеоновского мавзолея никак не входило в планы пребывания Туполева в Англии.

Проверив, не забыли ли гости пригласительные билеты Британского общества авиаконструкторов, я усадил соотечественников в свой «Хамбер Супер Снайп», и мы отправилась в дорогу.

Примерно через час пути я подкатил к выставочному павильону Фарнборо. Расположенный на склоне небольшого холма, он примыкал прямо к взлетной дорожке военного аэродрома. Внутри павильона находились лишь модели самолетов и сравнительно небольшие агрегаты, в том числе и двигатели. Сами же эскпонаты стояли на бетонной дорожке аэродрома. К ним был свободный доступ.

Андрей Николаевич особенно тщательно изучал представленные на открывшемся авиасалоне новые английские реактивные транспортно-пассажирские лайнеры «ДХ-125», «Бристоль-107» и «Виккерс-110» авиастроительных фирм «Де Хэвиленд» и «Виккерс». Новинки своих британских конкурентов в мирном авиастроении Туполев оценил по достоинству. Они ему понравились. «Дед» оценил их технические характеристики и созданный для пассажиров комфорт в салонах авиалайнеров.

На некотором отдалении от мирных образцов авиации красовалась экспериментальная модель самолета, созданного для британских королевских ВВС. Это был истребитель вертикального взлета и посадки «Шорт», вызвавший особый интересу специалистов. Западная пресса называла его «гвоздем» авиационного шоу в Фарнборо.

Туполев задержался у этого самолета-революционера. Внимательно осмотрел его. Поднялся и заглянул в кабину. Безхвостый, с треугольным крылом и неубирающимся шасси, «Шорт» сочетал в себе современные скорости авиации со способностью вертолета висеть в воздухе. Помимо обычных органов управления, действующих в горизонтальном полете, у этого самолета имелись еще и газовые рули — небольшие газовые сопла, расположенные по концам крыла, а также в носовой и хвостовой части фюзеляжа. С их помощью летчик управлял самолетом при вертикальном подъеме и висении.

«Шорт» был предшественником знаменитого «Харрие-ра», который появился в королевских ВВС через несколько лет, чтобы надолго остаться в боевом строю.

Представленные на взлетной полосе аэродрома другие образцы военной авиационной техники, — американские истребители марки «Фантом», английские «Буканиры» и французские «Миражи», — «Дед» осматривал без особого интереса. Традиционная истребительная авиация его мало интересовала.

Туполев, безусловно, знал, что в этой области авиастроения к 1961 году Советский Союз вышел в мировые лидеры и практически ни в чем не уступал западному авиастроению, превосходя его по ряду важнейших показателей.

Так, например, запущенный в СССР в конце пятидесятых годов в серию конструкторским бюро Артема Ивановича Микояна истребитель «МиГ-21» установил к тому времени уже все возможные мировые рекорды скорости и высоты (а всего эти рекорды были биты им 17 раз).

Установленный на этом самолете реактивный двигатель, созданный ОКБ генерального конструктора С. К. Туманско-го, по габаритам, массе и удельной тяге не имел себе равных в мире. Этот самолет-долгожитель выпускался в Советском Союзе в течение 28 лет и имел 20 модификаций. Рекорд скорости, установленный летчиком-испытателем миговской школы Героем Советского Союза Георгием Мосоловым, вырос тогда до 2400 километров в час. А потолок высоты для самолетов-истребителей, освоенный тем же воздушным ассом и его двадцать первым «МиГом», — 34 716 метров — не побит до сих пор.

Зная выдающиеся тактико-технические характеристики новой миговской «серебряной стрелы», Туполев вряд ли мог всерьез заинтересоваться западными новинками в этом виде военного авиастроения. Они явно отставали от отечественных.

Но так было не всегда. Долгие годы наша наука и техника плелись в хвосте в деле разработки и производства реактивной авиации. Отцом турбореактивной авиации, как известно, считается английский изобретатель Фрэнк Уиттл. В 1928 году он разработал первый проект реактивного двигателя, оснащенного газовой турбиной. Наши историки, впрочем, готовы оспорить это первенство. Они считают, что первая схема турбореактивного двигателя была разработана еще в 1909 году русским инженером Герасимовым. Может быть и так. Идеями Россия всегда была богата.

Только вот реализовать идеи Герасимова-Уиттла первым смог немецкий изобретатель Ханс-Йоахим Пабст фон Охайн. В канун начала Второй мировой войны его «Не-178» совершил первый успешный полет. Однако в серию в 1942 году был запущен не «Хенкель» фон Охайна, а «Мессершмит Ме-262», двигатель которого оказался более надежным. К счастью для союзников из антигитлеровской коалиции за годы войны на заводах Германии было выпущено лишь 1300 таких самолетов. Они были настоящей бедой для винтовой авиации противника. Этот реактивный «мессер» развивал скорость до 845 км/ч.

Что касается советских разработчиков реактивных двигателей, то они долгие годы двигались в неверном направлении. В 30-е годы в КБ конструктора H. Н. Поликарпова разрабатывались прямоточные воздушно-реактивные двигатели. Первый такой двигатель был поставлен на истребитель «И-15» в 1939 году, но оказался недееспособным. Параллельно в КБ конструктора Л. С. Душкина шли работы над жидкостным реактивным двигателем. В 1940 году его поставили на истребитель «БИ», но и с этим двигателем дело не пошло. Прорыв произошел лишь после войны в КБ Артема Ивановича Микояна. Именно у него был создан и в 1946 году поднялся в небо первый советский реактивный истребитель «МиГ-9» с первым отечественным турбореактивным двигателем РД-20.

Но вернемся в 1961 год. За месяц до авиасалона в Фарнборо на воздушном параде в подмосковном Тушино советские ВВС неожиданно для многих специалистов показали в деле свои новейшие разработки. Эффект был потрясающий. Натовские аналитики полагали, что все усилия и ресурсы в СССР направлены на развитие ракетной техники, а авиация остается в загоне. Увиденное на параде в Тушино потрясло западных военных специалистов новизной научных разработок и высоким техническим уровнем советской военной авиации.

На авиасалоне в Фарнборо у «Деда» пытался взять интервью научный обозреватель лондонской «Дейли мейл» Стивенсон Пью. Андрей Николаевич Туполев от дачи интервью уклонился, сославшись на занятость. На такое интервью по действовавшим тогда порядкам ему требовалось разрешение Президиума ЦК КПСС. Оперативно получить его в Лондоне было, мягко говоря, проблематично.

Редактор «Дейли мейл» пытался настаивать. Поток официальных писем в советское посольство из самых разнообразных и весьма солидных инстанций, а также настойчивые телефонные звонки в гостиницу, где располагалась советская делегация, с просьбой об интервью с Туполевым не прекращались вплоть до самого отъезда Андрея Николаевича на родину. Тщетно. «Дед» не хотел встречаться с представителями английской прессы без письменного благословения Кремля.

Мистер Пью был порядком огорчен. У него, очевидно, накопилось немало вопросов к господину Туполеву. Всего за месяц до авиасалона в Фарнборо Стивенсон Пью посетил Советский Союз, где присутствовал на том самом тушинском параде.

Пораженный увиденным, господин Пью так написал о нем в своей корреспонденции из Москвы: «СССР показал новые реактивные самолеты, которые обещают обеспечить ему в авиации то же самое первое место, которое он занимает в области исследования космоса… Оглушенный ревом самолетов, я чувствовал себя какой-то букашкой. Ни на одном параде в Америке, Франции или Англии я не видел такого мастерства, как в Тушине. Парад убедил Запад, что не все свои военные усилия Россия отдает ракетной технике. Отнюдь нет».

К обеденному перерыву Туполев закончил осмотр выставленной на аэродроме авиационной техники и решил заглянуть напоследок в выставочный зал салона. Особо пристально «Дед» вглядывался в узлы и детали самолетов, отдельно выставленные на многочисленных стендах для обозрения. Я по его просьбе расспрашивал фирмачей о представляемых ими моделях и агрегатах, переводил Туполеву интересовавшие его характеристики боевой техники.

Вдруг «Дед» остановился у одного из стендов, будто в землю врос. И его помощники тоже замерли, словно завороженные. Я подошел к ним поближе и слышу:

— Это же она, Андрей Николаевич, она самая, черт бы ее взял совсем! — приглушенно и страстно причитал один из помощников главного конструктора.

— У нас из-за этой детали одна авария за другой. А у них — хоть бы хны, — возбужденно выговаривал другой.

— Эх, нам бы эту детальку хотя бы на денек, а Митрич уж разобрался бы, в чем здесь собака зарыта, — бормотал он, не отрывая глаз от желанного экспоната.

Туполев спокойно выслушал все это и зло выпалил своим подчиненным:

— Самим соображать надо! Привыкли на чужое зариться! Совсем думать разучились!

«Дед» махнул рукой на своих помощников и отправился рассматривать следующий экспонат. Я же подошел к стенду, вызвавшему столь бурный всплеск эмоций, чтобы посмотреть на объект вожделенного внимания советских авиаконструкторов. Под стеклом лежала лопатка турбореактивного движка. Та самая, которая должна была, видимо, надежно работать при температуре в несколько тысяч градусов и не ломаться.

Поясню для непосвященных в технические детали конструкции турбореактивного двигателя, что его компрессор при вращении рабочего колеса увлекает воздух внутрь двигателя. Ротор компрессора состоит из нескольких рядов рабочих лопаток, расположенных по окружности. За компрессором находится камера сгорания. Сжатый воздух из компрессора попадает в камеру сгорания и разделяется на два потока. Один идет в жаровую трубу, а другой смешивается с продуктами горения и уменьшает температуру газовоздушного потока до величины, определяемой жаропрочностью турбинных лопаток.

«Капиталистические» лопатки, судя по всему, были образцом послушания и роль свою выполняли отменно. Наши же отечественные, очевидно, доставляли своим конструкторам головную боль, упорно отказываясь работать в заданном режиме. Никчемная, казалось бы, деталька не давала взлететь большой и мощной машине. Налицо был эпизодический кризис отечественного авиастроения. И я решил помочь Родине выйти из него.

Ненадолго оставив без внимания своих подопечных, я остановился у стенда с лопатками и стал ждать, пока вокруг не останется ни души. Оставшись один, я в последний раз быстро и зорко оглядел все пространство зала. Справа, слева, сзади, кажется, не было никого. Тогда я вытащил из пиджака свой карманный армейский нож, быстро просунул его лезвие в щель между стеклом и основанием стенда. Затем, осторожно нажимая, приподнял крышку, чтобы можно было просунуть внутрь стенда ладонь. Когда это удалось, моментально вытащил турбинную лопатку, сунул ее за пазуху и зашагал прочь.

В соседнем зале я нагнал оставленную мной на мгновение команду Туполева. После расстроившего их визуального знакомства с лопаткой турбодвижка они без особого, как казалось, интереса досматривали экспозицию. Подойдя к главному конструктору, я молча отвернул полу пиджака и показал Туполеву содержимое своего вместительного внутреннего кармана.

— Не этой ли детальки, — спросил я, — вам так сильно не хватало, Андрей Николаевич?

Туполев, увидев у меня за пазухой пресловутую лопатку, обомлел от удивления. Через мгновение, однако, он пришел в себя, оторвал взгляд от украденного экспоната и воскликнул, замахав руками:

— Господи! Да как же это вы?!

Один из его помощников, вытянув шею, тоже заглянул мне за ворот и, глухо ахнув про себя, тут же схватил меня в охапку и потащил что есть силы из зала, приговаривая:

— Пошли отсюда!.. Скорей!.. Пока всем нам здесь шею не намылили.

— А как же демонстрационные полеты? — пытался возразить я.

Но меня никто не слушал.

Нас вынесло из Фарнборо в считанные секунды. Мгновение спустя вся команда уже ехала в моем «Хамбер Супер Снайпе» по автостраде, ведущей в Лондон.

— Женя, — торжественно обратился ко мне немного остывший от потрясения Туполев, — это дело надо обмыть. Останови нас где-нибудь, ну ты сам знаешь, чтобы выпить и закусить.

Убедившись, что за машиной не было «хвоста», я свернул с шоссе налево. Мы вышли у одного из тихих ресторанчиков в стороне от магистрали.

— Дай я тебя хоть расцелую теперь, Женечка, — выговорил Туполев и облобызалменя в обе щеки. — Ты даже не знаешь, дорогой мой, как ты моих охломонов выручил. Они с этими лопатками уже пятый месяц бьются, как рыба об лед. А толку никакого.

— Теперь толк будет, Андрей Николаевич, — заверил его помощник. — Скопируем эту лопаточку в лучшем виде и пустим в дело. Нужный результат я вам гарантирую, чтоб мне на этом месте провалиться, если этого не будет!

— Ты не проваливайся, а закажи нам лучше чего-нибудь выпить, — цыкнул на него «Дед».

Помощник начал было кое-как объяснять бармену, чего от него хотят заглянувшие в ресторан иностранные посетители, но и в этом деле не преуспел. Молодой бармен за стойкой, несмотря на титанические усилия с его стороны, никак не мог понять непонятную ему речь московского инженера, явно не сумевшего в свое время освоить даже азы английского языка.

— Женечка, — попросил тогда меня Андрей Николаевич, — помогите вы этому неучу объясниться с официантом, не то он нас здесь до ночи продержит, упражняясь в знаниях английского.

Мне пришлось вмешаться в застопорившиеся переговоры. Мой соотечественник, пытавшийся найти общий язык с барменом, был в полном отчаянии от своей беспомощности.

— Я ему говорю, чтобы он нам по сто пятьдесят граммов «Смирновки» налил, а он не понимает, — с нескрываемым разочарованием в собственных лингвистических способностях оправдывался помощник Туполева. — Скажи ты этому англичанину, что нам нужно четыре раза по сто пятьдесят грамм водки.

— В Англии так спиртное не разливают, — попытался я растолковать местные правила. — Здесь наливают или «сингл» или «дабл». «Сингл» — это одна унция, «дабл» — две. Две унции — это около полста грамм.

— Все ясно, Женя, — заверил его московский командированный и, показывая бармену на пустой стакан, четко скомандовал: «Дабл, дабл, дабл».

Англичанин на этот раз понял непривычный для него заказ и налил посетителям по тройной двойной порции водки «Смирнофф», которую гости тут же залпом осушили прямо у него на глазах. Бармен был поражен увиденным.

— А теперь repeter, — выговорил Андрей Николаевич Туполев по-французски. — За тебя, Женечка! Будь здоров!

Англичанин на этот раз без всякого труда понял смысл нового заказа и снова наполнил бокалы водкой. Русские выпили и второй тройной двойной. Я, к сожалению, пропускал: ведь я был за рулем.

В Лондон вся наша компания вернулась в прекрасном расположении духа. Туполев, вконец разгулявшийся после выпитого, обещал представить меня к правительственной награде.

— Женечка, дорогой, — уверял меня захмелевший «Дед», — твой главный шеф узнает об этом подвиге лично от меня, как только я приеду в Москву. Ивана Александровича Серова я давно знаю, еще с войны. Он мне ни в чем не откажет. Орден получишь.

Никаких орденов я, конечно, не получил. Ну да не беда. Зато авиаконструкторскому делу мой воровской эксперимент действительно помог. Как я узнал уже в Москве, добытая мною лопатка попала в знаменитое опытно-конструкторское бюро — ОКБ. Николая Дмитриевича Кузнецова, или попросту Митрича, — главного в нашей стране специалиста по авиационным и ракетным движкам. Ребята утверждали, что посылка из Фарнборо помогла быстрее доработать новый авиационный двигатель.

Химики Кузнецовского ОКБ сделали компонентный анализ сплава, из которого была изготовлена добытая в Фарнборо лопатка. В ту пору турбореактивные двигатели были еще на заре своего становления. Тогда авиаконструкторы по обе стороны «железного занавеса» — ив СССР и в США — в поте лица трудились над усовершенствованием формы и компонентного состава лопаток, особенно для двигателей стратегических бомбардировщиков.

Задача перед разработчиками была достаточно сложной — увеличить жаростойкость, снизить вес и обеспечить стабильность размеров лопатки при различных режимах работы двигателя. Ключом к успеху здесь считали получение оптимального рецепта сплава. Ученые и специалисты пробовали самые разнообразные комбинации возможных составляющих материалов, придумывали наиболее хитроумные технологии литья. Результаты давались немалым трудом.

Лопатка из Фарнборо, как потом мне рассказали, содержала в себе компонентные материалы, до того времени еще не опробованные советскими конструкторами. Кажется, это были соединения хрома с углеродом в сложном многокомпонентном сплаве. Они значительно повышали жаростойкость и гарантировали сохранение стабильных габаритов лопаток турбореактивного двигателя при любых режимах работы.

Сама лопатка, то есть ее состав, конечно, не раскрывала и не могла раскрыть секретов технологии получения сплава, но и знание одного лишь его компонентного состава в те годы было для наших разработчиков бесценной подсказкой.

Кстати сказать, прикладной клептоманией увлекался не я один. Достаточно вспомнить легендарного русского военного разведчика века девятнадцатого графа Николая Павловича Игнатьева. Вот это был действительно клептоман от разведки! Не то, что мы грешные.

Будучи эмиссаром русского царя в Лондоне, полковник Игнатьев в 1856 году самым нахальным образом среди бела дня ограбил Британский музей. Там тогда выставлялся строго засекреченный новейший образец патрона. Русский разведчик подошел к стенду и, забрав патрон, пулей вылетел из музея, прыгнул в пролетку, примчался в посольство и скрылся в нем. Каков был молодец! Нет, тут спорь-не спорь, а разведка была, есть и будет не чем иным, как клептоманией на секреты.

Чтобы подкрепить это мое заключение еще одним историческим примером, напомню об «английском грехе» выдающегося советского конструктора реактивных авиационных двигателей Владимира Яковлевича Климова, создателя знаменитых реактивных двигателей BK-1Ф для наших истребителей МиГ-15 и МиГ-17.

В декабре 1946 году в рамках советско-британского контракта на продажу СССР 20 реактивных двигателей типа «Метеор IV» и «Вампир III» шести советским специалистам было разрешено посещение заводов фирмы «Роллс-Ройс», выпускавших эту продукцию.

В то время 54-летний В. Я. Климов возглавлял ОКБ знаменитого Ленинградского завода № 117. Его двигатели прослужили всю войну на машинах Петлякова, Яковлева, Лавочкина.

Он был героем соцтруда еще с довоенной поры, носил погоны генерал-майора. Его включили в эту шестерку.

Генерал Климов знал, что наше реактивное авиастроение после тяжелейшей войны лишь только встает на ноги, а британцы уже не один год штампуют новые реактивные движки. Он внимательно вглядывался в оборудование завода, используемые производственные технологии, задавал вопросы, делал пометки в тетради. А когда сопровождающие нашу делегацию британцы на мгновение отвернулись от него, товарищ генерал-майор быстрым ловким движением поднял с пола металлическую стружку и сунул ее в карман. Потом состав сплава не без пользы для дела изучали литейщики и инженеры его ОКБ.

Нет, клептоманией от разведки страдал далеко не один я.

На следующий день после поездки в Фарнборо меня вызвал к себе резидент.

— Ну, ты даешь, Женя! — заявил он. — Свистнул экспонат, как ни в чем не бывало. А если бы попался?

— Виноват, товарищ генерал. Черт попутал. Уж больно этим академикам лопатка для турбодвижка понадобилась. Думал, что надо помочь, — покаялся я в содеянном.

— Эх, Евгений, если бы не карьера разведчика, ты наверняка бы жуликом стал, да еще и мирового класса.

— Да что я, для себя старался, что ли? — возмутился было я. — Державе же хотелось послужить.

— Ну ладно, ладно. Я же шучу, Михалыч, — успокоил меня резидент. — Да и мелочи все это. Вот наши ребята из ФРГ целый двигатель от нового немецкого танка вывезли. Поставили этот движок на купленную посольством яхту и приплыли на ней домой. Вот это, я понимаю, была операция!

— Ну что ж, можно и двигатель увезти, — с готовностью на новые подвиги заявил я. — Только прикажите.

— Прикажу другое, Женя, — уже серьезно сказал резидент. — Нужно браться за германские дела. Ситуация в Берлине, сам знаешь, аховая.

Рассказ двадцать девятый

О ненужном нам расколе Германии и Берлинском кризисе, о моем тайном дуэте с сэром Годфри и о его джине, выпитом за мир во всем мире

Теперь, когда железный занавес, разделявший Германию в течение четырех с половиной десятилетий после Второй мировой войны, поднят, легко и просто с высоты нынешнего времени рассуждать о политических просчетах и ошибках прошлых лет.

Осенью же памятного шестьдесят первого года ошибки, допущенные с обеих сторон и накапливавшиеся все пятнадцать послевоенных лет в политике как Кремля, так и Белого дома, чуть было не ввергли Европу в новую войну. Грянул Берлинский кризис.

Принято считать, что послевоенный раздел Германии произошел по взаимному согласию стран-победительниц. Но это не так. Мало кому известно, что Советский Союз изначально был против раскола поверженной Германии. Сталин полагал, что после окончания войны произойдет заметное усиление влияния Соединенных Штатов Америки в мире. Единственным реальным противовесом грозившему Москве господству США в Европе, по его мнению, могла стать единая мирная послевоенная Германия. Поэтому на конференции союзников в Тегеране в 1943 году Сталин отстаивал идею единой Германии. Мы были против раскола Германии, но наши союзники по антигитлеровской коалиции выступали с иных позиций. Лондон не хотел видеть возрождения мощного немецкого государства. Потенциально опасный конкурент в Европе не был нужен и Вашингтону.

На Потсдамской конференции 1945 года Сталин вынужден был выбирать из двух зол наименьшее. Выбор был непростой: либо раскол в стане союзников из-за непримиримости позиций по германскому вопросу, либо раскол Германии. Сталин остановился на последнем.

Как оказалось, он просчитался. Раскола между союзниками в любом случае избежать бы не удалось. А расколотая на две враждебные друг другу зоны послевоенная Германия стала удобным плацдармом для ведения борьбы западных держав против нас.

Конфронтация в германском вопросе нарастала все послевоенные годы. Хорошо известны ее важнейшие этапы. В 48-м в трех западных оккупационных зонах Германии в ход пошла новая валюта, взорвавшая финансовые и экономические связи между двумя частями Германии. Западный сектор, где Вашингтон ввел новую марку, оказался в привилегированном положении. Немцы, жившие в советской зоне оккупации, ответили на эту реформу ногами, оставляя восточный сектор и перебираясь жить и работать на запад.

Мы были вынуждены ответить на сепаратную денежную реформу, проведенную Вашингтоном, блокадой Западного Берлина. Наземная блокада, как известно, провалилась. Американцы наладили снабжение своего сектора города по воздуху. В отличие от США мы были ослаблены в войне и не могли предложить Германии никаких экономических благ.

В 1949 году была провозглашена Федеративная Республика Германии. Западные державы взяли курс на ее ремилитаризацию. Им нужен был противовес в борьбе с коммунизмом в Европе. Ровно через месяц на востоке была образована Германская Демократическая Республика. Сталин считал тогда создание двух германских государств своей крупной неудачей.

Экономическое положение в восточном секторе Берлина ухудшалось с каждым днем. После смерти Сталина шеф советской разведки Лаврентий Берия направил в Берлин своего эмиссара — талантливую разведчицу Зою Рыбкину. Ей была поставлена задача обсудить с представителями США, Англии и Франции условия преодоления раскола Германии. Берия готов был пойти на экономические уступки и заплатить бывшим союзникам за их согласие на германское объединение. Из переговоров с западниками Рыбкиной надлежало определить, какую цену необходимо было заплатить Москве за согласие Вашингтона, Лондона и Парижа на объединение Германии. Но западные державы не были намерены даже обсуждать этот вопрос.

В июне 53-го Лаврентий Берия, как известно, был арестован сторонниками Хрущева и через полгода расстрелян. В том же месяце началось восстание в Берлине, которое новому кремлевскому руководству пришлось подавлять танками.

В 1955 году Государственный секретарь США Джон Фостер Даллас отверг новое предложение СССР об объединении Германии и ее нейтралитете. В итоге ФРГ вошла тогда в организацию Североатлантического блока, а ГДР стала членом Варшавского пакта. Полным ходом началась милитаризация обеих зон на западе и на востоке Германии.

Вскоре стал раскручиваться новый виток конфронтации. Хрущев взял курс на ликвидацию режима оккупации Западного Берлина, предъявив в 58-м году ультиматум бывшим союзникам СССР в войне. В шестимесячный срок он потребовал вывести войска трех держав из западного сектора города. Ответным демаршем противоборствующей стороны Западный Берлин был включен в сферу обороны НАТО. Хрущев ответил не менее жестко — заключением сепаратного мирного договора с ГДР. А в ночь с 12 на 13 августа 1961 года была воздвигнута «берлинская стена», первоначально в виде забора из колючей проволоки, протяженностью в девяносто километров. Затем ей на смену пришла 160-километровая бетонная стена.

Этот реликт «холодной войны» обошелся ГДР в десятки человеческих жизней. Были смельчаки, которые, несмотря на смертельную угрозу, пытались бежать на запад, но были остановлены пулеметной очередью. Стена простояла 28 лет и 88 дней. Сейчас ее уже нет, но в августе 61-го она разделила Европу на друзей и врагов.

Все три года моего пребывания в Великобритании постоянные запросы Центра о позиции британского правительства по германскому вопросу и о поставках бундесверу ядерного и химического оружия не давали покоя сотрудникам резидентуры ГРУ в Лондоне. Очевидно, сказывались не только серьезность обстановки, но и укоренившиеся в психологии советского человека подозрительность и недоверие к немцам. Что, впрочем, было ничуть не удивительно после бесчисленных жертв и мучительных страданий, пережитых нами в кровопролитных войнах с Германией.

Масла в огонь подливала и пресловутая грубость премьера Хрущева, прямолинейность многих его политических жестов, адресованных официальному Бонну. Канцлера Аденауэра он иначе как «выжившим из ума дегенератом» не называл. На какие договоренности можно было рассчитывать в запале подобной риторики? — На нулевые, конечно. Их мы и имели. В итоге задача перед дипломатией и разведкой стояла предельно сложная — не дать разгореться пламени новой войны, найти общий язык с западными державами и не допустить ядерной катастрофы.

Поскольку политический диалог между Москвой и Бонном практически отсутствовал, а взаимопонимания в германском вопросе между Востоком и Западом не было и в помине, Центр предложил своим резидентурам в столицах ведущих западных стран через имеющиеся контакты наладить каналы прямой связи с высшим государственным руководством. Такие каналы предполагалось задействовать в кризисных ситуациях для оперативного и доверительного обмена мнениями между руководителями стран, заинтересованных в эффективном и мирном разрешении возникавших конфликтов.

Моим контактом в Великобритании, который должен был обеспечить по команде Центра посредническую роль Лондона, стал сэр Годфри Николсон. Видный политический деятель консервативной партии и председатель одного из наиболее авторитетных комитетов британского парламента — комитета по оценке, сэр Годфри был старым другом лорда Астора и сэра Колина Кута. А кроме того, и добрым приятелем Стивена Уарда, что, конечно же, облегчало мне ведение дела.

Объективности ради надо признать, что сэра Годфри выбрал для канала связи с Москвой не я. Судя по всему, свое благословение на этот контакт он получил от тогдашнего министра иностранных дел Великобритании сэра Алека Дугласа Хьюма. Ибо изначальное предложение о посреднической роли Лондона было адресовано мною именно сэру Алеку через доктора Уарда.

Если верить заверениям Стива, удовлетворение этой просьбы ускорил лорд Астор. Именно он, узнав о моей инициативе, связался с сэром Алеком. Министр иностранных дел поручил поддерживать контакт со мной сэру Годфри, который послушно выполнял это указание, регулярно встречаясь со мной для консультаций и обмениваясь письмами. В них было много общих слов, но попадались и ценные предложения. Их с вниманием изучали в советском посольстве. Информировали Центр. Но все эти контакты были лишь предтечей возможных последующих действий. Сэр Годфри и я, мы оба терпеливо ждали своего часа, чтобы вступить в бой.

Помимо работы по подготовке почвы для возможной посреднической роли Лондона в разрешении американосоветских разногласий, Центр интересовала информация о размещении ядерного оружия в Западной Германии. Антигерманское согласие с сэром Колином не могло не помочь мне в этом деле. Это я почувствовал с самых первых встреч с редактором «Дейли телеграф». И не ошибся.

— Бундестаг утвердил новый военный бюджет, — поделился я с господином Кутом новостями, полученными с Рейна, за обеденным столом в одном из ресторанчиков на Лестер сквер, куда пригласил сэра Колина. — Германский военный бюджет превысил 27 миллиардов марок, а это почти две трети всех государственных расходов страны. Что вы на это скажете? И еще один любопытный факт: военнослужащие германского бундесвера оставлены в войсках на сверхсрочную службу. Как вам это нравится?

Мой собеседник, естественно, не был от этих новостей в восторге. Но сэр Колин помрачнел еще больше, когда я добавил:

— А что вы скажете о таком триумвирате: генерал Шпей-дель — командующий сухопутными войсками НАТО в Европе, адмирал Вагнер — командующий военно-морскими силами НАТО на севере континента, и генерал Хойзингер — председатель постоянного военного комитета НАТО в Вашингтоне? И все они немцы. Да вами же везде — ив штабах и на воде и на суше — командуют бывшие нацистские преступники! Остается теперь только выдать ядерное оружие бундесверу, и немцы вас вовсе приберут к рукам.

— Этого не случится, кэптен, — пытался заверить меня сэр Колин.

— Почему вы так уверены в этом? — поинтересовался я, надеясь получить долгожданную информацию.

— Это решенный вопрос, Юджин, можете не сомневаться, — убежденно заявил он мне.

Сэр Колин был осторожен, и конфиденциальную информацию не имел привычки выдавать, тем более своему потенциальному противнику. Но его немногословный ответ получил подтверждение и из другого, куда более авторитетного источника, о чем я, естественно, не преминул немедленно сообщить в Центр. На этот источник вышел Стивен Уард, выполнив мою настойчивую просьбу и разговорив одного из своих весьма информированных знакомых на тему о размещении ядерного оружия в ФРГ. Этим знакомым оказался посол США в Лондоне сэр Дэвид Брюс. Уард как-то рисовал его портрет, заказанный ему редактором «Лондон иллюстрейтед ньюс» сэром Брюсом Ингрэмом. И установил с ним деловой контакт.

Мистер Брюс был весьма заметным лицом в американской разведке и дипломатии. В годы Второй мировой войны он возглавлял резидентуруУСС (Управления стратегических служб — предшественницы ЦРУ) в Лондоне. Затем работал послом во Франции, Западной Германии и Англии, не порывая при этом особых отношений с разведкой. В послевоенные годы это была центральная фигура в сложных взаимоотношениях официального Вашингтона с его западноевропейскими партнерами.

Когда контакты между Стивеном Уардом и сэром Дэвидом Брюсом достигли достаточной степени доверия, Стив решился, наконец, задать вопрос о ядерных ракетах. Сразу же после состоявшегося разговора, — а было это в разгар Берлинского кризиса, — Уард поспешил обрадовать меня тем, что ему удалось узнать.

— Я же говорил тебе, что все разузнаю. А ты сомневался в моих способностях, — назидательным тоном доложил мне Стив.

Отдав должное многочисленным талантам друга, я попросил его подробно передать мне содержание состоявшегося разговора.

— Я долго рассуждал о том, что Соединенным Штатам никак нельзя вручать ядерное оружие бундесверу, что Бонну нельзя доверять в таких вопросах, — вспоминал Стив свою беседу с послом, — а он мне в ответ: «Мы не позволим немцам получить контроль над нашим ядерным оружием». Сказал, как отрезал, — прокомментировал Уард слова американского посла, произнесенные, видимо, однозначно и уверенно, без каких-либо колебаний.

— А контроль над химическим оружием разрешите? — спросил тогда Стивен Уард.

— И над химическим не разрешим, — ответил сэр Дэвид так же решительно.

Это была по тем временам важнейшая информация, хотя, как я узнал позднее, не первая информация такого рода. Центр получал ее из разных источников. И она подтверждала нежелания Белого дома доверить контроль над размещенным в Западной Германии американским оружием массового уничтожения бундесверу. Передав в Москву сведения, добытые Уардом, я лишь подтвердил то, что стало известно по другим каналам.