Book: Счастливая ностальгия. Петронилла (сборник)



Счастливая ностальгия. Петронилла (сборник)

Амели Нотомб

Счастливая ностальгия. Петронилла (сборник)

Купить книгу "Счастливая ностальгия. Петронилла (сборник)" Нотомб Амели

Amélie Nothomb

LA NOSTALGIE HEUREUSE

Copyright © Editions Albin Michel, S.A. – Paris 2013

PÉTRONILLE

Copyright © Editions Albin Michel, S.A. – Paris 2014


© М. Брусовани, перевод, 2015

© А. Смирнова, перевод, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

* * *

Амели Нотомб – настоящая чародейка слова.

Р. Матиньон. Le Figaro littéraire

Ощущение, близкое к счастью, – вот что чувствует читатель, перевернув последнюю страницу нового романа Амели Нотомб «Счастливая ностальгия».

Le Soir

Повествование, написанное без единой фальшивой ноты, где сорокачетырехлетняя женщина смотрит на пятилетнюю девочку и юную девушку, которой она была когда-то. Удивительная, трогательная, мудрая Амели Нотомб «средствами языка» создала великолепную книгу о счастливой ностальгии.

Chatelaine

Счастливая ностальгия[1]

Все, что мы любим, становится вымыслом.

Для меня первым из них стала Япония. Меня вырвали из нее в пятилетнем возрасте, и я принялась рассказывать себе о ней. Очень скоро меня начали смущать пробелы в моем повествовании. Что я могла поведать о стране, которую, как мне казалось, знаю и которая год за годом уходила из моего тела и моих мыслей?


Мне никогда не приходило в голову выдумать ее. Это произошло само. Никогда и мысли не было ни ввернуть ложь в правду, ни приукрасить ее фальшивыми драгоценностями. Пережитое оставляет в душе музыку – именно ее я и силюсь уловить в воспоминании. Смысл в том, чтобы записать ее звучание с помощью слов. Это предполагает перекраивание и подгонку. Мы отбрасываем лишнее, чтобы показать охватившее нас волнение.

* * *

Понадобилось связаться с Ринри, женихом, отвергнутым мною в двадцать лет. Я потеряла все его координаты, но не следует усматривать в этом злой умысел. Вот почему из своего парижского рабочего кабинета я позвонила в международную справочную:

– Здравствуйте. Мне нужен номер телефона в Токио, но я знаю только имя и фамилию.

– Назовите, – произнес человек, похоже не осознающий всей грандиозности моего вопроса: Токио с пригородами насчитывает двадцать шесть миллионов жителей.

– Фамилия Мицуно, имя Ринри.

Я диктую по буквам – неприятный момент, потому что я никогда не придерживалась классических образцов, вот я и говорю что-то вроде «М – как Македонский, Р – как Росинант» и ощущаю, что на том конце провода на меня сердятся.

– Минуточку, я поищу.

Я жду. Бешено колотится сердце. Быть может, через сорок секунд я буду говорить с Ринри, наверное, самым симпатичным парнем из тех, кого я знала.

– В Токио нет никого с такой фамилией, – снова включается голос в трубке.

– Простите, как? Вы хотите сказать, Ринри Мицуно нет?

– Нет. В Токио вообще нет Мицуно.

Мой собеседник не осознавал, но сказать такое было равносильно тому, чтобы утверждать, что в Париже вообще нет людей по фамилии Дюран. Редкое имя Ринри, вроде нашего Атаназа, компенсирует банальность фамилии.

– Как мне поступить?

– Подождите, я тут нашел номер, думаю, это японское справочное бюро.

Он продиктовал мне четырнадцать цифр. Я поблагодарила, разъединилась и набрала номер японской справочной службы.

– Моси, моси,[2] – сказал мне приятный женский голос.

Вот уже шестнадцать лет я не говорю на этом чудесном языке. И все же мне удалось спросить, не могла бы она найти мне телефон Мицуно Ринри. Она громко повторила имя. В ее голосе звучало вежливое удовольствие человека, впервые произносящего редчайшее слово. И попросила меня немного подождать.

– Мицуно Ринри нет, – наконец сообщила она.

– Но есть другие Мицуно? – настаивала я.

– Нет. Извините.

– В Токио нет Мицуно?! – воскликнула я.

– В Токио есть. Но в ежегодном телефонном справочнике общины Такамацу, куда вы любезно позвонили, нет.

– Простите.

Отныне в тайнах вселенной появилась еще одна: почему служащий французского отделения международного справочного бюро, у которого я попросила телефон японской справочной службы, подсунул мне номер никому не известного ежегодника общины Такамацу, где оказалась любезная телефонистка?

Я опять позвонила в международную справочную и попала на другого служащего. В голову мне пришла блестящая мысль:

– Будьте любезны, я бы хотела получить телефон посольства Бельгии в Токио.

– Минуточку.

Он переключил меня на такой убогий мотивчик, что я не только не разозлилась, но даже как-то умилилась.

– Такого не существует.

– Простите, что?

Я уже не понимала, о чем мы говорим.

– В Токио нет посольства Бельгии, – сообщил он мне как нечто очевидное.

Таким же тоном он мог объявить, что в Монако нет консульства Азербайджана. Я поняла, насколько бесполезно говорить, что мой отец долгое время был послом Бельгии в Токио и что с тех пор прошло не слишком много времени. Я поблагодарила и повесила трубку.

Почему я пошла таким сложным путем, хотя все так просто? Я позвонила отцу, и он по памяти продиктовал мне телефон посольства Бельгии в Токио.

Я набрала номер и попросила соединить меня с мадемуазель Дат, мысленно подсчитав, что теперь ей должно быть лет пятьдесят. Для начала мы обменялись несколькими вежливыми фразами. Мадемуазель Дат – дочь бывшего посла Японии в Бельгии, в некотором роде мой негатив. В конце концов я рискнула расколоться:

– Помните ли вы, Дат-сан, того мальчика, который двадцать лет назад был моим, так сказать, женихом?

– Да, – насмешливым тоном ответила она, словно давая понять, что невозможно позабыть столь безнравственную выходку с моей стороны.

– Быть может, в картотеке посольства сохранились его координаты?

– Подождите минуточку, я поищу.

Я оценила, что она не сострила по поводу полной утраты мною его координат. Спустя пять минут Дат-сан сказала:

– В картотеке его уже нет. Но я вспомнила, что отец Ринри – глава ювелирного дома, и нашла их сайт в Интернете. Запишите телефон. Ваш… ваш друг стал его вице-президентом.

Я горячо поблагодарила и повесила трубку. Теперь мне понадобится мужество. Я решила не тянуть резину, а позвонить сразу.

Трубку сняла телефонистка. Я попросила соединить меня с Ринри Мицуно. Она вежливо возмутилась, словно я хотела поговорить с английской королевой.

– Понимаете, я звоню из Парижа, – промямлила я, не зная, каким богам молиться.

Сжалившись, она вздохнула и поинтересовалась, как меня представить.

– Амели, – сказала я.

Фирма Мицуно одарила меня чем-то вроде «Времен года»: можно было подумать, это протяжная японская песня для свадебного путешествия где-нибудь годов семидесятых.

Спустя пять минут знакомый голос уже восклицал на том конце провода.

– Не может быть! – произнес Ринри на безупречном французском.

– Какое счастье слышать тебя! – глупо вскрикнула я.

Именно это я и ощущала. Вот уже шестнадцать лет, как мы совсем не общались. Ринри был тот невероятно добрый мальчик, которого я повстречала двадцать три года назад; мои чувства к нему никогда не менялись: не любовь и не дружба, что-то вроде братской близости, чего я никогда не испытала бы, если бы не познакомилась с ним.

– Ты как? – горячо поинтересовался он.

– Отлично. А ты?

Никто еще с таким восторгом не обменивался банальностями. Я осознала, что боялась его реакции: пять лет назад я опубликовала роман «Токийская невеста»,[3] где рассказала о наших отношениях. Разумеется, в книге был выведен очаровательный мальчик, каким он и был. И все же он мог на меня сердиться. «А может, он не в курсе», – подумала я. Это мне свойственно: когда я убеждаюсь, что кто-нибудь на меня не сердится, я тут же выдумываю какое-нибудь объяснение – столь глубинно мое чувство вины.

Можно подумать, Ринри читает мои мысли, потому что он сказал:

– Я прочел все твои книги!

– Правда?

– Да. И смотрю на «Ютубе» все твои телевизионные выступления!

Он выкрикивал свои признания с радостной горячностью, выдававшей его мнение: ясно, что мои книжонки и телевизионная болтовня представляются ему забавными. Уф, я легко отделалась. Ринри вроде моих родителей: он относится к той категории людей, которые смеются, стоит мне раскрыть рот. Я никогда не понимала подобного поведения, однако в нем что-то есть.

– Ринри, в конце марта я буду в Токио. Мы сможем повидаться?

– С удовольствием.

– Как я рада!

– Твой номер не определяется. Можешь дать мне его?

Я продиктовала ему свой телефон и предложила звонить так часто, как он захочет.

– Крепко целую тебя.

– Я тебя тоже.

Взволнованная, я повесила трубку. Я не ожидала, что все пройдет так хорошо.

Не теряя времени, я решила тут же позвонить Нисиё-сан, своей любимой воспитательнице; последний раз я разговаривала с ней семнадцать лет назад, на следующий день после землетрясения в Кобе. Задача казалась мне более простой: Нисиё-сан была моей няней, между нами никогда не возникало двусмысленных ситуаций. Правда, говорила она только по-японски, а я не использовала этот язык шестнадцать лет, но ведь только что я выкрутилась с милой девушкой из общины Такамацу, а также с секретаршей в фирме Мицуно.

Я решительно набрала номер той, кого в детстве любила как мать. Когда звонишь в Японию, даже гудки другие. Я размышляла над этим явлением, когда раздался молодой живой голос.

– Это Нисиё-сан? – спросила я.

– Да.

Должно быть, одна из ее дочерей. Это не могла быть моя семидесятидевятилетняя нянюшка. Для очистки совести я уточнила:

– Киоко, это вы?

– Да, это я.

Невероятно. Она сохранила тот же голос, которым разговаривала со мной, когда мне было четыре года. Мне хотелось сказать ей об этом, однако мои лингвистические средства оказались чересчур скудными.

– Ваш голос… невероятно! – тупо повторяла я.

– Кто вы? – озадаченно спросила Нисиё-сан.

– Амели-тян, – отвечала я.

Так она звала меня, когда я была крошкой: малышка Амели.

– Амели-тян! – произнесла она с такой нежностью, как если бы мне и вправду было четыре года.

– Вы помните?

– Конечно!

Слезы застилали глаза, говорить мне становилось все трудней.

– Амели-тян, откуда ты звонишь?

– Из Парижа.

– Откуда?

– Из Парижа, это во Франции.

– Что ты там делаешь? – спросила она меня, словно я совершила какую-то непостижимую глупость.

И я услышала, как в ответ произнесла этот ужас:

– Я стала известной писательницей.

– Вот оно что, – сказала Нисиё-сан.

Похоже, она решила, что я несу неизвестно что.

– Нисиё-сан, согласитесь ли вы сняться со мной для телевизионной программы?

Точнее, я хотела ее об этом попросить. Но говорила с ней на таком отвратительном ломаном языке, что она ответила:

– Ты хочешь посмотреть со мной телевизор? Ладно. Телевизор у меня есть, можешь прийти.

– Да. Нет. Я совсем позабыла японский. С вами хотят встретиться французские журналисты. Вы согласны?

– Ты тоже будешь?

– Да.

– Прекрасно. Когда ты придешь?

– В конце марта.

– Ладно. Как твои родители?

Она разговаривала со мной, как с тихой помешанной, принимающей себя за известного писателя, но неспособной правильно построить ни одной фразы.

Я повесила трубку и обхватила руками голову.


В следующие выходные я ужинала с родителями. Я собиралась рассказать им о предстоящей поездке в Японию и двух телефонных разговорах. Но когда настал момент, я не смогла выдавить ни слова.

У меня такое часто бывает, особенно с близкими: хочу поделиться чем-то, что представляется мне важным, и не могу. Это не связано с моим физическим состоянием – голос я не теряю. Это имеет логическую основу. Меня одолевает вопрос: зачем это говорить? Не найдя ответа, я молчу.

Кстати, на ужин пришла моя сестра. Мне нравится разговаривать с ней. Но все равно ничего не вышло. Я утешала себя тем, что перед отъездом в Японию еще раз буду ужинать в их обществе. Вот тогда-то я и сообщу им новость.

* * *

Я не была в Стране восходящего солнца с декабря тысяча девятьсот девяносто шестого года. Стоял февраль две тысячи двенадцатого. Отъезд назначен на двадцать седьмое марта.

Шестнадцать лет без Японии. Столько же, сколько между моими пятью и двадцатью одним годом, что казалось мне переходом через пустыню. Худшими были первые годы. В пять, в шесть лет я пряталась под столом, чтобы мне не мешали страдать. В полумраке в моем воображении вновь возникал сад, звучала музыка моего рая и прошлое становилось более реальным, чем настоящее. И я могла плакать с открытыми глазами, не отрывая взгляда от этого утраченного мира, который возвращала мне сила воображения. Обнаружив меня, родители спрашивали, в чем причина моей печали, и я отвечала: «Это ностальгия».

Уже гораздо позже я обнаружила, что на Западе ее презирают как вредоносное пассеистское понятие. Безжалостность диагноза не излечила меня. Я по-прежнему неисправимо ностальгирую.

Когда мне предложили сделать репортаж о моем японском детстве, я согласилась по одной простой причине: я была убеждена, что проект будет отвергнут телевизионным каналом. В том моем состоянии я ощущала, что стою меньше, чем ничего: никто за меня и гроша ломаного не даст.

Съемочная группа поразилась, что каналу «Франс-5» понадобилось три месяца на обдумывание ответа. Меня это не удивило: проект столь абсурден, что канал даже не возьмет на себя труд посылать отказ – достаточно молчания, чтобы подчеркнуть бессмысленность затеи.

В январе группа уведомила меня, что «Франс-5» согласна. Это было как снег на голову. Значит, я и вправду снова поеду в Японию. Ошеломленная, я осознала, что такая возможность, хотя я никогда в нее не верила, приводит меня в восторг.

Шестнадцать лет без Японии. Я приближалась к цели. Несовершенный вид не годится: я у цели. Сегодня одиннадцатое марта, первая годовщина Фукусимы. Катастрофа потрясла меня до такой степени, что не описать. Когда случился этот ужас, я написала рассказ, восхваляющий японскую силу духа, и опубликовала его в пользу потерпевших. Капля в море, однако имевшая непредвиденные последствия: в Японии, где меня перестали печатать после романа «Страх и трепет», вновь начали переводить мои книги.

Через шестнадцать дней я лечу в Осаку. Стараюсь представить себе это. Напрасный труд: рассудок тотчас отказывает мне. Это слишком замечательно и не поддается постижению. Я понимаю, что мне необходимо спастись. От чего? От многих вещей, большая часть которых мне неведома. Знай я, что мне угрожает, была бы уже спасена.

Спасение связано с самой невероятной загадкой. Двадцать первого декабря две тысячи одиннадцатого года я получила в подарок бонсай потрясающего изящества. Я поселила его в своей квартире и нарекла Свифтом. Через две недели Свифт стал умирать. Я бросилась к цветочнице, объявившей себя специалисткой по этому виду растений. Та сказала:

– Ваш бонсай при смерти.

– Я знаю. Что бы вы мне посоветовали?

– Ничего.

– Но ведь можно же что-нибудь сделать?

– Против смерти?

– Он еще не умер. Пока он жив, есть надежда.

Она возвела глаза к небу:

– Подобная болтовня не для бонсая. С самого детства он переживал такие муки, каких вы и представить себе не можете. Поймите, он не дорожит жизнью.

Я ушла, догадавшись, что пребывающая в депрессии цветочница приписывает свои психические отклонения растениям.

На улице я прошла мимо кинотеатра, где показывали «Хранителя времени» Скорсезе. Как раз начинался сеанс. Я купила билет и со Свифтом на руках встала в очередь перед дверьми в зал. Люди смотрели на меня и покачивали головами. Наконец я уселась на свое место. Свифт у меня на коленях, казалось, готов был испустить последний вздох. У меня едва хватало сил вообразить мучения, которым подвергали растение, чтобы заставить его превратиться в бонсай. Одна мысль о такого рода пытках красноречиво свидетельствует о нашем садизме.

Начался фильм. Первая часть показалась мне неинтересной, и я едва не уснула.

Спать в кино гораздо лучше, чем в постели: это сон наяву. Однако вторая часть фильма всерьез увлекла меня, и я очнулась от своих лунатических ощущений. Образ Мельеса примирил меня с освоением космического пространства, и я покинула зал, захлебываясь от восторга. Свифт в моих объятиях хранил сосредоточенное молчание.

Вернувшись домой, я поставила своего спутника рядом с кофеваркой и продолжала жить своей жизнью. Назавтра бонсай оклемался. Только он больше не бонсай. Телом он по-прежнему тщедушен, зато листья у него теперь большие, как у баобаба. Скорсезе снял с него заклятие мелкотравчатости.

* * *

Когда Ринри позвонил мне, голос у него уже был другой; он говорил сконфуженно:



– В тот день, когда ты мне позвонила, я был так счастлив, что не подумал.

– О чем?

– Та книга, которую ты обо мне написала, «Токийская невеста»…

– Она доставила какие-то неприятности?

– Давно ты ее написала?

– Пять лет назад.

– Ты уверена?

– Да.

– Я думал, гораздо раньше.

– Это что-то меняет?

– Меняет.

– А…

– Обнимаю тебя.

Я ничего не поняла из нашего разговора. Очевидно, ему стало легче. В книге «Токийская невеста» я рассказала правду о нем, о самом чудесном и милом мальчике во всем мире. Почему ему легче перенести мою похвалу, если она более отдалена по времени?

Внезапно я испугалась нашей встречи. Мне по-прежнему хотелось увидеть его, но стало как-то боязно.

Как у всех взрослых людей, у меня есть бывшие. Обычно я с ними не встречаюсь. Впрочем, в большинстве случаев сохраняю приятные воспоминания. Если мне случается видеть их, к удовольствию примешивается чувство смущения, которое я не могла бы выразить словами. Думаю, в этом я похожа на наше общество: не так уж оно невозмутимо, как хотелось бы.

Этот телефонный звонок меня тревожил. Однако я решила, что повидаться с Ринри будет здорово. Мне бы хотелось познакомиться с его женой. Может, он догадается.

Наша с ним история длилась два года: восемьдесят девятый и девяностый. Тогда мне казалось невероятным, что можно быть с кем-то так долго. Все утверждали, что мы вот-вот поженимся. К моему превеликому ужасу. В тот день, когда люди перестанут лезть в чужие дела, наступит счастье.


Я снова ужинала с родителями и сестрой. И случайно проговорилась:

– Я еду в Японию.

Оцепенение. «Япония» в моей семье – слово сакральное.

– Я уезжаю двадцать седьмого марта и возвращаюсь шестого апреля. В переводе на японский только что вышел роман «Метафизика труб».

В сущности, не назови я этот повод, у меня было бы ощущение, что я сообщаю о предстоящей увеселительной поездке.

– И куда ты поедешь? – спросил отец.

– Я буду шесть дней в Кобе и три дня в Токио.

Я вкратце рассказала о своих телефонных разговорах с Ринри и Нисиё-сан. Все принялись радостно восклицать. Я почувствовала облегчение, как человек, исполнивший свой долг.


До сих пор моя идиллия с Японией была полной. Она включает такие необходимые для классического романа элементы, как чарующая встреча в раннем детстве, мучительное расставание, скорбь, ностальгия, новая встреча в двадцатилетнем возрасте, любовная связь, пылкие отношения, открытия, превратности судьбы, неопределенность, помолвка, бегство, прощение, последствия.

Когда история столь удачно завершена, ее участники опасаются, что будут не удовлетворены продолжением. Я испытываю страх перед встречами с бывшими. Я опасаюсь их не меньше, чем жажду.

Теперь у Ринри есть мой парижский номер. Вчера вечером на автоответчике я услышала мужской голос, звонивший сказал, что он рад снова увидеть меня. Какое-то мгновение я пытаюсь сообразить, кто это. Потом все вспоминаю. Довольно странное ощущение – будто я прожила две жизни.

Само собой, у меня их было больше. Однако география отчетливо устанавливает временные границы: моя японская жизнь хороша тем, что меньше впутана в другие существования. В Японии мне нравится именно это; то, что я там пережила, не загромождено пустыми и бесполезными мелочами. Я вернулась туда в двадцать один год с чувством, будто начинаю с чистого листа.

Некоторые скажут, что при таких условиях любая страна годится. Сомневаюсь. Я знаю, что мне необходимо было поверить в себя. Этим я обязана Японии. Только ей.

* * *

Двадцать седьмого марта, когда самолет оторвался от земли, я задумалась, пришла бы мне в голову мысль вновь увидеть Японию, не будь телевидения и японского издателя.

Один из бессмысленных вопросов, на которые нет ответа. И все же я подозреваю, что не пришла бы. Вот в чем весь абсурд того, что заменяет у меня личность. Не знаю, как назвать эту занятную особенность моего существа.

Другое проявление этой черты. Я встречаю кого-то, кто меня привлекает. Этот кто-то назначает мне свидание на такую-то дату. Я ликую. День приближается, мое ликование растет. В день икс я направляюсь к месту встречи и по дороге чувствую, что силы покидают меня. Я становлюсь такой слабой, что охотно присела бы на первую попавшуюся скамейку, чтобы уже никогда больше не сдвинуться с места. Это стремление к небытию обладает безумной властью. Я никогда ему не подчинялась, но испытывала тысячу раз и без всякого убедительного объяснения.

Именно это стремление к небытию – я убеждена – все нескончаемые шестнадцать лет мешало мне вернуться в Японию. Однако должна заметить, я всегда прихожу на свидания. Поскольку на нашей планете существуют самые разные типы личностей, я думаю, должны быть люди, уступающие этому глубинному стремлению и, вместо того чтобы встретиться с очаровательным существом, они присаживаются на скамейку, чтобы уже с нее не вставать. Я вижу, как мало отличаюсь от тех, кто поддается необоримому зову пустоты. И меня переполняет ужас.

Спасает меня то, что я держу свои обещания. Люди об этом знают. Почему я такая? Подозреваю, по большей части тут дело в Японии. Японцы делают то, что говорят, – все очень просто.

Поэтому никто не сомневался, что двадцать седьмого марта я буду в самолете Париж – Осака. И эта уверенность во многом способствовала тому, что я оказалась в аэропорту в назначенное время. Все возвращается на круги своя: я тем более достойна доверия, что возвращаюсь в страну, где все вызывает доверие.

Мне одной известен страшный секрет, а именно: я готова была попросить таксиста остановиться, когда по дороге в аэропорт заметила скамейку…


Стремление к небытию не возникает никогда, если речь идет о деловой встрече или долге вежливости, то есть когда я чувствую себя обязанной. Вот почему я ассоциирую его с небытием: это стремление пытается подавить мои самые живые желания.

Я полагаю, мне следует благословить представление о культуре, заразившей вежливостью малейшие аспекты наших обязательств, иначе я бы, безусловно, подложила свинью всем на свете.

* * *

Земля. Самолет приближается к Японии с юга. Стоит мне всего лишь увидеть в иллюминатор эту священную землю, как сердце мое начинает выскакивать из груди. Хотя это всего лишь Сикоку. Я никогда не бывала на этом острове. Пролетая над ним, я понимаю, что отличает его от Японии, которую я знаю: он малонаселен и едва застроен. Довольно странное понятие – архипелаг. Если Сикоку представляет его часть, то почему Сахалин – нет? А Курилы? Но не будем злить русских старыми спорами. Тяжба, наверное, гораздо масштабнее. Да и вообще, издали Евразия – это остров. Почему, например, она не принадлежит Японии? И если инстинктивно эта мысль кажется абсурдной, с высоты птичьего полета она не лишена логики.

Аэропорт Осаки расположен у самого моря. За две минуты до приземления под шасси по-прежнему одна вода. Я напрягаюсь.

Съемочная группа «Франс-5» уже ждет меня: они прибыли накануне. Теперь они снимают мои первые мгновения на японской земле. Решаю, что меня это не беспокоит. Что из того, что происходит у меня в душе, может разглядеть камера? Она фиксирует бурунчики на поверхности озера. Я же остаюсь на глубине, куда никогда не проникает свет.

Мы едем в Кобе на автобусе. Он идет вдоль берега моря моего детства. В тысяча девятьсот семидесятом году Осакский залив был свалкой. Теперь он замечательно очищен. Между Осакой и Кобе сплошная городская застройка. В пейзаже нет ничего приятного, однако он волнует меня. Одной мысли «я в автобусе на Кобе» достаточно, чтобы я представила себе печальную картину разрушения.

Под вечер мы приезжаем в отель. Окно моего номера парит над ярко освещенным городом. Не знаю, что я ощущаю.


Еще раз. Сегодня двадцать восьмое марта две тысячи двенадцатого года. Я бельгийская писательница, после долгого отсутствия обретающая страну своих первых воспоминаний.

В последний раз я видела Японию шестнадцать лет назад, а Кобе – двадцать три года назад. За это время город был сильно разрушен землетрясением семнадцатого января тысяча девятьсот девяносто пятого года. То, что я вижу через окно, кажется мне знакомым. Однако этого не может быть.

Та, кто смотрит в окно, тоже многое испытала. Мне сорок четыре года. Если время оставляет какие-то отметины на человеке, то это раны. Думаю, у меня их не больше и не меньше, чем у любого другого, – то есть много. Они не только не закалили меня, они обнажили мое сердце. Мои реакции стали гораздо сильнее, чем прежде. Меня бросает в дрожь от одного вида этого возрожденного города. Здесь, в каком-то квартале, которого я не знаю, который не могу узнать, – моя няня, Нисиё-сан. Завтра наступит тот день, когда я ее увижу. Эта мысль буквально расплющивает меня. Боюсь, я не справлюсь…

* * *

И вот начинается неспокойное двадцать девятое марта. Мы отправляемся в Сюкугаву: там прошли первые пять лет моей жизни. Надо ехать на поезде. По дороге я понимаю, что это некий японский эквивалент французского скоростного метро. Был ли такой в моем детстве? Не знаю. Когда я была ребенком, поездка в Кобе казалась мне настоящим путешествием.

Станции сменяют друг друга. Их названия мне знакомы. Сегодня прекрасный весенний денек. На каждом железнодорожном переезде раздается звонок, он не изменился. Это пронзительное динь-динь-динь вызывает в моей памяти какой-то страх. Разумно ли возвращаться?

На станции Сюкугава мы садимся в такси. Это уже звучит фальшиво. Такси в Сюкугаве? Почему тогда не «Формула-1» на острове Цитера? В деревеньке моего детства такси нет. Что произошло? Это уже не деревня, а шикарное предместье, комфортабельный квартал.

Меня охватывает леденящий ужас. Разумеется, было 17 января 1995 года[4] – теперь никто этот день иначе не называет, что позволяет не путать его с 11 марта 2011-го,[5] – и с тех пор я сюда не возвращалась. Мне следует быть готовой к изменениям, я не должна поддаваться своему демону тоски, жизнь победила, это важнее всего.

В такси я каменею. Камера снимает камень, который смотрит вокруг. Это визит вежливости в край главных воспоминаний моего детства. – А как поживает госпожа Уэда? – Ах, бедняжка, ее муж погиб под обломками крыши их дома, поэтому, вы же понимаете, она уехала. Чтобы больше не думать об этом. – А магазин сладостей, куда меня водил Йасуёши? – После того как здание восстановили, конфеты здесь больше никто не ест: теперь это химчистка. – Но Йасуёши по-прежнему здесь? – Он умер. – Как? Когда мне было четыре, ему было всего восемнадцать лет! – Разбился на мотоцикле.

Не вникать в подробности – это талант, которым я не обладаю. Надо стараться не дрожать. Если меня охватывает дрожь, значит задет нерв; тут уж ничего не попишешь, я могу только дрожать, и не как осиновый лист, а как готовый взорваться агрегат.

– Приехали, – говорит таксист.

– Куда? – задаю я нелепый вопрос.

– На адрес, который вы назвали.

То есть к дому моего детства. Выхожу из машины. Конец света – это когда ничего не узнаёшь.

Делаю вежливое лицо, чтобы осмотреться вокруг. На месте дома, в котором я провела первые годы жизни, расположен японский двойник претенциозных особняков, построенных в наши дни в Верьер-ле-Бюиссон, чтобы их владельцы могли убедить себя в своем социальном преуспевании. Конечно же, меня предупредили, что дом (когда я говорю «дом», я всегда имею в виду именно этот) не выдержал подземных толчков. Но одно дело знать, другое – увидеть собственными глазами.

Если во мне есть что-то японское, то вот что: когда я ощущаю, что моя эмоциональная реакция будет чересчур сильной, я ее подавляю и напрягаюсь. Мое негнущееся тело прохаживается по улице. Ко мне тянется микрофон, я произношу пустые слова о быстротечности времени.

Осознаю, что умоляю это место подать мне знак. Глупо. Как оно может со мной разговаривать? И все же что-то происходит. Я вижу, как из боковой двери выходит домработница с ворохом выстиранного белья и развешивает его на веревках за кухней.

Так же, в этом самом месте, делала Нисиё-сан, моя любимая няня. А я завороженно смотрела, как ей удается расправлять огромные простыни, превращая мокрые тряпки в гладкое полотно.

Внезапно отдаю себе отчет в том, что с семнадцати лет стираю сама. Единственное, что я постоянно делаю в жизни, – это пишу и стираю, и даже сержусь, если кто-то вместо меня берется за стирку. Если бы я была одержима чистотой, еще куда ни шло, но это не про меня. Истина открывается мне благодаря этой незнакомке: быть прачкой для меня означает доказать, что я дочь Нисиё-сан.

Я неотрывно слежу за женщиной, развешивающей мокрые рубахи. Оператор делает вывод, что это важно, и снимает женщину.


– А теперь прогуляемся, – предлагает режиссер.

Я покорно шагаю по улицам того, что теперь носит название Сюкугава. Инстинктивно я выбираю путь к детскому саду, но когда я уже собираюсь зайти в здание, съемочная группа не пускает меня:

– Детский сад запланирован на завтрашнее утро.

Человек более настырный, чем я, непременно поинтересовался бы причиной подобного абсурда. А я – нет. Я не задаю ни одного вопроса, потому что слишком занята усмирением выпрыгивающего из груди разбитого сердца.

Чем заурядней печаль, тем она нестерпимей. Всем знакомо это жестокое испытание – обнаружить, что священные места раннего детства осквернены, что их не сочли достойными сохранения и что это нормально, вот так-то.

«Брось свои дурацкие сантименты, – уговариваю я себя, – на земле есть кое-что поважней». Я знаю, что это правда, но все равно считаю наоборот. Какая-то исступленная и убежденная часть моей души вопит, что, если бы Сюкугава осталась той ветхой деревушкой, мир был бы спасен.

Но это не так. Бреду наугад и попадаю на детскую площадку. Она уже не та, что была в моем детстве, но и я изменилась. Устраиваюсь на качелях и делаю то, что делают, когда садятся на них. Камера снимает меня, и архибанальность происходящего меня не беспокоит. Если берешься играть роль взрослого, напавшего на следы своих первых воспоминаний, надо быть готовой к подобным кадрам.

Смотрю на горы: в мое время они были пустынны и таинственны. Теперь их жадно пожирают особняки. Я знаю, что зеленое озерцо, которое мои глаза ищут где-то на середине склона, стало паркингом. Этот некролог можно было бы продолжить, я инстинктивно прерываю его.

«Взгляни на все с другой стороны, – говорю я себе. – Что уцелело?» Мне кажется, здесь царит та же тишина, прерываемая беззлобным лаем собак. Воздух тоже не изменился, я узнаю его манеру ласкать щеки.

Тишина и воздух – не так уж плохо. Чего мне еще надо? Улыбнувшись для поднятия духа, я направляюсь в сторону станции. Надо просто идти по отлогой улочке.

Внезапно я буквально лишаюсь чувств, это не преувеличение. Почему мне потребовалось столько времени, чтобы заметить сточную канавку? Это она, она самая. Между той, которую я вижу, и сточной канавкой моего детства абсолютное сходство. Это событие исторгает из моего горла крик. Я иду вдоль канавки и по-прежнему узнаю ее, сердце мое становится размером с тыкву, я пускаюсь бежать и оказываюсь в том месте, где канавка впадает в водосток. Чудо! Я, так часто пускавшая рыбок и кораблики по ее течению, вспоминаю это мистическое ощущение близости границы мира, проходящей по широкому отверстию водостока, гигантской пасти небытия.

Съемочная группа догоняет меня. Сдавленным от волнения голосом я бормочу:

– Сточные канавки и водостоки не изменились.

Мое сногсшибательное открытие не вызывает никакой реакции. Вежливая безучастность моих спутников означает, что я сказала нечто, не вызывающее интереса. И я понимаю, что самое бурное, самое глубокое, самое подлинное чувство, испытанное мною этим утром паломничества, попросту бессмысленно.

* * *

Мы уезжаем из Сюкугавы на такси: другого транспорта в глухой уголок пригорода, где живет Нисиё-сан, нет. По дороге мы останавливаемся перекусить. Мне кусок не лезет в горло, и я отправляюсь на поиски цветочной лавки, где покупаю розовый куст.

– Для подарка? – спрашивает продавщица.

Я киваю. Она мастерит слишком роскошную для моего куста упаковку. Дальше я повезу корзину, которая больше подошла бы для похорон оперной дивы.

Такси доставляет нас в расположенный на окраине Кобе квартал социального жилья. Здание довольно грязное. Мы приехали на десять минут раньше, я гуляю по двору, где играют в мяч четырехлетние дети. В назначенный час поднимаюсь на седьмой этаж. К квартирам ведет наружная галерея. Убогие двери. Возле одной из них я узнаю иероглифы Нисиё. Сердце сжимается. Я звоню.

Дверь открывается, я вижу перед собой очень старую женщину ростом не более метра пятидесяти. Сперва мы с опаской смотрим друг на друга. Встречи после долгой разлуки – дело такое сложное, что к ним следовало бы приступать только после длительной подготовки. Или же попросту запретить их.



Она произносит мое имя, я – ее. По телефону этот голос показался мне молодым. Теперь у меня нет такого впечатления. Непрерывно извиняясь, она приглашает меня войти. Я снимаю обувь, то же делают члены съемочной группы. Мы присоединяемся к Нисиё-сан в микроскопической гостиной. Она велит мне сесть на стул, а сама продолжает стоять возле меня, – наконец-то наши головы оказываются на одной высоте.

Я показываю ей на камеру и спрашиваю, не беспокоит ли это ее. Она снова принимается извиняться. Я прекрасно ее понимаю: сама испытываю то же самое. Мы обе так смущены, что присутствие камеры ничего не меняет.

Я протягиваю Нисиё-сан розовый куст: он такого же роста, как она. Она ставит его и, пронзительно рассыпаясь в так хорошо знакомых мне благодарностях, принимается освобождать от упаковки. А затем вновь возвращается на свой пост напротив моего стула и принимается меня разглядывать.

– Ты похожа на мать, – наконец говорит она.

– Как ваши дочери, Нисиё-сан?

– Не знаю.

– Вы, наверное, бабушка?

– У моих дочерей есть дети, но я с ними не знакома. Они отказываются видеться со мной.

Это известие ошеломляет меня. Нисиё-сан, бедная женщина, без мужа, всю жизнь тяжко трудилась, чтобы вырастить своих двойняшек, а теперь они отталкивают ее. Я жду объяснения, но она молчит. Я знаю, что спрашивать не надо.

До чего же Нисиё-сан старая! Ей почти восемьдесят. А кажется, что еще больше. У нее седые, коротко стриженные волосы, она в брюках и грубой шерстяной кофте. Квартира скорей милая – это меня успокаивает. До сих пор мы еще не прикоснулись друг к другу, не сказали ни слова, которое свидетельствовало бы о безграничности соединяющей нас любви. Я знаю, что, если не сделаю усилия, нам не преодолеть нашей скованности.

Я собираю все свое мужество:

– Я тоже ваша дочь, Нисиё-сан. И я приехала из Европы, чтобы повидаться с вами.

Происходит чудо. Нисиё-сан разражается рыданиями и обнимает меня. Я по-прежнему сижу на стуле. Неподходящая поза. Тогда я встаю и изо всех сил заключаю старушку в свои объятия.

Так мы стоим бесконечно долго. Я плачу так, как хотела бы плакать в пятилетнем возрасте, когда меня вырвали из ее объятий. Редко случается испытывать столь сильное чувство. Я склоняю голову к седым волосам этой, сыгравшей в моей жизни такую важную роль женщины, – и происходит нечто чудовищное: от рыданий содержимое моего носа изливается на череп моей святой матушки. В ужасе, что она может это заметить, я глажу ладонью ее волосы, чтобы стереть с них следы моего преступления. В Японии столь интимный жест воспринимается как безумная грубость, но Нисиё-сан принимает его, потому что она меня любит.

Таков незыблемый закон: если нам дано испытать сильное и благородное чувство, тотчас какой-нибудь гротескный инцидент все испортит.

Объятия разжимаются. Потрясенная, я падаю на стул. Нисиё-сан по-прежнему отказывается присесть – конечно, для того, чтобы ее лицо оставалось на уровне моего.

– Давно вы здесь живете?

– Да, с тех пор, как землетрясение девяносто пятого года разрушило мой дом.

– А в Кобе были отголоски одиннадцатого марта две тысячи одиннадцатого?

– Ты о чем?

– Вы же знаете: Фукусима.

– Я тебя не понимаю.

Я оборачиваюсь к двадцатидвухлетнему переводчику из Токио и прошу его помочь мне. Он спокойно объясняет моей няне, что я намекаю на крупное землетрясение одиннадцатого марта две тысячи одиннадцатого года.

– Что это? – спрашивает она.

Мы с молодым человеком быстро переглядываемся. В глазах Юмето я читаю: говорить ей? Я отрицательно качаю головой.

Значит, несмотря на наличие телевизора, прошлогодняя катастрофа не коснулась Нисиё-сан. Старость уберегла ее. Я не считаю нужным рассказывать ей об этом. Раз ее сознание не зафиксировало трагедии, значит его способность страдать исчерпана. К чему навязывать Фукусиму женщине, пережившей бомбардировки Второй мировой войны?

Нисиё-сан расспрашивает меня о родителях, брате, сестре и встречает мои ответы короткими восклицаниями, свидетельствующими о том, как жадно она ловит каждое мое слово.

– Помните, когда я была маленькая, вы позволяли мне есть из вашей тарелки, – говорю я.

В ответ она машет рукой. Не знаю, означает это, что она не помнит или что о столь естественных вещах и говорить не стоит.

По какому признаку можно понять, что у старого человека с головой не все в порядке? Происходит какой-то сбой. Не она чувствует себя растерянной перед нами. Это мы растеряны. Она обладает основополагающим умением – искусством больше не воспринимать то, чему противится. Хотелось бы и нам всем быть способными на такое чудо.

А что, если рассказать ей о моих книгах? Ведь по телефону я сообщила ей, что стала писательницей. Внутренний голос подсказал мне не затрагивать эту тему. Я не пытаюсь анализировать, я подчиняюсь.

Пора уходить. Произношу дежурную фразу:

– Должно быть, вы прилично устали.

Нисиё-сан собирается с силами. Она вежливо прощается с членами съемочной группы. Все выходят, оставив меня в квартире наедине с решительной женщиной. Тогда она судорожно хватает меня за запястья, потом обнимает, снова хватает за руки. Ее трагические глаза говорят на нестерпимом языке.

Час назад я считала, что встречи после долгой разлуки следовало бы запретить. Теперь я думаю, что и расставания тоже. Я только что с интервалом в час нарушила оба этих взаимодополняющих табу. Единственное, что меня извиняет, – это то, что я недооценила их трагическую суть.

Мы обе дрожим, как реактор. Нисиё-сан говорит, что ей стыдно, я говорю, что мне стыдно. Ловлю себя на мысли, что хотела бы оказаться в другом месте. Слишком много страдания. Мне бы хотелось, чтобы все скорее закончилось. В пять лет я была сильнее.

В самый последний раз я обнимаю эту святую женщину. Она издает стон, и я чувствую себя чудовищем. Я открываю дверь. Я оборачиваюсь. Я смотрю на нее. Она смотрит на меня. Я закрываю за собой дверь.

На лестничной площадке начинается другой мир. Спотыкаясь, бреду к Юмето. Кажется, он понимает, что со мной.

– Как она вам? – спрашиваю я.

– Это очень пожилой человек, – сдержанно отвечает переводчик.

– Что мне делать?

– Вы сделали то, что должны были. Она была рада вас видеть.

В машине замечаю, что плачу не только я. Девушка-режиссер всхлипывает, у оператора глаза на мокром месте. У всех нас есть старая мать, не обязательно родная по крови, но которую мы почитаем с незапамятных времен.

В такси гробовое молчание. Спустя десять минут я заявляю:

– На этот раз мне удалось поплакать. Так было надо.

– Ваши слезы были нужны Нисиё-сан, – говорит мне режиссер.

Спасибо ей! Ее слова спасают меня. В груди вдруг перестает теснить. Я наконец могу дышать.

Во мне бурлит радость чудом спасшегося человека. Я выдержала испытание. Может так случиться, что самая глубинная наша потребность представляет одновременно и самую жестокую пытку. Я осознаю, что случилось чудо: мы с Нисиё-сан повидались, я сказала ей то, что следовало сказать, я позволила искре необычайной любви пробежать между нами. И мы выжили.

Кобе за окном автомобиля неожиданно представляется мне дивным городом. Юмето спрашивает, все ли в порядке. Я говорю «да». Теперь он обращается ко мне по-японски. Хотя, конечно, заметил, что с Нисиё-сан я делала по три ошибки в каждой фразе. Но, по-моему, он думает, что я поистине дитя этой женщины.

* * *

В отеле, созерцая Кобе, пью пиво.

В последний раз я видела Нисиё-сан тридцать первого декабря восемьдесят девятого года. Мне было двадцать два года, а ей – пятьдесят шесть. Помнится, она непрестанно смеялась. Мы с ней пошли встречать Новый год и звонить в храмовые колокола. Расстались после полуночи, без слез. Тогда я видела Нисиё-сан впервые после нашего бесчеловечного прощания, когда мне было пять лет. Я была сильно взволнована, однако сердце не разрывалось на части, как нынче вечером.

В свои пятьдесят шесть Нисиё-сан казалась мне молодой и жизнерадостной. Мы прогулялись в Киото, где она чувствовала себя как дома. За время нашей разлуки произошло столько бедствий: землетрясение в Кобе разрушило дом, дочери покинули ее. Проклинаю судьбу за такую жестокость.

Представляю, как я бы уговаривала Нисиё-сан приехать в Европу и жить со мной. Она с полным основанием решила бы, что я дура. В восемьдесят девятом году я по телефону предложила ей съездить в Токио. Она повторила «Токио?» таким тоном, как будто я звала ее прогуляться на Уран. Она никогда не бывала дальше Киото, который считала краем света. Нисиё-сан никогда не покидала региона Кансай и никуда не хотела уехать. Слышанные ею рассказы об остальном мире только утвердили ее в этом нежелании.

«А что, если тебе здесь поселиться?» – спросила я себя. В восемьдесят девятом я как раз сделала такую попытку. И никогда не сожалела об этом опыте, хотя в конце концов поняла, что моя жизнь – в другом месте.

Мое существование изобилует подобными историями. Я уж не говорю о количестве болезненных расставаний, которые мне довелось пережить. Но разлука с Нисиё-сан навеки сохранит пальму первенства по степени отчаяния, потому что она была первой и потому что Нисиё-сан была моей матерью.

Из всего сказанного можно сделать вывод, что моя родная мать не была хорошей матерью. Это неверно. Та, которую я зову мамой, – исключительная мать, я знаю, как мне повезло, что я ее дочь. Но сердце многогранно, и так же, как можно влюбляться не один раз, можно отождествлять с идеальной матерью не только одну женщину. Это залог большего волнения, большей привязанности и большего страдания.

Укладываясь в постель, я подумала, что по сравнению с первым днем продолжение путешествия в Японию будет приятным развлечением.

* * *

Не следует искать логики в съемках документального кино. Назавтра, тридцатого марта, мы возвращаемся в Сюкугаву с целью посещения детского сада, куда я ходила в семидесятом – семьдесят первом годах.

Месяц назад съемочная группа спросила у меня название учреждения.

«Он называется йошин», – ответила я.

Что означало, что детский сад называется «детский сад». Для облегчения поисков я добавила, что он располагался примерно в пятистах метрах от моего тогдашнего дома.

По пути режиссер сообщает мне, что на самом деле это «Мария Йошин» – детский сад Пресвятой Девы Марии. Я изумлена.

– То есть, сама того не зная, я посещала католическое заведение?

– Мы нашли фотографии воспитательниц. Они одеты как монахини. Вы что, не замечали?

– Помнится, они были одеты как медсестры. Я никогда не видела монахинь.

– Ваши родители стремились к тому, чтобы вы получили католическое воспитание?

– Меня бы это удивило. Просто это был единственный йошин поблизости, и мои родители хотели, чтобы я ходила в японский детский сад.

Остаток пути я копаюсь в своей памяти в поисках какого-нибудь католического следа, связанного с йошином. Тщетно. Хотя уже тогда я знала о существовании такой религии. Но не представляла себе ее персонажей.

Первое, что я вижу во дворе детского сада, – статуя Девы Марии. Начисто ее не помню, из чего делаю вывод, что в семидесятом году не знала, кто эта дама. Все остальное мне знакомо: детский сад не изменился ни на йоту.

В детстве я ненавидела йошин. Мне было не понять, во имя чего я должна покинуть садик возле дома, отцепиться от юбки Нисиё-сан и смешаться со стадом детей, чтобы в их обществе предаваться оскорбительным занятиям вроде хорового пения и заумных игр. К тому же я оказалась единственной неяпонкой в заведении, что вся детвора старательно давала мне почувствовать самым обидным способом.

Но сегодня не это на повестке дня. Съемочная группа предупредила нынешних воспитательниц о приезде бельгийской писательницы, некогда посещавшей их учреждение. Меня торжественно приветствует делегация нарядно одетых женщин – сегодня это уже не монахини. На своем кухонном японском сообщаю, что в семидесятом году ходила в группу писунов. Они испускают радостные крики. Не зная, что еще добавить, спрашиваю, существует ли еще группа писунов.

– Столь устарелая терминология давно забыта, – отвечает одна из дам.

Разумеется. Подобное наименование восходит к каменному веку.

– Вы бы хотели посетить детский сад?

– С удовольствием, – слышу я свой голос.

В разгар весенних каникул в учреждении почти никого нет. Мы заглядываем в пустые комнаты; я без труда опознаю ту, где располагалась моя группа.

– Похоже, землетрясение в Кобе здесь ничего не разрушило, – замечаю я.

– Да, – соглашается воспитательница. – Это чудо, потому что весь квартал был стерт с лица земли.

– Я знаю. Дом моего детства, в пятистах метрах отсюда, не устоял.

Мы присаживаемся на детские стульчики. Заметив вышитые поделки, я восклицаю, что у меня когда-то тоже такие были. Дама любезно предлагает мне продемонстрировать прогресс, должно быть достигнутый за последние сорок лет. Смешное не убивает – принимаюсь толстой красной ниткой вышивать клубнику. Камера неотступно следит за каждым моим движением. Какой-то голос внутри меня нашептывает: «Ну что, изо всех сил стремилась писать полные смысла романы? Теперь получай». Но я все равно старательно тычу иголкой. Ясельная воспитательница меня хвалит. Смеюсь, чтобы не сдохнуть от стыда.

Появляется женщина с альбомом, полным фотографий эпохи неолита. Рассматриваем те, что относятся к семидесятому – семьдесят первому годам. У меня впечатление, будто я ищу камешек в саду дзен, как вдруг среди умных детишек признаю маленькую надутую девочку. Я вскрикиваю:

– Ватаси десу!

«Это я!» Еще никогда в жизни я не произносила этих слов столь энергично. Слово «признание» совпадает с другим своим значением – «признательность». Оказывается, увидеть эту фотографию было спасением для меня; я и не знала, что мне так необходимо подобное доказательство. С годами меня так захлестнуло глубинное ощущение нереальности, что в конце концов я пришла к убеждению, будто выдумала свое японское прошлое. Это мучительное предположение недавно подтвердилось исчезновением дома моего детства и сопутствующими изменениями. Ну да, Нисиё-сан признала меня, однако я питаю к самой себе столь сильное недоверие, что этого мне оказалось недостаточно, чтобы успокоиться. Какая-то часть меня настойчиво вопрошала, стоит ли доверять старухе, не заметившей одиннадцатого марта две тысячи одиннадцатого года. Может ли она быть уверена, что эта бельгийская писательница – тот самый ребенок, о котором она когда-то заботилась? А вот благодаря детсадовской фотографии истина подтвердилась.

Воспитательницы немедленно принялись сличать копию с оригиналом. Вот ведь забавно: я так мало изменилась. Оператор крупным планом снимает фотографию. Альбом заменяет книгу записей и архив. Для присутствующих это занятный или трогательный момент. Для меня – испытание. Значит, мне не приснилось. Значит, в самом деле существует связь между той девочкой и взрослой женщиной, которой я стала.

Благодарю воспитательниц с жаром, который их удивляет. Они дарят мне вышитую мною клубнику. Одна из них бежит сделать ксерокопию детсадовской фотографии. Я почтительно принимаю бесценные свидетельства.

Съемочной группе хочется запечатлеть меня во дворе. Усаживаюсь на покрышки и отвечаю на какие-то вопросы. К нам, потрясая двумя листами бумаги, возвращаются воспитательницы: они распечатали то, что сообщает обо мне японский «Гугл». Просят, чтобы я надписала эти страницы для йошина. Подчиняюсь, стараясь подавить желание расхохотаться.

Признаюсь им, что постоянно сбегала. Я заходила в детсадовский туалет, открывала окно, выпрыгивала через него и мчалась по улице. Они не обижаются и показывают мне новые туалеты – без окон. Молча благодарю судьбу за то, что мне уже не три года.

Затем они ведут меня во второй двор, где я нос к носу сталкиваюсь с гигантской горкой, во времена моего детства бывшей самым знаменитым местом. При виде нее я испытываю невыразимую радость. Что тут объяснять. Я нежно глажу товарища моих былых забав.

На обратном пути в Кобе храню молчание. Точно сказал Флобер: «Глупость состоит в том, чтобы подводить итоги».[6] То, что я испытала, не завершить выразительной концовкой. Меня снимают на канатной дороге в Кобе. В глуповатой прострации произношу какие-то фразы, которые тут же забываю.

Поезд в Киото битком набит. Неужто все жители Кобе хотят провести выходные в прекраснейшем городе мира? Не могу их одобрить. Добравшись до своего номера в отеле, падаю в постель и засыпаю с мыслью о том, что я в Киото. Мне снится, что я сбегаю из йошина по гигантской горке.

* * *

Всякий человек, прибывающий в прекраснейший город мира, испытывает искушение произнести какую-нибудь торжественную нелепость. Еще сильнее искушение, когда он об этом пишет. Однако не сказать ни единого слова о прекраснейшем городе мира было бы глупо. Короче, вот я и оказалась перед дурацким выбором.

По пути с вокзала в отель режиссер, молодая француженка, для которой эта поездка в Японию – первая, говорит мне:

– Не знала, что Киото – это современный город. Я думала, здесь все древнее.

Мы, европейцы, не знаем, что города вроде Ассизи (упомянем только его) представляют собой единственные в своем роде исключения: время в них по-настоящему остановилось. И это чудо. Ни в Бомбее, ни в Сиане, ни в Киото время не остановилось.

В две тысячи двенадцатом году вышел альбом двадцатичетырехлетнего американского чуда, Скриллекса,[7] «Бангаранг» с песней «Киото». Совершенно очевидно, Скриллекс понял, что представляет собой сегодня этот город, – его музыка обладает невероятной силой. Если прислушаться, можно различить великолепие храмов, но оно, подобно следам былых времен, вкраплено в бурлящую смолу урбанистического пейзажа.

Разумеется, Токио в четыре миллиарда раз современнее Киото, но это его призвание столицы, и город соответствует ему. Киото вызывает ощущение шизофрении: соседство эпох в нем создает огромные перепады силы, притом что никакой диалог не представляется возможным. Вообразите себе город, одновременно столь же мистический и божественный, как Паган,[8] столь же богатый и буржуазный, как Бордо, столь же технологический и хаотичный, как Сиэтл. Хотя невозможно представить себе подобную мешанину, все же она лучше всего отражает образ Киото.

Я впервые попала в Киото, когда мне было четыре года. Родители повезли троих своих детей посмотреть храм под названием Золотой павильон. В качестве приобщения к красоте подобное мероприятие нельзя назвать полумерой. Безусловно, именно по этой причине я склонна сильно завышать планку.

Вы даже не представляете, какой влажный климат в Киото. Поэтому летом там так же невыносимо, как зимой. В восемьдесят девятом году, когда я встречала Новый год с Нисиё-сан, я испытала эту муку влажного холода. Туристам я рекомендую осень или весну.

Мы в Киото тридцать первого марта и первого апреля. Сакура только зацветает. Восхитительное время. Оператор выкладывается от души. Я для него – предлог, чтобы запечатлеть эти божественные красоты. Безуспешно пытаюсь намекнуть ему, что мое присутствие в кадре необязательно.

Молодой токийский переводчик Юмето счастлив и одновременно смущен. Величие храмов наполняет его гордостью, пренебрежительный тон местных жителей приводит в уныние. «Когда они ко мне обращаются, мне кажется, что я должен попросить у них прощения», – признается он. Мои римские друзья испытали подобное ощущение во Флоренции.

Вечером, по дороге в Токио, мы переполнены впечатлениями. Мы стали жертвами не синдрома Стендаля, а того, что можно было бы назвать синдромом Мисимы: останься мы в Киото еще на день, мы бы, возможно, подожгли Золотой павильон.[9]

* * *

В поезде мы делаем то же, что другие пассажиры: покупаем бэнто,[10] пиво «Кирин» в банках и перекусываем.

Французское телевидение проявило щедрость, забронировав для нас номера в настоящем токийском отеле. Каждый из нас оказался в таком тесном чулане, что приходится выбирать: открыть чемодан или дверь в ванную. Я выбираю не выбирать и засыпаю.

Просыпаюсь с мыслью, что я в Токио, городе шальных похождений моей молодости. Совершенно естественно, мне требуется определенное время, чтобы припомнить, что здесь я также познала страх и трепет[11] от этой затеи. Ну и что? Какое счастье, что я здесь.

В Токио лучший в мире климат, роскошный и сухой, – только не летом. Раздвинув занавеси, узнаю здешнее небо: погода отличная, как всегда. Я вижу прогуливающегося по улице местного сутенера, его легко опознать по изумрудно-зеленой шубе, черной сорочке и белому галстуку. Подобное доказательство постоянства вещей еще больше способствует моему великолепному настроению.

Токио – это прежде всего темп, а именно – темп умело сдерживаемого взрыва. Возвращаясь сюда после долгого отсутствия, следует на несколько секунд зависнуть в некоем подобии невесомости, чтобы приземлиться в нужном темпе. Как только ступни почувствуют вибрацию, вы готовы.

Я готова. Съемочная группа увозит меня в деловой квартал. Я потрясена. Двадцать лет назад Синдзюку казался мне авангардом бизнеса. Сегодня он напоминает межпланетную базу. Я думала, кризис затормозит изменения. Но выходит – наоборот.

Здесь можно встретить только служащих. Точнее было бы сказать, здесь мало кого можно встретить, потому что эти люди работают. Такие места как будто созданы для того, чтобы снимать здесь клипы. Нечто подобное делаем мы с оператором – придумываем клип на «Страх и трепет». Поднимаемся на вершину небоскреба, и на камеру я делаю вид, будто бросаюсь вниз.


Токио. Вид сверху: нигде в мире нет такой бескрайней городской панорамы. Окрестные горы скрыты дымкой, поэтому возникает впечатление, будто у города нет ни начала, ни конца. В центре – точно косматая голова на теле, с которого содрали кожу, – исполинский комплекс Императорского дворца, окруженного садом и рвами с водой. Остальное – шкура, ощетинившаяся колючками зданий, высота которых варьируется в зависимости от кварталов, и простирающаяся за горизонт.

Спустившись на землю, отправляемся в Харадзюку, квартал молодых авангардистов. Парадокс авангарда – в некотором постоянстве облика: я узнаю места и людей. Подростки, наводнившие эти улицы, еще не родились, когда я жила в Токио, но они все те же, за исключением некоторых деталей в одежде. Здесь нарядиться готической гейшей – ничто, можно прослыть рутинером. Каждый выставляет напоказ собственный стиль. Здесь царит дух чистого самовыражения, что представляется мне симпатичным: у нас есть право разглядывать эти личности, которые хотят быть увиденными.

Те, кого я рассматривала в Харадзюку двадцать лет назад, с тех пор остепенились: достигнув назначенного возраста, двадцати пяти лет, они сменили свои фантастические облачения на деловые костюмы, более подходящие их приличным прическам. Их приняли на работу в учреждения, несмотря на завершение в Японии периода «bubble economy».[12] Они больше не вызывают пересудов.

Юмето двадцать два года. Обращаюсь к нему как к представителю поколения и спрашиваю, утихомирится ли, подобно предшествующей, эта юная токийская поросль.

– Про других не знаю, но я и мои друзья – никогда, – отвечает он.

Его слова придают мне бодрости духа.

Мне не скучно смотреть на прохожих, особенно если это японцы. В Харадзюку каждый выставляет себя напоказ. По сравнению с токийцами эксцентричные чудаки остального мира – жалкие фигляры.

Под вечер мы идем в кислородный бар в районе развлечений Кабуки-тё. Заведение больше похоже на череду инкубаторов; нам предлагают подписать два десятка документов о том, что мы согласны умереть во время эксперимента, после чего каждого помещают в отдельную камеру, где нам предстоит в течение часа подвергнуться массированной кислородной атаке.

Одетая медсестрой служащая закрывает камеры, предупреждая нас, что сейчас мы испытаем самые невероятные галлюцинации. И добавляет, что в случае панического страха можно нажать на красную кнопку.

За шестьдесят минут никто не нажал. Обмениваемся впечатлениями: мы с Юмето сразу погрузились в сон; режиссер испытала приступ клаустрофобии, который переборола с помощью медитации; что касается оператора, то он провел этот час, размышляя, где мог забыть скотч.

* * *

Третьего апреля мы на поезде едем в Фукусиму. Из всех городов, где мы побывали за время нашего путешествия, это единственный, которого я не знаю. После двух часов пути мы приезжаем в обычный городок, окруженный горным массивом. Тщетно стали бы мы искать следы разрушения; служебный грузовичок долго везет нас к побережью.

Мы пересекаем пустынную зону. Водитель сдержанно сообщает нам, что до одиннадцатого марта две тысячи одиннадцатого года здесь был жилой район. Можно только восхищаться наведенным порядком: ни следа развалин. Мы как раз успеваем оценить умение стереть сами воспоминания о катастрофе, когда обнаруживаем то, что прежде было здешним портом.

Портовые сооружения тоже уничтожены, словно они подверглись бомбардировке. Требуется постоянно напоминать себе, что подобные разрушения – работа природы: в столь мерзком разорении скорее видится человеческая рука.

Продолжаем наш путь и попадаем в еще не расчищенную зону. Апокалипсис означает откровение – нам открылась чудовищность бедствия.

Среди пустоты, как культи, торчат балки домов. Смерть парализовала их, как тела жителей Помпей. Наполовину уничтоженные комнаты зияют внутренностями. Ряды обуви перед остатками дверей говорят о том, что, когда на город обрушилось цунами, люди находились дома.

Самое печальное – это груды вещей: остатки с пиршественного стола, то, что смерть не смогла дожрать. Детские игрушки, прищепки для белья, домашние тапки.

Идиллические пейзажи на стенах развороченных гостиных свидетельствуют о том, что их владельцы не были богаты, но любили свои уютные квартиры. Лишенный крыши салон причесок подсказывает, что здесь следили за своим внешним видом.

После трагедии прошел год и двадцать три дня. Холодно, пасмурно, дует ледяной северный ветер. Солидарность климата. Несколько домов уцелели; глядя на них, понимаешь, что волна просто прошла мимо, без всяких объяснений. Пытаюсь вообразить, что могли чувствовать чудом спасшиеся люди. Не получается.

Мы с девушкой-режиссером страдаем от спазмов в желудке. Не может быть и речи, чтобы нас вывернуло прямо тут. Едем к какому-то заводику, вроде чистенького кооператива, спрашиваем, где туалеты. Выйдя оттуда, смотрим на людей, работающих как ни в чем не бывало. Несомненно, предприятие уже существовало одиннадцатого марта две тысячи одиннадцатого года, работники трудились здесь, все были напрямую связаны с катастрофой, каждый потерял хотя бы одного члена семьи. А лица у них приветливые. Это одновременно удивительно и жутко. Чуть дальше натыкаемся на бригаду рабочих, разбирающих завалы в развороченной зоне. Каждый управляет экскаватором, который кажется продолжением его тела и даже рук, – с беспримерной точностью и терпением крановщики сортируют обломки и раскладывают их по кучам: ткани, древесина, металл. На это уходит безумное количество времени. То, что не относится ни к какой категории, утрамбовывается и остается на месте.

Огромная стая цапель кружит над этой аристотелевой сортировкой. Для меня всегда было событием увидеть цаплю. Я не могу объяснить себе присутствие примерно пяти десятков этих редких птиц вблизи свалки. Они не пытаются копаться в кучах мусора. Могу поклясться, они здесь из любопытства. Или чтобы наблюдать за подъемными кранами.

Водитель грузовичка предупреждает нас, что, если мы хотим сегодня вечером вернуться в Токио, самое время ехать на вокзал. Оцепеневшие от холода и ужаса, мы подчиняемся и укрываемся в машине. Без единого слова проезжаем по берегу мимо знаменитой атомной станции. Никто из нас не надел нелепую маленькую маску, якобы предохраняющую от радиации: мы тут всего на несколько часов, да и среди тех, кто здесь работает, их никто не носит. Тем более, кто поверит, что кусочек бумаги на носу и губах может помочь против подобной угрозы?

Мы расстаемся с этим почти прекрасным в своем безобразии пейзажем и успеваем к токийскому поезду. В вагоне нам бы хотелось сидеть вместе, чтобы облегчить сердце, но купленные в спешке билеты не позволяют это сделать. Достаточно было бы поменяться местами с одним пассажиром, который опередил нас. На просьбы Юмето он всякий раз отвечает, что это невозможно. «Следует соблюдать нумерацию», – твердит он. Мы пытаемся посмеяться.

Юмето дает мне свой мобильный. Уединяюсь в туалете, чтобы позвонить Ринри.

– Ты где, Амели? – радостно спрашивает он.

– Возвращаюсь из Фукусимы. Я в экспрессе «Синкансэн».

– Фукусима. Тебе не кажется, что эти бедняги достаточно настрадались? Неужели тебе так уж необходимо было туда ехать? – говорит он насмешливо.

– Тебе прекрасно известно, что я не знаю жалости.

– Какая там погода?

– Средненькая.

– Считайте, вам повезло. В Токио вот уже два часа страшный тайфун.

– Ты не забыл, что завтра вечером мы встречаемся?

– Я забыл все, кроме этого.

Диктую ему адрес отеля.

– Берегись тайфуна. Мне не терпится тебя увидеть, – говорит он прежде, чем разъединиться.

Мне казалось, я привыкла к тайфунам, но тот, что поджидает нас в Токио, производит на меня впечатление. А ведь мы пропустили самый пик.

Редчайшие прохожие на улицах силятся продвигаться вперед. Самое поразительное – кладбища зонтиков: вырванные из рук пешеходов парашютики из прозрачного пластика громоздятся на перекрестках, образуя стихийные инсталляции.

* * *

Японский издатель организовал мне интервью четвертого апреля. Журналистка ждет меня во Французском институте вместе с потрясающей Корин Кентэн, самой известной в Токио франко-японской переводчицей. Уж не знаю, в какой газете работает моя журналистка, но ее переполняет восторг: ей очень понравился роман «Метафизика труб», в ноябре две тысячи одиннадцатого года вышедший в Японии. Так что она с удовольствием задает мне вопросы. Я частенько понимаю ее без помощи Корин Кентэн и отвечаю на своем примитивном японском. Говорю почти исключительно о Нисиё-сан, одном из основных персонажей этого романа. Если я не справляюсь, мне на помощь приходит Корин. Прислушиваюсь, чтобы запомнить, и иногда сталкиваюсь с неожиданностями. Для того чтобы перевести, как я тоскую по своим юным годам, проведенным в Кансае, Корин, вместо прилагательного «нацукасии», которое я считаю одним из наиболее символических японских слов, произносит «ностальгический».

После интервью, в такси, которое везет нас в заказанный издателем ресторан, пытаюсь прояснить с Корин этот вопрос.

– «Нацукасии» означает счастливую, сладкую ностальгию, – отвечает она, – момент, когда приятное воспоминание приходит на память и наполняет ее нежностью. Ваше лицо и голос выдавали печаль; значит, речь шла о грустной ностальгии, а это не японское понятие.

Отвечая на мой вопрос о том, является ли прустовская мадленка ностальгической или нацукасии, Корин выбирает второе. Выходит, Пруст автор японский.

В ресторане нас четверо: издатель, Корин, переводчица книги и я. Знакомлюсь с переводчицей: что за поразительная женщина! Ничто не предвещало этой стюардессе Японских авиалиний, что она переведет литературный текст.

– К двадцати восьми годам, когда я уже не могла летать с японской авиакомпанией, я чудом нашла место стюардессы Австрийских авиалиний. Мне пришлось поселиться в Вене, где мои познания в немецком языке, полученные в лицее, оказались нелишними. В две тысячи первом году в австрийской газете меня заинтриговала статья, посвященная бельгийской романистке. Я раздобыла ваши книги в немецком переводе и увлеклась ими. Самой любимой стала «Метафизика труб». И вот я узнаю, что после «Страха и трепета» японский издатель больше не решается вас печатать. – Она поворачивается к заинтересованному лицу. – Тогда я вступаю в переписку с вами и после долгих переговоров через Интернет уговариваю вас опубликовать «Метафизику труб». Вы поставили единственное условие, самое неоригинальное: чтобы именно я перевела роман на японский язык. «Но я не знаю ни слова по-французски», – сказала я вам. «Совершенно не важно, – ответили вы. – Только вы обладаете градусом страсти, необходимым для этой работы. Если надо, работайте хоть десять лет». Я поймала вас на слове. Спустя пять лет я достаточно хорошо овладела французским языком; следующих пяти как раз хватило, чтобы сделать литературный перевод «Метафизики труб».

Я округлившимися глазами смотрю на эту невероятную женщину. Это тем более непостижимо, что, по мнению критиков и по тому, что я сама смогла понять, японская версия отличается замечательной тонкостью.

Расхохотавшись при виде моего изумленного лица, бывшая стюардесса достает из сумочки французское издание и протягивает его мне:

– Смотрите, вот мой рабочий экземпляр.

Открываю. По сравнению с ним гобелен королевы Матильды напоминает вышитую мною в йошине клубнику. Карандашными пометами занято даже самое микроскопическое белое пространство. Каждое слово обведено и соединено с другими словами на странице так, что я не могу установить логическую или семантическую связь между ними и их сочетаниями. Я способна прочесть около полусотни иероглифов (иными словами, ничего); те, что она вывела на полях, обозначают месторождение смысла, которого я не вижу. Это столь же прекрасно, сколь и таинственно.

– Кто вы? – вопрошаю я, глядя на нее как на божество.

– Тридцативосьмилетняя женщина, – отвечает она и съедает морского ежа.

У нее выпуклый живот. Пытаюсь не замечать.

– Да, я на шестом месяце. Рожу в июле.

Мы поздравляем ее. Слово берет издатель:

– «Метафизика труб» пользуется успехом в Японии. У нас имеются неоспоримые доказательства: даже в самом крохотном городишке на всех четырех островах архипелага нет ни одной библиотеки, которая не купила бы хоть один экземпляр. Иными словами, любой житель Мориоки или Беппу, пожелавший прочесть роман, может быть уверен, что раздобудет его в течение дня.

Мы поднимаем стаканчики с саке, чтобы отметить это известие.

– Это благодаря вам, – говорю я переводчице.

– А это – благодаря и вам тоже, – указывает она на свой живот.

– Как же вы решились? – спрашиваю я после минутного замешательства.

Она хохочет. Мы с Корин Кентэн и издателем озадачены. Томимся в недоумении, что доставляет ей явное удовольствие. Когда это перестает ее забавлять, переводчица хватает исписанный экземпляр, открывает его на какой-то странице и протягивает мне.

Это середина книги. Мне три года, и я купаюсь в море, в Тоттори. Каждое слово обведено, прокомментировано – по мне, так эти примечания ничем не отличаются от тех, что украшают другие страницы. Поднимаю на переводчицу непонимающий взгляд.

– Вглядитесь получше, – настаивает она. – Это единственное место в книге, где я сделала рисунок.

Различить рисунок среди такого количества крошечных иероглифов – задача, которая под силу разве что Шампольону. Не дыша, внимательно рассматриваю каждую закорючку. И наконец обнаруживаю какой-то шарик, окруженный кольцом. Указываю переводчице на каббалистический знак.

– Вы что, разучились читать по-французски? – улыбаясь, спрашивает она.

Я возвращаюсь к тексту и читаю, что в три года я, со своим спасательным кругом, кажусь себе похожей на Сатурна. Смысл рисунка становится доступен мне.

– Сатурн, – говорю я.

– Ну да.

– Не вижу связи.

– У меня будет мальчик. Благодаря вам я знаю, какое имя ему дать: я назову его Кольцо Сатурна.

– Вашего сына будут звать Кольцо Сатурна? – довольно глупо удивляюсь я.

– Это чудесно, не так ли?

– Без всякого сомнения.

Мой ответ, каким бы взволнованным и восторженным он ни был, все же не лишен некоторой тревоги. Я придаю важнейшее значение именам не только своих героев, но также реальных людей, и не уверена, что следует связывать ономастику в моих книгах и в подлинной жизни. В две тысячи четвертом году я была озадачена, получив однажды письмо от молодых родителей, в котором сообщалось: «У нас только что родилась дочка, а нам так нравится мир ваших произведений, что мы назвали девочку Лили-Плектруда».[13] Надеюсь, на этом они остановились. Не хотелось бы мне иметь на совести несчастных, травмированных тем, что их назвали Претекстат или Эпифан.[14]

Разумеется, японская ономастика другая: можно бесконечно придумывать имена, и японцы не лишают себя этого удовольствия, кстати, с замечательной изобретательностью и поэтичностью. И если Кольцо Сатурна – отличная идея, хотелось бы знать, какую участь уготовило это имя будущему новорожденному. Быть может, танцовщика с хулахупом? Все же я бы предпочла играть более скромную роль в жизни своих читателей.

В этот самый момент мое волнение внезапно усиливает шок при мысли об одном совпадении: французский издатель только что согласился печатать мой новый роман под названием «Синяя Борода», героиню которого зовут Сатурнина. Задумываюсь, почему в последнее время Сатурн так преследует меня, учитывая характер персонажа, и мрачнею.

– Вам не нравится? – продолжает переводчица. – Вы хотели бы, чтобы я выбрала другое имя? Вы видите в этом чрезмерное вторжение в ваше творчество?

– Нет-нет. Но, понимаете, я потрясена. Еще бы!

Японскому издателю кажется, что наш разговор приобретает слишком интимный характер, и он вмешивается, чтобы сменить тему:

– Десять лет назад я с удовольствием напечатал «Страх и трепет». Тем не менее в той книге вы могли бы избавить нас от своих выпадов в адрес японской предприимчивости.

Понимая, что нахожусь на его территории, я уже готова, как говорится, совершить хождение в Каноссу, то есть покаяться и что-нибудь соврать, чтобы восстановить гармонию (что-то вроде: «Вы правы, когда я писала „Страх…“, у меня дико болели зубы или была жуткая аллергия на клубнику»). Но тут беременная женщина перебивает меня и с горячностью обращается к издателю:

– Вы шутите? В «Страхе и трепете» нет никаких выпадов! Наоборот, автор тактично смягчил реальность! Это вам говорю я, которая пять лет проработала на японскую авиакомпанию! И уверяю вас, это был ад: и на земле, и в небе! В тысячу раз хуже, чем то, что Амели-сан описывает в своей книге. Если бы мне хватило смелости написать о Японских авиалиниях, вы бы глазам своим не поверили!

Мне хочется расцеловать ее. Однако я довольствуюсь тем, что грызу кусочек имбиря, стараясь, чтобы никто не заметил нимба, светящегося над моей головой.

Беременная женщина заставила издателя потерять лицо в присутствии автора – опасная ситуация. Осознавая это, блистательная Корин торопливо проводит отвлекающий маневр:

– Моя фамилия Кентэн. Для японской транскрипции я выбрала Кантан, что значит «легкая». Мне нравится представляться мадам Легкая.

– Как мило! – говорю я.

Однако этого недостаточно, чтобы разрядить атмосферу. Издатель подыскивает предлог, чтобы уйти:

– Прошу меня извинить, мне очень неловко, но у меня много работы.

Благодарю за то, что он посвятил мне свое драгоценное время. Он отправляется оплатить счет, который, учитывая класс ресторана, должен быть огромным, и оставляет нас в арендованном им для встречи отдельном кабинете. Официантка в кимоно приносит десерт: сорбет с цветами вишни. Похоже, переводчица счастлива, что может угоститься за счет человека, которого только что публично унизила. Ну да, хотя мы с Корин в основном признаем ее правоту, все же мы очень смущены.

– Я могу угостить вас чаем? – спрашивает меня беременная женщина.

– С удовольствием бы. Но, увы, это невозможно: через полчаса у меня свидание с моим японским женихом двадцатилетней давности.

– Ринри-сан?! – восклицает переводчица, поистине знающая обо мне все.

– Да.

Она резко вскрикивает и спрашивает:

– Вы уверены, что это хорошая идея? Он должен быть очень зол на вас!

– По телефону мне так не показалось.

– Хитрит. Не забывайте, что он японец.

Этот разговор начинает меня смущать. Я поднимаюсь и сообщаю, что, если тотчас же не уйду, непременно опоздаю.

– Вы правы, – соглашается переводчица. – Не стоит еще и опаздывать после того оскорбления, которое вы нанесли ему двадцать лет назад.

Ей удалось напугать меня. Прощаюсь со своими сотрапезницами, выбегаю на улицу и прыгаю в такси.

– Ровно в три мне надо быть по этому адресу, – торопливо говорю я водителю.

Четырнадцать тридцать. Человек в белых перчатках невозмутимо ведет машину ни быстрее, ни медленнее, чем обычно. А у меня в черепной коробке начинается буря. Почему Токио такой огромный и запутанный? А главное, кому нужно это свидание с Ринри? Я должна была отреагировать, как переводчица. Будь у меня хоть крупица здравого смысла, никогда не стала бы я подвергать себя подобному риску.

В последний раз я видела Ринри шестнадцать лет назад, в декабре девяносто шестого, на автограф-сессии в Токио. В тот вечер произошло неописуемое чудо: парень вел себя со мной с ошеломляющей предупредительностью, и мы расстались самым наилучшим образом. Тогда-то я и утратила всякую осмотрительность.

Четырнадцать тридцать пять. Мне кажется, мы едем уже целую вечность, а продвинулись всего на каких-то пятьдесят метров. Наше свидание будет настоящей катастрофой, и, как предсказывала переводчица, опоздание лишь усугубит ее. Вечно у меня проблемы с опозданием. Это тем более странно, что я не опаздывала никогда в жизни. Так что моя проблема не в опоздании, а в вероятности опоздания. Если мне кажется, что я могу опоздать хоть на полминуты, мне становится так плохо, что я бы лучше умерла. Не знаю, откуда во мне такая уверенность, что опоздание обернется для меня преступлением, которое я не смогу искупить. Когда другие позволяют себе опаздывать, я раздражаюсь, но не считаю же, что их следует отдать под трибунал. И лишь мое опоздание карается смертью.

Отсюда мое стремление всегда приходить с досадным опережением. В Японии это никого не смущает: обычай требует всегда приходить на пятнадцать минут раньше. В Европе, а особенно в Париже, где опоздание – признак утонченности, это раздражает.

Единственное объяснение своей патологии, которое я смогла найти, – моя принадлежность к классу пернатых: птицы никогда не опаздывают с миграциями или откладыванием яиц. Зато порой им случается поспешить. Увы, когда я предлагаю свою гипотезу озадаченным моим ранним приходом хозяевам, они делано смеются.

Четырнадцать сорок. Дело тут не только в боязни опоздать. Моя беда имеет более глубокие корни. Истина в том, что я делаю все наоборот. Я даже родилась наоборот. Мои родители ждали мальчика, Жан-Батиста. Появилась я, причем ягодицами вперед, а УЗИ в то время еще не существовало. Таким способом я немедленно предупредила их об ошибке. Так же получилось и в дальнейшем. Это тем более ужасно, что я всегда стараюсь вести себя хорошо. Я вовсе не из тех, кто позволяет себе чересчур много или кому на все плевать.

Вот, к примеру, Ринри: отличный парень, безусловно самый уравновешенный из всех, кто был в меня влюблен. Разумеется, я должна была сбежать. Ну да, я не была влюблена в него. А вот почему? Он был красивым, милым, приветливым, умным, обладал природным шиком и чувством юмора.

Где мы? Если бы у водителя такси было не такое суровое лицо, я решила бы, что он надо мной издевается. Токио не мой город. Может, потому, что он такой большой? Ни мой рассудок, ни мое тело никогда не могли постичь его. Следует уточнить, что и в этой области у меня имеются пробелы: мне даже Брюссель не дается. Токио вызывает у меня маниакальное недержание речи: я не улавливаю структуры высказывания, мне не удается вычленить фразу или знаки препинания, я могу лишь пропускать сквозь себя неумолимый поток нелепостей. В этом городе я способна узнать квартал, как способна отличить глагол, однако не понимаю, почему он здесь. Мне хотелось бы спросить: что ты говоришь? Но Токио не дает мне и слова вставить. Тогда я смиряюсь со своим поражением.

Четырнадцать сорок пять. Хотелось бы мне быть кем угодно, только не самой собой. Вот хотя бы этим шофером токийского такси. Как, должно быть, хорошо: крути себе руль руками в белых перчатках и сохраняй невозмутимое выражение лица. На заднем сиденье он везет европейку с вытаращенными, как у гипертоника, глазами. Но это его ни капельки не беспокоит.

Прав Зенон Элейский: движение невозможно. Ахиллес и черепаха, летящая стрела – нет, это не софизмы. Даже не в часы пик пробки в Токио мешают автомобилям двигаться. Есть иллюзия движения, совсем крошечная. Мне никогда не попасть на свидание, с опозданием или без опоздания, потому что перемещение становится сомнительной гипотезой.

А что еще хуже, я сама – сомнительная гипотеза. Я имею столько доказательств своего небытия и они столь убедительны, что я не стану их излагать: все бы поверили. На самом деле здесь, в такси, нет никого, кроме шофера.

В Европе я почти никогда не сажусь в такси одна. Разве можно вызвать себе такси, если ты не существуешь? В битком набитом метро я растворяюсь в толпе – это как раз по мне. В Японии я преступила закон и теперь расплачиваюсь. «А, так ты существуешь! Ну-ка, ну-ка!..»

Четырнадцать пятьдесят. Попробуем представить, о чем бы на моем месте думал нормальный человек. Узнаю ли я Ринри? Когда я видела его в последний раз, он был какой-то толстый. Хотя, когда я его вспоминаю, всегда воображаю его таким, каким он был в восемьдесят девятом, – худым и красивым. Интересно, он изменился? А я? Еще бы. Я не слишком беспокоюсь по одной простой причине: в этом плане мне всегда нечего было особенно терять. Если воспользоваться гениально злобной формулировкой Бальзака, в двадцать лет я была «девушкой умеренной красоты». В дальнейшем лучше не стало. И если в восемьдесят девятом году Ринри непрерывно восхищался, какая я красивая (точнее, какой я красивый, потому что его французский пребывал тогда в зачаточном состоянии), то лишь потому, что его ослепляла любовь.

Четырнадцать пятьдесят пять. Меня тошнит. Если бы у меня не пропал голос, я бы попросила водителя направиться в аэропорт. Паспорт и кредитная карта с собой, ничто не мешает мне улететь. Я не в состоянии встречаться с кем бы то ни было, а уж тем более с первым парнем, который внушил мне веру в себя. Подумать только: я боялась опоздать! Надеюсь, таксист все-таки водит меня за нос. Пусть бы это было похищение. Шофер работает на якудза, который потребует выкуп от моего издателя. А тот платить не станет, он даже обрадуется, что подвернулась такая романтическая возможность от меня избавиться.

Четырнадцать пятьдесят шесть. Четырнадцать пятьдесят семь. Четырнадцать пятьдесят восемь. Я узнаю места, подъезжаем к отелю. Четырнадцать пятьдесят девять. Расплачиваюсь с водителем и выхожу из машины. Ровно в три я в холле. Ринри ждет меня.


Он вообще не изменился. Он точно такой же, как в восемьдесят девятом. Худой, красивый, сдержанный, с чисто выбритым затылком. Толстого парня девяносто шестого года никогда не существовало.

Обнимаю его, он такой милый. Всего пара седых волосков. Ему сорок три. Ну и что?

– Я тебя увожу.

– В своем белом «мерседесе»?

– Нет. На сей раз возьму такси.

По пути он сообщает, что мы едем посмотреть его ювелирную фирму.

– Ты похудел, – говорю я.

– Да, когда ты видела меня в девяносто шестом, со мной было не все в порядке.

Я понимаю, о чем он.

Фирма Мицуно занимает семиэтажное здание. Сейчас каникулы, поэтому Ринри показывает мне его целиком. Меня поражают пустые мастерские.

– Последние десять лет мы проводим диверсификацию. Я принял решение, что вдобавок к украшениям мы станем создавать обувь и велосипеды, – говорит он.

– Украшения, обувь, велосипеды… Что между ними общего?

– Красота, – отвечает он, будто это само собой разумеется.

И в подтверждение своих слов показывает мне готовые изделия: доисторические украшения, обувь XIX века, велосипеды будущего. Это великолепно.

Кабинет Ринри представляет собой просторную, почти пустую комнату без окон. В традиционной для японского дома нише, токонома, стоит ваза такой простоты, что я не смею даже представить себе ее ценность.

– Мне нравится моя работа, – с гордостью заявляет Ринри. – А теперь, если ты не против, я предлагаю совершить пешее паломничество в Токио. По местам нашего общего прошлого.

Мы уходим. Пешая прогулка по этому огромному городу представляется мне таким же безумством, как если бы он предложил мне пешком дойти до Иерусалима. А может, это мое заслуженное наказание.

Через лабиринт улочек попадаем на кладбище Аояма, некрополь мегаполиса. Здесь покоятся те, кто умер достойно. Мы можем быть спокойны за них.

В апреле восемьдесят девятого мы с Ринри целую ночь провели, лежа на могиле под цветущими сакурами кладбища Аояма. Разумеется, это было запрещено. Но мы совершили это преступление не из святотатства: просто эти вишни цвели с каким-то особенным пылом.


Апрель две тысячи двенадцатого года: сакура начинает полыхать. Мы с Ринри не разговариваем. Ноги сами приводят нас к знакомой могиле. Кажется, каждый из нас сосредоточился на воспоминании о чем-то исчезнувшем. Вот-вот…

– Было очень неудобно, – наконец изрекает Ринри.

– Ага.

Выходим на центральную аллею кладбища. Шок: мы встречаемся с нищим, которого я сто раз видела тогда, в восемьдесят девятом. Провожаю его взглядом, пока он не скрывается за поворотом, и восклицаю:

– Ты узнал его?!

– Нет.

– Невероятно: он вообще не изменился. Завернут все в ту же накидку, ни морщинки, ни одного седого волоса, то же выражение лица. Должны же были оставить на нем свой след двадцать лет, проведенных на этом кладбище!

– Может, это его сын, – самым серьезным тоном произносит Ринри.

Слишком потрясенная, чтобы реагировать на эту нелепицу, по-прежнему бреду рядом с юношей былых времен.

Мы выходим с кладбища, и время отменяется. Прогулка становится бесконечной. Ринри показывает мне на тротуар:

– Помнишь?

– Да.

Ринри указывает на станцию метро:

– Помнишь?

Потрясающе. Город усеян нашими воспоминаниями.

Он приводит меня в бар в квартале Роппонги.

– Здесь я себя не помню, – признаюсь я.

– Правильно. Мы пришли сюда впервые. До которого часа я вправе быть с тобой наедине?

– Сколько пожелаешь. Может, познакомишь меня с женой?

– Нет.

Молчание. Наконец я говорю:

– Не согласишься повстречаться со съемочной группой? Девушка-режиссер, оператор и переводчик. Они так поняли, что ты отказался сниматься. Я им много о тебе рассказывала.

Ринри берет мобильник и назначает Юмето встречу в ресторане на восемь вечера. От этого момента нас отделяют два часа.

Мы пьем вино. Далее следует длинный диалог, в котором каждую свою реплику Ринри начинает со слов: «А помнишь, ты говорила…»

То, что я говорила, по меньшей мере трудно приписать себе. Любое мое прежнее высказывание повергает меня в недоумение.

– Неужели не помнишь? – настаивает он.

– Нет, помню. Но больше так не считаю.

Мой всегдашний ответ. Когда Ринри в пятидесятый раз восклицает: «А помнишь, ты говорила!..» – я бормочу:

– Ринри, прости меня. Я была безумна.

И опускаю голову, удрученная точностью диагноза, который только что поставила себе. Хуже всего то, что я не уверена, что изменилась.

– Что ты! – возражает изумленный Ринри. – Это прекрасные воспоминания!

Я поднимаю глаза и вижу его горящий взгляд.

– Нам было по двадцать лет, – продолжает он с радостной улыбкой. – Мне было так весело в твоей компании.

«В твоей компании» – никто так не говорит, кроме Ринри. Он неверно понимает мой смех и, стараясь убедить меня, продолжает:

– Нам было по двадцать лет. Понимаешь?

Повторы, ритуал воспоминаний – все превращает меня в персонаж Чехова. Я разражаюсь рыданиями. Мое поведение выглядит в высшей степени не по-японски. Как я осмелилась хоть на мгновение подумать, что могу принадлежать к этой высшей нации? Посетители бара многозначительно отводят взгляды. А может, я достигла пика паранойи.

Ринри невозмутимо протягивает мне пачку бумажных носовых платков. Это не лишнее. В том состоянии, в котором я пребываю, мне уже ничего не страшно, и я наконец решаюсь задать вопрос, который с девяносто первого года вертится у меня на языке:

– Что с тобой было, когда я сбежала и ты перестал мне звонить?

Он делает глоток и неторопливо отвечает:

– Сначала я страдал. Мать отчитала меня: «Я тобой очень недовольна. Веди себя, как подобает японцу». Я заметил, что понятия не имею о том, что это такое. «Так я и думала. Вот почему я записала тебя на курсы японской культуры в Лондоне. Завтра ты уезжаешь». Я решил, что она шутит. Но я ошибся. Назавтра я отбыл в Лондон, где в течение двух лет действительно изучал японскую культуру. Видела бы ты, как смотрели на меня преподаватели и студенты, сплошь англичане и пакистанцы! Я на это вообще не обращал внимания. Обучение в высшей степени увлекло меня. Мать оказалась права: мне было необходимо почувствовать себя японцем. Заодно я открыл для себя Лондон, ставший самым моим любимым городом в мире. Я купил там три квартиры.

– Чертов Ринри!

– Чертов я! Потом отец отправил меня на два года в Базель, изучать геммологию. Я стал разбираться в драгоценных камнях. Ты не представляешь, как это завораживает!

Я улыбнулась: еще бы.

– Базель красивый город, но мне не слишком понравился. Я с легким сердцем уехал оттуда.

Надо же! А ведь это я учила этого парня французскому языку!

– И наконец, еще два года я завершал свое ювелирное образование в Сан-Диего, в Калифорнии.

– Однако в девяносто шестом ты был в Токио, мы встречались.

– Приезжал совсем ненадолго. Остальное время я жил в Калифорнии, мне там нравилось. Есть в ней что-то…

– Знаю.

– А потом я вернулся в Японию и, спасибо Лондону, влюбился в свою страну. Я похудел. Причем самым естественным способом: пристрастился к японской кухне. Отец назначил меня вице-президентом фирмы, что дало ему возможность почти незаметно уйти на покой. Он остается президентом, но больше не ездит на работу. Я привнес собственные штрихи – например, обувь и велосипеды. Я страстно люблю свое дело.

Меня восхитил его рассказ.

– В две тысячи третьем у меня родился сын.

– У тебя есть сын!

– Да. Это мой единственный ребенок.

– Как его зовут?

– Луи.

Это имя, вновь вошедшее в моду во Франции, в его устах показалось мне очередным чудачеством.

– Расскажи, какой он.

Европеец вынул бы из бумажника фотографию. Ринри мило улыбается:

– Похож на меня. Даже больше поведением, чем внешне. Если приходится повысить на него голос, мне кажется, будто я отчитываю самого себя.

– На каком языке он говорит?

– С матерью по-французски, со мной по-японски.

– Мне бы хотелось встретиться с ним.

Молчание. Наверное, я слишком много себе позволила.

– Я все говорю, говорю, а ты ничего не рассказываешь.

– Ты читал мои книги – тебе все известно.

Он загадочно улыбается – похоже, считает, что я увиливаю. Ринри спрашивает о моих родителях и сестре. Когда я заканчиваю свой рассказ, лицо его проясняется.

– Когда Жюльетта летом восемьдесят девятого приезжала в Токио повидаться с тобой, ты нас познакомила.

– Помню. Ты очень нравишься моей сестре.

– Она стряпала для меня.

– Да ты что?

– Еще как! Она приготовила мне лучшее в мире блюдо французской кухни.

Воспоминание доставляет Ринри удовольствие, он задирает нос.

– Что же это было? Я не помню.

– Оно как-то странно называлось. Я его больше никогда не ел. Настоящий деликатес! На дно большой плоской кастрюли твоя сестра положила фарш из разных сортов мяса с луком. Поверх него распределила пюре из картошки, которую размяла сама, что поразительно для столь хрупкого создания. И все это было запечено в духовке.

Ринри благоговейно прикрывает глаза.

– Картофельная запеканка с мясом, – определяю я.

– Точно! До чего изысканно!

Я смеюсь. Потрясающая личность – моя сестрица: я знакомлю ее со своим японским возлюбленным, а она готовит ему картофельную запеканку с мясом. Горжусь ею!

– Как продвигается съемка документального фильма? – спрашивает Ринри.

Рассказываю ему про Нисиё-сан. Под конец говорю:

– Странная штука – память. Нисиё-сан может вспомнить мельчайшие подробности моего детства, но забыла про Фукусиму.

– А по-моему, это нормально – помнить только самые серьезные катастрофы.

Я хохочу.

* * *

Съемочная группа ждет нас в ресторане. Режиссер и оператор с любопытством разглядывают Ринри. Даже Юмето не в силах удержаться и не бросить беглый взгляд на моего бывшего.

Ринри просто великолепен.

– Вы любите японскую кухню?

Он заказывает нам блюда, состав которых нам совершенно неведом.

– Хорошо вас принимает моя страна?

Оператор щедро расхваливает фотогеничность людей и предметов.

– Довольно смело с вашей стороны было поехать в Фукусиму, – продолжает Ринри. – Одиннадцатого марта две тысячи одиннадцатого я был в Токио. В тот день мы выдавали дипломы, и я ради такого случая арендовал целый этаж престижного здания. Когда началось землетрясение, я как раз произносил речь перед нарядно одетыми выпускниками. Очень быстро мы поняли, что происходящее не имеет ничего общего с еженедельными толчками, так забавляющими детей. Многие студенты повалились на пол, а землетрясение все продолжалось, и казалось, это никогда не кончится. Мы находились на двадцать первом этаже, и нам оставалось только ждать смерти. Мы так испугались, что даже не кричали. Единственной моей мыслью было: «Как жаль, что мой сын умрет восьмилетним…»

– Где он был? – спросила я.

Погруженный в свои воспоминания, Ринри не отвечает мне и продолжает:

– А потом все прекратилось. Потрясенный тем, что остался в живых и что никто не пострадал, я отдал студентам распоряжение покинуть здание, соблюдая полнейшее спокойствие. Лифты не работали, и мы спускались с двадцать первого этажа по лестнице. Оказавшись на улице, каждый пошел своей дорогой. Видела бы ты Токио: ни метро, ни другой транспорт не работал, то есть люди могли передвигаться только пешком. Я живу все в том же доме, который ты знаешь. Я потратил четыре часа, чтобы добраться туда пешком, в страшной тревоге. О радость: Луи был дома, живой и невредимый!

– Было много погибших? – спросила девушка-режиссер.

– В Токио очень мало. Что касается провинции Сендай и Фукусимы, я думаю, вы в курсе.

– Да.

– Мы считаемся здравомыслящей нацией. Очевидно, такими кажемся. Однако я был поражен, и до сих пор остаюсь при своем мнении, неразумными поступками моих соотечественников. Я одним из первых проявил солидарность с потерпевшими. Но известно ли вам, что в Токио многие (кое-кого я даже знаю лично!) во имя того, что они называют солидарностью, используют в пищу только овощи, выросшие в Фукусиме?

– Невероятно.

– Такое возможно только в Японии, – мрачно констатировал Ринри.

– Это прекрасно, – сказала девушка-режиссер.

– Вы находите? – саркастически усомнился Ринри. – Что касается меня, я считаю это глупым и нелепым.

Подали суп с водорослями.

– Вы на меня не рассердитесь, если эти водоросли не из Фукусимы? – спросил мой бывший возлюбленный.

– Я тебя прощаю, – ответила я.

– Самое глупое, – продолжал он, – это то, что в километре от атомной станции в Фукусиме, на берегу, не так давно нашли стелу тысячелетней давности. На ней обнаружили надпись на древнеяпонском языке: «Не возводите тут ничего важного. Здешние места будут уничтожены гигантским цунами». Увы, этому не придали значения. Хотя, пока стела не была опрокинута катастрофой, высеченное на ней и легко читаемое предупреждение из прошлого было у всех на виду.

Мы ели в сосредоточенном молчании.

– После одиннадцатого марта две тысячи одиннадцатого года, – снова заговорил Ринри, – жизнь изменилась. Многие уехали из Японии. И даже если сам я никогда этого не сделаю, я могу их понять. Мы встревожены. Мы утратили беспечность. Жизнь давит на нас.

Глубина нашего молчания свидетельствует о степени нашего понимания.

Официантка уносит пустые миски. Ринри, словно освобождаясь от страшного видения, встряхивает головой:

– Поговорим о другом.

– Что вы думаете о посвященной вам книге Амели? – спрашивает режиссер.

О боги, хотела бы я сейчас оказаться в другом месте.

Прежде чем ответить, он слегка наклоняет голову:

– Очаровательный вымысел.

Девушка-режиссер озадачена.

Подумав, я понимаю. В романе «Токийская невеста» я излагаю свою версию наших отношений. Почему бы версии Ринри не отличаться настолько, что моя показалась ему вымыслом? Если бы святой Иоанн мог прочесть Евангелие от Матфея, можно не сомневаться, что он узрел бы там вымысел. К тому же бывший жених назвал мой вымысел очаровательным. Я вздыхаю. Ринри говорит на гораздо более чистом, не истрепанном французском, чем мы: он использует слова этого языка всего половину своей жизни. Он говорит «очаровательный», и это вовсе не наше вежливое прилагательное. И сам глубокий смысл этого слова источает очарование.

Бедняга Юмето, японо-английский переводчик, вообще не улавливает, о чем мы говорим. Я боюсь, что ему скучно, тем более что он давно уставился в свои колени. Мельком заглядываю под стол и вижу, что он читает «Фейсбук».

Потом мы занимаемся грудой ракушек и морепродуктов. Вскрываем, высасываем, соскребаем и вздыхаем от удовольствия. Похоже, Юмето позабыл о своей социальной сети. Выбранное для нас Ринри отменное белое вино ласкает душу.

Ринри вежливо расспрашивает режиссера о ее литературных пристрастиях. Девушка упоминает о своей любви к Луизе Лабе.[15] Какой-нибудь бахвал воскликнул бы: «А, Прекрасная канатчица!» – или прочел бы стихотворение поэтессы, единственное пришедшее на память. Ринри ограничивается уважительным кивком.

– А вы любите поэзию? – спрашивает она.

– Больше, чем прозу.

– Кто ваш любимый поэт?

С неописуемой улыбкой Ринри отвечает:

– Омар Хайям.

– Замечательно, – одобряет его выбор девушка. – Рубаи великолепны.

Я так и сияю от гордости, но недолго, потому что Ринри оборачивается, чтобы задать мне вопрос о любимом поэте. Я уже собираюсь раскрыть рот, когда вдруг замечаю, что мои мозги перегорели: мысленно обратившись к папке «Поэты», я констатирую, что она пуста. Обычно это не так. Но сейчас, разумеется из-за переизбытка эмоциональных впечатлений от путешествия, а особенно от сегодняшнего дня, четвертого апреля, у меня точно не все дома.

Все собравшиеся смотрят на меня, включая Юмето, который, похоже, принял решение овладеть французским. Наверное, для того, чтобы написать в «Фейсбуке», кто мой любимый поэт. Мое длительное молчание позволяет рассчитывать на самый неожиданный ответ. Увы, его нет.

Чтобы быть точной, единственное имя, которое приходит мне в голову, – это Виктор Гюго. Но не буду же я его произносить. Не то чтобы я не восхищалась поэзией Гюго, просто подобный ответ лишь еще больше подчеркнул бы скудость моего ума.

– Ну, так все же? – настаивает Ринри.

На вопрос «Что вы читаете?» Виктор Гюго – снова он! – надменно отвечал: «Корова не пьет молока». Так сложилось, что я не Виктор Гюго и нуждаюсь в молоке. К несчастью, нейроны в моей голове бастуют. Малларембодлаполверлавийонкатубанвибашметерверхарпетраркламарвиньи – в моей черепной коробке бурлит магма поэтических имен, но я не могу вычленить ни одного.

Меня подмывает назвать Луизу Лабе или Омара Хайяма, но последний проблеск самолюбия не позволяет мне сделать это. Признав свое поражение, молча пожимаю плечами.

У огорченного Ринри такой вид, будто он недоумевает, что могло произойти с той начитанной особой, которую он когда-то знал. Разумеется, он думает, что я теперь этакий самодовольный автор, который читает только себя. Что с нами делает жизнь!

Подают десерт. Машинально съедаю, даже не ощутив вкуса. Права я была, когда оставила Ринри. Этим я оказала ему услугу, он был слишком хорош для меня. Пью вино, кажется, это единственное, что я еще понимаю. Меня здесь нет. Разговор продолжается в параллельном мире.

Я уже почти прикончила бутылку, когда нахожу ответ: с девятнадцати лет мой любимый поэт – Жерар де Нерваль.[16] По утрам, когда я в час пик вхожу в метро, то, чтобы не умереть от удушья, читаю себе «El Desdichado».[17] По независящим от меня причинам любое стихотворение этого поэта ворошит во мне что-то потаенное, и я плачу. Тут не салонное обожание: это любовь, которую я вижу в обыденности и которая спасает меня, одновременно пронизывая отчаянием. Я закончу свои дни, как Лабрюни повесившись в Париже на фонарном столбе.

Мне хочется прервать их разговор, чтобы сказать, что я сумрачен, я вдов, я неутешен, у бывшей башни аквитанский князь…[18] Но Ринри показывает выполненные им эскизы украшений, и я вместе со всеми пленяюсь красотой того, что он делает. С благодарностью возвращаюсь в настоящее.

Ужин заканчивается, сейчас Ринри вернется в свою жизнь. Моя представляет собой череду прощаний, и я никогда не знаю, окончательны ли они. Мне бы следовало быть более воодушевленной, чем большинство смертных, но все наоборот. Я познала столько прощаний, что сердце мое разбито.

Собираю жалкие остатки мужества, чтобы проститься с тем, кто первым дал мне почувствовать, что я существую, и иду обнять его, будто сажусь на электрический стул.

– Больше двадцати лет назад я узнал от тебя полезное прилагательное, – серьезно и сосредоточенно заявляет Ринри.

– Какое?

– Несказанный. Сегодня был несказанный день.

Я вспоминаю. Он произносит его едва ли лучше, чем двадцать лет назад. Потому что он тоже взволнован.

Мы на мгновение бросаемся друг другу в объятия.

Я стремительно скрываюсь в такси. Оказавшись в безопасности, вздыхаю. Ринри был прав. Как всегда. Это было несказанно.

* * *

На следующее утро режиссер и оператор не скупятся на похвалы в адрес Ринри. Я присоединяюсь. Никто не решается спросить то, о чем, совершенно очевидно, все думают: сожалею ли я, что сбежала тогда, в девяносто первом?

Я сама осмелилась задать себе этот вопрос нынче ночью. Ответ был резким, как выстрел: нет, не сожалею. Да, Ринри лучший, я им горжусь. Но, встретившись с ним, я также встретилась с некой составляющей, присутствовавшей в нашей с ним повседневной жизни, – неловкостью. Тогда я думала, что это странное чувство неотделимо от всякого длительного романа. Позже я обнаружила, что можно оставаться с кем-то дольше чем на одну ночь, но не испытывать дискомфорта.

О неловкости не скажешь ничего хорошего. Доказательство тому мы находим даже в языке: нет никого хуже, чем бесцеремонный человек. Неловкость есть странный недостаток вестибулярного аппарата: испытывать ее способен лишь тот, у кого центр тяжести находится в подвешенном состоянии. Прочно зацентрованные особи не понимают, о чем речь. Неловкость предполагает гипертрофированное ощущение другого, отсюда предупредительность стеснительных людей, живущих лишь опосредованно с окружающими. Парадокс неловкости в том, что она создает затруднения, начиная с почтительности по отношению к другим. Быть может, все японские влюбленные пары испытывают подобную неловкость. Мне это неведомо: я знала только Ринри. Факт остается фактом: даже если в неловкости есть какое-то очарование, я не жалею, что выбрала любовные отношения, не обремененные ею.


В восемьдесят девятом году местом наших свиданий служил парк Сироганэ. Там почти всегда было пустынно. Густые заросли колышущегося под ветром тростника окружали пруд, а в сезон здесь покачивался лес ирисов, напоминающих алербарды. Мне будет приятно снова оказаться здесь. Впервые я приду сюда без Ринри.


Мы приезжаем на небольшую квадратную игровую площадку.

– Это не парк Сироганэ, – протестую я.

Юмето категоричен. Он показывает мне план Токио: на нем обозначен только один парк Сироганэ, и он расположен именно на этом куцем клочке земли. Ладно. Я вообще не знаю, чему тут удивляться. Поразительно то, что такой огромный сад, достойный своего названия, существовал здесь в восемьдесят девятом. Жилищный кризис и кризис вообще одержали верх над поэзией. На месте зарослей ирисов выстроены жилые дома – по той простой причине, что в ирисах не живут. У меня есть все основания не испытывать шока: я рада, что не живу в ирисе.

В результате я задаю себе один-единственный вопрос: зачем вообще оставили этот огрызок под названием «парк Сироганэ»? Раз уж все равно пруд забетонировали, а тростник скосили, почему бы не объяснить экономическими потребностями уничтожение самого названия парка? Кажется, это меньше разбило бы мне сердце.

Высказываю свои соображения Юмето. Он возражает:

– Тем, кто здесь живет, все-таки надо, чтобы их дети где-то играли.

Я смотрю по сторонам: и верно, две девочки качаются на качелях. Можно было бы восхититься тем, что экономической логике есть дело до этих двух девчушек, но меня терзают сомнения. «Сироганэ» означает «белое серебро». Под серебром понимается металл. В японском языке это слово испытало ту же метаморфозу, что и во французском. Металл стал монетой, монета – деньгами.

Даже если большинство городских парков постигла участь Сироганэ, из-за своего названия он представляется мне символом печального изменения мира: у всего, что обладает лишь поэтическими достоинствами, нет будущего. Для нашего слуха белый металл скорее означает то, что позволит нам избежать нищеты, нежели драгоценность.

Но я не успеваю остановиться на этих размышлениях. Оператор излагает свои идеи. На детской площадке торчит двухметровая копия Фудзи. Он заставляет меня вскарабкаться на нее и на вершине принять торжествующую позу, наподобие героинь Лени Рифеншталь.

– Подложим музыку «Заратустры» Штрауса! – Он воодушевлен.

Сцена должна будет с успехом заменить мои воспоминания о юношеском восхождении на Гору. Воображаю свою нынешнюю неспособность к подобным подвигам.

Поскольку парк представляет также место упраздненной романтики, принимаю мечтательный вид возле цветущей сакуры, якобы жду японского жениха. Теперь-то я знаю, что могу долго прождать его. Чтобы не скучать во время паузы, воображаю, будто Ринри вот-вот появится. Былая спокойная уверенность уступает место ощущению, природа которого мне неведома. Если бы он и вправду пришел, я вновь испытала бы пресловутую неловкость. А сейчас я попросту не испытываю ничего.

Несколько лет назад мне пришлось позировать Жан-Батисту Мондино, пожалуй самому великому художнику из тех, кто меня фотографировал. Я изо всех сил старалась придать своему лицу какое-нибудь выражение – радости, удивления, состроить рожу, – он недовольно прервал свою работу и резко спросил:

– Может, скажешь, что ты делаешь?

– Пытаюсь что-то вам дать, – промямлила я.

– Я тебя ни о чем не просил. Мне именно это и надо: будь пустой. Ничего не испытывай.

Я повиновалась. Не прошло и пяти минут, как он сделал великолепные снимки. Может, цель именно в этом: ничего не испытывать. Тут я заметила, что Юмето, для которого фотография – это второе призвание, целится в меня своим мобильником. Будучи знатоком, он должен был уловить, что я достигла высшей стадии фотогеничности. Исчерпав накануне весь запас чувств, сегодня я пуста.

Кое-кто мог бы подумать, что мне грустно, что я сожалею. Вовсе нет. В двадцать лет у меня был красивый роман с Ринри. Подобная красота непременно должна закончиться. Так и случилось.

Мне вспомнилось: когда мы встречались в парке Сироганэ с Ринри, при виде его к моей искренней радости примешивалась скрытая тревога – теперь надо быть счастливой. Улыбаюсь этому устаревшему беспокойству и шепчу себе под нос: «Теперь не надо быть счастливой».

Все свершилось. В двадцать лет я сделала то, что людям полагается делать в этом возрасте. Все прошло идеально. Теперь, когда мне дважды двадцать, я могу без страха и сожаления смотреть назад. Обошлось без ущерба: мой бывший жених на меня не сердится, он счастлив, его жизнь удалась, мы оба сохранили приятные воспоминания. Благодаря этому на меня обрушивается неожиданное воздаяние, то, к чему стремятся буддистские монахи: я ощущаю пустоту. На Западе подобный факт воспринимается как крах.

Слова «ощущать пустоту» следует понимать буквально, они не требуют толкований. Речь идет о том, чтобы при помощи своих пяти чувств познать вакуум. Просто удивительно. В Европе за этим последовало бы: вдова, сумрачна, неутешна… В Японии же я всего лишь не-невеста, не-светлая, та, кто не нуждается в утешении. Нет самоосуществления превыше этого.

Снимки, сделанные возле цветущей сакуры в парке Сироганэ, окажутся самыми лучшими. Я всегда была далека от буддистского отрешения, сатори, но то, что я испытала там, можно считать медитацией, просветлением в миниатюре: кэнсё. На меня точно снизошло это желанное состояние постижения собственной природы без помощи интеллекта, слияния с абсолютным сейчас, постоянным экстазом, всеобъемлющей радостью.

* * *

Достигнув однажды этого состояния, для того чтобы сохранить его как можно дольше, необходимо пребывать в пассивности. Нельзя стараться быть пассивным, это противоречило бы смыслу термина. Так что я мысленно представляю, что я пакет, и позволяю себя переносить с места на место.

Съемочная группа везет меня в Сибуя, один из самых густонаселенных кварталов Токио. Приближается час пик, меня помещают посреди толпы и снимают. Человеческий поток тихонько покачивает меня. Я с механической точностью ощущаю его приливы и отливы, мне нравится отдаваться волнам. Мановением руки оператор иногда приказывает мне остановиться. Это единственное волевое действие, на которое я способна. Я тотчас замираю посреди перекрестка в людном квартале Сибуя, в то время как толпы пешеходов подчиняются взаимному детерминизму. Никто никем не интересуется, передвижения совершаются с точностью, доказывающей наличие организующего начала, можно подумать, мы находимся в населенном пункте с дистанционным управлением. Быть может, так оно и есть.

В моей жизни это не первое кэнсё, так что я узнаю типичный для подобного транса эффект: чувство неотвратимости. Нет ничего более головокружительного, чем это ощущение: я на пороге чего-то начинающегося, возникает некое гигантское начало, которое непрестанно возобновляется. Не знаю, что именно, но то, что постоянно раскрывается, огромно, и я не могу даже никого об этом предупредить, так стремительно оно надвигается, вот-вот, уже, прямо сейчас. Это слово «сейчас» вызывает головокружение, оно мне больше нравится по-японски, има, – так короче, уходит меньше времени на то, чтобы подать знак: вот же оно как раз происходит.

В этом принимает участие исполинская реклама, она ловит меня в свои запутанные сети. На светящихся табло – токийская мальчиковая поп-группа под названием «Sexy Zone», чистое воплощение текущего момента: не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что через полгода мальчишки уже слишком состарятся. Но сейчас им ровно пятнадцать с половиной, этакие андрогинные мордашки под длинноволосыми прическами, и девчушки визжат от счастья, когда их сиюминутные кумиры выходят из здания телестудии. Можно было бы посмеяться, но нет ничего более реального, чем крики этих японских школьниц при виде тех, кто еще пять минут останется их божествами.

«Перекресток в квартале Сибуя – подходящее место, чтобы пережить кэнсё», – думаю я (нет во вселенной места, которое не было бы подходящим для этого). Но вот в чем комизм ситуации: в этот самый момент мне звонят на мобильник Юмето. Я и забыла, что две недели назад согласилась на телефонное интервью. Переводчик бегом приносит мне свой гаджет, и посреди толкотни Сибуя я оказываюсь в прямом эфире главного французского радиоканала с Паскаль Кларк. Погруженная в транс, я смутно припоминаю, что существует какая-то страна, Франция, и Паскаль Кларк там известная журналистка. Она задает мне какие-то вопросы, смысла которых я вообще не понимаю. Между прочим, она просит меня высказать мнение относительно повышения НДС на книгу. Мой ответ характерен для состояния кэнсё:

– Это великолепно. Все будет прекрасно.

В нормальном состоянии я бы так не ответила. Но я не в нормальном состоянии. Журналистка, которой мое состояние неведомо, возмущается отсутствием у меня возмущения и мечет громы и молнии в эфире. Как объяснить ей, что в настоящий момент я едва понимаю, что такое книга, и не имею ни малейшего представления о том, что такое НДС?

– Неужели вы и вправду полагаете, что сейчас уместно быть оптимистом? – наконец произносит она.

Я по-прежнему пребываю в блаженстве. Подавленная, она задает мне самый банальный вопрос:

– Когда вы возвращаетесь во Францию?

Я порывисто восклицаю:

– Никогда!

Мои слова идут из самого сердца. Я на всю жизнь хочу остаться на перекрестке Сибуя. И у меня нет никакого желания возвращаться в ту страну, где вам предлагают занять какую-то позицию относительно непостижимых вопросов.

Журналистка прощается и вешает трубку. Испытывая облегчение оттого, что избавилась наконец от Запада, я возвращаю Юмето его телефон и сливаюсь с толпой. Все, что проходит сквозь нее, проходит сквозь меня. Есть некое беспредельное опьянение в том, чтобы целиком отдаться этому бушующему скопищу и позволить ему пройти сквозь тебя. Так проходит не знаю сколько времени. Мне бы хотелось, чтобы так было всегда. Я таблетка шипучего аспирина, растворившаяся в Токио.

* * *

Шестое апреля. Сегодня вечером мы сядем в самолет и через Дубай полетим в Париж. Но это еще не скоро. Сегодня съемочный день, такой же, как все остальные.

Если не считать того, что вчерашний день закончился. От кэнсё никакого следа, кроме чего-то вроде похмелья, свойственного продолжительным экстазам: я выдохлась, без сил, какой-то ошметок усталого небытия.

Но это никого не касается, и я стараюсь приободриться. Мы направляемся в парк Уэно: как почти все токийцы, мы хотим полюбоваться цветущей сакурой на фоне синего неба.

Подобное зрелище я наблюдала множество раз. Неизвестно, чем больше надо восхищаться: раскрывающимися бутонами или удовольствием гуляющих под деревьями семей. Влюбленные занимаются своим любовным делом и целуются, глядя на небо сквозь ветви. Родители объясняют детям, на какое восприятие следует настроиться; самые рьяные уже рыдают от ярости при виде своих чад, равнодушно взирающих на нежные лепестки.

Как всегда, единственные, кто по-настоящему веселится, – это старики, а особенно старушки. Они выпивают и закусывают, без стеснения насмехаясь над остальными. Они с улыбкой показывают на меня пальцем. Чтобы скрыть, что мне уже невмочь, я нахлобучила шляпу по самые уши и даю снимать себя толпе, прогуливающейся под сакурами. Я вижу, что они прекрасны, но у меня нет сил наслаждаться их красотой. Бабульки упиваются моим ничтожеством. Они прикидывают, что в моем возрасте мне следовало бы еще лет тридцать соблюдать приличия. А вот после я могу спятить. Как они.

Чтобы уж все пошло наперекосяк, я начинаю ощущать голод. Обычно во время съемок я вынуждена голодать, потому что стоит мне поесть, лицо у меня багровеет, как у монахини после рождественской индейки. Чтобы подкрепиться, я жду вечера. Как правило, для меня это не проблема. Зато сегодня, наверное из-за всех этих пирующих в парке людей, я буквально подыхаю с голоду. Мне кажется, старухи специально обжираются рисовым печеньем, чтобы поиздеваться надо мной. Делаю вид, что мне на них плевать.

Вообще-то, мне нравится чувство голода. Это эйфорическое ощущение, предвещающее великие возможности наслаждения. Голодный острее и лучше чувствует, он в высшей степени жив и не задает себе идиотского вопроса «зачем?».

Голод, который я испытываю сегодня, шестого апреля, – это сущее несчастье. Его не сопровождает никакой восторг. Когда я голодна, мне нравится представлять себе самые невероятные блюда; сейчас я ничего себе не представляю: мне вполне сгодилось бы рисовое печенье – по той простой причине, что вот оно, прямо передо мной.

По непонятным мне причинам каждый кадр надо переснимать удручающее количество раз. Выполняю команды, как автомат. Я пустой каркас, который ходит, глядя на сакуру, чтобы развеселить токийских сестриц злой феи Карабос.

Потом мы отправляемся в городской речной порт, чтобы покататься на кораблике. Отсутствующая даже для самой себя, я усаживаюсь на борту и даю везти и снимать себя. Насколько мне известно, Сумида единственная в стране река, заслуживающая этого наименования по причине своей судоходности. Остальные японские реки, которые мне довелось видеть, – это скорее мелкие речушки или горные речки. Кажется, прежде таковой была и Сена: потребовалось вмешательство человека, чтобы она почти всегда оставалась столь полноводной, как сейчас.

Так вот, я ощущаю себя наподобие японской реки, не Сумиды: мне случается испытать паводок, но сегодня у меня период мелководья. Пассажиры кораблика в раздумье приглядываются ко мне: для чего снимать пустое место? Полностью разделяю их мнение.

По возвращении в порт оператор предлагает сделать несколько кадров на берегу. Совершенно серьезно отвечаю ему, что, если он еще хотя бы секунду будет меня снимать, я покончу с собой. К счастью, он меня понимает. Иначе я бы сдержала слово.

С камерой – как с престарелой тетушкой: ее терпишь ровно до того момента, когда вдруг перестаешь терпеть. Очень просто.

Оператор убирает камеру в предусмотренный на этот случай кофр. Я внезапно понимаю, что освободилась от механического глаза, который, за исключением свидания с Ринри, ни на минуту не покидал меня. Испытываю чувство бесконечного облегчения. Бросаюсь купить рисовое печенье и жадно поедаю его в такси, везущем нас в аэропорт Нарита.

При мысли, что я в очередной раз покидаю Японию, на меня должна была бы навалиться тоска, но ее нет; тщетно пытаюсь проникнуться этим чувством, ничего не получается, я испытываю только огромную радость, оттого что меня больше не снимают.

В аэропорту усаживаюсь прямо перед гигантским экраном, в реальном времени показывающем прогноз погоды во всем мире. И, словно зачарованная, долго смотрю в него. С наступлением ночи я сажусь в самолет. Голова моя забита температурой в Йоханнесбурге и Хельсинки. Я сразу засыпаю.

Спустя несколько часов я просыпаюсь: что-то подсказывает мне, что надо взглянуть на пейзаж. Поднимаю шторку иллюминатора, и от того, что я вижу, у меня перехватывает дыхание. Самолет как раз летит над вершинами Гималаев, белизны которых достаточно, чтобы осветить тьму. Мы так близко от вершины, что при мысли задеть Эверест я вся как-то подбираюсь. Никогда в жизни не видела столь величественного зрелища. Возношу хвалу Японии, которой я этим обязана.

Прильнув к стеклу, разглядываю заснеженные колоссы. Благословенна ночь, позволяющая созерцать их: днем интенсивность света заставила бы меня отвести глаза. Сейчас, ночью, мне кажется, будто в бездонных морских глубинах я повстречала в неверной тьме, позволяющей видеть гораздо лучше, чем жуткие светильники людей, стадо синих китов, благородных и неподвижных.

Проплываю мимо этих гигантов, испытывая особый восторг оттого, что они не знают о моем существовании. Они отвечают на мою любовь свойственным совершенствам доброжелательным безразличием. Это так же божественно, как читать великую книгу: я могу рыдать от восхищения – тексту на это плевать. До чего же я люблю это одиночество упоения! До чего же хорошо, что нет никого, кому следовало бы давать отчет пред ликом бесконечности!

Увы, это неправда, что нет никого: есть я, которую мне никак не удается упразднить. Тут же включаюсь: «Поклянись, Амели, что никогда больше не будешь испытывать печаль и даже меланхолию. Кто соприкоснулся с Эверестом, не имеет на это права. Отныне максимум, что я тебе позволяю, – это сладкая ностальгия». Клянусь. Сам факт, что я смогла дать клятву, свидетельствует об ошибке. Пожимаю плечами. Гималаи еще тут – они защищают меня.

Прижавшись носом к стеклу, перечисляю реальные или фантазматические места, над которыми пролетает самолет: Тибет, Непал, Ладакх, Кашмир, Пакистан, – как же велик наш мир! Распаленная своей клятвой, с убежденностью юродивых утверждаю, что отчаявшиеся – это скудоумные придурки. Первому встречному несчастному я скажу: «Эверест! Гималаи!» И если после таких слов он попробует не излечиться, значит он заслужил свои страдания.

Внутренний голос призывает меня к осмотрительности: «Дорого тебе станут подобные заявления!» Я знаю, но не верю в это. Встреча нос к носу с «крышей мира» снесла мою и без того неустойчивую крышу. Без сомнения, самой опасной моей слабостью следует считать эту чрезмерную восприимчивость к избытку великолепия. Я с такой легкостью впадаю в восхищение, будто на себе испытываю факт существования чуда. Греки призывают нас к сдержанности; противоположность этой логики всегда представлялась мне по меньшей мере столь же оправданной: раз есть Эверест, Фудзияма, Килиманджаро, а также Сахара, Сибирь, Амазония и океанские бездны, мы, подобно героям Корнеля, призваны не отказывать себе ни в каком аристократизме.

Эта планета предлагает нам свою шкалу: какими же маленькими должны мы ощущать себя на Земле, которая столь охотно выставляет все это нам напоказ? Хорошенькое дело – узнать, что Юпитер и Солнце безгранично превосходят нас размерами! Большинству из нас не доведется собственными глазами убедиться в подобной диспропорции. А то, чего не коснулся наш чувственный опыт, имеет для нас не больше значения, чем вызубренные в школе фразы. Каждый из нас может созерцать море, взобраться на гору и оглянуться вокруг, может влюбиться: огромное в тысячи, в десятки миллионов раз доступнее для нас, чем крошечное. Все мы склонны стремиться к тому, что нас превосходит, и это было бы очень хорошо, если бы мы так не страдали от невозможности достичь этого.

«Contact high»[19] означает транс, который испытывают, общаясь на голодный желудок с сытыми людьми. Это выражение из наркоманского жаргона можно распространить и на другие случаи: можно забалдеть от музыки Моцарта или Бетховена, от чтения святой Терезы Авильской или от одной возможности через иллюминатор лихого самолета почти соприкоснуться с горой Эверест. Никто так не чувствителен к contact high, как я. Иного объяснения большинству трагедий моей жизни не найти. Я обладаю чудовищным даром улавливать насыщающие воздух частоты, не только понимая их смысл, но и перенимая их ритм.

Пассажиры аэробуса дремлют. Нас всего трое – тех, кто видел сквозь стекло невероятную вершину. Это напомнило мне разговор с одной очень близкой подругой. Мы вдвоем летели из Парижа в Сан-Франциско, и ее удивляло, что я не отрываюсь от иллюминатора.

– Что ты там рассматриваешь? – спросила она.

– Мир! – ответила я.

– А… И как, видно?

Стоит ли уточнять, что моя подруга в своей жизни неоднократно летала на самолете? Тщетно стала бы я искать мораль этого назидательного диалога.

* * *

Посадка в Париже вечером седьмого апреля. Ну и пусть я наизусть знаю сценарий снижения, всякий раз я поддаюсь на обман. Заметив Эйфелеву башню, я радостно таращу глаза. Наполеоновскими интонациями во мне гремит голос: «Это город, в котором ты заслужила право жить!» Я заново взволнованно переживаю выпавшее на мою долю счастье и ликую в предвкушении всего сказочного, что со мной произойдет.

То есть забываю великие слова Колетт: «Париж – это единственный в мире город, где не обязательно быть счастливым». Эйфория предполагает усилие, которое парижский блеск делает чрезмерным. Очень скоро раздирающая город прекрасная река становится Стиксом, и мы в нерешительности непрерывно пересекаем ее туда и обратно. Жизнь? Смерть? К чему? Те, кто бросается с перил мостов, делают это скорей не из желания покончить с жизнью, а из нежелания сделать выбор.

Кроме того, Париж похож на битком набитый шкаф, содержимое которого валится мне на голову, едва я осмеливаюсь приоткрыть дверцу. Я еще не успеваю дописать, а парижские проблемы уже торжествуют над моим восторгом.

Вот тут-то и начинает звучать пение сирен. Где руки Нисиё-сан? Я могла бы позвонить ей. Но мой японский так оскудел, что я вынуждена нудно бубнить одно и то же.

Звоню Ринри. Милый разговор, но нам особенно нечего сказать друг другу.

Столько людей просят меня поделиться впечатлениями. Пытаюсь ответить, но мои слова звучат фальшиво. А разве могло быть иначе? Бьюсь о стену несказанного. Не знаю, может, надо поскрести ее, чтобы добыть частичку, а может, смело прорубить тоннель.

В конечном счете склоняюсь к последнему решению. Поскольку я пребываю в эмоциональном тупике, решаю отправиться в путешествие.

На сей раз в неизвестном направлении.

Петронилла[20]

Опьянение не терпит импровизаций. Оно сродни искусству, которое требует таланта и работы. Напиваться просто так – бессмысленно, это дело пустое.

И если первая пьянка зачастую кажется прекрасной, так это исключительно благодаря принципу «новичку везет»: больше такого не повторится по определению.

В течение многих лет я пила, как пьют все на вечеринках, напитки более или менее крепкие, в надежде ощутить это легкое опьянение, делающее существование относительно сносным, но результатом было лишь утреннее похмелье. Впрочем, я всегда подозревала, что мои эксперименты могли бы принести куда больше пользы.

Моя исследовательская натура проявила себя в полной мере. Подобно шаманам из амазонских племен, которые долго постятся, прежде чем начать жевать какое-нибудь незнакомое растение, надеясь обрести новые силы, я прибегла к самому старому из всех возможных методов исследования – голоданию. Аскеза – это бессознательное стремление создать в себе некое пустое пространство, необходимое для научного открытия.

Больше всего меня раздражают люди, которые, пробуя хорошее марочное вино, просят «что-нибудь пожевать»: этим они наносят оскорбление еде и – еще больше – напитку. «А то еще захмелею», – бормочут они, усугубляя ситуацию. Хочется посоветовать им не смотреть на хорошеньких девушек – а то еще влюбятся.

Пить, желая избежать опьянения, – это так же ужасно, как слушать духовную музыку, пытаясь подавить в себе возвышенные чувства.

Итак, я голодала. И голодание мое прервала «Вдова Клико». Поскольку было решено начать с хорошего шампанского, «Вдова» представлялась не худшим выбором.

Почему именно шампанское? Потому что опьянение после него не похоже ни на какое другое. Каждый алкогольный напиток обладает собственной ударной силой; шампанское – чуть ли не единственное вино, воздействие которого мы описываем, не прибегая к грубым метафорам. Оно возносит душу к некоему особому состоянию, которое именовали благородством в ту эпоху, когда это прекрасное слово еще имело смысл. Оно делает тебя грациозным, непринужденным и в то же время мудрым, бескорыстным, оно пробуждает любовь и дарует утонченность ее утрате. Поэтому я и решила, что именно этот эликсир подойдет как нельзя лучше.

С первого же глотка я поняла, что была права: никогда еще шампанское не казалось таким восхитительным. Тридцать шесть часов голодания обострили мои вкусовые рецепторы, которые теперь воспринимали малейшие оттенки вкуса и вибрировали от неведомого прежде удовольствия: поначалу я чувствовала малейшие нюансы, как музыкант-виртуоз чувствует свой инструмент, потом ощущения обострились и, наконец, наступил ступор.

Я отважно продолжала пить и, по мере того как пустела бутылка, осознавала, что мой эксперимент несколько видоизменяется: достигнутые мною ощущения менее всего заслуживали слова «опьянение», это было то, что сегодня с наукообразной высокопарностью именуют «воспарением сознания». Шаман назвал бы это трансом, наркоман – кайфом. У меня начались видения.

Половина седьмого вечера, вокруг меня сгущались сумерки. Всмотревшись в самую их черноту, я стала видеть и слышать драгоценности. В их сверкании и переливах мне чудилось шуршание драгоценных камней, золота и серебра. Они змеились, словно живые, они не призывали к себе шеи, запястья и пальцы, чтобы украсить их, они были самодостаточны и знаменовали абсолют роскоши. По мере того как они приближались ко мне, я начинала ощущать их металлический холодок. Я наслаждалась ими, словно снегом, мне хотелось погрузить лицо в это заледеневшее сокровище. Самым пронзительным моментом был тот, когда я в глубине ладони и вправду ощутила тяжесть драгоценного камня.

Я вскрикнула, и галлюцинация исчезла. Я выпила еще один фужер и тут поняла, что сам этот напиток как раз и породил эти видения, был их основой: шампанское отливало золотом, словно браслеты, пузырилось алмазами. А застывший глянец глотка холодил, как серебро.

Следующим этапом стала мысль, если только этим словом можно именовать поток, затопивший мой рассудок. Но в отличие от размышлений, которые способны полностью овладеть разумом, этот поток извивался, искрился, пенился, выбрасывал на поверхность всякую ерунду, словно пытался меня заворожить. Это было так на него не похоже, что я рассмеялась. Я-то привыкла, что он постоянно обвиняет и упрекает меня, словно квартиросъемщик, недовольный плохим состоянием жилища.

То, что внезапно я сама для себя сделалась столь приятным обществом, открыло мне новые горизонты. Мне бы хотелось и для кого-то другого стать такой же хорошей компанией. Для кого?

Я стала мысленно перебирать своих знакомых, среди которых было достаточно людей вполне симпатичных. Но не нашла никого, кто бы мне подходил. Нужен был человек, который согласился бы принять на себя эту аскезу и пил с таким же усердием, как и я. Я была недостаточно самонадеянна, чтобы полагать, будто мои бредни могут заинтересовать какого-нибудь поборника трезвости.

Тем временем я опустошила бутылку и была пьяна вдребезги. Поднявшись, я попыталась сделать несколько шагов; мои ноги были в восторге оттого, что столь сложный танец не требует никаких усилий. Я доковыляла до кровати и рухнула.

Это выключение из жизни стало истинным наслаждением. Я поняла, что сам дух шампанского благословил мое поведение: я приняла вино, как дорогого гостя, с чрезмерной почтительностью, за это оно в избытке одарило меня своими благодеяниями; все было его милостью, вплоть до последнего крушения. Если бы Улисс проявил благородную неосмотрительность и заранее не привязал себя к мачте, то последовал бы за мной туда, куда меня влекла верховная власть этого напитка, он погрузился бы в морскую пучину, убаюканный нежным пением сирен.

Не знаю, сколько времени я провела в этих безднах, в переходном состоянии между сном и смертью. Я была готова к коматозному пробуждению. Я ошибалась. Когда я вынырнула на поверхность, меня ожидало еще одно наслаждение: малейшие компоненты окружающего комфорта я ощущала с невероятной остротой, словно это были сладкие цукаты. Прикосновение одежды к коже заставляло меня трепетать, кровать – свидетельница моей слабости – казалась воплощением любви и снисхождения, которые я ощущала с необыкновенной остротой. Мои мозги работали вхолостую, словно томились в маринаде из обрывков мыслей, в первоначальном значении этого слова: ведь мысль – это прежде всего нечто такое, что можно увидеть.

И мне виделось, будто я Улисс, выброшенный на незнакомый берег после кораблекрушения, и прежде, чем разработать какой-то план, я наслаждалась собственным изумлением просто оттого, что выжила, что органы мои целы, мозг не поражен, во всяком случае не более, чем прежде, и что я лежу на твердой и прочной части планеты. Моя парижская квартира и была этим неведомым берегом, и я по мере сил сопротивлялась необходимости встать и отправиться в туалет, желая как можно дольше оставлять в неведении любопытное таинственное племя, которое непременно встретится мне на пути.

Если поразмыслить, единственным недостатком моего нынешнего состояния было желание с кем-нибудь его разделить. Навзикая или Циклоп мне вполне подошли бы. Любовь или дружба стали бы идеальными резонаторами, способными отразить мое восхищение.

«Мне нужен компаньон или компаньонка по выпивке», – подумала я. И стала перебирать всех своих знакомых по Парижу, куда перебралась совсем недавно. В этом весьма коротком списке имелись люди либо симпатичные, но не пьющие шампанского, либо очень даже пьющие, но отнюдь не внушающие симпатии.

Мне все-таки удалось добраться до туалета. По возвращении я взглянула в окно на унылый парижский пейзаж, распахнувшийся передо мной: пешеходы топтали уличные сумерки. «Это парижане, – подумала я, ощутив себя энтомологом. – Не может быть, чтобы среди стольких людей не нашлось избранного или избранной. В этом городе, который называют городом-светочем, должен же быть кто-то, с кем я смогу пить свет».

* * *

Я – тридцатилетняя писательница, недавно обосновавшаяся в Париже. Книготорговцы приглашали меня в свои магазины раздавать автографы, я никогда не отказывалась. Люди сбегались, чтобы меня увидеть, я с улыбкой их встречала. «Какая милая», – говорили вокруг.

На самом деле я незаметно для других вела охоту. Будучи сама жертвой любопытствующих, я внимательно разглядывала каждого из них, задаваясь вопросом, годится ли он на роль компаньона по выпивке. Дело было практически безнадежным, потому что, в конце-то концов, по какому признаку выявить такого человека?

Прежде всего, не подходило само слово «компаньон», ведь этимологически оно означает того, кто делит с тобой хлеб, panis. Значит, мне нужен был «комвиньон» или «комвиньонка». Некоторым книготорговцам приходило в голову предлагать вино, некоторые даже наливали шампанское, что позволяло мне заметить во взглядах людей искорку желания и оценить его интенсивность. Мне нравилось, когда на мой бокал бросали вожделеющие взгляды, лишь бы взгляды эти были не слишком настойчивыми.

Практика раздачи автографов имеет в своей основе некую двусмысленность: одна сторона не понимает, чего хочет другая. Сколько журналистов задавали мне этот вопрос: «Чего вы ждете от подобных встреч?» По-моему, вопрос этот уместно задать и представителям противной стороны. За исключением редких фетишистов, для которых подпись автора действительно что-то значит. Чего хотят эти любители автографов? Я же с искренним любопытством отношусь к тем, кто приходит на меня посмотреть. Пытаюсь понять, кто они такие и что им нужно. Этот вопрос, наверное, никогда не перестанет меня мучить.

Сегодня я в какой-то степени могу на него ответить. Не я первая обратила внимание, что перед моим столом выстраиваются в очередь самые красивые девушки Парижа, и я не без удовольствия отмечаю, что многие мужчины приходят на мои автограф-сессии, чтобы приударить за этими красавицами. Я подписываю книги с удручающей медлительностью, и у соблазнителей оказывается достаточно времени.

Но мой рассказ относится к 1997 году. В ту пору данный феномен не так бросался в глаза, может быть, потому, что тогда у меня было не слишком много читателей, что уменьшало вероятность выявить среди них тех, кого я мечтала встретить. Это были героические времена. Книготорговцы почти не наливали шампанского. В издательстве у меня не было своего стола. Об этом периоде своей жизни я думаю с таким же ужасом, с каким род человеческий вспоминает доисторические времена.


На первый взгляд мне она показалась такой юной, что я приняла ее за пятнадцатилетнего мальчика. Невероятно напряженный взгляд только подчеркивал ее молодость: она разглядывала меня, словно скелет глиптодонта в Музее естественной истории.

Подростки читают меня довольно много. Когда мое имя включают в список литературы, выдаваемый в лицее, мне это не слишком интересно. Но если ребенок читает меня по собственной инициативе, это потрясающе. Поэтому я встретила мальчишку с неподдельным энтузиазмом. Он пришел один, и это доказывало, что прислал его не учитель.

Он протянул мне экземпляр «Любовного саботажа». Я открыла книгу на титульной странице и произнесла ритуальную фразу:

– Добрый вечер. Кому подписывать?

– Петронилла Фанто, – ответил голосок без особых гендерных признаков, но скорее женский, а не мужской.

Я подпрыгнула, но не потому, что выяснила истинный пол собеседника, а потому, что поняла, кто стоит передо мной.

– Так это вы?! – воскликнула я.

Сколько раз во время раздачи автографов я переживала этот момент: передо мной появляется человек, с которым я состою в переписке. Это всегда шок. Вместо имени на бумаге ты видишь человека из крови и плоти, и это равносильно переходу в другое измерение. Я даже не уверена, что это означает переход из второго измерения в третье, – возможно, что и наоборот. Зачастую увидеть своего корреспондента воочию – это сделать шаг назад, вернуться в плоскость. И самое ужасное, что это непоправимо: если внешность этого человека, по бог знает каким соображениям, не соответствует уровню нашей с ним переписки, то и сама переписка уже не выйдет на прежний уровень. Это нельзя забыть, от этого нельзя абстрагироваться. Во всяком случае, у меня не получится. Это нелепо, потому что подобного рода связи вовсе не предполагают обмена любезностями. Ошибкой было бы считать, будто внешность важна только в любви. Для большинства людей, к которым принадлежу и я, внешность важна в дружбе и даже в самых формальных отношениях. Я здесь не имею в виду красоту или уродство, я говорю о таком расплывчатом, но существенном моменте, как физиономистика. Есть те, кто нравится с первого взгляда, и есть несчастные, которых – тоже с первого взгляда – не переносишь. Отрицать это было бы бессмысленно.

Разумеется, что-то может измениться: есть люди с отталкивающей внешностью, но такие замечательные, что к их лицам привыкаешь и они даже начинают нравиться. Бывает и наоборот: люди с привлекательной внешностью в процессе общения могут нам показаться несимпатичными, если нам не нравится их характер. Тем не менее эти исходные данные нельзя не учитывать. Именно в момент встречи мы снимаем внешние мерки с собеседника.

– Это я, – ответила Петронилла.

– Я вас представляла не такой, – вырвалось у меня.

– А какой вы меня представляли? – спросила она.

После моего идиотского заявления она неизбежно должна была задать этот вопрос. Вообще-то, я ее никак себе не представляла. Когда состоишь с кем-то в переписке, то создаешь себе не образ, а некое смутное представление о внешности адресата. За три прошлых месяца Петронилла Фанто прислала мне два-три написанных от руки письма. О своем возрасте она ничего не говорила. Она писала мне о вещах таких глубоких и сложных, что я подумала, будто имею дело с человеком скорее пожилым. А оказалась лицом к лицу с девочкой-подростком со жгучим взглядом.

– Я думала, вы старше.

– Мне двадцать два года, – ответила она.

– Выглядите моложе.

Она закатила глаза с такой досадой, что мне стало смешно.

– Чем вы занимаетесь?

– Я студентка, – ответила она и, предваряя следующий вопрос, добавила: – Изучаю литературу елизаветинского периода. Пишу работу об одном современнике Шекспира.

– Потрясающе! О каком современнике Шекспира?

– Вряд ли вы его знаете, – самоуверенно ответила она.

Я рассмеялась:

– И вы читаете мои книги, выкраивая время между сочинениями Марло и Джона Форда?

– Надо же и развлекаться.

– Рада, что являюсь вашим развлечением, – подытожила я нашу беседу.

Я бы с удовольствием поговорила с ней подольше, но сзади уже выросла длинная очередь. Контакт с читателем во время автограф-сессии должен быть кратким, что литератора чаще всего раздражает. Я написала несколько слов на титульном листе ее экземпляра «Любовного саботажа». Совершенно не представляю, что я тогда могла написать. За редким исключением, во время раздачи автографов главным для меня является отнюдь не надпись на книге.

Те, кому я уже подписала книгу, ведут себя по-разному: одни тут же уходят со своей добычей, другие располагаются рядом и смотрят на меня до конца мероприятия. Петронилла осталась и стала наблюдать. У меня создалось впечатление, будто она собирает материалы для документального фильма из жизни животных.

Дело происходило в очаровательном крошечном книжном магазине «Астрея» в Семнадцатом округе, улица Леви, дом 69. Как и всегда, Мишель и Ален Лемуан принимали писателя и читателей с обезоруживающей любезностью. Поскольку этим октябрьским вечером было уже довольно прохладно, они предложили всем по стаканчику горячего вина. Я с наслаждением потягивала глинтвейн и заметила, что Петронилла своим тоже не пренебрегала.

Она и в самом деле выглядела как пятнадцатилетний мальчик: даже длинные волосы, перехваченные на затылке лентой, были как у подростка.

Тут нагрянул профессиональный фотограф и принялся щелкать меня со всех сторон, даже не спросив разрешения. Чтобы не раздражаться лишний раз, я старательно делала вид, будто не замечаю его действий, и продолжала общаться с читателями. Но вскоре этому хаму надоело, что его игнорируют, и он сделал красноречивый жест, веля людям расступиться. Тут я не выдержала и взорвалась:

– Месье, я пришла сюда не ради вас, а ради своих читателей. Вы не имеете права кому-либо что-то указывать.

– Я работаю ради вашей славы, – заявил щелкопер, продолжая расстреливать меня своей камерой.

– Ничего подобного, вы работаете ради денег и ведете себя некрасиво. Вы уже сделали достаточно фотографий. Хватит!

– Это посягательство на свободу прессы! – возопил тот, явив истинную сущность папарацци.

Мишель и Ален Лемуан пребывали в ужасе от того, что творится в их книжном магазине из-за дорогого их сердцу романа, и вмешиваться не решались. Тогда Петронилла ухватила этого типа за загривок и решительно поволокла за дверь.

Я так и не узнала, что там произошло, но фотографа-пулеметчика я больше не видела, и ни один его снимок в прессе так и не появился.

Никто не стал обсуждать происшествие. Я с улыбкой продолжала подписывать книги. Под конец мы, владельцы магазина, несколько верных клиентов и я, выпили еще по стаканчику горячего вина и поболтали. Потом я распрощалась со всеми и направилась в сторону метро.

Дойдя до конца улицы Леви, я в сумерках с трудом различила силуэт поджидавшего меня человека.

– Петронилла! – удивленно воскликнула я.

– Что, решили, что я вас преследую?

– Нет, что вы. Спасибо за фотографа. Как вы с ним разделались?

– Разъяснила, что́ я про него думаю. Больше он вас не побеспокоит.

– Вы говорите, как герой фильма Мишеля Одиара.

– Если я вам опять напишу, вы ответите?

– Конечно.

Она пожала мне руку и исчезла в темноте. Я спустилась в метро, взволнованная этой встречей. Мне показалось, что Петронилла достойна изучаемых ею современников Шекспира – скверных мальчиков, всегда готовых вступить в драку.

* * *

Это был как раз тот случай, когда переписка не страдает оттого, что ты знаешь, как выглядит твой корреспондент. Теперь, когда я перечитывала философские письма пожилой угрюмой Петрониллы Фанто, зная, что на самом деле они написаны задиристым мальчишкой с живыми глазами, эти письма казались мне невероятно пикантными.

В голове крутилась мысль: а что, если Петронилла и есть мой идеальный «комвиньон»? Я не могла спросить напрямик, согласна ли она стать моей компаньонкой по выпивке. Поэтому написала ей, чтобы поблагодарить за помощь в щекотливой ситуации, и пригласила выпить стаканчик в «Жимназ». Назначила дату и время. Она приняла приглашение.

«Жимназ» – это шумное кафе, куда я частенько захаживаю, поскольку находится оно в сотне метров от моего издательства. Это непафосное место всегда было мне симпатично: оно было выдержано в духе парижского бистро. На стойке тарелка с яйцами вкрутую и корзинка с круассанами. Посетители именно такие, как те, что вяло переругиваются в типичной парижской кафешке.

Была первая пятница ноября, шесть вечера. Я, как обычно, пришла первой: я просто физически не в состоянии опаздывать, мне всегда нужно иметь минут десять в запасе. Прежде чем посвятить себя кому-то одному, мне необходимо привыкнуть к обстановке.

Если на встречах с читателями я обычно выгляжу как марсианская пагода, то сегодня на мне была привычная одежда, мой рабочий комплект: длинная черная юбка, какой-то черный пиджак и черные брыжи, неотъемлемый аксессуар, – я вообще категорически за возвращение брыж, но, несмотря на известность, мне пока не удалось обратить в свою веру ни одного человека. Петронилла была одета как и в первый раз: джинсы и кожаная куртка.

– Мне кофе, – сказала она.

– В самом деле? А что, если нам выпить что-нибудь менее будничное?

– Тогда кружку пива.

– А я имела в виду шампанское.

– Здесь? – Петронилла вытаращила глаза.

– Да. Здесь очень даже неплохо.

Она осмотрелась вокруг, словно рассматривая то, что поначалу ускользнуло от ее взгляда.

– Да, неплохо.

– Вы не любите шампанское?

– Я? Не люблю шампанское? – возмутилась она.

– Я не хотела вас обидеть.

– Вы уже пили здесь шампанское?

– Нет, это первый раз.

– А оно здесь вообще водится?

– За исключением буфета на вокзале Вьерзона, во Франции шампанское есть везде.

Петронилла подозвала официанта:

– У вас есть шампанское?

– Ага. Два бокала?

– Бутылку, пожалуйста, – попросила я.

Петронилла и официант посмотрели на меня с уважением.

– Есть брют «Луи Родерер», – сказал он. – Простите, но хрустальных бокалов нет. Подойдет?

– Прекрасно, лишь бы прохладное.

– А как же! – Он отошел, потрясенный.

Франция – это волшебная страна, где в самом обычном бистро в любое время вам принесут марочное шампанское идеальной температуры.

Пока официант готовил заказ, Петронилла спросила меня:

– Вы отмечаете какое-то событие?

– Да. Нашу встречу.

– Не стоило. Ничего особенного.

– Для вас, возможно. Для меня особенное.

– Да ладно.

– Это начало дружбы.

– Ну, если так…

Вернулся официант с двумя фужерами и бутылкой в ведерке со льдом.

– Я открою?

– Позвольте, я, – предложила Петронилла.

Она непринужденно открыла бутылку шампанского и наполнила фужеры.

– За нашу дружбу! – торжественно воскликнула я.

У этого «Родерера» был вкус, который в царской России ассоциировался с французской роскошью: рот наполнился счастьем.

– Неплохо, – сказала Петронилла.

Я наблюдала за ней. Она явно разделяла мой восторг. Мне понравилось, что она не пытается казаться пресыщенной.

Официант принес соленые орешки – забавное смешение ценностей. Как если бы читать Тургенева, слушая при этом «Собачий вальс». К моему облегчению, Петронилла к ним не притронулась.

Я обычно пью быстро, даже если напиток превосходный. Не худший способ отдать ему должное. Во всяком случае, шампанское ни разу не упрекнуло меня за излишний энтузиазм, который никоим образом не означает недостаток моего уважения к нему. Я пью быстро еще и затем, чтобы эликсир не согрелся. И потом, мне не хочется его смущать. Чтобы у шампанского не создалось впечатления, будто я проявляю недостаточно усердия. Пить быстро вовсе не означает выпить все одним махом. Не больше глотка за один раз, но я не склонна долго держать во рту это чудо, я стараюсь проглотить напиток, пока от его холода гортани еще больно.

– У вас такая кислая физиономия, – заявила Петронилла.

– Просто я концентрируюсь на шампанском, – ответила я.

– У вас забавный вид, когда вы концентрируетесь.

Я попыталась ее разговорить. Шампанское помогло, и она призналась, что пишет диссертацию по одной пьесе Бена Джонсона.

Два предыдущих года она провела в Глазго, где преподавала французский язык в колледже. Потом она вспомнила о жизни в Швейцарии, лицо ее исказилось, из чего я сделала вывод, что там у нее случилась любовь и эта история плохо закончилась.

Я налила нам еще. По мере того как бутылка пустела, мы переносились дальше во времени. Она выросла в парижском предместье. Ее отец работал электриком в метро, а мать медсестрой в больнице при Управлении парижского транспорта.

Я смотрела на нее с дурацким восхищением, с каким люди вроде меня разглядывают истинного пролетария.

– По утрам в воскресенье мой отец продает на рынке «Юманите».

– Вы коммунистка! – воскликнула я с энтузиазмом ученого, обнаружившего редкую птицу.

– Умеренно. Мои родители коммунисты. Я, конечно, левая, но все-таки не коммунистка. А вы-то небось из высшего общества?

– Я из Бельгии, – ответила я, чтобы положить конец расспросам.

– А-а-а, понятно.

Она протянула фужер, чтобы я налила ей еще.

– Смотрю, вы, как и я, любите выпить.

– Вам это не нравится?

– Наоборот. Люблю пить с кем-то, кто разделяет мою страсть.

– Скажите лучше, вам нравится якшаться с простонародьем.

Я внимательно взглянула на нее, задаваясь вопросом, всерьез ли она так думает.

– Хотите, чтобы мы поговорили про борьбу классов и диалектический материализм? – сказала я. – Когда я приглашала вас, я не знала вашего происхождения.

– Такие, как вы, чувствуют подобные вещи.

– Подобные вещи, как вы выражаетесь, меня совершенно не волнуют.

Напряжение нарастало. Должно быть, Петронилла это поняла и попыталась разрядить обстановку.

– Во всяком случае, мы пришли к взаимопониманию, – сказала она, кивнув подбородком на бутылку.

– В самом деле.

– Мои родители очень любят хорошее шампанское. Мы пьем его нечасто, но все-таки. Коммунизм был придуман немцем и воплощен в жизнь русскими, а эти два народа любят качественное шампанское.

– Я родилась в посольстве, можно сказать, среди шампанского.

– В таком случае вам не понять, что же в этом напитке особенного.

– Вы заблуждаетесь. У меня в жизни были и взлеты, и падения. Вы часто пишете письма писателям?

– Вы первая и на сегодняшний день единственная.

– И чему я обязана такой честью?

– А вы смешная. Я услышала вас по радио. Я не знала, кто вы такая, но смеялась и не могла остановиться. Вы рассказывали, как нужно доить кита. А еще вы говорили, что в каждую свою книгу вставляете слово «шина». Я их все прочла, чтобы проверить. Вы не обманули.

– Вот так я подбиваю людей читать меня.

– Мне понравились ваши книги, они меня очень тронули.

– Спасибо, приятно такое слышать.

Это была не просто формальность. Меня искренне радует, когда кому-то нравятся мои книги. А похвала из уст этой странной девицы, которая на «ты» с современниками Шекспира и наводит ужас на папарацци, была мне особенно приятна.

– Вы, наверное, привыкли это слышать.

– К этому привыкнуть невозможно. И потом, вы не первая встречная.

– Доля правды в этом есть. Я довольно разборчива. Я пыталась читать современных авторов, они у меня просто из рук выпали.

Я попыталась ее переубедить, расхваливая многих живущих ныне писателей.

– Все они не стоят Шекспира, – ответила она.

– Я в том числе.

– Вы угощаете своих читателей шампанским, это совсем другое дело.

– Вы не могли этого знать. И потом, я это проделываю не со всеми читателями.

– Надеюсь. Я прослежу за вами.

Я засмеялась, хотя несколько принужденно, она казалась мне способной и на такое. Очевидно, она прочла мои мысли, потому что добавила:

– Успокойтесь, у меня на повестке дня гораздо более важные подвиги.

– Не сомневаюсь. И сгораю от нетерпения узнать, какие именно.

– Еще увидите.

Учитывая опьянение, я могла предположить нечто сногсшибательное – например, похищение английской короны в пользу шотландских трудящихся или постановку пьесы «Как жаль, что она шлюха» в Комеди Франсез.

Должно быть, Петронилла умела выстроить мизансцену, потому что именно этот момент она выбрала, чтобы подняться.

– Шампанское кончилось, – сказала она. – Я предлагаю пойти на кладбище Монпарнас, оно в конце этой улицы.

– Прекрасная мысль, – поддержала я. – Мы непременно встретим какую-нибудь интересную личность.

Вот только мы не учли, что зимой парижские кладбища закрываются рано, и оказались перед запертыми воротами. Мы пошли по улице Гюйгенса в обратном направлении, в сторону бульвара Распай. Мы были, наверное, на половине пути, когда Петронилла сообщила мне, что собирается пописать прямо здесь, между двумя припаркованными машинами.

– Может, доберемся до нашего кафе? – предложила я. – Тут идти-то всего метров тридцать.

– Слишком поздно. Прикройте меня.

Я запаниковала. В чем должна была заключаться моя роль? Было уже темно, небо покрывали тучи. На этой улице Гюйгенса в двадцати метрах уже не было ничего видно. И в этой атмосфере, достойной «Макбета», я должна была прикрывать от нескромных взглядов юную особу, которая по не понятным мне соображениям удосужилась прочесть все мои романы.

Я прислушивалась: вдруг кто-то идет, но слышала только звук мочеиспускания, конца которому не предвиделось. Мое сердце колотилось очень сильно. Я представляла себе разговор с каким-нибудь случайным прохожим: «Простите, мадам-месье, моей подруге срочно приспичило, она быстро, вы не могли бы немного подождать?» Интересно, что последует дальше? Мне так и не удалось это узнать, потому что через несколько секунд журчание прекратилось; передо мной возникла Петронилла.

– Ну вот, гораздо лучше, – сказала она.

– Рада слышать.

– Простите, это шампанское.

«Буду знать, как поить шампанским уличных девчонок», – думала я, направляясь к станции метро «Вавен», где наши пути разошлись. Должно быть, Петронилла почувствовала мое охлаждение, потому что не сказала «до встречи».

Едва оказавшись одна, я стала укорять себя. Подумаешь, пописать между двух машин – ничего особенного. Почему же я вела себя так, словно меня это шокировало? Да, разумеется, в Японии так никто бы делать не стал. Но я же предпочла покинуть империю и приехать во Францию, потому что мне нравилась свобода. «Однако, у тебя и претензии», – думала я.

Как бы то ни было, с Петрониллой мы больше не встречались. Прошло несколько лет, а я не помышляла о том, чтобы найти компаньона или компаньонку по выпивке. Так я хотела сохранить верность своей случайной знакомой.

* * *

Октябрь 2001-го. Я рассматривала новые поступления в одном парижском книжном магазине и вдруг наткнулась на первый роман некой Петрониллы Фанто, «Сладкий уксус».

Я вздрогнула и схватила книгу. На четвертой странице обложки прочитала: «Это первый роман, весьма оригинальный и смелый, Петрониллы Фанто, двадцати шести лет, специалиста по литературе шекспировской эпохи». Имелась там и маленькая черно-белая фотография автора: девушка совершенно не изменилась. Я улыбнулась и купила книгу.

У меня свой, особенный способ чтения. Я заметила: чтобы как следует впитать прочитанное, мне нужно читать лежа, желательно на мягкой постели: чем мне комфортнее, чем меньше я ощущаю собственное тело, тем легче мне воспринимать текст. Так я и сделала.

«Сладкий уксус» я проглотила залпом. Петронилла, эта дерзкая девчонка, воспользовалась сюжетом «Девушек» Монтерлана: успешный писатель получает письма от влюбленных читательниц и отвечает им, одновременно и польщенный, и пресыщенный. На этом сходство кончалось: если Косталь Монтерлана из этого противостояния выходил победителем, то Шверин из романа Фанто сдался на милость девиц.

Монтерлан, будучи к тому времени успешным автором, писал свою книгу со знанием дела. А для Петрониллы данный роман был первым. Откуда она могла знать, как ведут себя читательницы? Но даже этот парадокс ничего бы не значил в отсутствие таланта. Писательница была не просто отважной – она также, и это главное, оказалась настоящим мастером стиля и повествования.

Более того, в ней чувствовалась идеально усвоенная культура. Видно было, что читала она давно и много и уже преодолела ту стадию, когда есть необходимость убеждать в своей начитанности других. Так, отсылка к Монтерлану представлялась ей столь очевидной, что она не цитировала его ни прямо, ни косвенно, и это в то время, как молодежь ее возраста его не читала вовсе.

Похоже, подобная утонченность обречена на вымирание. Года четыре или пять назад одна читательница лет двадцати обвинила меня в плагиате. Она насмешливо поведала о своем открытии: в романе «Гигиена убийцы» эта тонкая штучка обнаружила, что фраза «Сам шуткам над собой всегда я господин; / Но если вздумает другой шутить нахально, / Я замолчать его заставлю в миг один»[21] – это цитата из «Сирано де Бержерака». «А вы об этом не упоминаете», – заключила она, поставив в конце фразы многоточие, которое выглядело как обвинительное заключение. Я имела глупость ответить барышне, что, на мой взгляд, нет на свете человека, который не знает эту цитату из «Сирано». В ответном письме она поведала мне, что из всего ее курса на филологическом факультете это знала только она одна, и, следовательно, мое оправдание ее не убедило. Так что в наши дни недостаток педантизма может выглядеть как умышленная кража.

Петронилла как писатель при всей ее молодости оказалась в хорошей компании. Я этому обрадовалась и тут же написала восторженное письмо, которое и отправила через свое издательство. Она незамедлительно ответила мне и пригласила на свою встречу с читателями. В назначенный день и час я пришла в симпатичный книжный магазин «Пересмешник» в Двадцатом округе Парижа.

Я невероятно люблю ходить на чужие автограф-сессии. Хоть на этот раз трудиться приходится не мне. И потом, мне нравится наблюдать, как это делают мои коллеги. Есть хамы, которые подписывают книги, почти не глядя на читателя, не переставая разговаривать по телефону, зажав мобильник между плечом и ухом. Есть те, кто делает это наспех, кое-как, и те, кто еще медлительнее меня, – помню этого очаровательного китайского писателя, от которого приходят в отчаяние владельцы книжных магазинов, потому что он каждому читателю уделяет по полчаса, сначала долго размышляя, затем ставя вместо подписи каллиграфический шедевр, на который вдохновляет его собеседник. Есть те, кто относится к этому предельно ответственно, те, кто заискивает, и, наконец, те, кто «клеит» читательниц. В любом случае это весьма увлекательное зрелище.

Что касается автограф-сессии Петрониллы, самым занятным было поведение самих читателей. Когда люди видели автора воочию, у всех на лицах появлялось недоверчивое выражение. Как и четыре года назад, она выглядела как пятнадцатилетний подросток. Было невероятно, что такая юная девушка могла написать роман.

С людьми она была сама любезность. Я вспомнила, как она присела по нужде прямо на тротуаре на улице Гюйгенса, и вдруг увидела все другими глазами: вне всяких сомнений, Кристофер Марло или Бен Джонсон вели бы себя точно так же. А что могло быть шикарнее, чем эти манеры современников Шекспира? Впрочем, Петронилла и походила на уличного мальчишку, так, наверное, выглядели все эти знаменитые писатели, погибшие, не достигнув тридцатилетнего возраста, ввязавшись в идиотскую пьяную драку на выходе из таверны. Это и есть высший класс – не правда ли?

Когда подошла моя очередь, она сказала:

– Амели Нотомб на моей автограф-сессии – вот это да!

Я протянула ей экземпляр «Сладкого уксуса».

– Это просто наслаждение, – заявила я.

– Так вы принесли шампанское?

– Простите, я об этом не подумала.

– Жаль. У меня на вас условный рефлекс, как у собаки Павлова: при вашем появлении мне страшно хочется бокал «Родерера».

– Я вас приглашаю. Мы свое возьмем.

– Если это будет «Вдова Клико» или «Дю Дом», я тоже не против.

– «Лоран-Перье», «Моэт», «Татэнже», «Крюг», «Филиппона», – быстро перечислила я пятерку знаменитых марок.

– Согласна, – просто сказала она.

Пока она заканчивала давать автографы, я прочла, что она написала мне на титульном листе книги: «Амели Нотомб, меценату». И подпись.

Она распрощалась с владельцем магазина, и мы вышли с ней на улицу Двадцатого округа.

– Если я правильно понимаю, мое меценатство заключается в том, что я спаиваю писателей, которые мне нравятся? – спросила я.

– Да. И еще можете приглашать их на ужин.

Я привела ее в кафе «Бобур», куда ходила довольно часто. Я сообщила Петронилле, что в заведении имеется туалет.

– Как вы старомодны! – воскликнула она.

Вечер оказался очень приятным. Петронилла рассказала мне, как жила эти четыре года. Она писала свой роман и зарабатывала на жизнь, устроившись в один частный лицей классной надзирательницей. Один балбес из старшего класса обозвал ее «пролетаркой», она в ответ назвала его «буржуй». Несчастный малыш пожаловался родителям, и те потребовали, чтобы служащая извинилась перед их ангелочком. Петронилла заметила, что «буржуй» не большее оскорбление, чем «пролетарка», это просто факт, на это нельзя обижаться. Но директриса уволила Петрониллу.

– Через неделю я нашла издателя для своего романа, – завершила она свой рассказ.

– Как нельзя кстати.

– Все прекрасно. Можете приглашать меня на всякие светские развлечения, я ведь мало известна в тех кругах, где вращаетесь вы.

– Думаю, вы плохо представляете себе мой образ жизни.

– Ну как же, вы молодая, знаменитая, вас всюду приглашают.

– Молодая? Мне тридцать четыре.

– Ладно, старая и знаменитая.

Приглашали меня действительно часто, но я всегда отказывалась. Теперь мне пришло в голову, что в компании Петрониллы эти светские развлечения покажутся не такими скучными.

– Как раз в конце месяца меня пригласили на дегустацию шампанского в отель «Ритц».

– Я с вами.

Я улыбнулась. Я ведь с самого начала уготовила для Петрониллы роль компаньона по выпивке. Мои идеи обретали форму.


В назначенный день Петронилла ждала меня возле отеля. Как обычно, на ней были джинсы, кожаная куртка и ботинки «Доктор Мартинс». Я же была одета как тамплиер конца двадцатого века.

– По сравнению с вами я выгляжу как уличный хулиган, – заявила она.

– Вы в порядке.

Гостиные «Ритца» кишели чинными дамами, которые с отвращением уставились на мою подругу. Такое хамство привело меня в недоумение, я даже отступила на шаг.

– Может, уйдем? – спросила она.

– Ни в коем случае.

В конце концов, мы же пришли ради шампанского. В гостиной были расставлены столы с шампанским различных марок. Мы начали с «Перрье-Жуэ». Сомелье произнес небольшую хвалебную речь. В подобных случаях мне нравится, когда проповедник меня обращает в другую веру.

На этих светских мероприятиях шампанское всегда самое лучшее. Во враждебном окружении оно играет роль оазиса – подобного результата невозможно добиться, если пьешь дома.

Первый бокал нас восхитил.

– Неплохая штука, – сказала Петронилла виночерпию.

Тот благосклонно улыбнулся. Практически все они, сколько я ни встречала, очаровательные люди. Уж не знаю, то ли профессия делает их таковыми, то ли заниматься ею могут только такие люди. Во всяком случае, в тот день в отеле «Ритц» сомелье были единственными приятными особами.

Стоило мне сделать шаг, и дамы тут же цеплялись ко мне, кудахча, что видели меня по телевизору. Больше им сказать было нечего, но рассказывали они об этом очень долго. Я прерывала их излияния:

– Позвольте представить вам молодую талантливую писательницу Петрониллу Фанто.

Каждый раз эти создания с гладкими прическами каменели от ужаса. Восторг на их лицах, обращенных ко мне, сменялся пренебрежением при виде уличной девчонки, которую я имела наглость им представить. Петронилла чистосердечно протягивала им руку, но дамы зачастую делали вид, что ее не замечают.

– От меня дурно пахнет? – спросила Петронилла с изумлением, которое я вполне разделяла.

– Я должна перед вами извиниться, – сказала я. – Представить не могла, что мы столкнемся с такой грубостью.

– Вы же не виноваты. Уверяю вас, мне здесь нравится. Такое нужно увидеть самой.

– Во всяком случае, шампанское не будет относиться к вам высокомерно. Давайте попробуем «Жан-Жосслен».

Оно оказалось превосходным. Насколько мне известно, это единственное шампанское с привкусом брожения – просто чудо.

Из-за того что, избегая неприятных дам, мы полностью сосредоточились на дегустации, мы в конце концов напились. Обычно, когда я нахожусь в обществе, опьянение делает меня радостной и дружелюбной. Но поскольку здешняя публика все равно не могла оценить дружеское расположение, всю свою симпатию я изливала на виночерпиев, а еще меня тянуло на откровенность.

Петронилла в подпитии сделалась несколько агрессивной. Она едва слушала, что я ей говорю, и отпускала едкие комментарии по поводу происходящего. Наш обмен репликами выглядел примерно так:

– Всю жизнь хотела бродить пьяной ночью по какому-нибудь красивому городу.

– Какое сборище мегер!

– В буфете еще есть чем перекусить, но я вам не советую. Моя сестра Жюльетта совершенно справедливо замечала, что вино иногда усиливает вкус еды, но не наоборот. Если сказать это кому-нибудь из так называемых знатоков, то он взвоет от возмущения. Но я проверила на себе: стоит только проглотить хоть кусочек чего-нибудь, как магия алкоголя рассеивается.

– Если она не перестанет на меня пялиться, я заеду ей ботинком в рожу.

– Ничего не имею против еды, но я думаю, начинать ужинать нужно тогда, когда уже не можешь выпить ни глотка. Это надолго оттягивает начало трапезы.

– Но стоит ли ради нее задирать ногу?..

– Мне случалось так откладывать этот момент, что есть уже не хотелось. Поэтому лучше всего напиться и рухнуть на какой-нибудь мягкий диван. А правильнее всего заранее выбрать место, куда можно упасть. «Ритц» не слишком для этого подходит. Теперь я буду принимать приглашения только в те места, где можно потом удобно растянуться.

– Пойду спрошу, может, подарить ей мою фотку?

Продолжая на ходу изливать душу, я машинально последовала за ней. Я не подозревала, что она и в самом деле предложит этой даме свою фотографию.

– Что? – поперхнулась от удивления та.

– Оставьте мне свой адрес, и я вам пришлю. Кстати, обратите внимание, я прекрасно вас понимаю: фотография настоящей пролетарки для вас экзотика.

Повергнутая в ужас дама бросала на меня умоляющие взгляды, призывая на помощь. Я затянула привычную песню:

– Мадам, позвольте представить вам молодую писательницу Петрониллу Фанто, которой я восхищаюсь. Ее первый роман, «Сладкий уксус», очень талантлив.

– Как интересно! Непременно куплю, – трепеща, пробормотала дама.

– Очень удачно, сзади как раз моя фотография. Сможете вдоволь на меня насмотреться.

Я взяла Петрониллу под руку, решив, что пора с этим кончать. В ней росло озлобление, и я чувствовала, что, если ее не остановить, она так и будет бросаться на людей.

Мы стали пробовать новое шампанское. Я солгала бы вам, если бы сказала, что на этой стадии способна воспроизвести его название. Но это было великолепно, к тому же обслужили нас с отменной учтивостью. Петронилла уже и не вспоминала, что это дегустация: вместо того чтобы взять в рот глоток напитка и смаковать его вкус, она теперь одним махом осушала содержимое бокала и отдавала его сомелье со словами:

– Обмелело!

И тот с очаровательной улыбкой вновь наполнял ее бокал. У меня было предчувствие, что не стоит полагаться на ее хорошие манеры. Если так и будет продолжаться, Петронилла потребует всю бутылку, чтобы пить из горла, а официант любезно протянет ей бутылку, как ни в чем не бывало.

– Атмосфера накаляется, – вполголоса проговорила я. – Кажется, нам пора.

Но не тут-то было. Петронилла громко воскликнула:

– Вы считаете, что накаляется?! А по-моему, нет. Как раз то, что надо.

Все взгляды обратились к нам. Чувствуя, как полыхают щеки, я потащила свою подругу к выходу. Это оказалось непросто. Девушка упиралась изо всех сил, тянуть ее за руку было бесполезно. В конце я просто вынуждена была толкать ее, как комод.

– Но я попробовала еще не все сорта шампанского! – возмущалась она.

Когда мы вышли от отеля «Ритц», прохладный воздух нас немного отрезвил. Я почувствовала облегчение. Петронилла вопила:

– Мне было так весело!

– А я люблю гулять пьяной по каким-нибудь красивым парижским кварталам!

– И это вы называете красивым кварталом? – взвыла она, с презрением оглядывая Вандомскую площадь.

– Покажите мне тот Париж, который любите вы, – предложила я.

Эта идея пришлась ей по душе. Она подхватила меня под руку и потащила по направлению к Тюильри, затем к Лувру (указав на него со словами: «Вот это, по крайней мере, неплохо»). Мы перешли на другой берег по мосту Карусель («Вот Сена – ничего лучше не придумаешь», – заявила она) и бодро зашагали по набережным. Мы миновали площадь Сен-Мишель и оказались перед книжной лавкой, достойной романа Диккенса, на вывеске было написано: «Shakespeare & Company».

– Вот, – сказала она.

Я никогда раньше не слышала об этом волшебном месте. В полном восхищении я рассматривала магазин: через витрину можно было увидеть фолианты, похожие на колдовские книги, любителей чтения, которых ничто на свете не могло оторвать от их занятия, и молоденькую белокурую продавщицу с фарфоровой кожей, хорошенькую и изящную, как сказочная фея.

– В самом деле, Шекспир – это ваша страсть, – согласилась я.

– Назовите кого получше.

– И пытаться не стану. Но в том, что́ вы любите в Париже, нет ничего парижского.

– Это еще вопрос. Даже в Стратфорде-на-Эйвоне вы не найдете ничего похожего на этот магазин. Ну а теперь, если вам нужно что-то истинно парижское, пойдемте.

Мы углубились в улочки Пятого округа. Она вела меня с уверенностью профессионального гида. Наконец я догадалась, куда мы направляемся.

– Арены Лютеции! – воскликнула я.

– Я их обожаю. Они такие древние. В Риме подобное место казалось бы совершенно обычным, на него бы не обратили внимания. А в Париже, где античность глубоко запрятана, так приятно обнаружить свидетельство тех времен, когда мы были еще жителями Лютеции.

– Говорите за себя. Я из бельгийской Галлии. Единственная страна в мире, название которой представляет собой субстантивированное прилагательное.

Мы с почтением разглядывали арены. Вокруг царила тишина, как в катакомбах.

– Я ощущаю себя галло-римлянкой, – заявила Петронилла.

– Этим вечером или вообще?

– Вы ненормальная, – со смехом отозвалась она.

Я не поняла, что она имеет в виду, и решила не обращать внимания.

– В самом деле, Петронилла – это женский вариант имени Петроний, – сказала я. – Помните, Петроний Арбитр? Вы маленький законодатель моды.

– Почему маленький?

С ее ростом метр шестьдесят шутить не следовало.

* * *

Со мной связался один престижный дамский журнал и предложил съездить в Лондон и взять интервью у Вивьен Вествуд.

С некоторых пор я не брала никаких заказных работ. А тут решила согласиться по двум соображениям: первое – ступить наконец на английскую землю, чего, как ни странно, до 2001 года мне делать не доводилось; и второе – увидеть эту законодательницу моды, легендарную основательницу стиля панк, гениальную Вивьен Вествуд. Чтобы мне не пришло в голову отказаться, сотрудница журнала представила дело таким образом:

– Когда я назвала ваше имя, госпожа Вивьен Вествуд пришла в восторг. Она считает ваш стиль «восхитительно континентальным». Думаю, она с радостью подарит вам платье из своей новой коллекции.

Я сдалась. Обрадованная журналистка стала меня благодарить. В таком-то лондонском отеле мне забронируют номер, за мной будет послана машина и так далее. Мне казалось, она пересказывает какой-то фильм. Мне страстно хотелось немедленно очутиться в Лондоне.

И не случайно. У семейства Нотомб имеются английские корни. В XI веке мои предки из духа противоречия покинули английское графство Нортумберленд и пересекли Ла-Манш, они были настроены против Вильгельма Завоевателя. Если я до сих пор не ступала на остров предков, так это потому, что ждала именно такого знака судьбы: протянутой руки «ненавистницы кринолинов», которая от меня в «полном восторге» (я тупо повторяла формулировку своей собеседницы-журналистки).

Итак, в декабре 2001 года я впервые села в поезд «Евростар». Когда он устремился в знаменитый тоннель, сердце заколотилось сильнее. Над головой плескалось прославленное море, которое тысячу лет назад мои предки решили пересечь в обратном направлении. Если бы герметичность нарушилась, мой поезд превратился бы в подводный болид и мчался бы до знаменитых скал, лавируя среди рыб. Этот образ показался мне таким прекрасным, что я почти мечтала, чтобы он стал реальностью, но тут за окном вдруг возник унылый зимний пейзаж.

Я вскрикнула. Оцепенев, я разглядывала эти незнакомые края. До того, как «Евростар» пересек Ла-Манш, поля за окном тоже казались грустными, но я чувствовала, что здесь совсем иная грусть. Это была английская печаль. Улицы, указатели, редкие жилища – все было другим.

Чуть позже слева я увидела огромные развалины индустриальных строений из красного кирпича, от их величия у меня перехватило дыхание. Я так и не узнала, что это такое было.

Когда поезд прибыл на вокзал Ватерлоо, я чуть не расплакалась от счастья. В тот момент, когда я ступила на британскую землю, с английской королевой я уже была на «ты». Мне казалось, земля дрожит от радости, принимая своего дальнего отпрыска. Такси доставило меня к роскошному отелю, который оказался выше всяких похвал: у меня имелась огромная – размером с поле для крикета – комната и кровать, которая, судя по ее ширине, могла удовлетворить чету миллиардеров на грани развода.

Мне нравится путешествовать налегке, поэтому на мне уже был подобающий случаю наряд: поскольку у Вивьен Вествуд имелось обо мне определенное представление, я надела самый континентальный из всех моих кружевных сюртуков и бельгийскую шляпу «дьябло». Я выбелила лицо, вычернила глаза и ярко накрасила губы. У входа в отель меня ждала машина.

Когда я подъехала к легендарному бутику, меня проводили не через переднюю дверь, а через ворота сзади, которые вели прямо в ателье. Я в восхищении вытягивала шею, стараясь причаститься к чуду изготовления одежды, и через минуту оказалась в комнатушке с двумя банкетками, издававшими запах авторезины.

– Miss Westwood shall arrive soon,[22] – известил человек в черном, сопроводивший меня сюда.

В комнате не было окна, и ожидание оказалось довольно тягостным. Минут через десять человек в черном открыл дверь и произнес:

– Мисс Вествуд.

Вошла дама с длинными волосами ярко-морковного цвета, не глядя на меня, и, не говоря ни слова, протянула мне вялую руку и рухнула на банкетку, не предложив сесть рядом. Тем не менее я села на другую банкетку и сообщила даме, как я рада нашей встрече.

У меня было ощущение, что мои слова падают в пустоту.

Вивьен Вествуд только что исполнилось шестьдесят. В 2001 году никто уже не считал это старостью. Но для этой особы я бы сделала исключение из-за ее чопорного, высокомерного вида, жесткой складки рта, а самое главное – из-за сходства с изображением Елизаветы I под конец ее жизни: та же поблекшая рыжина, тот же холод, то же ощущение, что имеешь дело с человеком без возраста. На ней была прямая юбка из золотистого твида, а выше нечто вроде корсета того же цвета. Но при всей эксцентричности было в ней нечто неискоренимо буржуазное. Трудно представить, что у этой претенциозной толстухи и эстетики панков может быть хоть одна точка соприкосновения.

Мне в жизни приходилось встречать неприятных людей, но никто не мог бы сравниться с этой презрительной глыбой. Поначалу я подумала, что из-за акцента госпожа Вествуд не понимает мой английский, но когда я высказала это опасение, она пробормотала:

– Я встречала и похуже.

Я в растерянности стала задавать заготовленные вопросы. Задавать вопросы гораздо сложнее, чем на них отвечать. Вивьен Вествуд в ее возрасте не могла этого не знать. Однако каждый раз, когда я имела дерзость о чем-то ее спросить, она издавала негромкий вздох, словно пытаясь подавить зевоту. Затем звучал пространный ответ, из которого можно было заключить, что вопросом она скорее довольна.

Сотрудница дамского журнала сказала, что, услышав мое имя, госпожа Вествуд пришла в «полный восторг». Однако ей удалось скрыть этот «восторг»! Должно быть, именно это и есть пресловутое британское хладнокровие.

– Могу я посетить ателье, где шьют одежду? – спросила я.

Что я такого сказала? Вивьен Вествуд уставилась на меня с нескрываемым возмущением. Ответить она не удосужилась, и я ей даже признательна за это, потому что не сомневаюсь: мало бы мне не показалось.

Смущенная до такой степени, что и не знала, что говорить дальше, я наобум задала такой вопрос:

– Госпожа Вествуд, вам никогда не хотелось писать?

Окатив меня презрением, она усмехнулась:

– Писать! Прошу вас, только без пошлостей. Писать – это так вульгарно. Сегодня пишет каждый футболист. Нет, я не пишу. Пусть пишут другие.

Знала ли она, к кому обращается? Очень надеюсь, что нет. Пусть эта дама не знает, кто я такая, все лучше, чем сносить от нее оскорбления.

Я поступила, как японка: рассмеялась. Мне казалось, дальше уже некуда. Но только я так подумала, как выяснилось: дно еще не достигнуто. Реальность всегда превосходит воображение.

Послышался странный шум, как будто кто-то скребся за дверью. Кивком подбородка Вивьен Вествуд предложила мне открыть. Я повиновалась. Черный пудель, подстриженный по последней собачьей моде, засеменил к модельерше. Выражение ее лица резко переменилось. Расплывшись в умильной улыбке, она воскликнула:

– Беатрис! Oh my darling![23]

Она подхватила собачонку на руки и стала осыпать поцелуями. Ее лицо светилось любовью и нежностью.

Я застыла в изумлении. «Человек, который так любит животных, не может быть плохим», – подумала я.

Беатрис начала повизгивать, и это повизгивание явно что-то означало, но я не понимала, что именно. А госпожа Вествуд, должно быть, понимала смысл этих звуков, потому что поставила пуделя на пол и сухо сказала мне:

– It is time to walk Beatrice.[24]

Я кивнула: если Беатрис так повизгивает, значит ей нужно справить естественные потребности.

– It is time to walk Beatrice, – раздраженно повторила дама.

Я взглянула на человека в черном, оставшегося стоять по ту сторону открытой двери: он что, не слышит приказания?

– Don’t you understand English?[25] – сказала она мне с досадой.

Наконец до меня дошло. Именно ко мне, и только ко мне была обращена эта – нет, не просьба, приказ.

Я спросила, где поводок. Она достала из сумки нечто, напоминающее аксессуар из секс-шопа, и протянула мне. Я привязала поводок к ошейнику Беатрис и вышла из комнаты. Человек в черном объяснил мне, куда нужно идти. Но это было излишне: собачонка прекрасно знала дорогу.

Беатрис привела меня в сквер, где и стала справлять нужду. Я попыталась убедить себя, что из происходящего надо извлечь все позитивное, – может, это такой способ получше узнать Лондон? Но напрасно я старалась отыскать в этом эпизоде положительный момент: чувство стыда становилось все острее. Я осмелилась сформулировать свои ощущения: после того как Вивьен Вествуд меня оскорбила, она приказала мне выгулять ее собачонку. Именно так, и не иначе.

Я осмотрелась вокруг. Сквер показался мне таким же уродливым, как и окружающие его строения. Выражение лиц у людей было крайне неприятным. Сырость и холод пробирали до костей. Следовало признать: Лондон совершенно мне не нравился.

Чувствуя отвращение ко всему, я совершенно забыла обо всей собачьей братии и о ее величестве Беатрис, которая повизгивала и скакала вокруг, показывая только что произведенную ею какашку. Я задавалась вопросом, предписывает ли английский закон собирать собачьи экскременты; не имея об этом никакого понятия, решила ничего не трогать. Если меня задержит полицейский, дам ему адрес бутика.

Через несколько мгновений в меня словно вселился бес: я решила украсть собачонку и потребовать выкуп. Словно пытаясь отговорить меня от преступных намерений, Беатрис злобно тяпнула меня за лодыжку. Верно говорят, что собака похожа на своего хозяина. Я вернулась. Вивьен Вествуд отдала Беатрис человеку в черном и принялась меня расспрашивать: дважды ли причастилась собачка? Какой консистенции были какашки? Это был первый и единственный раз, когда она слушала меня внимательно. Затем снова погрузилась в свою скуку и презрение.

Не видя никакого смысла продолжать эту пытку, я стала прощаться. Госпожа Вествуд протянула вялую руку, как и в начале встречи, не глядя на меня, и вернулась к своим баранам. Я оказалась на улице, ощущая острое одиночество.

Итак, вывод. Со мной только что обошлась буквально как с собакой старая панкующая модельерша, ряженная Елизаветой I, если только не наоборот, и произошло это в огромном городе, где я ничего и никого не знаю. Я шла одна по чужой, негостеприимной улице, к тому же начинал моросить мелкий пронизывающий дождь. Оторопевшая после всего произошедшего, я шагала, как мне казалось, в направлении своей гостиницы. Будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы взяла такси, но лондонцы, даже сидящие за рулем автомобилей, отныне внушали мне такой ужас, что я предпочитала держаться как можно дальше от людей этой породы.

Обычно я люблю бродить наугад в незнакомом городе и уверена, что это лучший способ узнать его. Но в этот день я испытывала совсем другие чувства. Пытаясь укрыться под крошечным поломанным зонтиком, я тащилась по нелепым улицам, застроенным конструкциями, окна которых напоминали взгляд Вивьен Вествуд. Чувствуя лишь отвратительный холод, я вспоминала фразу Виктора Гюго: «Лондон сделан из скуки». И эта четкая формулировка показалась мне еще вполне позитивной. Если бы вся Англия сводилась к ее столице, мне было бы понятно, почему принято говорить о коварном Альбионе, и я очень сочувствовала своим предкам, бежавшим из Нортумберленда тысячу лет назад. От каждого дома, мимо которого я проходила, веяло чем-то скрыто враждебным.

В конце концов я все-таки спросила дорогу у неких туземцев, которые сделали вид, будто не разобрали мой английский, и я едва удержалась, чтобы не сказать им, что даже их престарелая знаменитость вполне поняла мою ломаную речь. Через два часа тягостного блуждания я добралась до отеля, где заперлась у себя в номере, чтобы враг не пробрался. Я долго вертелась, как уж на сковородке, потом улеглась в кровать. Очень быстро ощущение комфорта уступило место болезненному чувству собственного поражения. Никогда прежде город не отталкивал меня до такой степени. Будь это какой-нибудь Мобёж или Вьерзон, я бы рассмеялась. А тут все-таки Лондон!

Лондон, где Шекспир создал свои величайшие шедевры, где во время Второй мировой войны Европа спасла свою честь, где расцветали все течения авангарда. В том, что этот город не дался мне в руки, я винила только себя. Конечно, Вивьен Вествуд была своего рода ударом судьбы, но как несправедливо обвинять целый огромный город! Неужели мне, тридцатичетырехлетней женщине, придется в свою первую ночь в Англии запереться в номере и есть в кровати заказанный сэндвич?

Я инстинктивно схватилась за телефон.

– Здравствуйте, Петронилла. Не согласитесь ли провести вместе вечер?

– Почему бы и нет?

– Я в Лондоне.

– А-а-а, вот как.

– Я вам оплачу билет на поезд. Если захотите, можете занять вторую комнату в моем номере, она размером с Букингемский дворец.

Я продиктовала ей адрес гостиницы.

– Еду.

* * *

В девять вечера она постучала в дверь моего номера. Какая радость – увидеть родное лицо на этом враждебном берегу. Я начала было свои излияния, которые она довольно решительно пресекла:

– Я есть хочу. Пойдемте ужинать. По пути все и расскажете.

Я последовала за ней по темным улицам, живописуя на ходу свою встречу с ужасной Вивьен Вествуд. Петронилла довольно бесцеремонно рассмеялась.

– Вам кажется это забавным?

– Да. Думаю, так оно и было. Полный п…ц!

– А вы бы что сделали на моем месте?

– Обрушила бы на старуху весь запас шотландских ругательств.

– В том-то и беда: я не знаю никаких шотландских ругательств.

– Да ладно. Даже если бы и знали, все равно ничего не сказали бы. Я читала вашу книгу «Страх и трепет».

Она была права. От чужой грубости я просто каменею. Тем временем мы добрались до какого-то ресторанчика, из дверей которого доносился специфический, довольно приятный запах.

– Ужин по-индийски – годится? Если только вы не настаиваете на пирожках с мясом.

Прекрасная индийская кухня довольно быстро примирила меня с жизнью. Затем Петронилла повела меня в паб, где с видом знатока заказала две кружки пива Гиннесс. На эстраде рок-группа играла что-то странное, они называли это дабстеп.

– Нельзя втягивать пену отдельно, – сказала Петронилла. – Гиннесс вкусно пить как раз через пену. Не говорю уже о том, что когда лакаешь пену, то выглядишь как придурок.

– Мне нравится эта музыка. Кажется, что они басы пропускают через щипцы для завивки.

– А ведь если бы не я, вы так бы и просидели, запершись у себя в номере.

– Мне нанесли психологическую травму. Я чувствовала, что вы единственная, кто может меня вытащить.

– Что вы прикидываетесь паинькой, вам и не такое приходилось переживать, и все из-за какой-то фурии.

Поздно ночью Петронилла увлекла меня на какую-то улочку, где вполне мог бы находиться разбойничий притон. Она встала на определенное, специально выбранное ею место, и торжественно оповестила меня:

– Вот. Я стою точно там, где был убит Кристофер Марло.

От изумления я вздрогнула.

– Вы до ужаса похожи на Кристофера Марло, – сказала я ей.

– Вы не имеете никакого представления о том, как он выглядел, – заметила она.

– Не имею. Но вы с вашей хулиганской внешностью так похожи на современника Шекспира.

– Что за чушь вы несете!

Позже мне довелось увидеть портрет Кристофера Марло. Интуиция меня не подвела: Петронилла до странности походила на него. Если сбрить бороденку и усы, получилась бы как раз Петронилла с ее свежим личиком, юным задиристым видом.

Было уже, наверное, час ночи, когда мы добрались до отеля. А часа через три я проснулась, собираясь поработать, и увидела, что Петронилла спит на другом конце необъятной кровати. Мне показалось, она даже не раздевалась.

Я устроилась в гостиной рядом, стараясь не обращать внимания на викторианскую мебель, чтобы она меня не подавляла. Как обычно, вдохновение завладело мной часа на четыре, затем покинуло. В окно я видела, как встает нечто, что по эту сторону Ла-Манша, должно быть, именовалось солнцем, – эдакая легкая туманность.

Петронилла никогда не видела меня в специфическом писательском одеянии (что-то вроде японской противоядерной пижамы), и я решила не травмировать девушку. Но, пробираясь на цыпочках из спальни в ванную, я услышала:

– Это еще что такое?

– Это я.

Молчание. Потом:

– Ладно. Это серьезнее, чем я думала.

– Я переоденусь, если вы позволите.

– Нет уж. Если включить свет, то оно загорится?

– Прошу вас.

Она послушалась и вновь взглянула на меня:

– Да, цвет – это особая песня. Как он называется?

– Каки.

– Нет. Хаки – это зеленый, а этот ярко-оранжевый.

– Каки – это японская хурма.

– И что, приносит хорошие результаты?

– Вам судить.

Она рассмеялась и встала с кровати. Теперь пришла моя очередь удивляться:

– Вы легли в постель, не раздевшись! Не сняли даже обувь!

– Как настоящий ковбой. Если ночью нападут, я готова.

– Вы это серьезно?

– Нет, я просто смертельно устала.

– Я закажу завтрак. Что вы хотите?

– Только, пожалуйста, никаких английских гадостей: сосисок, овсянки, почек. Кофе, тосты и конфитюр.

Пока я звонила в обслуживание номеров, Петронилла отправилась в душ. Завтрак нам накрыли в столовой. Мы, как истинные милорд и миледи, сидели с противоположных концов длинного-длинного стола.

– Очень удобно, когда нужно передать сахар, – заметила Петронилла.

– Мне нравится.

– Как, однако же, эти люди флегматичны! Горничная, которая принесла завтрак, даже бровью не повела, когда увидела вас в этой оранжевой пижаме.

– Думаю, она в жизни и не такое видала.

– А я нет.

Я рассмеялась.

– Что вы собираетесь делать утром? – спросила Петронилла.

– А что в этой стране, по-вашему, заслуживает внимания?

– Бесплатные музеи. Это здорово, да?

– Несомненно.

– Тогда Бритиш Музеум.

Договорились. Чтобы не потеряться, мы условились встретиться в полдень в отделе Месопотамии. Не каждый день вам назначают свидание в подобных местах.

Когда я нахожусь в таком здании, то стремлюсь оценить весь ансамбль в целом, а не детали. Мне нравится, не повинуясь никакой логике, просто ради собственного удовольствия, прогуливаться из Древнего Египта на Галапагосские острова через Шумерское царство. Проглоченная целиком Ассирия легла бы тяжелым комом в желудке, между тем как возможность ущипнуть немного клинописи в качестве аперитива, склевать несколько рун на закуску, насладиться основным блюдом – Розеттским камнем – и десертом – доисторическими наскальными рисунками – будоражила мои вкусовые рецепторы.

Что я совершенно не выношу в музеях, так это то, что посетители считают своим долгом передвигаться по залам важной, медленной походкой. Я же перемещаюсь бодрым шагом, окидывая взглядом широкую перспективу, будь это археологические артефакты или живопись импрессионистов. У этого метода есть много преимуществ. Первое: можно избежать чудовищного эффекта путеводителей серии «Guide Bleu»: «Посмотрите, какое добродушное выражение лица у этой статуи, – не правда ли, похожий человек вам встретился вчера на рынке?» или: «По поводу фриза Парфенона спорят Греция и Великобритания». Второе преимущество связано с первым: оно избавляет нас от пространных и бессмысленных рассуждений при выходе из музея. Современные Бувар и Пекюше[26] были бы обескуражены. И третье преимущество (но не последнее для меня по значимости) – этот метод позволяет избежать жуткой боли в спине, которой обычно награждают тебя прогулки по музеям.

Около полудня я поняла, что заблудилась. Я подошла к музейному служителю с такими словами:

– Месопотамия, плиз.

– Third floor, turn to the left,[27] – ответил тот самым естественным тоном.

Так что совершенно напрасно думать, будто до Месопотамии трудно добраться. Петронилла, не забыв про нашу встречу, уже ждала на условленном месте. Я оценила, что она избавила меня от необходимости давать отчет о своих музейных впечатлениях. Вместо этого она предложила мне попробовать жареную рыбу с картофелем фри.

– Вы это серьезно? – удивилась я.

– Да. Это классика, она заслуживает внимания. Я знаю одно неплохое местечко в Сохо.

В вышеозначенной забегаловке она с видом знатока полила содержимое моей тарелки большим количеством уксуса. В общем, я признала, что это вполне приемлемо.

– Может, перейдем на «ты»? – предложила она, отхлебывая пиво.

– Зачем?

– Мы спали в одной кровати, я вас видела в оранжевой пижаме, мы вместе едим рыбу с картофелем. Странно продолжать друг другу выкать.

– Для меня проблема только одна: что нам это даст, если мы перейдем на «ты»?

– Итак, вы против.

– Как правило, против, вынуждена это признать.

– Это все ваше воспитание.

– Отнюдь. В моей семье все тыкают друг другу. Все гораздо проще: мне нравится обращение на «вы».

– Ладно.

– Погодите, нас же двое.

– Голосование не состоялось: один голос за, другой против.

– Тогда почему мой голос перевесил? Это несправедливо.

– Не будем же мы бросать жребий: орел или решка?

– А что, давайте! Случайность – это и есть высшая справедливость.

Петронилла вынула из кармана однопенсовую монетку и сказала:

– Решка – значит «ты». Орел – «вы».

Щелчком большого пальца она подбросила монетку в воздух. Никогда еще мне так не хотелось увидеть лицо королевы.

– Решка! – объявила она.

– Это будет непросто.

– Вам стоит только сказать, и мы останемся на «вы».

– Нет, нет. Я поначалу буду путаться, но потом привыкну.

После обеда мы оказались возле винтажного магазина, где продавались подержанные ботинки фирмы «Доктор Мартинс». Мне приглянулись ярко-синие, с узкими ремешками, не слишком разношенные. Петронилла заявила, что они мне «в самый раз».

– Тебе надо избавиться от твоих дебильных башмаков.

– За что это моя обувь удостоилась такого сарказма?

– Была бы ты нормальной, сама поняла бы.

– Вот видишь, переход на «ты» не обошелся без последствий. Вот как ты теперь со мной обращаешься.

– Неправда. Я еще утром назвала тебя умственно отсталой.

Почему-то это заявление меня успокоило, и я купила ботинки с узкими шнурками. Я ношу их до сих пор.

По дороге на вокзал нам встретился прохожий, который выгуливал вельш-корги. Мы обе впали в экстаз.

– Я балдею от этих собачонок! – воскликнула Петронилла.

– Я тоже. Это моя любимая порода. И кстати, королевы тоже.

– Теперь, когда ты сама это сказала, ты похожа на помесь вельш-корги и Елизаветы Второй. Пятьдесят на пятьдесят.

Сдаваться она не собиралась.

Когда мы сидели в поезде, она спросила, каков мой вердикт относительно Лондона.

– Пока ты не приехала, мне казалось, что это чистилище.

– А теперь, когда я приехала?

– Это ад.

Она расхохоталась:

– Да уж, мы здесь повеселились.

Действительно, именно благодаря ей мой стремительный визит в Лондон оставил у меня приятное впечатление. Тем не менее, выйдя из Северного вокзала и оказавшись в квартале, который никак нельзя назвать приятным, я внезапно поняла, почему говорят «веселый Париж».

– Какой радостный и легкомысленный город!

– Давайте выпьем шампанского! – предложила Петронилла.

Она была права, одно связано с другим. В первом же попавшемся бистро напротив вокзала я заказала бутылку «Татэнже». Мы распили ее, перемывая косточки англичанам: просто ради смеха. Расставаясь, мы условились: ничего из того, что мы тут наговорили, мы на самом деле не думаем.

Вернувшись к себе, я тут же села писать статью «Разговор с Вивьен Вествуд», в которой превозносила эту знаменитую женщину. При этом я не утаила ни одного грубого слова, которым она меня одарила, рассказала я и о приказе выгулять ее собачонку. Когда моя работодательница получила текст, она тут же перезвонила, чтобы принести свои извинения.

– Вы здесь ни при чем, – сказала я. – Я только не понимаю, почему вы утверждали, будто она обрадовалась, что интервью у нее буду брать именно я.

– Так мне сказал ее агент. Ну ладно, что теперь говорить. Что я могу сделать, чтобы загладить вину? Возместить моральный ущерб…

– Ну, стоит ли говорить о моральном ущербе? Скажем, некий психологический дискомфорт.

– Нет, в самом деле. Хотя бы несколько бутылок шампанского в возмещение морального ущерба.

Эта журналистка явно меня знала.

– А, так вы об этом моральном ущербе. Ну да, пожалуй. Пару бутылок «Лоран-Перье»…

– «Гран-Сьекль»?

– Вы правы, не стоит недооценивать моральный ущерб, который был мне нанесен.

На следующий день мне были доставлены четыре бутылки «Лоран-Перье Гран-Сьекль». На таких условиях я готова интервьюировать самых жутких стерв на планете и выгуливать их собачонок где угодно.

* * *

В 2002 году в издательстве «Сток» вышел второй роман Петрониллы Фанто «Неоновый свет».

Я набросилась на книгу. В ней шла речь о современных подростках. Главный герой, Леон, эдакий пятнадцатилетний Обломов, вовлекает все свое семейство в безумие нигилизма. Эта книга восхитила меня еще больше, чем первая. Какая необычная тонкая манера говорить об отчаянии.

Я написала Петронилле. Я большой мастер на такие письма. Не так-то легко выразить свое глубокое восхищение тому, кто это восхищение вызвал. Устно я на такое не способна. А перо помогает преодолеть препятствие. На бумаге легче выплеснуть избыток эмоций. Пессоа утверждал, что процесс писания способен ослабить горячечную лихорадку чувств. Я не являюсь подтверждением этого яркого высказывания – напротив, у меня письмо лишь усиливает лихорадку чувств, но как раз благодаря всплеску температуры, и без того критической, мне из этой сумятицы ощущений, в которой я пребываю, удается извлечь точные формулировки.

Петронилла позвонила мне. Похоже, мое письмо ее обрадовало, потому что она воскликнула:

– Надо же!

– Спасибо.

– Учитывая твое мнение о моей книге, ты, должно быть, умираешь от желания пригласить меня выпить шампанского. У меня для тебя хорошая новость: я согласна.

У меня оставалась еще бутылка, полученная в качестве возмещения морального ущерба от Вивьен Вествуд. После второго бокала я сказала Петронилле, что в «Неоновом свете» она выявила одну весьма актуальную тенденцию: проникновение во взрослую среду подростковых ценностей.

– Как жаль, что не ты ведешь вечерние теледебаты на канале «Франс-2»! – сказала она.

– Ты смеешься! Я правду говорю.

– Нашу беседу можно продолжить в кафе, если хочешь.

Петронилла обычно вела лишь легкомысленные разговоры, за исключением тех случаев, когда речь шла о политике. Тогда рано или поздно в ней просыпалась дочь воинствующих коммунистов; касалось ли это зарплат, безработицы или чего-то другого, наступал момент, когда она восклицала: «Это просто упадство, представляешь!»

Меня всегда поражало это слово, которое она использует и по сей день. Кроме как от Петрониллы Фанто, я ни от кого его не слышала, даже от Арлетт Лагийе или Оливье Безансено.[28] Для меня это изобретение Петрониллы. Так она именует вещи и явления, которые, по моему мнению, не имеют ничего общего с упадничеством.

Тем вечером, когда она заявила мне, что ей предстоят встречи с читателями в нескольких весьма престижных парижских книжных магазинах, а я ее с этим поздравила, она вдруг разозлилась. Я попыталась понять, что ее так возмутило. Тут-то она и выдала:

– Эти буржуи-книгопродавцы должны платить писателям, которые теряют два часа своего времени, когда приходят к ним раздавать автографы!

– Петронилла, да что ты такое говоришь? Книжные магазины и так с трудом сводят концы с концами. Если владелец магазина приглашает автора подписать книги, это риск для него и подарок для писателя!

– А, вот как! Какая же ты наивная! А я говорю, что всякая работа должна быть оплачена. А за то, что я надписываю книги, мне никто не платит. Это упадство!

Я даже не знала, что ответить.

– Ладно, у меня обмелело, – пожаловалась она, протягивая пустой бокал.

– Мы выпили всю бутылку.

– Так открой другую.

– Нет. Думаю, нам хватит.

Я заметила, что чем больше она пила, тем больше «левели» ее высказывания.

– Как, только одна бутылка? И это ты, Амели Нотомб, у которой вся квартира набита шампанским! Это просто неприлично! Это отвратительно. Это…

– Упадство? – подсказала я.

– Вот именно.

* * *

Компаньонке по выпивке Петрониллы нельзя расслабиться ни на минуту. Некоторое время спустя, когда мы с ней наливались шампанским «Моэт» на очередной литературной тусовке, она вдруг заявила, что нужно срочно отправиться кататься на лыжах. Не помню, почему вдруг она заговорила на эту тему. Призвав на помощь все свое воображение, могу восстановить лишь с некоторой долей вероятности.

– Посмотри на этих павианов! – воскликнула Петронилла. – Стоит попасть в их общество, как сразу хочется вдохнуть свежего горного воздуха.

– Обожаю горы. – Я тотчас угодила в ловушку.

– Договорились. Сейчас у нас декабрь. До конца года нам нужно поехать кататься на лыжах. Чего-нибудь придумаем.

Даже не помню, к кому мы обратились, но уже на следующее утро выяснилось, что нам забронированы два места на лыжной станции в Альпах (назовем ее «Акариаз»).

Я позвонила Петронилле, чтобы спросить, что теперь делать. Оказалось, что опьянение вызывает у нее такой же склероз, как и у меня.

– Слушай, я вообще ничего не помню. Но это круто, поехали. Займешься билетами на поезд?

В сущности, она была права. Судьбу надо подстегивать. Если бы первый шаг всегда зависел от меня, в моей жизни вообще ничего не происходило бы.

26 декабря, сойдя с поезда и пересев на такси, мы прибыли в «Акариаз», который находится на высоте 1200 метров. Вещи мы побросали в арендованном нами шале. Петронилла дрожала от нетерпения, ей хотелось как можно скорее переодеться и подняться на склон.

В очереди за билетами на подъемник она спросила:

– Ты давно каталась на лыжах?

– Еще в Японии.

– Со своим знаменитым женихом?

– Нет. Я тогда была маленькой.

Молчание.

– Тебе сколько было?

– Четыре года.

– То есть ты уверяешь, что последний раз вставала на лыжи в четырехлетнем возрасте?

– Ну да.

– А теперь тебе сколько?

– Тридцать пять.

Петронилла огорченно вздохнула:

– Только не рассчитывай, что я буду давать тебе уроки. Я сюда приехала развлекаться.

– Мне не нужны твои уроки.

– Но, Амели, ты не вставала на лыжи тридцать лет!

– В четыре года я каталась очень даже прилично.

– Ну да. А в детском саду тебе вручили почетную снежинку. Это впечатляет.

– Это как на велосипеде, если научишься, то разучиться нельзя.

– Еще как можно.

– Я доверяю детским способностям.

Петронилла обхватила лицо ладонями и сказала:

– Грядет катастрофа.

– Уверяю тебя, мои ноги помнят, как нужно действовать.

В 14.40 мы поднялись на склон. Светило солнце, снежный покров был идеальным. Мой энтузиазм рос.

Петронилла стрелой унеслась вперед. Очень быстро – быстрее, чем я написала эти строки, – она спустилась по крутому склону, невероятно изящная и стремительная.

На пике эйфории я попыталась ей подражать, но через пару метров рухнула в снег. Я быстро вскочила на ноги и устремилась вперед, но через секунду вновь оказалась на земле. И это повторилось раз пятнадцать подряд. Петронилла успела к тому времени вновь воспользоваться подъемником и теперь стояла рядом со мной.

– Да, похоже, детские способности дали сбой. Может, тебя поучить?

– Оставь меня в покое!

За десять последующих минут она успела опять скатиться вниз, подняться и снова стояла рядом со мной, а я валилась на землю приблизительно раз в пять секунд.

– У нас проблема, – сказала Петронилла. – Тебе понадобится очень терпеливый инструктор.

Я разрыдалась.

– И психиатр, – добавила она.

– Отстань от меня! Я уверена, что могу. Ты мешаешь мне сосредоточиться. Не могла бы ты пойти на какой-нибудь другой склон, подальше от меня.

– Ладно.

Она исчезла.

Итак, я осталась одна, к ногам были прицеплены два странных предмета, которые делали вид, будто являются продолжением моего тела, но на самом деле, по крайней мере в данный момент, мне казалось, что вместо обуви на мне османские сабли. Я закрыла глаза и погрузилась в себя, чтобы вспомнить себя же, четырехлетнюю.

В начале семидесятых годов Тироль был недостижимой японской мечтой. На горнолыжной станции в Японских Альпах[29] мои родители сняли на неделю шале размером со скворечник. Лыжные инструкторы расхаживали в кожаных штанах, а горничные – в платьях с корсажем, расшитым эдельвейсами. Было Рождество. Когда мы шли пить горячий шоколад, в ресторанчике японский хор всегда пел немецкие песенки про елку. Этот мир казался божественно-прекрасным.

На лыжной трассе мама дала мне первые уроки, которые вскоре принесли плоды. К концу недели я носилась как молния на своих крошечных лыжах. Я даже освоила поворот.

Если не открывать глаза, то у меня все получится, решила я. Итак, действуем. Я устремилась в темноту, и в самом деле детские ощущения вернулись. Вертясь во все стороны, я достигла подножия холма, ни разу не упав. Внизу я издала торжествующий крик.

У подъемника путь мне преградил какой-то верзила.

– Вы что творите? Я учил детей кататься на лыжах, вы нас чуть не сшибли!

– Простите. Это потому, что я закрыла глаза.

– Вы больная или что?

Следовало поменять методику. К счастью, к тому времени, когда я вновь поднялась на гору, я уже успела убедить себя, что даже с открытыми глазами катаюсь очень неплохо. Как приятно было нестись зигзагами, вздымая колючий снег, подскакивая на кочках, как на трамплине. Какой замечательный спорт! Я попробовала другие трассы, у меня все получалось. Ко мне подъехала изумленная Петронилла:

– Что случилось?

– Я поверила в детские способности, – повторила я.

Мы вместе катались до самого вечера. С тех пор я столько раз слышала, как Петронилла рассказывает эту историю: «Я поехала на лыжный курорт с одной неумехой, ну просто полный ноль, она сразу расхныкалась, а через час уже спускалась как профи! Нет, честное слово, она ненормальная».


На следующее утро Петронилла сообщила мне, что очень плохо спала.

– Здесь полно постельных клещей! А у меня аллергия.

– И что будем делать?

– Надо открыть окна.

Мы тщетно попытались открыть окно в нашем номере. Очевидно, это не было предусмотрено. У нас ничего не получилось.

– Вот идиотизм! – возмущалась Петронилла. – Камера с ковровым покрытием – и даже не проветрить!

– Может, с клещами можно еще как-нибудь бороться?

– Пылесосом.

В стенном шкафу нашлось что-то вроде пылесоса для холостяка-неряхи, на который Петронилла взглянула с презрением. Я прошлась пылесосом повсюду, куда достала. Она пожала плечами.

– Еще можно было бы вытрясти одеяла, но ведь окно наглухо закрыто…

– Это не проблема. Пойду вытрясу на улицу.

Схватив одеяла в охапку, я вытрясла у входа сначала одно, потом другое, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих. Каждый раз, когда я возвращалась, Петронилла вручала мне очередной предмет, который нужно вытрясти: подушки, простыни, покрывала. Я вытряхивала и невозмутимо извинялась.

После моего энного возвращения она заявила, что с матрасом мне поможет.

– Ты не сможешь поднять его одна.

– Погоди. Мы что, будем трясти матрас на улице?

– Это рассадник клещей. Матрас для них как четырехзвездочный отель.

Возразить я не решилась. Поднять матрас, спуститься с ним на плече по лестнице и вынести на свежий воздух – это был настоящий путь на Голгофу. Но и это показалось пустяком по сравнению с последующими мучениями: вытряхивать его под недоуменными взглядами туристов и потом втаскивать наверх по узкой лестнице.

Когда нам удалось вновь водрузить его в спальне, Петронилла нанесла очередной удар:

– Ладно. А теперь твой матрас.

– Зачем? У меня же нет аллергии на клещей.

– Сама подумай. Между нашими кроватями какой-то метр. Для клеща такое расстояние просто пара пустяков.

Смирившись с неизбежным, я подняла свой матрас и начала спускаться, размышляя о том, что Христос не понимал своего везения, ему ведь пришлось проделать крестный путь всего лишь один раз. «Разве что я не тот самый Симон из Сирены», – подумала я. И засмеялась исподтишка, представив, что Христос обращается к Симону, как Петронилла ко мне: «Слушай, подсоби, а?»

Но оказалось, это еще не конец. Когда мы на улице с огромными усилиями трясли матрас, к нам приблизились двое полицейских, очевидно вызванные каким-нибудь бдительным соседом:

– Ну что тут у нас, кража со взломом среди бела дня? – поинтересовался один из них.

– Нет, уборку делаем, – тяжело дыша, ответила я.

– Ладно. Ваши документы.

Нам с большим трудом удалось их убедить в своей невиновности. Самым сложным было удержать Петрониллу, чтобы та не вступила с ними в перепалку, – мне удалось это сделать, прибегнув к самым смиренным и униженным интонациям, на какие я только была способна. Полицейские удалились, напоследок предупредив:

– Больше такого не делайте!

К счастью, они не услышали, как Петронилла ответила:

– Завтра утром опять начнем!

Зато я услышала.

– Ты это серьезно?

– Ну да! Клещи ведь живучие.

Я впала в такое глубочайшее уныние, что даже спуск на лыжах с горы перестал приносить удовольствие, – наверное, это от перспективы каждое утро вытряхивать на улице два матраса. Я чувствовала лишь подавленность и усталость.

За обедом Петронилла вздохнула:

– Осточертели лыжи!

– Уже?

– Наверное, из-за бессонницы. Может, придумаешь, как нам развеять скуку?

Идея у меня имелась. Я оставила Петрониллу наедине с горячим бутербродом с сыром и ветчиной, а сама устремилась в супермаркет. Там имелся только один сорт шампанского: «Пайпер Хайдсик». Я вернулась с двумя бутылками в рюкзаке. Когда подъемник доставил нас на вершину склона, я заявила подруге, что остаюсь здесь и пусть она присоединяется ко мне через полчаса. Как только она уехала, я зарыла обе бутылки в снег.

«Какое замечательное место! – думала я. – Не нужно никакого ведерка со льдом». Время ожидания я провела, размышляя о том, какое количество марочного шампанского можно было бы охладить на этих просторах. Японская поэзия права: нигде человек не проявляется так, как в созерцании пейзажа.

Вернулась Петронилла и заявила, что падает с ног от усталости.

Я достала одну бутылку. Вытаращив глаза от изумления, она отпустила типичное для нее замечание:

– Про бокалы ты, разумеется, не подумала.

Тогда я достала из снега вторую бутылку.

– Вот потому-то я купила две бутылки. Каждый выпьет свою.

– Элегантно, черт возьми!

– Смысл в том, чтобы кататься и пить одновременно. Спускаться на лыжах с бокалом в руке – это для Джеймса Бонда.

– Спускаться и пить? Ты ненормальная.

– Я практичная, – скромно ответила я. – Подготовимся к спуску, начнем пить прямо сейчас.

Мы откупорили бутылки. Выпив половину своей, Петронилла заявила, что спускаться на лыжах и одновременно пить шампанское – в этом что-то есть.

– Проблема в том, что у нас нет третьей руки, – сказала она.

– Я подумала и об этом, – ответила я. – Палка в правой руке, бутылка в левой.

– Да, но вторая палка тоже нужна!

– Я видела соревнования паралимпийцев по телевизору, однорукие спортсмены прекрасно управляются.

Аргументы я подготовила убойные. Они способны были убедить пьянчугу, которой только это и надо было.

Вторые палки оказались прицеплены к рюкзаку, а их место заняли бутылки «Пайпер Хайдсика».

– А это не противозаконно? – снова спросила Петронилла.

– То, чего никто никогда не делал, не может быть ни законно, ни противозаконно! – отрезала я.

Она устремилась вперед первой. Я никогда не видела, чтобы на лыжах летели так бесстрашно. Я бросилась за ней, чтобы догнать. Впечатление было потрясающее: как будто сопротивление воздуха и снега свелось к минимуму. Время тоже изменилось, – казалось, это молниеносное исступление длится тысячу лет.

– Черт побери! – воскликнула я, оказавшись рядом с ней.

Мы обе хлебнули золотой жидкости.

– Да, – подхватила Петронилла. – Жалко, что нельзя подкрепляться прямо в полете.

– Может, это и не нужно.

– Слушай, но мы же решили пить, спускаясь с горы?

– Не обязательно же добиваться абсолютной синхронности. Это как кофе и сигареты: здорово курить и пить, но дым и напиток не могут находиться во рту одновременно.

– Твое сравнение никуда не годится.

– Когда пьешь шампанское, приходится запрокидывать голову, – в этот момент ты не видишь трассы. Это может быть очень опасно.

– А если пить быстро?

– А вот это жаль.

– Да ладно, и потом, это же не «Дом Периньон».

Я вытаращила глаза, не ожидала от нее такого снобизма. Она воспользовалась моим замешательством, чтобы вновь устремиться вниз по склону. Увидев, что она на полной скорости подняла руку и запрокинула голову, я затаила дыхание от ужаса. Она поднесла бутылку к губам, и это мгновение показалось мне вечностью. «Подумать только, а ведь это я подала ей эту блестящую мысль!» – укоряла я себя.

Но Бог хранит пьяных лыжников: она нисколько не пострадала. Остановившись, она посмотрела на меня и с торжествующим видом вскинула руки.

Протрезвев от страха, я подъехала к ней.

– Не хочешь, как я?

– Нет, – ответила я. – И тебя прошу больше не повторять свой подвиг. Не хочу, чтобы на моей совести была твоя смерть, или чья-нибудь еще.

– Ладно, я добрая.

Я замолчала. Прилагательное «добрая» подходило ей меньше всего на свете.

– А теперь что будем делать? – заворчала Петронилла, демонстрируя, что у нее в бутылке больше ничего нет.

– Будем кататься на лыжах, пока не протрезвеем.

– Прекрасно. Значит, возвращаемся в шале через пять минут.

Когда мы оказались на вершине склона, ее прогнозы пришлось пересмотреть: мы катались до самого заката. Мы оторвались по полной: хохотали, как идиотки, шли на необдуманный риск (брали штурмом трамплины, бросались наперерез каким-то кретинам, которые катались с таким видом, будто готовятся к Олимпийским играм), делали сенсационные заявления («Савояры – это не настоящие французы!» – заверила Петронилла) – в общем, прекрасно провели время.

Вечером, будучи в прекрасном настроении, мы устроили пир, поглощая безумную смесь из тартифлеток, горячего шоколада, корнишонов, сладких батончиков и сырого лука.

– Я думаю, даже если клещи устроят рок-концерт, это не помешает мне уснуть, – заявила Петронилла, падая на постель.

Я последовала ее примеру и тут же погрузилась в тяжелый пьяный сон.


Проснувшись утром с землистого цвета лицом, она сообщила, что ночью не сомкнула глаз.

– Эти клещи такие живучие. Мне уже трудно дышать.

У нее было типичное дыхание астматика.

– А что дальше? – спросила я.

– Дальше будет только хуже.

– Ладно. Я вызываю такси, мы возвращаемся в Париж.

– Постой. Дай-ка мне договор о бронировании на эту чертову неделю.

Я протянула ей бумаги. Она стала читать при помощи лупы все эти крошечные буквы, которые никто никогда не может разобрать. Через час она воскликнула:

– Здесь есть условия отмены.

Петронилла позвонила по номеру, указанному микроскопическими буковками, и ей даже не пришлось притворяться, имитируя голос астматика.

– Смерть от приступа астмы – такое случается часто, – сказала она.

Повесив трубку, она сообщила мне, что сейчас прибудет «скорая».

– Тебя отвезут в больницу? – спросила я.

– Нет. Мы вместе возвращаемся в Париж. Ты моя сопровождающая, так что все законно.

– Мы возвращаемся в Париж на «скорой»?

– Да, – гордо подтвердила она. – Мало того что я помогаю тебе сэкономить крупную сумму, так это еще получится быстрее. Давай соберем вещи.

За окном вскоре завыла сирена «скорой». По правилам нужно было, чтобы Петрониллу внесли на носилках. Она не заставила себя упрашивать.

Поначалу я решила, что она ломает комедию, но, когда мы разместились внутри машины – она лежа, а я сидя рядом, – я обратила внимание, что ей и в самом деле очень плохо. Мне в жизни приходилось встречать астматиков.

До Парижа мы ехали шесть часов. Понемногу дыхание Петрониллы пришло в норму, лицо порозовело. Санитары «скорой» показались мне профессиональными, компетентными и надежными. Когда мы добрались до Двадцатого округа, они спросили, куда везти Петрониллу – в больницу или домой. Та уверила их, что в собственной квартире ей будет лучше.

Я помогла ей поднять вещи на шестой этаж без лифта. Оказавшись дома, она воскликнула:

– Больше никакого зимнего спорта!

– Это упадство?

Она проигнорировала мой вопрос и заявила:

– Давай никому не скажем, что мы вернулись? Мне интересно: как это, когда под самый Новый год никто не знает, что ты в Панаме.[30]

– Но я-то знаю, что ты здесь.

– Да. Ты имеешь право обо мне заботиться.

Похоже, она всерьез считала это большой привилегией. Поскольку она только что пережила серьезный приступ астмы, я решила, что с ней следует обращаться осторожно. Мы совершали медленные прогулки по парку Версаля, скверу Багатель и Люксембургскому саду. В кафе-кондитерской я угощала ее горячим шоколадом и пирожными с каштанами и взбитыми сливками. Мои заботы удостоились ее благодарности.

– Знаешь, а тебя взяли бы в службу опеки над пенсионерами.

– Да уж, от благодарности ты не умрешь.

31 декабря я тщетно обзванивала рестораны, ни в одном не осталось мест. Я предложила новогодний вечер с шампанским и яйцами всмятку у меня или у нее дома. Похоже, это ее не воодушевило, и она предложила:

– А что, если поехать к моим предкам?

– Ты это серьезно?

– А что, не хочешь?

– Хочу, но это как-то неудобно.

Она пожала плечами и позвонила родителям.

– Порядок, – объявила она. – Если только тебя не смутит присутствие членов ячейки.

– Какой ячейки?

– Коммунистической ячейки Антони.

Такая экзотика еще больше усилила мое желание поехать туда. Ближе к вечеру мы с Петрониллой оказались в электричке линии В. На конечной станции мы сели в автобус, которой повез нас по чистенькому унылому пригороду. Семейство Фанто обитало в небольшом домике, который собственными руками построил дед полвека назад. Вполне заурядный и уютный.

Пьер Фанто, высокий симпатичный мужчина лет пятидесяти, представил мне активистов ячейки: коммунист Доминик и некая дама по имени Мари-Роз – престарелая сталинская болонка, непреклонная и зловещая. Франсуаза Фанто, женщина с тонкими, красивыми чертами лица, прислуживала этому собранию скромно и застенчиво, что, похоже, удивляло меня одну.

О чем бы ни заходила речь, все старались прежде всего заручиться поддержкой этой Мари-Роз. Не знаю, может, ее авторитет и впрямь был непререкаем, но то, что она говорила, несомненно, являлось здесь истиной в последней инстанции. Так, когда Доминик неосторожно заметил, что дела в Северной Корее, похоже, идут не очень, она резко оборвала его:

– Они гораздо лучше, чем в Южной Корее, вот что главное.

Пьер заговорил о недавней поездке в Берлин, выразив обеспокоенность повышением цен. Мари-Роз даже не дала ему закончить фразу.

– Все немцы из Восточной Германии сожалеют об утраченном счастье! – отрезала она.

– Хорошо, что у нас еще осталась Куба! – отозвался Пьер.

Я хранила молчание и наблюдала за Петрониллой, она явно привыкла к подобным разговорам и никак на них не реагировала, объедаясь копченой колбасой. Отец поставил музыку. Поскольку мое невежество в области французской эстрады трудно себе вообразить, я простодушно поинтересовалась, кого это мы сейчас слушаем.

– Это же Жан Ферра! – возмущенно ответила Мари-Роз.

Пьер откупорил бутылку превосходного белого бордо – наконец-то у нас обнаружились общие ценности. Вино несколько разрядило атмосферу.

– Что будем есть? – поинтересовалась Петронилла.

– Я приготовил говядину, тушенную с морковью, – ответил отец.

– Ах, это тушеная говядина Пьера, – пришел в восторг Доминик.

Это классическое блюдо французской кухни, неизвестное в Бельгии, я попробовала с большим любопытством.

– Ты никогда не ела говядину, тушенную с морковью? – удивился Пьер.

– И откуда же вы? – спросила меня Мари-Роз.

– Из Бельгии, – осторожно ответила я, подозревая, что любая другая информация возбудит недоверие.

Затем все с большим воодушевлением заговорили о французской политике. 2002-й был ужасным годом, и следующий, 2003-й, не предвещал ничего хорошего. Они принялись комментировать различные социальные преобразования, которые возмущали их в высшей степени. Каждый раз Пьер раздраженно восклицал:

– Это все Митт’ран!

Собравшиеся горячо и пылко поддерживали его.

Приближалась полночь, а тема разговоров не менялась. Франсуаза принесла роскошную шарлотку собственного приготовления. Я съела довольно внушительный кусок.

– У бельгийцев хороший аппетит, – одобрила коммунистическая ячейка.

Я не стала отрицать. Когда часы пробили двенадцать, мы выпили шампанское «Барон Фуэнте».

– Единственный аристократ, которого вы встретите в моем доме, – сказал Пьер.

Держался он прекрасно. Ко всем бесчисленным достоинствам шампанское обладает еще одним даром – утешает меня. И даже когда я сама не знаю, зачем меня нужно утешать, оно, шампанское, знает.

Около двух часов ночи я рухнула на старый диванчик на чердаке и мгновенно уснула.

Через несколько часов мы с Петрониллой сели на поезд до Парижа.

– Ну как, не слишком травмирована? – спросила меня она.

– Нет. А что?

– Ну, эти заявления ячейки…

– Реальность превзошла самые смелые ожидания.

Она вздохнула:

– Мне стыдно за отца.

– Это ты зря. Он очень милый и симпатичный.

– Ты слышала, что он несет?

– Какая разница? Совершенно безобидный вздор.

– Он не всегда был безобидным.

– Теперь это вполне невинно.

– Он лишь повторяет то, что говорил его собственный отец.

– Вот видишь, это же просто сыновья преданность. Реальности для него не существует.

– Вот именно. В общем, я ужасно страдала. Как тебе такое: раз собственность – это зло, он никогда не запирал двери на ключ. Ты не представляешь, сколько раз нас обкрадывали. Я так психовала.

– Понимаю. А твоя мать думает так же, как и он?

– Кто ее знает? Она умная, но какая-то робкая. У нее есть членский билет компартии, но думаю, что на выборах, в кабинке, она голосует за социалистов.

– Она боится отца? Вид у него не слишком грозный.

– Она не хочет его огорчать. Но она совсем не такая, как он. Мама больше всего на свете любит оперу. Это она выбрала мне такое имя.

– А твоя невероятная литературная образованность – откуда это?

– Это моя собственная заслуга. Отец читает только «Юманите» или книги о Первой мировой войне, это его страсть. А мама исключительно любовные романы.

– Понятно. Ты чувствовала себя ужасно одинокой!

– Ты даже не представляешь!

Из окна поезда я рассматривала ландшафт со скромными постройками. Справедливости ради надо сказать, что есть пейзажи куда более унылые, чем этот, – с домиками, иногда довольно старинными, мирными улочками и ухоженными палисадниками. Почему же именно эта панорама вызвала у меня такое острое желание покончить с собой?

Мне вдруг показалось, что в окне одного домика словно промелькнуло отрочество Петрониллы: страдания девочки, по иронии судьбы наделенной аристократическими вкусами, преданной идеалам крайне левых, но чувствующей отвращение к пролетарской эстетике, всем этим уродливым идеологическим побрякушкам, чтению всяких глупостей.

Я посмотрела на Петрониллу новыми глазами. Она была куда лучше, чем просто образованная девушка. Ее наружность хулиганистого мальчишки со жгучими глазами, подвижная мускулистая фигурка беглого арестанта – и это удивительно нежное лицо, роднившее ее с Кристофером Марло. Она, как и он, могла бы руководствоваться в жизни девизом: «Что меня питает, меня же разрушает». Великая литература, основной источник ее питания, одновременно и отдаляла девушку от людей ее круга, углубляя между ними пропасть, причем пропасть непреодолимую, потому что ее клан даже не понимал этого.

Родители любили ее и в то же время побаивались. Франсуаза с ее нежной, восприимчивой душой восхищалась романами дочери и даже иногда проникалась их содержанием. Пьер не понимал в них ничего и не видел, чем же эта проза отличается от прозы судового журнала.

Петронилла вызывала у меня восторг и восхищение, и я сказала ей об этом.

– Спасибо, птичка, – ответила та.

Она, хотя я и не говорила ей об этом, сама определила, что я принадлежу к племени пернатых. Инстинкт не обманул ее: с одиннадцатилетнего возраста крылатое племя неотступно преследовало мои мысли. Я так много наблюдала за птицами, что, должно быть, подхватила от них что-то, словно вирус. Что именно? Вряд ли я смогла бы это сформулировать словами.

Мне могут возразить, что одиннадцать лет – это поздно. Да, но еще раньше, сколько я себя помню, я была одержима загадкой яйца, и до сих пор она не дает мне покоя. Нельзя отрицать, что у этих двух моих «одержимостей» существует взаимосвязь. Одиннадцать лет – столько длилось высиживание яйца. А в одиннадцать я стала птицей. Какой? Трудно сказать точно. Странный гибрид полярной крачки, баклана, ласточки и кулика, а еще во мне уживались разные виды сарычей. А мои книги – это кладки яиц.

Среди удивительных варварских привычек птичьего племени отметим одну: птицы обожают есть яйца. Это их любимое лакомство. Что подтверждается и на моем примере. Кстати, они предпочитают есть чужие яйца. Могу подтвердить: как только мои книги перестают требовать моего внимания, я предпочитаю читать книги, написанные другими.

* * *

В 2003 году Петронилла опубликовала великолепный роман «Апокалипсис по Эквадор». В нем рассказывалось о маленькой девочке по имени Эквадор – воплощении зла. У Эквадор одержимость дьяволом проявлялась очень необычным способом. Критики обрадовались: если две предыдущие книги молодой писательницы никак не поддавались биографической интерпретации, то последняя делала это возможным. «Эквадор – это вы в детстве, не так ли?» Петронилла вежливо посылала журналистов, и это приводило их в ярость.

Критики не особо жаловали эту писательницу, которая никого не впускала в свою жизнь. Зато она нравилась многим писателям. Они ценили в ней истинно писательский склад ума, а еще то, как вдумчиво она читала их собственные книги. Я-то могу об этом судить, и я далеко не единственная. Петронилла подружилась со многими прозаиками, например с Кароль Зальберг, Аленом Мабанку, Пией Петерсон и Пьереттой Флерио.

Что касается ее собственных любовных историй, она о них не распространялась. Эта красивая девочка, несомненно, кого-то заставляла страдать, но об этом я могла лишь догадываться. Когда я приходила на ее автограф-сессии, там было довольно много очаровательных девушек, но присутствовали и красивые молодые люди. И эта ее неопределенность в сексуальном плане даже завораживала. Самое забавное, что некоторые молодые женщины приходили ко мне за советом. Быть ее компаньонкой по выпивке уже было непросто, было даже страшно вообразить тяжелую судьбу возлюбленной Петрониллы. Я говорила: «Знаете, мадемуазель Фанто – это не область точных наук, ее просчитать невозможно».

Каким бы осторожным ни казался этот ответ, он все равно был довольно рискованным. В самом деле, до меня доходили слухи, что после вполне прогнозируемой катастрофы – бурная связь и решительное расставание – отвергнутые злились именно на меня, обвиняя в своих несчастьях.

Тут я позволю себе возмутиться. Если и есть на свете то, что я ненавижу больше ревности, так это бестактность. Поведение этих отвергнутых девушек не лишено определенной логики: для их гордости было куда менее болезненно вообразить себя жертвой гнусной манипуляции, чем признать свое поражение, – но для меня это было совершенно непостижимо. Я с трудом могла разобраться в собственных любовных историях и не собиралась заниматься чужими.

К тому же из своего небольшого опыта общения с Петрониллой я сделала вывод, что не стоит удивляться ее поступкам. Сама она утверждала, что взрывной характер унаследовала от андоррских предков. Если бы у нее был нож со стопором, о котором она мечтала, можно не сомневаться, она не преминула бы пустить его в ход. Любой пустяк мог вывести ее из себя. Когда я видела, как она заводится с полуоборота по причинам, недоступным моему пониманию, я пыталась остановить ее при помощи юмора, и порой мне это удавалось. Одна из моих «метод» звучала так: «Ты до ужаса похожа на Роберта де Ниро перед зеркалом в „Таксисте“!»

Когда это срабатывало, она тут же становилась Робертом де Ниро и повторяла «You’re talking to me?»[31] с подходящим для этого случая акцентом. Но когда юмор не помогал, она приходила в бешенство, как какой-нибудь главарь банды гангстеров.

«Ну что, может, хватит изображать из себя Лино Вентуру в фильме „Дядюшки-гангстеры“?» – это был мой последний довод. Имя актера действовало на нее безотказно.

«Папа!» – восклицала она.

Вентура был ее воображаемым отцом. Когда по телевизору показывали какой-нибудь фильм с его участием, Петронилла зазывала меня к себе, чтобы посмотреть вместе. Его появление на экране приводило ее в экстаз.

– Правда же, есть фамильное сходство? – спрашивала она.

– Что-то есть.

– Я уверена, он мой отец.

Вероятность того, что Франсуаза Фанто в середине семидесятых согрешила со знаменитым артистом, была равна нулю, но, если уж выбирать претендента на роль идеального отца, Петронилла могла бы взять кого покруче.

* * *

В 2005 году я опубликовала роман «Серная кислота». На сегодняшний день это единственный из моих романов, который вызвал негативную реакцию. Меня упрекали в том, что жестокость, которая царит на площадках некоторых телевизионных реалити-шоу, я сравнила с жестокостью концлагерей. Нападки были несправедливы: в романе, действие которого происходило в недалеком будущем, я никого не называла фашистами. Это был вымысел в чистом виде, и критики постепенно успокоились.

Тем не менее мне пришлось пережить довольно сложный период. Шампанское оказалось весьма ценным союзником, моя спутница тоже.

Петронилла только что опубликовала свой самый жизнеутверждающий роман – «Упрямцы». Это было своего рода вольное толкование голливудской классики «Что случилось с Бэби Джейн?». Ей казалось – и не без оснований, – что критика обходит ее книгу молчанием. Мы опустошали бокалы, изливая друг другу свои разочарования.

Однажды она заорала на меня:

– Ты что, ничего не понимаешь? Хотела бы я быть на твоем месте!

– Думаешь, получать оскорбления так уж приятно?

– А когда тебя игнорируют, это, по-твоему, что, лучше?

– Ты преувеличиваешь. С чего ты взяла, что твою книгу никто не заметил?

– Хватит, прошу тебя. Не нужны мне твои дешевые утешения. Скажи еще, что моя книга ничего не стоит.

– Не приписывай мне лишнего. Я такого никогда не говорила, тем более что я так не думаю.

– Ну тогда и не плачься на судьбу. У тебя нет повода.

– Я не плачусь. Просто немного жалуюсь.

– Тоже мне, кокетка!

Эта грызня роднила нас с ее персонажами: мы, хотя и были помоложе, очень походили на буйных пьяниц, которых она описала в своем романе. Характерная черта настоящего писателя – дар пророчества; не знаю, повторились ли в наших телешоу ситуации, описанные в «Серной кислоте», но я уверена, что ее «Упрямцы» воплотились в наших с ней ссорах в ту осень. Что лишний раз доказывает (если это нуждается в доказательствах): Петронилла Фанто – настоящий писатель.

В конце года у себя на автоответчике я обнаружила следующее послание: «Птичка, готовь свое лучшее шампанское. Буду у тебя завтра вечером в шесть. У меня есть новость».

«Дом Периньон» 1976 года тут же был поставлен охлаждаться. О чем она собирается мне рассказать? Что она кого-то встретила? Влюбилась?

Она с наслаждением отхлебнула шампанское и заявила, что ей этого будет не хватать.

– Ты завязываешь с алкоголем? – обеспокоенно спросила я.

– В каком-то смысле. Я уезжаю.

– Куда?

Она сделала широкий жест рукой, словно охватывая необозримое пространство.

– Я собираюсь пересечь пешком Сахару.

Скажи это кто-либо другой, меня бы это позабавило. Но Петронилла отнюдь не была малодушной хвастуньей, и я знала, что она и в самом деле осуществит это безумство.

– Зачем? – пробормотала я.

– Так надо. Если я не уеду отсюда, то стану похожа на типичного писаку.

– Это не обязательно. Посмотри на меня, я же не похожа.

– Ты ненормальная. А мне необходимо уехать, уверяю тебя. Не хочу зарастать мхом.

– Мхом – ты? Это невозможно.

– Мне только что исполнилось тридцать.

В это невозможно было поверить. Она казалась немногим старше, чем во время нашей первой встречи, когда я решила, что ей пятнадцать лет. Сейчас она выглядела на семнадцать.

– И надолго ты уезжаешь?

– Там видно будет.

– Но ты вернешься?

– Да.

– Точно?

Вместо ответа она вынула из сумки папку и протянула мне:

– Вверяю тебе свою новую рукопись. Очень ценная. Издатели мне осточертели. Если ты решишь, что ее стоит опубликовать, займись этим, пожалуйста. Я горжусь этим текстом и твердо намерена выпустить его в свет. Можешь считать это доказательством того, что я вернусь.

Я с трудом сделала глоток лучшего шампанского на свете.

– Спасибо, что ты не предлагаешь составить мне компанию, – сказала она.

– Я как ты: никогда не замахиваюсь на то, чего сделать не смогу. Сахара пешком – это, конечно, прекрасно, но не для меня. Ты когда уезжаешь?

– Завтра.

– Что?

– Так надо. Иначе я, как все эти литераторы, не смогу удержаться от искушения: мне захочется узнать, что ты думаешь о моей книге.

– Я смогу прочесть ее за ночь.

– Нет. Я тебя знаю: ты никогда не читаешь в состоянии опьянения.

– С чего ты взяла, что я буду в состоянии опьянения? – спросила я, поднося бокал к губам.

Она искренне, жизнерадостно засмеялась.

– Мне будет тебя не хватать, – сказала я.

У меня дрожал подбородок.

– Какая ты сентиментальная! – воскликнула она, воздев глаза к потолку.

Я и вправду принадлежу к той породе людей, которые плачут, если их друзья уезжают неизвестно насколько. У меня большой опыт расставаний, и я, как никто другой, понимаю, как это опасно: когда кто-то вас покидает, пообещав, что вы еще встретитесь, – это плохое предзнаменование. Скорее всего, вы этого человека больше никогда не увидите. И это еще не самое худшее. Гораздо хуже, если вы вновь его увидите и не узнаете, то ли потому, что он и в самом деле сильно изменился, то ли потому, что замечаете нечто отталкивающее, что, скорее всего, имелось в нем и прежде, но на что вам удавалось закрывать глаза во имя таинственной и опасной разновидности любви, смысл которой недоступен пониманию, – во имя дружбы.

Сильные чувства нуждаются в подпитке. Пришлось открыть вторую бутылку. Когда я поняла, что вот-вот утрачу человеческий облик, то выставила Петрониллу за дверь.

В окно я видела, как маленькая хрупкая фигурка растворяется в темноте. Из глаз брызнули слезы.

– Что я буду делать без тебя, обезьянка ты эдакая? – вопрошала я.

Я рухнула на кровать почти замертво.


Утром, закончив писать, я открыла папку, оставленную мне беглянкой, и прочла заголовок ее рукописи: «Я не чувствую своей силы». «Так оно и есть», – подумала я. Я прочла залпом. Могу сказать только одно: если какой-то текст и заслуживает эпитета «ужасный», так это он и есть.

И мне предстояло пристраивать этот текст в разные издательства вместо мисс Фанто. «Чертова Петронилла! Ты не успела уехать, а доставляешь еще больше неприятностей, чем когда ты была здесь!»

Я принадлежу к числу тех, кто честно выполняет свои обязательства. Днем я даже сделала несколько ксерокопий рукописи и отослала их в разные издательства, указав собственные имя и адрес. Произошедшее дальше может свидетельствовать как о славе, так и о позоре французского книгоиздательства. То, что мое имя ускорило прохождение рукописи по инстанциям, – это в порядке вещей. Но то, что все издатели отвергли этот прекрасный и одновременно опасный текст, – настоящий позор. Хотя стоит отметить: никто из них не приписал авторство рукописи мне. Что радует и утешает: в этом городе еще умеют читать.

Тем не менее я не собиралась признавать свое поражение. Поскольку общение по почте результатов не принесло, я решила лично отнести рукопись в несколько издательств. И то, что я готова была предпринять подобный шаг, свидетельствовало о серьезности моих намерений.

Что и было сделано. Я назначила несколько встреч; меня принимали с крайним изумлением, поскольку всем было известно, что я верна издательству «Альбен Мишель», как Пенелопа своему Улиссу. Я спешила разочаровать собеседников, сообщая им, что поводом для моего визита к ним стал чужой текст.

– И часто вы так поступаете ради других авторов? – спрашивали меня.

– Это первый и единственный раз.

Мне еще предстояло дождаться их решения.

Попутно следует отметить, что я по-прежнему была писателем и человеком. Я продолжала писать и жить.

Труднее всего было найти нового компаньона по выпивке. В довершение несчастий милейшая Теодора, которая умела выпивать так изящно, не могла подобрать более удачный момент, чтобы переселиться на Тайвань. 2006 год стал для меня тем же, чем и для Петрониллы, – переходом через пустыню.

Во всяком случае, это был не лучший период. Отказы принять рукопись Петрониллы, которую я пыталась пристроить, задевали меня все больнее. Нашлась даже одна молодая и милая издательница, которая сказала мне буквально следующее:

– Что вы так хлопочете из-за этой Фанто? Вы же прекрасно понимаете, в литературном мире у пролетариев шансов нет.

Я даже не нашлась, что ответить на подобное заявление. Я упоминаю об этом лишь потому, что не могу не сказать: в Париже, в 2006 году, мне это было заявлено совершенно серьезно. Пусть кто другой, если хочет, комментирует данное высказывание.

Когда настроение падало совсем, я пыталась себя подбодрить: «Представь, что какой-нибудь издатель все же согласился бы опубликовать этот текст и захотел увидеть автора. Тебе пришлось бы сказать ему, что Петронилла Фанто отправилась в Сахару на неопределенное время, подписание контракта было бы перенесено, а потом об этом забыли бы. Вот тогда пришлось бы скрежетать зубами от ярости. Пусть уж лучше так».

К тому же нужно было думать и о собственных романах. Моя итальянская издательница устроила мне встречу с читателями в Венеции. Я попала туда в самый разгар карнавала. На улице все расхваливали мой маскарадный костюм. А на мне было то, что я ношу всегда. Разногласия вызывала шляпа: французы утверждали, что это шляпа священника, в конце XVIII века не подчинившегося закону о реорганизации церкви, а итальянцы – что такие носили врачи во время эпидемии чумы.

Осенью я смотрела, как улетают птицы. «Петронилла, когда ты вернешься?» Стоит ли говорить, что вестей от нее не было. Может, она уже умерла. С другой стороны, поскольку я до сих пор так и не нашла издателя, ей не было никакого смысла здесь появляться.

Я перечитала строки Рембо, написанные накануне его исчезновения: «Я вернусь со стальными мышцами, темной кожей и яростным взглядом: глядя на эту маску, все решат, что перед ними представитель сильной расы. У меня будет золото: я стану праздным и грубым».

Эти великолепные строки странным эхом звучали во мне. Вернется ли когда-нибудь Петронилла? А если да, то какой?

В ноябре я нашла компаньонку по выпивке, достойную этого звания, в лице своей подруги Натэллы, которая совсем недавно перебралась в Париж. Я на сто процентов была уверена в ее надежности, а это качество совершенно необходимо для данной роли: после нескольких бокалов шампанского компаньоны по выпивке неизбежно поверяют друг другу свои тайны. Так что между ними должно быть абсолютное доверие, а людей, которым можно доверять, легко пересчитать по пальцам одной руки.

Второе необходимое качество компаньона по выпивке: он не должен привередничать. Иначе создается впечатление, что пьешь один, чего, собственно, ты и пытаешься избежать.

Третье важное качество: во хмелю нужно быть веселым – зачем делиться друг с другом дурным настроением? Натэлла подходила идеально. В этом деле, как и во всяком другом, речь не о том, что кто-то кого-то может заменить: никто никого заменить не может. Просто жизнь сделалась немного легче.

Похоже, издательское проклятие распространялось только на 2006 год. В конце января 2007-го я получила от издательства «Файяр» согласие опубликовать рукопись Петрониллы. Я обрадовалась так, как не радовалась тогда, когда «Альбен Мишель» принял мой первый роман. «Не хватает только самого автора, а так все было бы замечательно», – подумала я.

Поскольку в письме от «Файяр» оговаривалось, что необходимо встретиться с мадемуазель Фанто лично, я уже было подумывала нанять какую-нибудь похожую на нее актрису, чтобы та сыграла роль автора, но тут раздался телефонный звонок:

– Это Петронилла.

– Петронилла! Ты звонишь из пустыни?

– Нет, я на вокзале Монпарнас. Приезжай за мной, а то я забыла, как тут все действует.

Я понеслась на вокзал, ожидая увидеть реинкарнацию Лоуренса Аравийского. Цвет лица был темно-коричневый, глаза восторженные, фигура исхудалая, но Петрониллу вполне можно было узнать.

– Привет, птичка.

– Ты сейчас куда? К себе?

– Не знаю. А где я живу?

Пока такси везло нас в Двадцатый округ, я тормошила ее, пытаясь разговорить. Она не рассказывала ничего или почти ничего.

– Сегодня тридцать первое января, – сказала я ей. – Ты уехала больше года назад. Тебе понравилось?

– Более чем. Более чем!

К счастью, у меня был при себе дубликат ее ключей, потому что своих у нее не оказалось. Она с изумлением разглядывала собственную квартиру.

– Так странно спать не под открытым небом.

На полу были навалены счета и прочая корреспонденция, которую консьержка подсовывала под дверь. Петронилла все сгребла и бросила в мусорное ведро.

– А налоги?

– Меня не было во Франции в две тысячи шестом. Если они чем-то недовольны, пусть сажают меня в тюрьму. Я хочу есть. Что едят в этой стране?

В бистро на углу я заказала ей отварную грудинку с чечевицей, чтобы она как-то акклиматизировалась. Затем сообщила важную новость:

– Я нашла издателя для твоей рукописи.

– А-а-а, – ответила она, как если бы это было совершенно естественно.

Я, не забывшая, каких трудов мне это стоило, даже рассердилась. Я попыталась было рассказать об унижениях, которые пришлось претерпеть ради нее. Но оставила эту затею: не стоило открывать ей неприглядные стороны книгоиздания. А не то, почувствовав отвращение, она, чего доброго, вернется обратно в Сахару.

К тому же я ее понимала: то, что ее текст нашел издателя, было вполне естественно.

– А что за рукопись?

– «Я не чувствую своей силы».

– Я не чувствую своей силы. Так оно и есть.

– Тебе нужно ее перечитать. В «Файяр» хотят с тобой встретиться.

– Это не к спеху.

– Как раз к спеху. Я назначила встречу на шестое февраля.

Это было неправдой, но ее равнодушие уже начинало меня раздражать.

Нам принесли тарелки. Петронилла принялась есть чечевицу прямо руками.

– Это уже слишком, – заметила я.

– Туареги, – сказала она, явно думая о чем-то другом.

– Не сомневаюсь. Но шестого февраля, если издатель вдруг вздумает пригласить тебя на обед, воспользуйся все-таки приборами.

Вечером я решительно уложила ее в постель, хотя она предпочла бы растянуться прямо на полу, и позвонила в «Файяр», чтобы назначить встречу на 6 февраля.

Следующие несколько дней я дрожала от страха при мысли о том, что на встрече с издателем Петронилла будет вести себя ужасно.

Вечером после визита в издательство она позвонила мне и уверила, что произвела самое благоприятное впечатление. Поскольку сказать она могла все, что угодно, я спросила, подписала ли она контракт.

– За кого ты меня принимаешь? Конечно. Моя книга выйдет в начале осени, как и твоя.

Я тут же пригласила ее выпить по такому случаю шампанского и с облегчением убедилась, что никакие туареги ее от этого дела не отвадили.

* * *

Пустыня по-прежнему оставалась белым пятном в жизни Петрониллы. Когда я пыталась разговорить ее, она всячески уклонялась от этой темы. Однажды я решила ее спровоцировать:

– Ни в какой Сахаре ты не была. Ты тринадцать месяцев отсиживалась где-нибудь в Лангедоке, в приятном месте.

– Уж в этом случае я бы фонтанировала рассказами о пустыне.

Как-то вечером, когда мы с ней откупорили вторую бутылку великолепного «Дом Рюинар», классического «блан де блан», она призналась мне, что теперь очень плохо спит.

– Это после возвращения, – сказала она. – Не выношу городского гама.

– У тебя не очень шумный квартал.

– По сравнению с Сахарой даже очень. Ты не представляешь, какая там тишина. В пустыне больше всего я любила ночи. Я ставила палатку подальше от туарегов. Если ты не слышал тишину в пустыне, ты не можешь знать, что такое тишина.

– А это не страшно?

– Наоборот, это так успокаивает. Я спала как младенец. Иногда просыпалась по нужде. Песок был такой белый и светился, мне казалось, я иду по снегу. И небо надо мной просто невероятное, тысячи звезд, и все такие огромные и сияющие, как будто это не звезды, а созвездия сто тысяч лет назад. Хотелось плакать от счастья.

– А змеи?

– Я не видела. Утром я присоединялась к каравану. Люди пекли хлеб прямо в песке. Это было чудесно. И зачем я вернулась!

– Чтобы выпить со мной шампанского.

– Проклятая работа.

– Да. Надо держаться.

Хотя Петронилла и не показывала виду, наверное, она радовалась публикации своего романа. Он вызвал восхищение немногих избранных. Среди них был и мой отец.

– Это же воскресший Ницше, – сказал он мне. – Кто автор?

Поразмыслив, я решила, что Патрик Нотомб, которому доводилось разговаривать с вооруженными до зубов мятежниками и пить чай в компании Мао Цзэдуна, готов встретиться с Петрониллой.

Мы поехали к родителям на обед в Брюссель. Мама, которая способна переврать любое название, поздравила гостью с выходом романа «Да пребудет с вами сила».

– Мама, а ты его читала? – тихонько спросила я.

– Да. Правда, я не поняла, о чем это, но все равно замечательно.

Тем временем отец несколько смущенно, но с чувством собственного достоинства объяснял Петронилле, почему ее книга – настоящий шедевр. Похоже, это произвело на нее впечатление. Никогда не видела у нее такого лица.

За столом мама стала ее расспрашивать о жизни.

– Я росла в парижском пригороде, – сказала та.

Мои родители, которые информацию о Франции получали только из телевизионных новостей, с ужасом уставились на нее. Должно быть, Петронилла поняла, что они принимают ее за уличную девчонку, но не сделала ничего, чтобы рассеять недоразумение.

Я решила поддержать игру:

– Ты часто жгла машины?

– В тринадцать лет уже перестала.

– Надумала заняться чем-то другим?

– Ага. Наша шайка стала приторговывать крэком. Я решила с этим не связываться и начала читать Шекспира.

Восхищение моих родителей достигло апогея.

В поезде на обратном пути я не могла удержаться от смеха.

– Ну и к чему эта комедия?

– Ты не понимаешь. Твой отец произвел на меня такое впечатление. Я решила быть на высоте.

– У тебя получилось. Но если хочешь мое мнение, расскажи ты правду, они бы тебя еще больше зауважали.

– Твоя мать немножко странная, да?

– Не беспокойся. Она уверяет, что моя самая известная книга называется «Крик и шепот».


Я не сомневалась, что следующая книга Петрониллы будет о пустыне. Я ошибалась: в начале 2009 года вышел роман «Любовь на голодный желудок». Там рассказывалось об одном охотнике за приданым, действие происходило в начале ХХ века на юге Соединенных Штатов.

Этот приключенческий роман имел большой успех. Во время одной литературной передачи Петронилла привлекла внимание Жака Шессе. Великий швейцарский писатель был заинтригован этим бруском динамита в человеческом обличье и написал ей одно из тех поразительных писем, на которые был большой мастер.

Дорогая Петронилла Фанто,

Ваш роман подтверждает то, что я видел: вы дитя и людоед.

Отныне вы часть моего паноптикума.

Жак Шессе

Меня поразила точность этого замечания. То, что этот специалист по людоедам так ее назвал, было фактически предупреждением.

– Когда я с тобой, мне кажется, что меня пожирают. Так что он прав, – сказала я.

– Что-то непохоже, чтобы тебе это не нравилось. Но почему он назвал меня «дитя»?

– У него и спроси.

Тема была довольно деликатной. Нельзя было говорить ей, что в свои тридцать четыре года она выглядит на восемнадцать.

Не знаю, задала ли она этот вопрос Шессе, но их переписка активизировалась. Когда осенью этого же года швейцарский писатель умер, Петронилла соблюдала траур, словно умер ее отец.

Я видела ее с опухшим лицом, вот только ни на секунду не могла поверить, что она слишком долго плакала.

– Ты прибегаешь к пластической хирургии? Это и есть секрет твоей вечной молодости?

– Нет.

– Тогда что это с тобой? Не пугай меня.

– Я тестирую медикаменты для фармацевтической лаборатории.

– Что?! Зачем?

– Чтобы заработать.

– А это законно?

– Почти.

– Ты с ума сошла, Петронилла!

– Ну не с гонораров же я оплачиваю свои счета, как ты думаешь?

– Ты себя в зеркало видела? Прямо братья Богдановы.[32]

– Это пройдет.

– Уверена?

– Да. Это бромборамаз, лекарство от гастрита.

– Если бы у меня была такая физиономия, я бы тут же заполучила гастрит.

– Ладно, не преувеличивай. Хорошо еще, что ты меня не видела на прошлой неделе, после гаскалгина 3H. Это лекарство для улучшения кровообращения.

– И что?

– Я глаза не могла открыть, так они опухли. Я не преувеличиваю: два дня ходила практически слепая.

– Надеюсь, лаборатория оплатила тебе дополнительное время.

– Когда это касается только тела, это еще куда ни шло.

– То есть?

– Когда лекарство из-за побочных эффектов влияет на мозг, это уже не смешно. Месяц назад я тестировала одну штуку от послеродовой депрессии. Я потом поняла, почему оно так хорошо действует: я абсолютно утратила память о последних событиях. Представляешь, только что родившая женщина вообще не помнит, что она была беременна. Когда видит своего младенца, то удивляется, кто это.

– А у тебя как все было?

– Я не могла вспомнить, что со мной было после возвращения из пустыни. Амнезия длилась несколько дней.

– Петронилла, умоляю тебя, прекрати это вредное занятие.

– А на что я жить буду?

– Я могу давать тебе деньги.

– Хватит, слышишь? Я свободная женщина.

В других обстоятельствах это заявление меня бы развеселило. Но сейчас у меня сжалось сердце: как я могла позволить этой сумасшедшей девчонке продолжать ее эксперименты?

– А ты не боишься последствий?

– Я смелая.

– Смелая до безрассудства.

– И потом, меня это забавляет. Я чувствую себя учеником чародея: никогда не знаешь, что из этого получится.

– Тебе нет необходимости этим заниматься. «Любовь на голодный желудок» прекрасно продается.

– Ты же знаешь, потиражные можно будет получить только в следующем году.

– Попроси аванс. Издатель тебе не откажет.

– У меня есть гордость.

– Она здесь не к месту.

– Оставь меня в покое, птичка. Кто ты такая, чтобы указывать, что мне делать? Твои гонорары тебе только на шампанское!

– Учитывая, что ты помогаешь мне его пить, тебе это тоже нравится. Кстати, а эти твои лекарства совместимы с алкоголем?

– Отстань.

Отныне тревога не покидала меня. Я стала звонить Петронилле каждый день. С людьми, которых я люблю, я веду себя как наседка и ничего не могу с этим поделать. Но в данном случае мне казалось, что так и надо. Вскоре, увидев, что высветился мой номер, она перестала поднимать трубку. Не могу сказать, что это успокаивало меня.

В ноябре на Книжном салоне в Брив-ла-Гайард мне показалось, что Петронилла какая-то странная. Я сказала ей об этом.

– Знаешь, как ты на меня смотришь? Я поэтому такая странная, – ответила она.

– Не уверена.

– Ну и в чем выражается моя странность?

– Ты все время хихикаешь и без конца что-то жуешь.

– Ну да. Это и есть Книжный салон в Брив-ла-Гайард.

Возможно, она была права. Но через месяц Петронилла сама позвонила мне в полночь:

– Что может меня убедить в том, что я – это не ты? Между человеческими существами нет границ. Амели, я физически ощущаю вкус шампанского, которое ты выпила этим вечером.

– А ты сейчас тестируешь, случайно, не ЛСД?

– Я смотрю из окна на Париж. Ты знаешь, что Эйфелева башня внутри полая? Это ракетная пусковая установка.

– Ты путаешь с космодромом Куру в Гвиане.

– Это для космических кораблей. А Эйфелева башня для частных ракет. При скорости вывода на орбиту одиннадцать километров в секунду ракета быстро покидает атмосферу.

– Тебе нужна моя помощь?

– Нет. Я просто хотела тебя предупредить, что отправляюсь с тобой. Не хочу оставлять тебя одну в космосе, я видела, как ты режешь лимоны. Но ради бога, сними эту оранжевую пижаму, от этого цвета меня тошнит.

– Сейчас буду.

Невозможно передать словами, какой страх одолевал меня по дороге. Перепрыгивая через две ступеньки, я взлетела по лестнице и застала Петрониллу на кухне, она жарила рыбу.

– Хочешь? – спросила меня она, как будто это было что-то совершенно естественное.

Она переложила рыбу со сковородки в тарелку и принялась за еду.

– Ты ешь рыбу в час ночи?

– Да. И не делай кислую физиономию. Законом это не запрещено.

Запах был совсем не соблазнительный. Пока Петронилла жадно запихивала в себя еду, я разглядывала кухню: там царил невообразимый беспорядок. Это было логово закоренелого холостяка.

– Ты не хотела бы жить с кем-нибудь вдвоем?

– Хватит, а? – возмутилась она с набитым ртом.

– А что такого в моем вопросе?

– Ты же знаешь, я никого не переношу.

– И никто не переносит тебя?

– Это не моя проблема. Я в восторге от своей свободы.

Я заметила упаковку таблеток и взяла в руки.

– Экстрабромеланаз… Вот это дает тебе такую свободу, что ты звонишь мне в полночь?

– Если тебе это неприятно, можно было просто не брать трубку.

– Но я же волнуюсь за тебя! Когда высвечивается твой номер, я беру трубку. А учитывая то, что ты несешь, тут есть из-за чего беспокоиться. И что эта штука якобы лечит?

– Стабилизирует состояние при шизофрении.

– Петронилла, я запрещаю тебе принимать это лекарство, больше ни одной таблетки. Ты сейчас же напишешь отчет с описанием всех побочных эффектов.

– Ну, не будем преувеличивать.

– Чего ты хочешь?

– Я молода, мне нравится рисковать, играть в русскую рулетку, к тому же это занятие неплохо оплачивается. Вот так вот.

– Но ты можешь умереть.

– Знаю. Поэтому я и сказала про русскую рулетку.

– А я? Ты обо мне подумала?

– Ты проживешь и без меня.

– Да. Но хуже. Какая ты эгоистка! И потом, может, ты и не помрешь, но останутся эти ужасные последствия.

– И что ты мне предлагаешь?

– Найди другой способ зарабатывать.

– Я пробовала. Была официанткой, воспитателем, репетитором по английскому. Это такая тоска, и потом, совершенно не оставалось времени писать. Ты хоть понимаешь, что находишься в привилегированном положении? Можешь жить на гонорары – редчайший случай. Это удается одному человеку из ста. Одному!

– Это самая прекрасная профессия в мире. Нельзя ожидать, что она будет легкой.

– Когда на тебя смотришь, кажется, что писать легко. Я всегда мечтала быть писателем, но по-настоящему решилась попробовать, только когда увидела тебя. Показалось, что если получилось у тебя, значит и у меня получится.

– Так оно и есть.

– Нет, не так, и дело здесь не в таланте. Я наблюдала за тобой; не хочу сказать, что у тебя нет таланта, просто, когда долго тебя изучаешь, понимаешь, что этого недостаточно. Весь секрет в твоей ненормальности.

– Ты ненормальнее меня в тысячу раз, принимаешь ты свои лекарства или нет!

– Я имею в виду именно твою ненормальность, твой способ быть ненормальной. Ненормальных вокруг много. А таких, как ты, нет. Никто не может сказать, в чем именно заключается твоя ненормальность. Даже ты сама.

– Это точно.

– В этом-то и весь подвох. Можно стать писателем благодаря тебе, не понимая, что такого количества бабла, как у тебя, нет ни у кого.

– И что? Ты сожалеешь? Ты ведь написала потрясающие романы!

– Я ни о чем не жалею. Но не запрещай мне гробить свое здоровье, это цена, которую я должна заплатить.

– В таком случае избавь меня от этого зрелища. Не надо звонить мне ночью, чтобы сообщить, что Эйфелева башня – частная ракетная пусковая установка.

– Я что, так сказала?

– А почему, по-твоему, я здесь? У нас проблема, Петронилла. Если оставить тебя в таком состоянии, это будет называться «умышленное неоказание помощи». Будешь жить со мной.

– Жить с тобой? Ад на земле.

– Ну спасибо.

– Обещаю больше по ночам тебе не звонить. Теперь можешь ехать.

* * *

В начале января 2010-го мне позвонили из клиники Кошен:

– У нас пациентка, Петронилла Фанто, она уверяет, что вы можете разместить ее у себя на какое-то время.

– Что с ней?

– Непонятно. У нее аллергия на… практически на все. Сейчас она не может оставаться одна.

Несчастную пациентку доставили ко мне.

– Ну что, ты опять нашла способ добраться до дому на машине скорой помощи?! – сказала я.

– Не смешно.

– Согласна. Больше не будешь тестировать лекарства?

– Никогда.

Рассказывать она мне ничего не захотела. Похоже, бедствие достигло немыслимых размеров.

Наше совместное проживание длилось около трех месяцев и оказалось весьма непростым. Петронилла не переносила ни пыли, ни оранжевого цвета, ни запаха сыра, ни моих сухих цветов, ни музыки («Твои готические хоралы – это отвратительно!»), ни моего образа жизни («Ты считаешь себя бельгийкой, а на самом деле – немка!» Я так и не поняла, что она имела в виду).

Я, со своей стороны, нашла, что она очень изменилась. Непереносимость этого неизвестного лекарства стала причиной глубоких изменений в ее характере: она сделалась типичным ипохондриком, стала сверхчувствительной к шуму и некоторым очень странным вещам, например к конфетам M&Ms, моей картине: подсолнухи под снегом, подсвечнику на кухне («Это же надо додуматься – подсвечник на кухне!»). Наконец, она плохо ладила с моими кактусами. Даже пить с ней шампанское стало не так приятно, как раньше. Я чувствовала, что Петронилла постоянно напряжена, ее нервы на пределе. Мы часто спорили по совершенно непонятным поводам.

Однажды я имела неосторожность раскритиковать лекарства, которые разрушили ее здоровье. Мое замечание вызвало у нее приступ ярости – Петронилла собрала вещи и ушла. Я поняла, что эту тему затрагивать не стоит.

Нет ничего нового в этом мире: даже если ты кого-то любишь, это не значит, что ужиться с этим человеком просто. Петронилла могла молчать неделями. За время нашего совместного проживания было столько таких молчаний. Сейчас я даже гордилась ею: храбрый солдат, который не пытался отсидеться в кустах во время боя и, вернувшись израненным, но победившим, вновь устремился на литературный фронт.

В нашу эпоху жеманства, когда любят к месту и не к месту употреблять слово «насилие», молодая писательница рисковала собственным здоровьем, чтобы иметь возможность писать. Она явилась своеобразной иллюстрацией к тексту Лейриса «Литература как искусство боя быков», соединив писательскую деятельность с реальной опасностью, тем самым увенчав литературу неактуальным ныне лавровым венком.


Когда Петронилла ссорилась со мной, я оставляла инициативу за ней. Через несколько месяцев она связалась со мной, чтобы сообщить, что в издательстве «Фламмарион» выходит ее новый роман и что она теперь литературный критик в серьезном люксембургском еженедельнике. Последнее меня поразило.

– Какая связь: ты и Люксембург? У тебя что там, тайный счет в банке?

– Ты же знаешь, денег у меня нет.

Так оно и было. Я не знала никого, кто был бы беднее ее. Однажды, когда я увидела на ней рваные носки, я предложила ей купить новые; она ответила, что не стоит, можно ведь надеть сразу несколько пар. «Носки никогда не протираются в одном и том же месте», – философски заметила она.

– Но как тебе удалось получить такое престижное место?

– Это сложно объяснить.

Вся жизнь Петрониллы изобиловала подобными тайнами. Этой авантюристке от литературы вполне хватало житейской сметки. Довольно скоро ее литературную хронику стали читать многие французы, изумленные оригинальностью ее суждений и изяществом стиля. Она сделалась особой, с чьим мнением считались.

У этого статуса есть одна опасность: довольство собой. Сколько людей воспользовались бы этой ситуацией и принялись изображать из себя генерала от литературы? Роман «Расположение теней» принес ей престижную литературную премию, как и предыдущий роман, – любой другой писатель стал бы хвалиться этим ad nauseam.[33] Петронилла, казалось, даже не заметила премии.


Кажется, это началось в следующем году. Трудно рассказывать о явлении, о котором почти ничего не знаешь.

Похоже, Петронилла влюбилась. Но я не уверена.

В кого? Я тем более об этом не знаю. Чем все закончилось? Неизвестно.

Поскольку она вновь стала моей компаньонкой по выпивке, я допрашивала ее с пристрастием, когда мы обе достигали определенного градуса. Безрезультатно. Выпив шампанского, она болтала о чем угодно, только не об этом.

К тому же это не мешало ей писать. Как известно, любовь вдохновению не помеха.

В 2012 году она опубликовала самый прекрасный из известных мне аллегорических романов – «Ближайшие». Затем фантастический роман о татуировке «Кровь печали». Хоть это не бросалось в глаза, каждая ее книга была в своем роде историей любви.

Петронилла много путешествовала. После поездки в Будапешт она надолго пропала в Нью-Йорке. Она говорила, что, подобно Фредерику Моро из «Воспитания чувств», хочет испытать эту «меланхолию пароходов».

– Ты поплыла в Нью-Йорк на пароходе? – изумилась я.

– Главное – самой в это верить, – загадочно ответила она.

* * *

В начале 2014 года до меня дошли слухи столь невероятные, что я не хотела в них верить, – будто бы Петронилла несколько раз в неделю в одном подозрительном ночном заведении играет в русскую рулетку.

Я расхохоталась от всей души и собиралась уже позвонить вышеупомянутой особе, чтобы поведать, какие слухи о ней ходят. «Это приписывают только тому, кто на такое способен», – собиралась я ей сказать, но тут она объявилась сама.

– Я не смогу прийти в четверг вечером.

– В какой четверг вечером? В следующий?

– Двадцатого марта.

– Но это твой день рождения.

– Я работаю.

– Ты работаешь вечером в свой день рождения?

– Именно.

– Но ты обещала мне этот вечер!

– Не настаивай!

И повесила трубку. Я была очень обеспокоена. Пыталась себя убедить, что это ее очередное любовное свидание. «Но почему у нее такой равнодушный голос?» – терзалась я вопросом.

По слухам, которые дошли до меня, Петронилла играла в русскую рулетку в каком-то полуподвальном клубе на улице Сен-Сабен. Поскольку вечер 20 марта теперь был у меня свободен, ничто не мешало мне зайти в вышеупомянутое заведение.

* * *

В условленный день около семи я прибыла на место, одетая как маркитантка, следующая за рыцарями Святого Грааля, что не выделяло меня среди прочих посетителей.

«Несчастная Петронилла, тебе и в самом деле нужны деньги, раз ты готова работать в таком прокуренном притоне!» – думала я.

В герметичном рюкзачке, наполненном кубиками льда, я принесла бутылку шампанского «Жозеф Перье», «блан де блан», миллезим 2002 года, и бокалы в боковых карманах. И правильно сделала, потому что в карте вин заведения на Сен-Сабен – стиль готов обязывает – имелись только пиво и сладкое вино с корицей.

Об игре в русскую рулетку не извещала ни одна афиша, то ли чтобы избежать неприятностей, в случае если нагрянет полиция, то ли потому, что все эти слухи – полная ерунда, решила я.

Своды заведения наводили на мысль, что раньше здесь были катакомбы, освещение годилось бы для какого-нибудь тайного склепа, а у клиентов и официантов на каждом пальце было по перстню с черепом – все здесь предвещало смерть. Тревога охватывала меня все сильнее.

Раздалась красивая мелодия – мне понадобилось какое-то время, чтобы ее распознать, – «Рулетка» американской рок-группы «Систем оф э Даун». Для присутствующих это был некий сигнал: все замолчали. Поскольку здесь не было ни сцены, ни эстрады, Петронилла подошла прямо к барной стойке. В первый раз в жизни она показалась мне высокой, возможно, потому, что была единственной, кто стоял, а не сидел. Из кармана джинсов она вытащила револьвер и своим высоким невнятным голосом начала произносить вступительную речь:

– Дамы и господа, русская рулетка – это игра, которая никогда не выходит из моды…

Дальше я не слушала. Черт побери, так это все всерьез! Простой и вполне объяснимый страх уступил место панике, я сжалась и почти окаменела.

Специально для тех, кто, возможно, не знаком с правилами игры, Петронилла открыла оружие, продемонстрировала пустой барабан, вложила в него единственный патрон, закрыла и прокрутила эту штуку, благодаря которой револьвер получил свое название. Свой треп она закончила словами:

– Есть ли в зале добровольцы?

Публика рассмеялась. Я нет.

– Вот всегда так – рассчитывать можно только на себя.

Композиция группы «Систем» закончилась.

– А теперь попрошу тишины.

Добиться тишины не составило никакого труда. Слышно было, как крутится барабан, или по крайней мере казалось, что слышно; все внимание было приковано к тому, что происходит у барной стойки. Петронилла приставила ствол к виску и заговорила снова:

– Достоевский, которого приговорили к смертной казни и который не знал, что его в последнюю минуту помилуют, рассказывает, что чувствовал, стоя перед расстрельной командой, он говорил о невероятно долгих – до головокружения – мгновениях, о немыслимой красоте самых обычных вещей, о том, как глаза начинают видеть то, что надо видеть. И теперь я могу подтвердить: он был прав.

Она нажала на курок. Ничего.

Я собиралась уже было упасть на колени, чтобы возблагодарить провидение, когда она заговорила вновь:

– В вестернах эта штука называется шестизарядником. Значит, я буду стрелять шесть раз. Осталось пять!

Когда она опять начала свои манипуляции с револьвером, у меня промелькнуло смутное воспоминание: лет десять назад было популярно какое-то видео – «Секреты русской рулетки» или что-то вроде того, где некий специалист объяснял, как можно крутануть барабан, чтобы патрон оказался в определенном месте. Может быть, Петронилла тоже владеет этим приемом? Во всяком случае, я на это надеялась.

Она нажала на курок. Ничего.

– Еще четыре! – объявила она.

Я наблюдала за движением, каким она приводит в действие барабан, – оно казалось естественным до такой степени, что заподозрить расчет было невозможно. Мне не удалось бы найти объяснения.

– Теперь ствол сам находит путь к виску, – сказала она.

Снова нажала на курок. Ничего.

– Еще три.

Даже если Петронилла и видела тот фильм, все равно риск был колоссальным. И опытный иллюзионист мог бы совершить ошибку, что уж говорить об этой авантюристке.

Она нажала на курок. Ничего.

– Еще два.

Одна лишь Петронилла и сохраняла хладнокровие. Все остальные окаменели от ужаса, в первую очередь я. То, что мы чувствовали и что могла выразить лишь сгустившаяся до предела тишина, было нечто большее, чем страх, высшая степень напряжения – время замерло, каждая секунда дробилась на бесконечное количество осколков, каждый из нас – как Достоевский перед взводом расстрельной команды – ощущал дуло револьвера у собственного виска.

Она нажала на курок. Ничего.

– Еще один раз.

Словно молния, меня пронзило озарение: сразу же, с первой нашей встречи с Петрониллой, у меня возникло это ощущение близости с ней – опьянение, которое, за неимением более точного определения, можно назвать влечением к риску; оно не соответствует никакой биологической пульсации, не поддается рациональному анализу, и мне тоже было присуще это качество, возможно не так наглядно, но вполне определенно и в условиях, которые сложно здесь описать. Нас с ней никак нельзя было причислить к большинству, к тому же мы пребывали в том золотом возрасте, для которого характерны осмотрительность и осторожность, но от этого понимали друг друга еще лучше. Как могла я подумать, что она выполняет этот трюк с рулеткой ради денег? И как сама она могла уверять, что тестирует лекарства из корыстных интересов? Если Петронилла вновь и вновь подвергала себя опасности, так это ради того, чтобы познать высшую степень возбуждения, исступление от острого ощущения жизни.

Она нажала на курок. Ничего.

Поскольку в зале уже орали, Петронилла велела всем замолчать и заговорила вновь:

– Только не думайте, что я с вами шутила.

И, не вертя больше барабан, она прицелилась в бутылку на барной стойке и выстрелила. Выстрел прозвучал так громко, что заглушил звон разбившегося стекла.

Раздался гром аплодисментов. Сияющая Петронилла подошла к столику, за которым, кроме меня, никого не было, и подсела рядом.

– Браво! Это было великолепно! – ликовала я.

– Ты так считаешь? – произнесла она с напускной скромностью.

– Какой оригинальный способ отпраздновать тридцать девять лет! Это намек на «Тридцать девять ступеней» Хичкока?

– Почему бы и нет? Что будем пить?

– У меня есть все, что нужно, – ответила я, вытаскивая из рюкзака бутылку шампанского.

Наполнив бокалы, я произнесла тост за нее. Первый же глоток показался восхитительным: ничто так не облагораживает напиток, как русская рулетка.

– Ты могла сегодня пить без меня, – сказала Петронилла.

– Знаешь, ты напомнила мне одно высказывание Наполеона, который всегда ставил охлаждаться бутылку шампанского, чтобы выпить после битвы: «В победе вы заслуживаете шампанского, в поражении вы нуждаетесь в нем».

– Ну и каков твой вердикт?

– Ты его заслуживаешь. С днем рождения!


Как обычно, я говорила слишком быстро. Поздно ночью у нас возник спор по какому-то пустячному поводу, алкоголь сильно преувеличил его значимость. Мы шли по бульвару Ришар-Ленуар, и Петронилла, которой решимости было не занимать, вложила патрон в барабан и прокрутила его. Потом приставила ствол к моему виску и выстрелила.

– На этот раз в уличной ссоре погибнет не Марло, – сказала она моему трупу.

Она порылась у меня в сумке, нашла там эту рукопись, сунула себе в карман, а мое тело спихнула в канал Сен-Мартен.


Назавтра была пятница, рабочий день. Для очистки совести Петронилла отнесла рукопись в мое издательство.

– Текст небольшой, – сказала она главному редактору. – Я пока тут посижу, вы прочтете, а потом мы поговорим.

Она уселась в моем кабинете и со свойственной ей бесцеремонностью два с половиной часа проболтала по телефону с Томбукту.

Потом к ней вышел редактор и спросил, может, мою рукопись следует отнести в полицию?

– А это вам решать, – ответила она.

Петронилла выскользнула из здания, как кошка, и исчезла на парижских крышах, где, как мне кажется, она бродит до сих пор.

А я, труп на дне канала, размышляю о произошедшем и извлекаю уроки, которыми воспользоваться уже не смогу. Напрасно я убеждаю себя, что писать – это опасно, смертельно опасно, я по-прежнему попадаюсь на эту удочку.

Примечания

1

Перевод М. Брусовани

2

Алло, алло! (яп.)

3

В оригинале роман называется «Ni Eve, ni Adam» (2007), на русском языке опубликован как «Токийская невеста» в 2010-м. (Здесь и далее примеч. перев.)

4

В этот день в Кобе произошло землетрясение, получившее название «Великое землетрясение Хансин-Авадзи».

5

Землетрясение у восточного побережья острова Хонсю, самое сильное и разрушительное за всю историю наблюдений.

6

Неточная цитата из письма Флобера Луи Буйе.

7

Сонни Джон Мур (англ. Sonny John Moore, р. 1988), более известный по сценическому псевдониму Скри́ллекс (Skrillex), американский бростеп-музыкант и продюсер.

8

Паган (или Баган) – древняя столица одноименного царства на территории современной Мьянмы. В настоящее время на месте древнего города находится археологическая зона с тысячами пагод, храмов, ступ, монастырей.

9

В основе романа Юкио Мисимы «Золотой храм» (1956) лежит история о сожжении храма молодым монахом.

10

Бэнто – японский термин для однопорционной упакованной еды. Традиционно включает рис, рыбу или мясо и нарезанные сыры или маринованные овощи в одной коробке с крышкой.

11

Аллюзия на роман автора «Страх и трепет».

12

Bubble economy (англ.) – так называемая экономика «мыльного пузыря». Экономика неустойчивого бума, когда происходит быстрый рост цен на акции и увеличение занятости.

13

Так звали главную героиню романа Нотомб «Словарь имен собственных». Редкое и устаревшее имя, полученное ею при рождении, должно было обеспечить ребенку самую необычную судьбу.

14

Персонажи романа «Преступление».

15

Луиза Шарлен Лабе (фр. Louise Labé; 1522, Лион – 1566, Парсьё-ан-Домб под Лионом) – французская поэтесса. Дочь богатого канатных дел мастера.

16

Жерар де Нерваль – псевдоним Жерара Лабрюни.

17

«Несчастный» (исп.).

18

Строки стихотворения Жерара де Нерваля «El Desdichado» (пер. Ю. Иваска).

19

Балдеж, состояние легкого наркотического опьянения (англ.).

20

Перевод А. Смирновой

21

Пер. Т. Щепкиной-Куперник. (Здесь и далее примеч. перев.)

22

Мисс Вествуд сейчас придет (англ.).

23

Дорогая моя! (англ.)

24

Пора выгуливать Беатрис (англ.).

25

Вы не понимаете английского? (англ.)

26

Герои неоконченного романа Г. Флобера.

27

Четвертый этаж налево (англ.).

28

Французские политики-троцкисты.

29

Японские Альпы – общее название трех горных хребтов в центре острова Хонсю, в Японии.

30

Фамильярное название Парижа.

31

Вы это мне говорите? (англ.)

32

Братья Игорь и Гриша Богдановы – французские физики, известные жертвы пластической хирургии.

33

До тошноты (лат.).


Купить книгу "Счастливая ностальгия. Петронилла (сборник)" Нотомб Амели

home | my bookshelf | | Счастливая ностальгия. Петронилла (сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу