Book: Наложница визиря



Наложница визиря

Джон Спиид

Наложница визиря

Посвящается Джин, которая вдохновила меня на написание этого романа.

«Больше евнухов, — посоветовала она, — и снять одежды с вдовы султана».

Главные действующие лица

Дасаны:

Люсинда Дасана — молодая португалка, выросшая в Гоа; предполагаемая наследница богатств Дасанов

Карлос Дасана — дядя Люсинды, управляющий торговыми интересами Дасанов в Гоа

Джеральдо Сильвейра — распутный и расточительный кузен Дасанов и их дальний наследник

Викторио Суза — дядя Люсинды со стороны матери, управляющий торговыми делами Дасанов в Биджапуре


В караване:

Джебта Да Гама — португалец, специалист по заключению сделок, которого часто называют Деога

Куршит Патан — бурак из Биджапура, которого иногда зовут Мунна

Слиппер — евнух

Майя — молодая храмовая танцовщица (девадаси), которая недавно стала рабыней, профессиональная танцовщица


В Гоа:

Елена — служанка Люсинды

Карвалло — секретарь Дасанов

Адольфо — камердинер Карлоса Дасаны


В Вальпой:

Фернандо Анала — торговец, христианин; его также называют брат Фернандо

Сильвия Анала — его жена


В Бельгауме:

Леди Читра — хозяйка дворца, стоящего посередине озера, бывшая наложница султана Биджапура

Лакшми — компаньонка Читры, ребенок


В Биджапуре:

Шахджи — главнокомандующий армиями Биджапура

Виспер — старый евнух, хасваджара (управляющий домом султана)

Вали-хан — великий визирь, главный министр вдовы султана

Маус — евнух на службе у Викторио Сузы

Вдова султана — вдова бывшего султана

Ибрагим Адил — наследник трона Биджапура, ребенок


Другие:

Гунгама — гуру Майи, которую считают утонувшей, теперь появляется в снах

Разбойники — из клана Трех Точек и клана Нага

Дешевый ювелир — в Биджапуре

Шахин — домоправительница Патана

От автора

Только художественное правдоподобие и детали способны придать достоверность простому и неубедительному повествованию.

Уильям Шенк Гилберт «Микадо»

Все путешествия по Индии меняют путника.

В этом романе рассказывается о путешествии из Гоа в Биджапур. Я сам проделал этот путь несколько лет назад. Пастухи все так же ходят старыми тропами по перевалу Сансагар. В церкви Святой Екатерины до сих пор звонит золотой колокол. Сукновалы Бельгаума и в наши дни расстилают яркие шелка вдоль берега озера. Под огромным куполом Гол-Гомбаза школьники до сих пор играют в галерее Шепотов.

Но за три столетия многое было утеряно. Португальцы, голландцы и англичане вырубили покрывавшие Деканское плоскогорье[1] огромные тиковые леса, чтобы построить военные корабли. Из-за этого изменилась погода — и водопад Гокак больше не шумит. Ступени старых храмов вокруг озера Бельгаум теперь спускаются к суше, а не к воде. На месте дворцов остались груды камней.

Этот рассказ является частью большой эпопеи, написание которой заняло более двадцати лет, — истории последних лет империи Великих Моголов[2] и подъема маратхов под руководством разбойника Шиваджи[3]. Первый том эпопеи насчитывает свыше 2400 страниц. При содействии моего агента Джин Нагар и с мастерской помощью Морин Барон мне удалось сократить этот труд примерно до 800 страниц.

Но это разрывало мне сердце! Да Гама, Люсинда, Патан, Слиппер и Маус звали с отброшенных в сторону страниц. К счастью, Джин убедила меня написать отдельную книгу и предложила концепцию этого романа. Исключительно смелый редактор «Сент-Мартин Пресс» Линда Макфолл согласилась опубликовать его в виде вступления к эпопее.

Собрать материал для этого романа оказалось нелегко. Существует множество источников и документов, касающихся Великих Моголов и маратхов: победители любят писать историю. Но проигравшие молчат — а к 1658 году португальская Индия была раздавлена, и Биджапур потерял свое значение и утратил силу. Никто не пишет рассказов о своем поражении.

Создавая картину Биджапура, я основывался на данных Великих Моголов, которые явно пристрастны. Поскольку у меня не было свидетельств об обществе Гоа из первых рук, я обратился к транспортным архивам, которые сохранились до наших дней. Из них можно почерпнуть сведения об условиях жизни в 1658 году. Я лично видел артефакты и архитектуру того периода, и это во многом повлияло на то, как я изображаю португальскую культуру и культуру Биджапура.

При описании одежды Люсинды я брал за основу фасоны, принятые в лиссабонском обществе 1648-50 годов, поскольку до Гоа они доходили только через несколько лет. На описание одежды и поведения других героев меня вдохновили картины того времени и описания португальских торговцев при дворе Великих Моголов.

Мышьяк в то время использовался как косметическое средство. В качестве яда он фигурирует в серии убийств в английской колонии Джеймстаун, которые произошли за несколько лет до времени действия романа. Образ Летучего дворца навеяла гравюра на дереве 1712 года, выставленная в Далемской галерее в Берлине. Ведение Перцовых войн описано в прекрасной монографии Альфонса Ван дер Крана «Боевое крещение: миссия Ван Генса на Цейлоне и в Индии, 1653-54 годы». Заинтересовавшиеся читатели также могут познакомиться с захватывающей книгой Ричарда Максвелла «Суфии Биджапура, 1300–1700: социальные роли суфиев в средневековой Индии».

Мои описания танцев Майи могут не соответствовать современным версиям «Бхаратнатаяны», но на самом деле эта школа возникла не так давно: англичане уничтожили индийский танец, а современный «классический» вариант — это только то, что удалось восстановить при помощи скульптур и письменных источников. Есть основания считать, что в 1658 году танец был гораздо более ярким и пламенным, чем степенная восстановленная версия.

Я свободно включал в роман исторических личностей, например вдову султана, Вали-хана и Шахджи. Все остальные герои вымышленные.

Подобный роман нельзя написать, ни к кому не обращаясь за помощью. Мой литературный наставник Майкл Вульф, самый лучший слушатель, которого я когда-либо знал, помог мне понять пределы затрагиваемых тем, а благодаря другим авторам, выступавшим с требовательной критикой, я смог добиться лучшего из возможных результата. Мой водитель, гид и друг Куршид Патан показал мне свою Индию, магическую и великолепную, которую не видит большинство западных людей. Он открыл передо мной двери мистического ислама. Я надеюсь, он простит меня за то, что я сделал его прототипом одного из своих героев. Я от всей души благодарю их всех и понимаю, что их помощь была бесценной.

Моя жена Барбара сделала мне самые лучшие подарки. Я склоняюсь в благоговении перед ее неослабевающей уверенностью в успехе и мудрыми замечаниями. Самое важное то, что она создала красивый и спокойный дом в этом безумном мире, и он вдохновил меня на описание дворца на озере в Бельгауме. Безусловно, эта книга не была бы написана без нее.

ЧАСТЬ I

Паланкин

Португальское поселение

Гоа, Индия

1657 год


Убедившись, что ее лицо выглядит идеально, Люсинда Тереза Эмилия Дасана опустила перо из павлиньего хвоста в хрустальный флакон и капнула по белой капельке белладонны в уголок каждого глаза.

— Айя[4], я не могу найти мышьяк, — сказала она, промокая слезу, пока та не успела скатиться по напудренной щеке.

В другом конце комнаты служанка Люсинды складывала ее рубашку.

— Он закончился, дитя мое. Я собиралась тебе сказать.

Люсинда усиленно моргала, потому что капли белладонны застилали глаза, а теперь еще от расстройства прикусила губу. Затем она, демонстрируя ангельское терпение, улыбнулась служанке, не зная, что один из ее передних зубов запачкан вермильоном[5]:

— Айя, коробочка стояла здесь. Куда ты ее спрятала?

Служанка Елена покачала головой, словно не понимая, что Люсинда ее не видит, и продолжала сворачивать белье.

— Тебе не следует пользоваться этой ужасной пастой, маленькая. Она тебе только во вред. Хорошо, что ее больше нет.

— Я уже не маленькая. Я — женщина. Госпожа. А ты теперь моя горничная, а не няня. Так что принеси мне мышьяк, — приказала Люсинда.

Елена, которую до того, как она приняла христианство, звали Амбалика, пробормотала что-то себе под нос на хинди.

— Я не темная сука, — злобно прошептала Люсинда. — И я уже говорила, что мы будем общаться только на португальском. А теперь неси его.

Внезапно Елена почувствовала себя очень старой. Люсинда не заметила этой перемены, но услышала ее печальный вздох. У девушки стало тяжело на сердце, однако она вспомнила, кто она теперь, вспомнила свое новое положение в этом мире и ничего не сказала. Тем временем Елена запустила руку под пуховой матрас и достала маленькую серебряную коробочку.

— Пожалуйста, только чуть-чуть, — сказала Елена на португальском.

— Я возьму столько, сколько захочу, — ответила Люсинда и подцепила довольно много красной пасты. Елена резко вдохнула воздух. Однако, добившись желаемого эффекта, Люсинда лишь коснулась пасты языком. — Вот!

— Тебе не следует пользоваться этим ядом. Если бы только здесь была твоя мать! От этой красной дряни тебе будет плохо. Ты и так красива, без нее.

— Ты говоришь так только потому, что любишь меня. Мне она нужна: меня не должны видеть с темной кожей.

— А что не так с темной кожей?

Люсинда опустила глаза, сожалея о вырвавшихся словах, потому что Елена, конечно, была темной, как тень.

— Прости, дорогая, — сказала Люсинда на хинди, и, хотя она не могла этого видеть, но не сомневалась, что Елена улыбнулась. — Ты же знаешь, что мой кузен только что приехал из Макао. Я не видела его много лет, — продолжала она на португальском. — Я должна великолепно выглядеть. А в моде бледность. В наши дни все дамы в Лиссабоне используют мышьяк.

Елена фыркнула:

— И они бледные, да. Но они некрасивые, не такие, как ты, дитя мое. И что это за суета из-за кузена? Что бы сказала твоя мать, пусть Господь упокоит ее душу? Ты помолвлена! Если бы был жив твой отец…

Но Люсинда ее уже не слушала. Сквозь выходящее на море окно соленый бриз приносил звуки Гоа: крики уличных торговцев на хинди и португальском, звон гонгов и барабанов из расположенного рядом храма Шивы, а кроме всего прочего — звон золотого колокола церкви Святой Екатерины, который раздавался каждый час.

Бриз словно шептал что-то, лаская распущенные волосы Люсинды. Она повернулась к Елене. На плечи девушки была накинута плотная шелковая шаль.

— Как я выгляжу?

«Слишком молодо, — подумала Елена. — Слишком молодо, чтобы носить так туго зашнурованный корсет или лиф с таким глубоким вырезом. О-о, что подумают люди?»

Зрачки Люсинды теперь расширились от белладонны и блестели. Они казались темными, словно скрытые во тьме пруды, освещенные луной.

— Думаю, что ты выглядишь хорошо, — наконец произнесла Елена.

Но Люсинда не дождалась ответа. Она уже стояла у двери на лестницу, которая вела в кабинет дяди. Еще год назад, до смерти ее отца, в коридорах было светло, потому что горели лампы. Но после приезда дяди Карлоса все изменилось. Он терпеть не мог ненужных трат. Обычно он ходил по коридорам и тушил свечи. «Нужно экономить! — кричал он всем, оказывающимся в пределах слышимости. — Экономить!» Но глаза Люсинды с красиво расширившимися зрачками прекрасно видели в сумраке. Тем не менее она шла вперед, придерживаясь одной рукой за обшитые деревом стены, поскольку от мышьяка у нее слегка кружилась голова.

* * *

Карлос Дасана гневно смотрел через стол, заваленный бумагами, и грозил племяннику толстым пальцем:

— Неужели ты не понимаешь, во что вляпался?

Джеральдо Сильвейра поменял положение на жестком деревянном стуле — возможно, чтобы поправить камзол или чтобы скрыть выражение глаз. Ему было смешно. Длинными пальцами он перебирал кружевные манжеты рубашки.

— Я извиняюсь, тио[6] Карлос…

— Не оскорбляй меня своими извинениями! Ты убил человека, Альдо! Нельзя извиняться за убийство! Дуэль на улице! За это вешают! — Карлос так сильно стукнул кулаком по массивному деревянному столу, что стопка бумаги подпрыгнула. — А тот, кого ты убил, был твоим кузеном!

— Я узнал об этом только после случившегося, тио. Я изви…

— Ради всего святого, попридержи язык! Если бы не я, Альдо, ты бы уже сидел в камере, и там бы тебе не поздоровилось. А оттуда отправился бы в Лиссабон и на виселицу — вот что тебя ждало! Ты мой должник!

Карлос стучал пальцами по темному деревянному столу и внимательно смотрел на племянника.

— Ты слишком красив. И испорчен. Все матери балуют детей, но моя сестра зашла слишком далеко, пусть Господь упокоит ее душу. А твой никчемный отец…

— Он был хорошим человеком, тио, — Джеральдо сверкнул глазами, но продолжал говорить спокойным голосом: — Ты не можешь его винить.

— Я спрашивал твое мнение? Я буду винить того, кого захочу! Твой отец был тунеядцем и дураком. Как и ты, слишком красивым, чтобы это пошло ему на пользу. Учись на его ошибках, Альдо, — пожилой мужчина отвел взгляд от племянника и стал подергивать усы. — Но я также виню и себя. Я слишком многое тебе позволял. Мне следовало…

Карлос Дасана резко замолчал, потер бровь толстыми пальцами и вздохнул:

— Ты не должен жить так, словно у тебя нет будущего, Альдо! Держи свое орудие в штанах! Нельзя укладывать в постель каждую женщину, которую видишь, просто потому, что у тебя зудит. Нельзя, если она замужем, Пресвятая Дева Мария! Не прикасайся к ней! Или будут трупы.

— Если повезет, то только ее мужа, тио.

Карлос Дасана выпучил глаза, на лбу начала пульсировать жилка. Джеральдо склонился вперед, опасаясь, как бы у дяди не случился приступ, но тут Дасана громко расхохотался.

— Только мужа, да? — он с трудом нахмурился. — Почему ты не заведешь баядеру[7], Пресвятая Дева Мария? Они достаточно дешевы и лучше, чем любая жена.

Джеральдо откинулся на спинку стула и посмотрел прямо в глаза старшего мужчины.

— А как же игра, дядя? — на его умном лице медленно появлялась хитрая улыбка. — А развлечение?

«Да, он точно Дасана, в этом не может быть никаких сомнений», — подумал дядя.

— Послушай, Альдо, я вмешался в дело ради тебя. Тебя передали мне на поруки. Отправили в Гоа, а не на виселицу.

Джеральдо опустил голову.

— Тио Карлос, я хочу тебя поблагодарить…

Карлос фыркнул.

— Не надо. Еще до отъезда отсюда ты можешь решить, что виселица была бы предпочтительней. Если честно, ты не мог приехать в Гоа в худшее время, — он откинулся на спинку стула. — После двадцати лет борьбы Перцовые войны наконец закончились, Альдо, и проклятые голландцы победили.

— Не может быть! Но португальский флот…

— Флот? — брызгая слюной, зашипел старший мужчина. — А ты в гавань заглядывал? Ты видишь где-нибудь флот? Его нет! Ушел в Бразилию! Мы отдали всю Азию голландцам и теперь делаем все, чтобы спасти ценную Бразилию! Смотри фактам в лицо, Альдо! Лиссабон нас бросил! Гоа потерян! Голландцы нас задушили. Лишь несколько дау[8] попытаются прорвать эту блокаду, — Карлос Дасана покачал головой. — Наши соотечественники бегут, как крысы. Они берут с собой то, что могут унести, и бегут. Трусы. В Гоа осталось только несколько сотен португальцев. Даже проклятые священники сбежали, большинство из них.

Дасана колебался, словно его следующие мысли были слишком болезненными, чтобы произносить вслух. Казалось, Джеральдо это почувствовал. Он склонился через стол:

— Говори, тио. Я не ребенок, с которым нужно церемониться, и ты меня сюда привез не из добрых побуждений. Что тебе от меня нужно?

Карлос моргнул и прикусил губу.

— Ты прав. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Кто-то из моих кровных родственников. Перцовые войны сильно ударили по нам. Дасаны почти разорены.

Мгновение Джеральдо молчал, не в силах произнести ни слова.

— Я в это не верю!

— Мой брат, пусть Господь упокоит его душу, много напортачил. Я не уверен, что смог со всем разобраться. У нас нет наличных. Однако есть товар. Боже, да! У нас склады полны товара. Но голландцы держат нас за яйца. Мы не можем торговать, Альдо, а без торговли мы умираем, — Дасана склонился ближе к племяннику и понизил голос. Теперь он говорил хриплым шепотом: — Что ты знаешь о Биджапуре?

— Об этих мусульманских дьяволах? Только то, что они были нашими врагами на протяжении сотни лет. Вначале эти язычники сдали нам Гоа, а потом атаковали нас! Они резали наших колонистов, они убивали наших женщин…

Дасана махнул рукой:

— Это все в прошлом. Прости и забудь.

— Тио Карлос!

— Враги — это роскошь для богатых, Альдо. Мы разорены. Мы примем всех друзей, которых сможем купить. А теперь слушай, Альдо, и слушай внимательно. У нас есть только один шанс все исправить, — Карлос обвел взглядом помещение, словно шпионы могли оказаться в любом месте. — Султан Биджапура умер примерно год назад. Его наследнику всего девять лет. Биджапур сошел с ума. Вдовствующая царица, вдова султана, вышла из гарема, чтобы попытаться править. Это неслыханно… Полный кошмар. Теперь вдова султана согласилась назначить регента, и вот на это-то вся наша надежда, — Карлос поудобнее устроился на стуле. — Именно поэтому я и привез тебя сюда. У меня есть для тебя работа, Альдо.



Джеральдо сел прямо, глаза его были полуприкрыты веками, но смотрели внимательно. Карлос это отметил и продолжил:

— У Дасанов остался один последний шанс. Если наш человек станет регентом, то он обеспечит нам торговую монополию в Биджапуре на восемь лет.

— Наш человек? А кто он?

— Вали-хан, великий визирь Биджапура, — Карлос прикусил губу. — Ему следует стать регентом. Он должен стать регентом — но это будет непросто. Ему приходится мириться с вдовой султана, а она тот еще подарок. Также есть армия, а армии всегда представляют проблему. Но тут дело еще осложняется тем, что командующий — индус, а индусы всегда непредсказуемы. А хуже всего евнухи. Хасваджра — евнух. Все его братья[9] станут строить заговоры в его пользу. Но даже несмотря на все это, Вали-хан победит. Ему следует победить. Он должен.

— Что ты сделал, чтобы убедить его, тио Карлос? Как ты переманил его на нашу сторону?

— Ты думаешь, это было легко? Бакшиш. Взятка. Другого способа нет… Вали-хан слишком могущественный, чтобы ему угрожать. Значит, это должна быть взятка, и очень большая. У этого человека изысканный вкус. Взятка должна его вдохновить, а не оскорбить, — Карлос позволил себе легко улыбнуться. — Нам удалось кое-что для него приобрести — кое-что уникальное. Кое-что, что он очень любит. Кое-что, что он любит больше жизни. Мы заплатили немало анн — половину лака[10]. Это сорок тысяч риалов.

У Джеральдо округлились глаза.

— Наша взятка из Ориссы, Альдо — вон куда мы за ней забрались. Сегодня она должна прибыть на дау, если, конечно, ветер не переменится. Затем в течение недели она отправится в Биджапур. Я хочу, чтобы ты тоже отправился с караваном. Мы наняли самого лучшего специалиста по заключению сделок на полуострове Индостан. Его зовут Да Гама. Возможно, ты с ним встречался: он наш дальний родственник.

Джеральдо покачал головой.

— Ну, Да Гама — самый лучший выбор. Он честный человек, хотя и скучный, он не обладает воображением, у него нет амбиций, но он смертоносен и готов к борьбе. Если нужно, он применит силу и не станет задумываться над этим.

— Он кажется идеально подходящим, тио.

— Черт побери, Альдо, я полагаюсь на тебя! Мне нужно, чтобы ты держал глаза открытыми.

Джеральдо опустил голову, чтобы Карлос не увидел, как он улыбается.

— Я буду внимательно за ним следить, тио.

Карлос посмотрел на племянника испепеляющим взглядом, словно сомневался, что Джеральдо вообще когда-либо учился. Затем дядя вздохнул:

— Мне придется закрыть этот дом. По крайней мере, на какое-то время. Конечно, мы потеряем лицо, но тут уж ничего не сделаешь.

— Ты возвращаешься в Лиссабон?

— Не в Лиссабон. В Биджапур. Нравится нам это или не нравится, но судьба Дасанов переплетается с судьбой наших старых врагов, — Карлос посмотрел в глаза племянника с неожиданной откровенностью. — Я не знаю, как сказать об этом Люсинде. Она лишилась матери, отца, теперь лишится дома…

— Но разве не было договоренности о браке Люсинды? Она же вроде помолвлена?

— Все отменено! — рявкнул Карлос. — Ублюдок прослышал о наших проблемах и… — Карлос внезапно замолчал. Джеральдо подумал, что он подавился. — Я люблю эту милую девочку, — пробормотал Карлос, достал темный носовой платок из рукава, вытер глаза, а затем громко высморкался. — Ты не должен ей ничего говорить, Альдо. Ни слова о том, что ублюдок отменил помолвку. Я скажу ей, когда подвернется удачный момент. И также ни слова о переезде в Биджапур! Она скорее умрет, чем покинет Гоа, — Карлос осмотрел платок, затем вытер глаза. — Не говори ей лишнего, слышишь? Она очень нежная и ранимая. Она мне как дочь.

Карлос снова высморкался, но на этот раз, к облегчению Джеральдо, сразу же убрал носовой платок, не рассматривая его.

— Вот так обстоят дела. Тут уже ничем не поможешь. А пока ты будешь сопровождать бакшиш Вали-хану. Ты и специалист по заключению сделок. Именно поэтому я и привез тебя сюда. Не подведи меня. Заслужи мое доверие. Преуспеешь — и получишь мою благодарность. Провалишься — и я отправлю тебя в Лиссабон на виселицу. Мы поняли друг друга?

Джеральдо кивнул.

— Очень хорошо. Больше я ничего говорить не буду. Ты — единственный сын моей сестры. Кому еще я могу доверять? Нам нужна эта монополия… А взятка — ключ ко всему! Наша единственная надежда — это доставить ее Вали-хану. Она стоит немерено, так что держи глаза открытыми! Скажи Вали-хану, что если он станет регентом, то получает наш подарок в безраздельное пользование.

Джеральдо нахмурился:

— А что это? Это какой-то корабль, дядя?

— Нет, не корабль. С чего ты взял? Это баядера, мальчик… Профессиональная танцовщица, самая лучшая проститутка, которая только жила на свете!

* * *

Дверь распахнулась и, словно набегающая на берег волна, ворвалась Люсинда. Ее белое платье ярко вспыхнуло в темноте кабинета тио Карлоса. Ее окружал запах жасмина и роз, когда она плыла над ковром в шелковых туфельках. У двери робко стоял секретарь и беспомощно разводил руками. Карлос покачал головой и жестом отослал секретаря прочь. Остановить Люсинду было так же невозможно, как циклон.

— Дядя, дорогой! — пропела Люсинда, поворачиваясь к столу. Пожилой мужчина поднялся и уважительно поцеловал подставленную щеку племянницы. — А это, наверное, Джеральдо?

— Да, я только что приехал из Макао, — вставая, ответил Джеральдо.

— Это твой кузен, Люсинда Дасана, — официально произнес Карлос и нахмурился при виде их вместе.

Джеральдо поклонился. Люсинда присела в реверансе, но, хотя и опустила голову, не сводила глаз с лица кузена. Взгляд у нее все еще оставался затуманенным от белладонны, но она заметила, что он высокий, широкоплечий, узкобедрый, что у него загорелое лицо, глаза блестят, а зубы, ослепительно белые, украшают его улыбку.

— Мне бы лучше никогда тебя не знать, — произнес Джеральдо, пристально разглядывая ее всю. — Тебе было шесть лет во время нашей последней встречи. Если я правильно помню, я посадил жабу тебе на платье.

У него блестели глаза, когда он это говорил, и Люсинда покраснела.

— Я уверена, что ты этого не делал, иначе я бы это запомнила и возненавидела тебя. В любом случае теперь я выросла.

Люсинда рассмеялась и повернулась так, чтобы тусклый свет из единственного окна кабинета упал ей на лицо.

— Не забывай, что она помолвлена, — твердо сказал Карлос. — Поэтому выбрось все дурные мысли из головы.

— Дядя! — воскликнула Люсинда. — Мы же брат и сестра!

Похоже, Джеральдо думал над этим вопросом.

— Теоретически это так: мы брат и сестра, но какой степени родства? Мы могли бы даже пожениться, если бы захотели.

Он посмотрел темными глазами в глаза Люсинды, казалось, проникая в глубину души.

— Я же сказал, что она помолвлена, — твердо заявил Карлос. — Не забывай, о чем я тебе говорил!

— И кто этот счастливчик? — спросил Джеральдо.

Когда он произносил эту фразу, в его глазах плясали огоньки, поэтому вопрос показался дерзким. Люсинда снова отвернулась. У нее горело лицо.

— Маркиз Оливейра, бывший министр его величества, — ответил вместо нее Карлос с намеком в голосе. — Большой человек.

— Надеюсь, он красив, — сказал Джеральдо. — Такая женщина, как ты, заслуживает красивого мужа.

— На портрете он красив, — заикаясь, произнесла Люсинда. — Но мы не встречались с ним лично.

Карлосу не нравилось, какой оборот принял разговор.

— Конечно, он красив! Он же богат, не правда ли?

— Желаю всего наилучшего, — сказал Джеральдо. Но, кланяясь, на этот раз он неотрывно смотрел на нее. Она тоже глядела на него затуманенным взглядом. Распрямляясь, Альдо схватил ее руку, как крошечную птичку, своими длинными пальцами и нежно коснулся ее губами. — Давай теперь будем друзьями, кузина, — после того как мы снова нашли друг друга.

Она почувствовала, как его усы щекочут ей костяшки пальцев.

— Я собираюсь в Биджапур. Хочешь присоединиться?

Карлос склонился через стол и зашипел, брызгая слюной:

— Что ты несешь, Альдо? Я никогда…

Но Люсинда уже услышала, а, когда повернулась к тио Карлосу, на бледном от мышьяка лице и в глазах с расширившимися от белладонны зрачками появилось такое просящее выражение, что ему не мог противостоять даже человек с такой сильной волей, как Карлос Дасана.

— Пожалуйста, дядя, пожалуйста! Ты же обещал разрешить мне навестить тио Викторио!

Карлос вынужден был признать, что это неплохая мысль. Если сейчас отправить ее в Биджапур, то будет проще закрыть дом. Но ему не нравились никакие идеи, которые пришли в голову не ему самому. Поэтому Карлос, конечно, сразу же ответил отрицательно. Потом он снова сказал нет, и еще раз нет.

Карлос предупредил, что путешествие будет сложным. А Биджапур — это не Гоа. Викторио, дядя Люсинды, который управлял торговыми делами Дасанов в Биджапуре, теперь состарился и часто болеет. От этих возражений намерение Люсинды только укрепилось. Джеральдо находил ответы на каждое из них, и каждый раз Люсинда снова умоляла дядю ее отпустить. Она говорила все более жалобно.

— Ну хорошо, малышка. Ты можешь ехать. Но будешь делать то, что тебе говорят, ясно? И для разнообразия подчиняться приказам.

— О да, тио Карлос, — ответила Люсинда и подошла, чтобы поцеловать его небритую загорелую щеку.

Затем или из-за мышьяка, или из-за туго затянутого корсета, или из-за возбуждения ее бледное лицо побледнело еще сильнее, глаза закатились, и она рухнула в обморок на руки дяди.

«Боже, она выглядит бледной как смерть, — подумал Карлос, подхватывая ее. — Пресвятая Дева Мария, она же взрослая женщина, — подумал он, глядя, как вздымается ее грудь. Ее темные локоны упали ему на предплечье. — Ты настоящая Дасана, моя дорогая племянница, а женщины семьи Дасанов опасны, как золото».

Карлос посмотрел на племянника, потом снова на Люсинду, которая уже шевелилась у него в руках.

«На что я согласился? — подумал дядя. — Пусть Пресвятая Дева Мария спасет нас от наших родственников».

* * *

Плоскодонный дау несся по серому морю, держась неподалеку от скалистого берега. Глаза капитана видели все: темное и грозное небо, и порывы ветра, и рулевого рядом с собой, крепко держащего сотрясающийся руль, и треугольный парус, который полоскался на ветру. Снова и снова он смотрел на капер[11]у входа в гавань, вооруженный тридцатью пушками. Трехцветный флаг капера ярко выделялся на фоне черных туч.

Последует ли он за ними? Станет ли стрелять? Когда дау зашел в гавань и воды Аравийского моря попытались отбросить его на покрытые мхом скалы Аргуина, капитан, прищурившись, все смотрел на военный корабль. Если тот разворачивается, чтобы выстрелить, капитан почти ничего не сможет сделать. Жители Гоа ему не помогут: у них нет кораблей для оказания сопротивления.

— Он разворачивается в другую сторону! — наконец закричал рулевой.

Капитан долго следил за маневром капера, прежде чем согласиться с выводом рулевого.

— Да, слава Аллаху! Доставь нас поскорее в Гоа и уведи от этих проклятых скал, — капитан не мог скрыть облегчения. Он прошел к люку в носовой части и крикнул вниз: — Сеньор Да Гама! Все отлично! Мы прорвались! Вы можете теперь подниматься наверх. Вы все теперь можете подниматься наверх!

В полутьме внизу появилась пара внимательных карих глаз, и крепко сложенный португальский солдат выбрался на палубу. Капитан попытался поддержать его под локоть, но Да Гама сбросил его руку. Он держал шляпу с широкими полями, которую, как только появился на палубе, сразу же водрузил на голову.

— Где они? — спросил Да Гама.

Капитан показал на капер, который повернул на юг и шел на всех парусах.

— Готов поспорить: он идет к Малабарскому берегу[12], — сказал капитан. — Нас они здесь не заметят. В любом случае мы окажемся в радиусе действия орудий Гоа до того, как капер сможет до нас добраться. Сейчас мы в безопасности.

Да Гама повернул обветренное лицо в сторону голландского капера и внимательно следил за ним. На лице было написано раздражение. Когда он наконец согласился с доводами капитана, то шлепнул по шляпе сверху, и она совсем скрыла его темные волосы, в которых уже проглядывала седина.

— Вы правы, капитан, — сказал Да Гама с поклоном. — Мне не следовало в вас сомневаться.

Капитан кивнул и пожал плечами, принимая слова пассажира как должное.

— Голландцев не волнуют старые дау, если они не видят на палубе португальцев. Перцовые войны закончились, сеньор.

— Может быть, — ответил Да Гама так уважительно, как только мог.

«Но мне вначале хотелось бы увидеть договор», — добавил он про себя.

Его тяжелые сапоги громко стучали по тиковой палубе, когда он направлялся на корму. Он кивнул рулевому и посмотрел на серо-зеленое Аравийское море. Волны бились о неровные остроконечные скалы у входа в гавань.

Кокосовые пальмы казались ярко-зелеными на фоне темного неба и качались на ветру, бушевавшем под грозными тучами. В любую минуту мог хлынуть ливень. Да Гама снял шляпу и подставил лицо ветру. Но когда рулевой кивнул на нескольких чаек, летающих прямо над головой, Да Гама быстро снова надел ее. Последнее, что ему требовалось, — это птичье дерьмо в волосах.

Наконец, словно приняв какое-то решение, он повернулся к ветру спиной и уставился на свою цель — яркие стены Гоа.

Впервые в жизни вид Гоа не вызвал у него никаких эмоций. Сколько лет он уже живет на Индостане? Двадцать пять? Двадцать семь? И он ни разу не ездил в Лиссабон… Нет, он никогда не оглядывался назад. По от Индии устаешь, и каждый день приносит новые проблемы.

Да Гама знал, что эти минуты — последние, когда он может расслабиться. Такой возможности теперь долго не представится. После того как дау причалит, его ждет нудная и вызывающая раздражение работа. Такова жизнь специалиста по заключению сделок. Его беспокоило, что он стареет для этого занятия. И его беспокоило, что он слишком беден, чтобы остановиться.

Он повернулся так, чтобы видеть нос судна, и резко опустил руку на пистолет. Вместо того чтобы увидеть ворота Гоа, как он ожидал, Да Гама увидел одноглазую чайку, летающую в нескольких дюймах от его носа. Старый рулевой фыркнул:

— Пристрелите ее, сеньор! Может, это испугает ее приятелей. Меня уже тошнит от их дерьма! Гораздо проще отмыть их кровь, чем их помет!

Да Гама выругался, засунул пистолет назад за пояс и замахнулся кулаком на желтый клюв чайки. Старая птица небрежно взмахнула крыльями и с сарказмом поднялась вне пределов досягаемости, чтобы присоединиться к дюжине других чаек, маячивших над головой. Они открыли клювы, показывая кроваво-красные языки, и, несмотря на ветер, неподвижно висели над Да Гамой. Они были опасны, как ножи, находясь в нескольких ярдах[13] от ничем не защищенного человеческого лица. Да Гама ненавидел чаек Гоа: их пронзительные глаза, их черные от соленой грязи животы, их резкие крики. Они напоминали ему трясущихся нищих, которые бродили по пропитанным мочой улицам Лиссабона. Мальчишкой он был для них идеальной мишенью. Он убегал от них, прятался, но тем не менее мальчик Да Гама часто оказывался в окружении побитых злых лиц, а его дрожащая рука отдавала крузадо в их хваткие пальцы.

Но теперь он находился далеко от Лиссабона и сам стал опасным. На широком поясе висело шесть двуствольных пистолетов, и стрелял он так точно и быстро, что мог бы убить дюжину чаек до того, как первые мертвые крылья коснулись бы палубы.

Тем не менее, он ненавидел чаек Гоа. Они были первой из здешних проблем. Гоа окружало множество бед, словно круги ада.

* * *

Дау приблизился к причалу. Рулевой повернул судно против ветра, чтобы замедлить ход, и оно тут же заскрипело, словно какая-то старуха. В конце концов, это ведь были только тиковые бревна, скрепленные друг с другом пеньковой веревкой.

Да Гама прислонился к палубным ограждениям и наблюдал за капитаном, громко отдающим приказания. Время от времени он подкреплял свои слова плетью. Моряки сновали во все стороны в обычной суматохе. Вскоре судно со стоном пришвартовалось к видавшему виды причалу. Там с надеждой ждала группа оборванных мальчишек. Да Гама помахал им. Птицы разочарованно улетели.

— Бакшиш! Бакшиш! — заорали мальчишки, протягивая руки. — Христианин! — закричали они, увидев, что он фаранг[14]. Они стали показывать на деревянные крестики, которые висели у них на шеях. Раньше они видели много фарангов.

— Найдите мне три паланкина! — приказал Да Гама. — Хороших!

Он бросил мальчишкам таньгу так, как бросают камень. Они все мгновенно отбежали, а затем набросились на парня, который поймал монетку. Да Гама знал, что они скоро вернутся и на причале его будет ждать дюжина паланкинов. Мальчишки и носильщики будут тянуть руку за бакшишем. Он точно так же знал, не оглядываясь назад, что теперь за ним наблюдают и моряки, надеясь на бакшиш.

«Будь проклят этот бакшиш», — подумал Да Гама. В Индии все с протянутой рукой. Вначале это были только индусы, но теперь заразились даже фаранги. И этому нет конца! Если дашь таньгу привратнику за то, что открыл перед тобой дверь, то он снова протянет руку, чтобы ты дал ему вторую монету за то, что он закрыл ее за тобой.



Нигде это не было так противно, как в Гоа.

Здесь бакшиш перестал быть просьбой — это стало требованием, даже угрозой. Теперь каждый раз необходимо думать о будущем. «Встретимся ли мы вновь? — должен думать посетитель ресторана, глядя на официанта. — Хочу ли я видеть твой плевок, прилипший к моей кружке, в следующий раз, когда я соберусь здесь выпить?»

Уже открыли люк грузового трюма. Худые, обнаженные до пояса индусы выносили огромные мешки с перечным зерном. Капитан наблюдал за ними и ругался. Мешки с глухим стуком опускали на причал, и от каждого поднималось облако пыли с резким запахом. Одни молодой моряк начал чихать, старшие хохотали.

Да Гама прошел к люку в кормовой части и крикнул:

— Сеньор Слиппер, поднимайтесь наверх, мы причалили!

В ответ прозвучал только жалобный стон на высокой ноте. Да Гама засмеялся.

— Вы почувствуете себя лучше, ступив на землю, сеньор!

Да Гама обвел взглядом причалы. В городские ворота входили, лениво шагая, два слона. Погонщики не обращали внимания на ругательства возниц, в телеги которых были запряжены волы. Эти телеги застряли из-за слонов, не позволявших им проехать.

Не дожидаясь, когда спустят сходни, Да Гама спрыгнул на причал. Стоящий рядом моряк смотрел на него ледяным взглядом. Несомненно, этот начальник сходней теперь понял, что из-за прыжка Да Гамы лишился бакшиша.

«Он не предполагал, что я допрыгну», — подумал Да Гама, довольный собой.

На причале Да Гаму окружила толпа мальчишек. Они показывали на свои крестики, болтавшиеся на веревочках у них на шеях.

— Здравствуй, брат! Здравствуй, христианин! — кричали они на португальском и показывали на паланкины. Носильщики с готовностью ждали рядом. — Паланкин до города только три риала! Христианин!

— Только две рупии! — заорал Да Гама на хинди.

Несколько мальчишек сжались в страхе, другие, более настойчивые, придвинулись поближе, вытягивая вперед кресты. Да Гама нахмурился и стал проталкиваться сквозь них. Он пошел по причалу, мимо гор блестящих зеленых кокосов, сложенных, подобно отполированным пушечным ядрам, мимо чаек, которые спорили с тощими коровами из-за груды мусора. Худые, темнолицые мужчины с яростными взглядами, шатаясь, проходили мимо. Они сгибались под джутовыми мешками с корицей, которые были в два раза тяжелее их самих.

Да Гама нахмурился. Определенно, в порту кипела работа, но не в таких масштабах, как раньше. Если ему требовались доказательства того, что голландцы душат португальскую торговлю, то они были перед ним. Движение на причале было гораздо более медленным, чем ему следовало бы, в особенности в это время года, сразу же после сезона муссонов. Причал должен был прогибаться под весом товаров. Но этого не происходило.

Внезапно Да Гаму окружили постоянно обитающие на причале мальчишки и, словно на волне, потащили его к паланкинам. Носильщики кричали и жестикулировали, а Да Гама вдруг заметил высокого мусульманина в тюрбане, который наблюдал за сценой с расстояния в несколько ярдов и явно забавлялся.

— Патан! — радостно закричал Да Гама, широко разводя руки.

Он направился к Патану и заключил его в медвежьи объятия. Носильщики и мальчишки последовали за ним, но остановились чуть поодаль. Мусульманин был таким высоким, что шляпа Да Гамы с широкими полями ткнулась ему в лицо. Это помогло ему скрыть удовольствие.

— Салям алейкум, — прошептал Патан.

— Что я должен теперь сказать? Алейкум салям? — Да Гама рассмеялся. Конечно, он знал ответ.

Шум, создаваемый носильщиками паланкинов и мальчишками, собравшимися вокруг них, стал невыносимым. Патан грозно посмотрел на толпу. Только от одного этого взгляда шум прекратился, и мальчишки с мужчинами стали по одному отступать назад.

— Как тебе это удается? У меня никогда не получается отогнать их прочь! — сказал Да Гама.

— Они не считают тебя опасным, — ответил Патан. — Если бы они знали тебя так, как я, у тебя не возникло бы трудностей.

Да Гама пожал плечами:

— Это все объясняет. Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, я, возможно, был опасен. Теперь я просто старик. Они видят меня насквозь… А ты ослеплен слишком большим уважением.

Патан вежливо склонил голову.

— Я вижу, что твое достоинство не позволяет тебе даже смеяться над моими шутками. А теперь скажи мне, друг мой, что привело тебя в этот нечестивый город?

Лицо Патана мало что выражало.

— То, что привело тебя, также привело и меня, — ответил он.

Да Гама нахмурился:

— Я здесь только для того, чтобы выполнить работу для Дасанов. Обеспечить заключение сделки.

— Я здесь по тому же делу, — тихо ответил Патан и с ничего не выражающим лицом уставился на хмурящегося Да Гаму.

— Отправляешься в Биджапур? Ты — бурак[15]?

— Да. Великого визиря, — ответил Патан. Да Гама кивнул. — И тебя, и меня выбрали для выполнения одного и того же задания.

Мусульманин наблюдал за Да Гамой и его реакцией.

— Эта мысль меня беспокоит.

— Меня это тоже беспокоит, друг мой. Хотя у меня и нет твоего опыта, у меня тоже есть репутация, хотя она и незаслуженная. И я не ожидал увидеть тебя здесь, — он опустил голову в тюрбане. — Но путешествие может оказаться забавным. Не исключено, я найду какой-то способ вернуть тебе долг.

Да Гама фыркнул:

— Ты снова об этом? Сколько еще ты будешь мне надоедать своей благодарностью? Я же говорил тебе: это ничто. Пустяк. Любой человек сделал бы то же самое.

Патан поднял голову.

— А теперь скажи мне: что ты знаешь про это задание?

— Очень мало. Великий визирь сказал, что я должен обеспечить прибытие товара в изначальном виде. Больше он ничего не сказал. Он опасается шпионов.

Да Гама тихо присвистнул.

— A-а, друг мой, друг мой, друг мой. Ветер принес тебе проблемы, — он кивнул в сторону дау. — Вон сейчас оттуда выходит наша проблема.

Невысокий, тяжелый мужчина, внешне напоминающий шар, шатаясь и подворачивая ноги, спускался по сходням. Хотя ему явно требовалась помощь, никто из моряков не подал ему руки.

— Это он проблема? — спросил Патан.

— Нет, — Да Гама кивнул на палубу. — Она.

* * *

Она была маленького роста, но солнечный свет, отражавшийся от ее серебристой шали, придавал ей царственное великолепие. Когда она повернулась, морской бриз прижал серебристые одежды к ее телу, и на мгновение стали видны все его контуры. Пока она проходила мимо, все моряки на палубе вставали. Когда дошла до сходней, к ней протянулось полдюжины рук с предложением помочь, но ей не требовалась ничья помощь. Она с благодарностью улыбнулась и сошла с дау грациозно и с достоинством.

Маленький толстый человечек катился по причалу перед ней, его неуклюжесть подчеркивалась плавной походкой женщины. Носильщики с мешками с корицей сбросили груз и смотрели, раскрыв рты. Коровы подняли грустные глаза, чтобы тоже посмотреть, чайки взмыли в воздух и маячили вокруг ее головы, словно слуги.

Казалось, она не произвела впечатления только на одного Да Гаму. Он широкими шагами направился к паланкинам. Похоже, никто не обращал на него внимания. Да Гама выбрал один паланкин наугад и громко шлепнул по верху.

— Эй! — крикнул он. — Чей это паланкин? Эй!

К нему, шатаясь, словно во сне, направилось несколько носильщиков. Никто из них не сводил глаз с женщины в серебристых одеждах. Ближе к концу причала у толстого мужчины развязался тюрбан. Он остановился, чтобы снова его закрутить, поэтому теперь женщина продолжала путь в одиночестве.

Ее округлые роскошные бедра напоминали блестящую мягкость спелого манго под кожицей. Бедра под юбкой покачивались в такт шагам. На причале воцарилась тишина, только позвякивали колокольчики у нее на лодыжках. Она смотрела в глаза каждому мужчине, мимо которого проходила, и этот взгляд был одновременно и надменным, и призывным. Глаза с длинными ресницами были цвета корицы, с золотистыми крапинками. Они и обещали, и дразнили.

Когда она добралась до Да Гамы, то посмотрела на него так, словно в мире не существовало никакого другого мужчины. Бриз донес легкий аромат ее духов.

— Это мой паланкин, господин?

Хотя у нее было юное лицо, голос оказался женским — низким, проникновенным и завораживающим. Он обволакивал и обвивал, словно виноградная лоза. Каждый мужчина, находившийся достаточно близко, чтобы слышать его, представлял, как эти губы ласкают его ухо, шепотом произнося его имя.

Да Гама протянул ей руку. В сравнении с ее нежной ручкой его пальцы казались распухшими и огромными. Она проскользнула внутрь, словно влилась жидкость, и задернула занавески. Когда носильщики, словно во сне, собрались поднять свою ношу, Патан подошел к Да Гаме.

— Она? Это она?

— О да, — ответил Да Гама. — Это и есть наша проблема.

* * *

— Но не Биджапур! Ты говорила, что мы отправимся в Лиссабон, малышка. Биджапур! Зачем кому-то отправляться в Биджапур? Он такой же, как Гоа, только уродливее!

— Мы едем. Вопрос решен, — ответила Люсинда. — Ты не в том положении, чтобы высказывать свое мнение, Елена.

— Как ты разговариваешь?! Это я тебя вырастила!

— Теперь я женщина, айя. Ты должна относиться ко мне более уважительно.

Правда, говорила она совсем не суровым тоном, потому что именно из бесконечных жалоб Елены многое узнала о Биджапуре: о пушке у ворот, размером больше, чем дом, о куполе Гол-Гомбаза, крупнейшем в мире. Эти названия Люсинда как бы между делом упоминала в разговорах с тио Карлосом или кузеном Джеральдо.

— Ты знаешь очень много для девушки, которая никогда не выезжала из Гоа, — прошептал Джеральдо. То, как он это произнес, блеск его ярких черных глаз, изгиб его губ в легкой улыбке заставляли ее дрожать, словно он говорил о совершенно других вещах. Очень часто во время их разговоров она краснела.

Но у нее было мало времени на светские беседы, если она хотела быть готовой к отъезду через три дня. Слуги достали из сарая, использовавшегося под склад, пыльные сундуки и подняли их по узкой лестнице к ней в спальню.

— Только два, моя дорогая кузина, — сказал ей Джеральдо. Несмотря на все ее протесты и уговоры, ей все-таки пришлось отправить все остальные назад, оставив два самых больших.

— Да я бы весь свой дом упаковала в этот сундук, — жаловалась Елена. — А мой брат с семьей поместился бы во втором.

Но Люсинда сомневалась, удастся ли ей упаковать в них все, что ей требовалось.

Нижние юбки, корсеты, всевозможное белье… Елена доставала все эти вещи из комода, где они лежали сложенными, разворачивала каждую, раз встряхнув, затем бормотала что-то на хинди, снова складывала и паковала. Платья чистили щеткой и заворачивали в ярды муслина, чтобы не запылились. Чулки и подвязки, затем туфли и прочую обувь. И постельное белье. И полотенца, и ценное мыло из Лиссабона.

— Только Деве Марии известно, что ты найдешь в этом языческого городе, малышка, — сказала Елена.

Биджапур был мусульманским королевством. Но Люсинда только хмыкнула, словно была слишком искушенной, чтобы ее это волновало.

На самом деле она видела всего нескольких мусульман — по большей части путешественников и паломников, которые садились на суда, направлявшиеся в Мекку. И видела она их только издалека. Лишь трое регулярно приходили в кабинет ее дяди. Они всегда неотрывно смотрели на нее. Один — только один — натянуто кланялся, проходя мимо нее по коридору. Она чувствовала опасность, когда они находились рядом. Такие ощущения испытываешь, когда заклинатель змей сидит перед твоим домом, а ты беспокоишься о том, что одна из кобр может сбежать. Люсинда обычно ждала у окна своей комнаты, глядя вниз на улицу, пока они не уйдут. Мусульмане ездили на лошадях — мускулистых, норовистых и резвых животных с раздувающимися ноздрями, яркими глазами и блестящими боками, словно у только что выигравших на скачках.

* * *

Однажды, придя в раздражение от того, что Елена невероятно медленно паковала вещи, Люсинда ворвалась в кабинет дяди.

— Но я не могу быть готова вовремя, тио! — закричала она, и ей удалось выдавить слезу для эффекта.

— Значит, не поезжай! Так даже и лучше! — ответил Карлос.

Конечно, он сказал это искреннее, но натянуто. Сегодня у него на столе был порядок, рубашка накрахмалена, и на стуле он сидел прямо. Люсинда огляделась, и внезапно поняла, что у него гости.

Один был португальский солдат — средних лет, плотного телосложения, мало внимания уделяющий своей одежде. Судя по выражению лица, ему было забавно. Он удобно устроился на одном из больших деревянных стульев Карлоса и поставил стакан с коричневым вином на львиную голову, украшавшую ручку. Он повернулся, чтобы получше рассмотреть Люсинду, слегка приподнялся, кивнул и широко улыбнулся, словно это было самым лучшим проявлением вежливости, которое он мог продемонстрировать. Из-за широкого кожаного пояса торчало с полдюжины пистолетов.

Второй мужчина уже стоял на ногах: высокий, стройный, с миндалевидным лицом и кожей цвета полированного тикового дерева. На нем был плотно закрученный тюрбан. Его горящие глаза и длинный узкий нос заставили Люсинду подумать о хищной птице. Люсинда попыталась скрыть свое удивление. Человек был мусульманином.

— Люсинда, пожалуйста, познакомься с моими гостями. Это капитан Патан, из двора Биджапура.

Мусульманин поднес сложенные ладони к подбородку. Люсинда поняла, что это человек с большим самомнением, что отражалось у него на лице и, вообще-то, довольно сильно раздражало. Она присела в реверансе, но не низко, правда, он, похоже не понял намека на оскорбление, а если и понял, то был слишком самодовольным, чтобы обратить на это внимание.

— Со вторым разбойником ты встречалась и раньше, но, вероятно, была маленькой и не запомнила его.

— Я знал твоего отца, Люси, — проворчал солдат, наконец удосужившись опустить поношенные сапоги на пол и изобразить подобие поклона, положенного джентльмену. — Ты тогда была еще ребенком. Он был хорошим человеком. Великим человеком. Я вижу, что у тебя все в порядке. Ты стала такой же красавицей, как твоя мать.

Она поняла, что его глаза, которые вначале показались ей сонными, на самом деле очень внимательные, пронзительные и полные жизни. Он совершенно не скрывал эмоций, и она даже растерялась и чуть не забыла присесть в реверансе в ответ.

— Опасайся его, племянница, это совратитель старой школы, — рассмеялся дядя.

— Но, дядя, ты же не сказал, как его зовут, — заметила Люсинда.

— Джебта Альбукерк Да Гама к твоим услугам, Люси, — представился мужчина и поднял склоненную голову. — Или мне теперь следует говорить: сеньорита Дасана? — Он взял ее руку загорелыми пальцами и поцеловал с нежностью, которой она не ожидала.

— Я буду рада, если вы и дальше станете называть меня Люси, — ответила Люсинда, удивляясь самой себе.

— Отлично, отлично, — произнес дядя Карлос, словно желая продолжить разговор. — Теперь вы все познакомились, и я думаю, что к концу путешествия хорошо узнаете друг друга. Но я забыл — тебе не удастся собраться вовремя! Ты это пришла мне сообщить?

— Я? Нет, тио Карлос! Конечно, я буду готова! В самом деле, мне нужно идти. Я очень рада познакомиться с вами!

Да Гама послал ей воздушный поцелуй и помахал, когда она уходила, но мусульманин, капитан Патан, только смотрел на нее, поджав губы, словно съел что-то кислое.

* * *

В канун отъезда Карлос Дасана устроил пир. Люсинда сидела за столом на месте хозяйки. Секретарь Дасанов, Карвалло, как и обычно, разместился справа от нее, рядом со своей полной женой Марией, которая намазала лицо маслом и окисью свинца. Мышьяк улучшал цвет лица только до определенного предела. В некоторых случаях его было недостаточно. Требовался свинец, который не только отбеливал лицо, но и был достаточно густым, чтобы скрыть морщины и другие возрастные изъяны. Что и требовалось в данном случае.

«Ну почему она ничего не сделает со своими волосами? — думала Люсинда. — По крайней мере, могла бы использовать свинцовую расческу, чтобы скрыть седину».

Слева от Люсинды сидел солдат, с которым она познакомилась несколько дней назад, Да Гама, искатель приключений, который, по его словам, знал ее родителей. Он помылся и побрился, смазал косичку маслом и завязал бантиком, надел галстук. Но, несмотря на приличествующую случаю одежду и приятные манеры, он казался не к месту среди фарфора и хрусталя. Создавалось впечатление, что он сидит в таверне, стеклянный кубок в его грубой руке — это металлическая кружка, а маленький жареный голубь на позолоченной тарелке — задняя часть кабаньей туши.

На другом конце стола расположились тио Карлос и Джеральдо, который выглядел свежо, как обычно выглядит мужчина, только что вышедший от цирюльника. Время от времени он бросал взгляды в сторону Люсинды, изгибал дугой бровь или слегка наклонял голову, словно пытаясь сказать: «Мы с тобой, мы понимаем, мы вдвоем». Каждый раз, когда он это делал, Люсинда слегка нервничала и заставляла себя смотреть в другую сторону, Ей казалось, что он способен заглянуть ей в душу.

Вечер мог бы получиться идеальным, если бы не последний гость, который устроился напротив Джеральдо, мусульманин, капитан Патан. Ему было неуютно на стуле, а его голова находилась выше остальных.

«Какой тщеславный и высокомерный тип», — подумала Люсинда.

Он пил только воду и хмурился, когда за столом щедро разливали вино. Казалось, что его особенно раздражает Люсинда, подносящая кубок с вином к губам.

«Зачем мне беспокоиться о том, что ты думаешь?» — говорила про себя Люсинда, сердито глядя на Патана. Но, несмотря на это, она глядела, как зачарованная, на то, как он ел, используя только пальцы, причем это у него получалось более ловко и изысканно, чем у некоторых вилками.

— Сеньор Дасана говорит, что вас все еще беспокоит организация поездки, — обратился Карвалло к Да Гаме через Люсинду.

— Я предпочел бы взять португальских солдат.

— Вам они не потребуются. Это Индия, Да Гама, — бакшиш имеет больше значения, чем оружие. Уж вам-то следовало бы это знать. Взятки гораздо более эффективны, чем пистолеты, в особенности теперь. Кроме того, с бураком прибыло пять или шесть человек.

— Нам следует отправить своих людей, а не полагаться на мусульман, — Да Гама нахмурился.

— Ну, у вас есть Джеральдо. И, конечно, вы сами — великий Деога собственной персоной. Разве этого недостаточно?

«Мужские разговоры», — со вздохом подумала Люсинда.

Она сделала большой глоток вина и бросила взгляд на Патана, внезапно поняв, что он за весь вечер не произнес ни слова. Словно почувствовав ее взгляд, он тоже посмотрел на нее, и она увидела, как он хмурится при виде кубка в ее руке. Она улыбнулась ему и протянула кубок слуге, чтобы в него подлили вина.

Внезапно она поняла, что мужчины говорят про Патана.

— Я не понимаю, почему вы так обеспокоены, Да Гама, — сказал Карвалло. Похоже, он собрался вывести Да Гаму из себя.

— Потому что он — их лучший бурак. Они не отправили бы сто, если бы не считали, что впереди ждут неприятности.

Карвалло собрался ответить, но потом решил, что лучше этого не делать, и промокнул губы салфеткой.

— И именно поэтому мы отправили за вами, господин, — наконец произнес он. — Разве вы не считаетесь также лучшим?

— Не знаю, — Да Гама покачал головой. — Может, я и не лучший, а просто последний. Все остальные уехали или мертвы.

— Уехали куда? — весело спросила Люсинда. Этот разговор становился очень скучным.

— В Лиссабон, Люси, — ответил Да Гама. — Или в Макао. Мы просто передаем Индию голландцам.

— О, Индия такая скучная. Интересно, а какой Макао?

Конечно, после этого мужчины начали рассказывать ей про Макао, она кивала, смеялась и потряхивала локонами, словно это ее на самом деле интересовало. Но внезапно она снова насторожилась: Карвалло и Да Гама начали шептаться о Джеральдо. Пытаясь не привлекать к себе внимания, она напряженно прислушивалась.

— Значит, Карлос оплатил его долги в Макао? — спросил солдат.

Карвалло, идеальный секретарь, просто пожал плечами:

— Вы бы поразились, если бы я сказал вам, сколько он был должен. А он, верите ли, набрал долгов еще и в Гоа. Всего за несколько дней, которые он провел здесь.

Да Гама сделал большой глоток вина.

— Я помню себя молодым, — сказал он, улыбаясь Люсинде, которая притворилась, будто ей неинтересно. — А его семья? — спросил Да Гама, но что-то в его тоне заставило Люсинду подумать, что он знает правду и без вопросов.

— Нехорошие типы, по большей части. Они очень мало ему оставили, а то, что было, как я понимаю, уже спущено.

— Да, такой родственник и даром не нужен, и лучше бы его не иметь вообще. Это я вам точно говорю, — сказал Да Гама и склонился вперед. — Он приносит несчастье. Вокруг него умирают люди. В Лиссабоне за один месяц умерли три его кузена, — Карвалло вопросительно приподнял бровь, а Да Гама склонил голову, чтобы подчеркнуть свои слова. — В Макао он убил своего двоюродного дедушку.

— Но я слышал, что убитый был молодым человеком.

Да Гама откинулся на спинку стула, сделал глоток вина и пожал плечами:

— Дальний родственник. Там сложные родственные отношения. Генеалогия — это мое хобби.

Это привлекло внимание Люсинды.

— А почему, сеньор? — спросила она.

Да Гама улыбнулся и смущенно покачал головой:

— Из-за моей фамилии, Люси. Я питал надежды, представляешь? Я мечтал, что являюсь родственником Васко да Гамы. Я надеялся оказаться потерянным наследником и невероятно богатым.

— И что?

— Оказалось, что это не так, — ответил Да Гама с пляшущими искорками в глазах. — У меня та же фамилия, но совершенно другая семья. На самом деле я родственник Дасанов. Мне повезло, что я твой родственник, но грустно, оттого что мне приходится зарабатывать на жизнь.

— Господин Карлос планирует ввести парня в дело, — заметил Карвалло после паузы. Он смотрел на Да Гаму, словно изучая его реакцию. — Он останется в Биджапуре и станет работать с господином Викторио.

Лицо солдата помрачнело.

— Скажите ему, чтобы следил за своей спиной, — наконец сказал он.

«Чьей спиной?» — подумала Люсинда.

Но именно в этот момент тио Карлос поднял кубок. Слуги поспешили наполнить кубки других господ, Патан хмурился.

— Завтра вы уезжаете в Биджапур. Пусть Пресвятая Дева Мария позволит всем вам совершить приятное путешествие!

— Долгих вам лет жизни и здоровья, тио Карлос, — ответил Джеральдо, чокаясь с дядей. Все за столом подняли кубки, раздались одобрительные возгласы.

Все, за исключением Патана, который гневно смотрел в свой стакан с водой и хмурился.

* * *

В ту ночь у тио Карлоса начался такой сильный понос, что вызвали врача, а потом и священника. Люсинда услышала суматоху и поспешила в комнату дяди, но Карвалло заверил ее, что она ничего не может сделать. Она увидела Джеральдо, сидящего в уголке у двери с обеспокоенным лицом.

— Он проявил такую доброту к несчастному сироте. Что я буду делать, если он умрет? — воскликнул молодой человек.

Люсинда положила руку ему на плечо. Джеральдо сжал ее, поднес к щеке, затем поцеловал, перед тем как отвернуться. У него в глазах стояли слезы.

К утру весь дом был охвачен волнением. Патан привел караван к дверям на рассвете, как и планировалось изначально. Конечно, в прихожей начался спор, поскольку слуги решили, что хозяин умирает и путешествие отменяется.

— Ты должна что-то сделать, малышка, — сказала Елена, когда Люсинда одевалась.

Люсинда надела пестрое хлопчатобумажное платье и выглянула из окна. Мусульмане-наездники стояли на улице рядом с несколькими повозками, запряженными волами. Но они казались карликами по сравнению с огромным слоном с обвязанными бивнями. На его голове красовалась позолоченная накидка с узорами, которая блестела в лучах утреннего солнца. На спине слона возвышался паланкин с занавесками, почти достигавший окна Люсинды. Он выглядел словно миниатюрный домик с изогнутой зеленой крышей, которую поддерживали красные лакированные подпорки. Резьбу украшала позолота, использовалось много шелка, а вокруг шло ограждение из отполированной латуни.

— Что за шум? — спросила Люсинда, спускаясь по узкой лестнице.

— A-а, госпожа Дасана, — воскликнул Карвалло. — Вы говорите на хинди гораздо лучше меня. Объясните этому тупице, что ваш дядя болен и отправление следует отложить.

Люсинда почувствовала себя крошечной, когда шла к бураку. Патан оделся в свежие одежды, рукоятка меча блестела. Его лицо, вечно кислое, теперь казалось полным негодования. Она сделала глубокий вдох и постаралась распрямить плечи, чтобы выглядеть как можно выше.

— Капитан Патан, — обратилась она на хинди. — Сеньор Карвалло пытается сказать…

— Я все прекрасно понимаю, госпожа, — ответил Патан. Его голос звучал гораздо мягче и вежливее, чем она ожидала. — Но что я могу поделать, хочу я вас спросить? Я должен выполнить свой долг, понимаете? Меня не волнует, преуспею ли я или провалюсь. Но мне сказали отправляться в путь сегодня, и долг обязывает меня попытаться это сделать. Пожалуйста, простите меня, если я нарушил покой этого дома.

— Что он говорит? — спросил Карвалло, но Люсинда какое-то время не отвечала ему.

— Значит, вы понимаете, капитан, что мой дядя при смерти и мы должны отложить…

— Я ничего подобного не понимаю, госпожа. Мои люди спросили у слуг. Те сказали, что ваш дядя чувствует себя значительно лучше.

Люсинда смотрела в глаза Патана, который не отводил взгляда. Она снова почувствовала раздражение из-за его самодовольства. Она уже собиралась спорить, но вместо этого повернулась к Карвалло.

— Как себя чувствует тио Карлос? — спросила она по-португальски.

— Гораздо лучше, сеньорита, — Карвалло поклонился.

— Тогда почему мы откладываем отправление?

Казалось, Карвалло опешил.

— Это кажется неподобающим, сеньорита…

— А кто-нибудь спросил у вашего дяди, чего желает он? — тихо уточнил Патан на хинди.

Теперь удивилась Люсинда.

— Я сама это сделаю, — ответила она.

Она бросила на Карвалло взгляд, который, как она надеялась, означал, что она держит ситуацию под контролем, затем развернулась, влетела в дом и поспешила наверх.

Она нашла Джеральдо спящим в кресле перед дверью дяди.

— Он провел тут всю ночь, — сообщил Люсинде камердинер Адольфо, когда пропускал девушку внутрь.

— Заходи, племянница, — пригласил Карлос.

Взмах руки, казалось, отнял все его силы. Он побледнел после кровопускания, но глаза у него блестели, и он улыбнулся ей с любовью.

Она объяснила ситуацию.

— Караван должен отправиться в путь немедленно, — заявил он ей. — Дела обстоят не очень хорошо, и я опасаюсь любой задержки.

— Да, дядя, — ответила Люсинда, положив ладонь на его руку. Его кожа на ощупь казалась тонкой, холодной и слегка влажной. Его помыли, зачесали волосы назад, но, несмотря на все это, запах блевотины и фекалий все равно витал в воздухе. — Значит, мы отправимся в путь, как ты говоришь.

— Подожди, — сказал Карлос, накрывая ее руку своей второй. Она увидела у него на предплечье белую повязку, закрывающую рану в том месте, где врач пускал кровь. — Прошлой ночью они подумали, что я умираю. Они сказали, что это яд. Ха! Слишком много вина для старика, вот и все. Но знаешь, что я думал, когда священник проводил таинство миропомазания?

Люсинда скрыла удивление. Никто не сказал ей про священника.

— И что, дядя?

— Не о своих грехах или Деве Марии. Нет, я думал о тебе, — у него на щеке заблестела слеза. — Ты такая идеальная, Люси. Такая чистая. Семья — это все. Теперь я это понимаю лучше, чем когда-либо раньше. Ты — это все, что у меня теперь есть, моя дорогая.

— И Джеральдо, дядя.

— Что? — переспросил Карлос, словно проснувшись.

— Джеральдо… Он ведь тоже семья, не так ли? И Викторио, твой брат. Не забывай их.

Он долго смотрел на нее, перед тем как наконец ответить.

— Не совсем брат. Родственник, — он снял руку с ее ладони. — Да. Это только значило…

— Да, дядя?

Он вздохнул и закрыл глаза, и какое-то мгновение испуганная Люсинда опасалась, что он умер.

— Я думал, что ты поймешь, — пробормотал он.

— Я понимаю, — ответила она.

Карлос махнул рукой.

— Иди. Передай мои наилучшие пожелания Викторио. Наслаждайся путешествием.

— Спасибо, тио Карлос, — она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Еще одно, — он судорожно вздохнул, когда она уже собралась уйти. — Да Гама. Будь осторожна. Не доверяй ему.

Услышав эти слова, Люсинда уставилась на дядю. Ей страшно хотелось услышать больше, но она видела, как он слаб. Ему было трудно разговаривать, а если сказать по правде, то ей хотелось побыстрее отправиться в путешествие. Ей хотелось, чтобы скорее начались приключения.

— Хорошо, дядя, — весело сказала она. — Со мной все будет в порядке.

Снаружи она потрясла Джеральдо за плечо.

— Просыпайся. Мы уезжаем.

— А с ним все будет в порядке? — спросил Джеральдо с самым серьезным видом.

— Тио Карлоса не так-то просто убить. Для этого потребуется нечто большее, чем понос, — ответила она.

Однако на лице Джеральдо было написано беспокойство, а не облегчение.

* * *

Когда какой-то житель Гоа говорил: «Мы отправляемся на рассвете», — все понимали, что это только речевой оборот. К тому времени, как прозвучали слова прощания, а сундуки снова открыли, чтобы добавить разнообразные забытые вещи, уже давно рассвело. Наездники-мусульмане достали и развернули молитвенные коврики перед восточной стеной. Затем сундуки снова загрузили и привязали к повозкам, в которые были впряжены волы, затем отвязали и сняли, снова загрузили. Теперь солнце стояло уже высоко, а животные хотели пить и проявляли нетерпение.

Люсинда настолько привыкла к Гоа и множеству непредвиденных задержек, что не понимала все увеличивающегося раздражения капитана Патана. Патан отправил слуг за водой для животных, но жители Гоа двигались крайне медленно, поскольку это было время сиесты, и в конце концов Патан отправил своих людей.

Затем слон обгадился на улице, и оказалось некому убирать дерьмо, потому что слуги Дасанов к этому времени благоразумно исчезли в затененных уголках. Охранники-мусульмане, посчитавшие оскорблением для себя поход за водой, не отозвались на мягкую просьбу своего начальника, а он не считал возможным им это приказывать. В конце концов появились какие-то никому не известные людишки — неприкасаемые[16], которые и унесли слоновье дерьмо в корзинах. Эти корзины они несли на головах. Правда, и после уборки вонь не исчезла.

Да Гама, который мог бы помочь, почему-то сидел в тени дверного проема и позволял Патану самому решать все проблемы.

— Пока ему везло гораздо больше, чем повезло бы мне, Люси, — пояснил он, когда Люсинда спросила его об этом. Казалось, Да Гаму забавляет все происходящее. Люсинда подумала, не выпил ли он.

Что касается Джеральдо, то после бессонной ночи он отдал приказ не беспокоить его до тех пор, пока караван на самом деле не будет готов тронуться в путь, и спал в своей комнате с задернутыми шторами.

В полдень, вместо того чтобы находиться уже в пути, Люсинда занялась организацией обеда для путешественников. К счастью, она остановила слуг до того, как тарелки с холодным мясом покинули дом, и отправила их назад в кухню. Там она приказала положить ветчину и говядину на отдельные тарелки, потому что индусы-христиане, несмотря на принятие христианства, отказывались есть мясо коровы, а мусульмане не станут есть свинину. Португальцы, конечно, ели все.

К тому времени, как колокол на церкви Святой Екатерины пробил два часа, казалось, что все готово. Люсинда послала Елену удостовериться, все ли собрались для отправления в путь, а сама побежала в комнату дяди. Еще не успев завернуть за угол, она услышала крики.

Она чуть не врезалась в Джеральдо, которого отталкивал разозленный камердинер тио Карлоса. Несмотря на рост и силу, создавалось впечатление, что Джеральдо не в состоянии противостоять праведному гневу беззубого камердинера.

— Адольфо, объясни, что происходит! — воскликнула Люсинда.

— Он пытался проскользнуть в спальню господина, сеньорита, — сказал Адольфо и еще раз гневно толкнул Джеральдо в грудь.

К удивлению Люсинды, Джеральдо выглядел обескураженным и даже виноватым, а не разозленным, как она ожидала. Она могла бы также понять, если бы ему стало забавно и смешно.

— Я хотел попрощаться, — сказал он и беспомощно развел руками. — Кто знает, когда мы снова сможем увидеться с тио Карлосом?

— Он задумал недоброе, — настаивал камердинер. — Посмотрите, что я нашел на полу у его ног! — закричал Адольфо и раскрыл кулак перед носом Джеральдо, а затем протянул руку к Люсинде. На ладони лежала крошечная серебряная коробочка.

— Мой мышьяк! — воскликнула Люсинда.

— Яд! — размахивая коробочкой, заорал Адольфо. — Преступление!

— Значит, теперь ты обвиняешь сеньориту Дасану? — спросил Джеральдо и выхватил коробочку из руки камердинера. — Ты утверждаешь, что моя кузина отравила нашего дядю?

Адольфо открыл беззубый рот и выдавил один долгий звук: «О-о!».

— Я не это имел в виду! — закричал он.

— Пойдем со мной, Люси, — сказал Джеральдо, крепко взял ее за руку и повел прочь. Через плечо он бросил: — Я отправлю очень суровое письмо дяде насчет этого оскорбления его племянницы.

— Вернитесь! — размахивая пустым кулаком, закричал Адольфо.

— Сколько лет этому дураку? — спросил Джеральдо с горящими глазами.

— Наверное, шестьдесят, может семьдесят.

— Понятно, — вздохнул Джеральдо, словно пытаясь успокоиться. — Возможно, это все объясняет.

— Он очень давно работает на тио Карлоса. Не нужно его наказывать.

— Ты, как и всегда, права, Люси. На этот раз я его прощу, — когда он улыбнулся, зубы заблестели на солнце, словно жемчужины. — Прости меня за несдержанность. Наверное, я очень сильно о тебе беспокоюсь, — он нежно сжал ее руку и протянул ей коробочку с мышьяком. — Как я понимаю, это твое. Встретимся внизу.

Когда Джеральдо направился в свою комнату, Люсинда попыталась навести порядок в мыслях. И если более старшая или более мудрая женщина могла бы задуматься о Джеральдо, его увиливаниях и попытке украдкой проскользнуть в комнату дяди или о таинственном появлении серебряной коробочки у ног Джеральдо, Люсинда все еще размышляла над тем, как он сказал, что очень сильно о ней беспокоится. Он назвал ее Люси, и произнесенное им имя на протяжении многих часов эхом повторялось у нее в сознании, словно там звенел золотой колокольчик.

* * *

Наконец все было готово. Люсинда в последний раз прощалась с Карвалло и его женой, когда услышала крик Елены на хинди рядом с одной из повозок, в которые были запряжены волы. Вокруг собралась толпа, не давая Люсинде рассмотреть происходящее, но она услышала женские голоса. Эти женщины называли друг друга очень нехорошими словами. Да Гама махнул Люсинде, жестом подзывая к себе.

Там стояла Елена, упершись руками в бока и широко расставив ноги. Она показывала на кого-то, кого Люсинда не могла рассмотреть, и кричала.

— Она — твоя служанка, Люси, — сказал Да Гама, подталкивая девушку вперед.

Наконец Люси увидела второго человека, и, несмотря на то что эта личность говорила женским голосом, Люсинда предположила, что это все-таки не женщина. Хотя это, конечно, могла быть женщина, маленькая и тучная, одетая как мужчина.

— В чем дело, Елена? — спросила Люсинда на португальском.

Лицо Елены было искажено злостью и отвращением.

— Вначале этот шакал говорит мне, что я должна ехать, как мешок муки, на повозке с волами! — рявкнула она на грубом хинди и гневно указала пальцем на капитана Патана, который смотрел в небо и молчал. — Затем они говорят мне, что я должна ехать с хиджрей[17]! Я не позволю им так оскорблять меня! Пусть она идет пешком!

— Пожалуйста, айя, успокойся, — сказала Люсинда на португальском, направляясь к ней.

Елена шагнула в сторону.

— Никогда! — гневно заявила она. — Я не поеду с хиджрей!

После этого она скрестила руки на груди и уселась на землю.

Второй человек — мужчина, женщина или кто бы это ни был — повернулся к Люсинде круглым лицом, на котором были написаны обида и грусть.

— У меня несчастливая судьба — терпеть такое отношение к себе, госпожа, — прозвучал высокий голос. Люсинда подумала, что этот голос больше подошел бы ребенку, чем женщине.

Конечно, теперь она сообразила. На хинди слово hijra используется для ответа и означает «не то и не это». Теперь, глядя на странную фигуру, грустно стоявшую рядом с ее служанкой, Люсинда все поняла.

— Хиджра, — пробормотала она.

— Мукхунни[18], госпожа, — сказал человек на хинди. Он был оскорблен и высоко поднял голову. — Это будет правильный термин. Я был одним из главных евнухов в серале султана Биджапура. И очевидно, что я — это он, а не она!

Елена закатила глаза.

Не зная, что еще предпринять, Люсинда присела в реверансе, но не низко. В ответ на это евнух приложил сложенные ладони ко лбу.

— Простите мои дурные манеры, — сказала она, зная из уроков Елены, что извинения — всегда лучший способ начать разговор на хинди. — Вы — первый… э-э-э…

— Мукхунни, госпожа, — подсказал евнух с высоко поднятой головой. Таким образом демонстрировалась маленькая шея. — Слово означает «с короткими бивнями» и является правильным обращением к человеку, изуродованному, как я.

Пока он смотрел на нее, Люсинда поняла, что люди, собравшиеся вокруг них, чтобы послушать спор, теперь начинают ее осуждать. Она слышала шепот.

Служанка продолжала сидеть на земле с недовольным видом. Евнух, одетый в шелка, ждал с гордым видом, словно бросал ей вызов. Осмелится ли она что-то сказать? Капитан-мусульманин смотрел на нее с презрением. Глаза Да Гамы смеялись. В толпе шептались.

Неужели ей никто не поможет?

И именно в этот момент она почувствовала, как сильная рука нежно сжала ее предплечье и услышала шепот:

— Я с тобой.

Это был Джеральдо.

Джеральдо щелкнул пальцами над Еленой. Она подняла голову, чувствуя себя оскорбленной.

— А теперь встань, женщина, и садись в повозку, как тебе и велели, — произнес он на прекрасном хинди.

У Елены округлились глаза.

— Не с хиджрей. Я не сяду.

— Ты сделаешь то, что прикажет твоя хозяйка, — ответил Джеральдо. Хотя он и говорил тихим голосом, тон намекал на суровые действия.

Теперь все посмотрели на Люсинду.

— Но, кузен, почему здесь находится этот евнух? — прошептала она, обращаясь к Джеральдо.

— Он здесь, чтобы следить за… грузом, — прошептал Джеральдо в ответ.

Конечно, в дальнейшем Люсинда пожалеет, что не спросила о грузе, который вез караван. Но после слов Джеральдо у нее в голове тут же появился ответ.

— Очень хорошо. Значит, если вы не хотите ехать вместе, один из вас отправится с грузом.

Глаза Елены округлились, но евнух, к удивлению Люсинды, широко улыбнулся с явным облегчением.

— О, спасибо, госпожа, спасибо, — пропищал он и поспешил прочь, но затем вернулся и после некоторых колебаний сжал ладонь Люсинды пухлыми ручками. — Я никогда не ожидал такой милости от фаранга. Простите меня.

После этого он поспешил к слону. Люсинда уставилась на свою руку.

— Теперь что касается тебя, — Люсинда нахмурилась и повернулась к Елене. — Как ты смеешь устраивать такую сцену при всех? И почему ты отказалась ехать с этим человеком? Потому что он немного отличается от других? Христианское милосердие учит нас любить других, а не презирать их.

Она могла бы сказать это на португальском, но вместо этого говорила на простом хинди, желая наказать Елену за неповиновение. Елена гневно смотрела на нее. Люсинда глядела холодно.

— Все мы не без греха, Елена. Но я не потерплю дерзости и пренебрежения. Ты останешься здесь, Елена.

— Но, моя маленькая! Как…

— Хватит! Ты меня слышала. Снимай свой багаж с повозки и отправляйся в дом!

Люсинда ждала. Она ожидала немедленных извинений, но они не прозвучали. Прошла минута, потом вторая, но Елена продолжала молчать. Более того, пока они ждали, когда снимут багаж служанки, Люсинда заметила победный блеск в темных глазах Елены, который та пыталась скрыть.

«И что же я натворила? — подумала Люсинда. — Что я буду делать без нее?»

Однако, до того как она успела изменить решение, капитан Патан велел всем занимать свои места. Затем он повернул лошадь к Люсинде.

— Вы поедете в паланкине, госпожа, — сказал он на хинди и кивнул на серебряную лестницу, прислоненную к боку слона. Люсинда в отчаянии оглянулась на Елену, но Патан оказался между ними и тихо произнес: — Вы поступили справедливо и мудро, госпожа. Пророк учит, что мы должны проявлять уважение к ближним, даже к тем, которые отличаются от нас. Вы меня пристыдили, госпожа.

— Вас? Пристыдила? Каким образом? — удивленно спросила она.

Его голос звучал натянуто:

— Я нахожусь в земле христиан и должен быть терпимым, как учил Пророк. Но я ругаю людей, я осуждаю их, потому что вы немного отличны от меня. Потому что вы поклоняетесь Всевышнему иначе, чем я.

Они добрались до лестницы, и Патан ловко соскочил с лошади, а затем взял Люсинду под руку, чтобы помочь взобраться наверх. У нее были тяжелые юбки до пят, которые раскачивались на мягких обручах, подчеркивая ее тонкую талию. Она радовалась его прикосновению, успокаивающему и уверенному. Без его помощи ей, наверное, было бы не справиться.

— Я — мужчина. Я — мусульманин. Тем не менее сейчас я вынужден учиться у христианки, да еще и женщины. И поэтому мне стыдно.

— Ну, это, наверное, очень хорошо, — сказала Люсинда.

Патан впервые на ее памяти улыбнулся. Португальцы улыбаются иначе. В его улыбке было что-то другое, словно удовольствие заслужено, а не получено просто так. И улыбка выглядела более расслабленной, словно, после того как удовольствие заслужено, им можно наслаждаться и смаковать его.

— Вы очень терпимы и очень мудры, госпожа. Я считаю за честь сопровождать вас.

К этому времени она уже добралась до верха лестницы. Погонщик поднялся со своего места на голове огромного животного и встал, поставив голые ноги на уши слона. Затем он раздвинул занавески паланкина острым латунным анкасом[19], а другой рукой крепко взял Люсинду за руку. Лишь немногие мужчины когда-либо касались ее таким образом. У этого погонщика оказалась сильная и сухая рука.

— Пожалуйста, заходите, госпожа, — крикнул снизу Патан.

Внезапно Люсинда замерла на месте, глядя внутрь паланкина.

«Не может быть! — подумала она. — Нельзя ожидать, что я поеду здесь. Не с ними».

На подушках и подстилках за шелковыми занавесками, которые трепались на долетавшем от океана ветерке, сидел евнух. Он улыбался и кланялся. Рядом с ним сидел груз, который показался Люсинде полуголым.

«Баядера, — подумала она. — Профессиональная танцовщица. Обычная шлюха».

Снизу капитан Патан смотрел на нее с глубоким почтением.

«Ну, мне хотелось приключения», — подумала Люсинда.

При помощи погонщика и евнуха она забралась внутрь.

* * *

— Это и есть та милая женщина из фарангов, о которой я говорил, — обратился евнух к баядере высоким голосом. Он быстро произносил слова. — Заходите, заходите. Заходите, — сказал он Люсинде. — Разве не мило? Наш собственный маленький домик.

Затем он схватился пухлыми ручками за руки Люсинды, с гораздо большим энтузиазмом, чем требовала простая поддержка, а потом задергивал занавески, пока она заползала внутрь и пыталась устроиться на подушках.

— И она говорит на хинди, — добавил евнух, словно и не прекращал разговаривать с баядерой.

Он широко улыбался Люсинде. Сквозь шелковые занавески в паланкин проникал приглушенный солнечный свет. В этом свете Люсинда рассмотрела странное лицо евнуха. Создавалось впечатление, будто на лицо юноши наложили слоями заварной крем. Она смогла различить острый подбородок с ямочкой, который словно плавал среди океана щек.

— Должен быть какой-то более приличный способ сюда подниматься, как вы думаете? Лишаешься чувства собственного достоинства, пока лезешь сюда таким образом.

Он склонился к выходу и просунул голову между занавесок. Люсинда рассмотрела его тучное тело, напоминающее тело мальчика, надутого, словно воздушный шар.

— Убирайте лестницу, капитан, сейчас же убирайте. Мы все уже на месте, — выкрикивая эти слова, евнух вертел огромной задницей.

Люсинда увидела, как баядера легко кивнула на толстую пятую точку евнуха, словно они, как женщины, могли понять шутку.

— Ну, теперь, наверное, мы можем трогаться, — объявил евнух и снова сел. Щеки у него порозовели. — Ждем целый день. Разве нам нечего делать?

— Везде одно и то же, — тихо произнесла баядера. Ее лицо выглядело абсолютно спокойным. Люсинда отметила, что баядера моложе, чем показалось в первое мгновение. На самом деле она скорее одного возраста с самой Люсиндой. На коленях баядера держала нечто, казавшееся кучей пальмовых листьев.

— Я думаю, что вначале нам всем нужно представиться, — сказал евнух. — Это моя новая госпожа, знаменитая девадаси… — но баядера остановила его, едва заметно подняв палец.

— Ты должен называть меня моим новым именем, именем профессиональной танцовщицы. А то как мне к нему привыкнуть?

— Нет, госпожа… — запротестовал евнух, но она снова заставила его замолчать, на этот раз закрыв глаза.

— Меня зовут Майя. Я — профессиональная танцовщица — и все.

— По, госпожа, ей следует знать. Ты была…

— Я много кем была. Но теперь… — она со вздохом опустила глаза. — Теперь я Майя, профессиональная танцовщица.

Она поприветствовала Люсинду, поднеся ко лбу сложенные ладони. Люсинда уже собиралась что-то сказать, но тут за занавесками паланкина закричал невидимый погонщик, и слон тронулся с места. Люсинда завалилась на спину, на множество разбросанных повсюду подушек.

— Мы поехали! — радовался евнух.

Люсинда уже распрямилась, когда евнух протянул пухлую руку, чтобы помочь ей. Он выглядел обиженным из-за того, что она не воспользовалась его помощью, хотя она ей теперь не требовалась.

Майя опустила глаза и что-то прошептала себе под нос.

«Смеется надо мной, — решила Люсинда, но затем изменила свое мнение. — Нет, она молится, произносит мантру, чтобы путешествие прошло хорошо». Когда девушка посмотрела на евнуха, то увидела веселые живые глаза.

— Меня зовут Слиппер, — с самым серьезным видом представился он.

— Может, тебе следует назвать ей твое настоящее имя, — сказала Майя.

— О, какая теперь разница? Через несколько дней мы окажемся дома, и никому не будет дела до того, как меня звали раньше, — он моргнул, глядя на Люсинду, затем отвернулся и прошептал Майе: — В любом случае предполагалось, что это наш секрет.

— Хорошо, — кивая, ответила Майя. — Прости меня. Я не стану это больше упоминать.

* * *

Слон издал трубный звук. Люсинда забыла, как эти огромные животные раскачиваются во время ходьбы. Паланкин качался, подобно лодке в штормовом море.

— Требуется какое-то время, чтобы к этому привыкнуть, — сказал Слиппер, словно читая ее мысли. — Но здесь наверху гораздо лучше, чем в одной из этих старых пыльных повозок, которые тянут волы. У нас есть подушки, — добавил он и махнул на них рукой, словно Люсинда уже не сидела среди них. — И приятная тень. И еда, — он достал корзину с печеными яблоками, виноградом и сладкими лаймами. Евнух открывал корзину с довольным видом. — И, конечно, общество, которое доставляет самое большое удовольствие.

— Да, — вежливо ответила Люсинда и снова поймала взгляд Майи. Той было забавно. — Мы можем открыть занавески? Мне хотелось бы посмотреть, что происходит.

— Ну да, — сказал Слиппер, но было ясно, что предложение его разочаровало. Он потянулся к крыше паланкина и вначале опустил тонкие газовые занавески, чтобы их самих не было видно другим, и только после этого раздвинул боковые. — Я не буду раздвигать передние, — заявил он. — Кому охота смотреть на старую спину погонщика?

Люсинда уже собралась настоять на этом, но прикусила язык. И так нашлось, на что смотреть.

Караван заворачивал за угол, оставляя позади берег с растущими вдоль него пальмами и белые домики фарангов, направляясь к восточным воротам в окружающих Гоа стенах.

Слон находился в центре процессии. Впереди ехали четыре охранника-мусульманина с Патаном во главе. За паланкином следовало несколько повозок, которые тащили волы, потом — друг возле друга Да Гама и Джеральдо.

Люсинда почему-то думала, что процессия будет гораздо более грандиозной. Но происходящее и так возбуждало ее. Она ехала на спине огромного слона, в роскошном паланкине, следом за наездниками на лошадях, вооруженными длинными яркими копьями.

Колокольня церкви Святой Екатерины исчезала в тумане за спиной. Впереди Люсинда видела жалкие хижины индусов, которые окружали португальское поселение. Здесь дорога сужалась, поскольку ветхие строения, многие из которых были собраны из материалов, полученных или украденных у фарангов, ставились где попало: их хозяева мало обращали внимания на движение. Охранники требовали от пешеходов посторониться и поднимали копья, если кто-то медлил. Среди криков и насмешек караван медленно продвигался вперед.

— Давайте решать, — сказал Слиппер. — О чем мы будем говорить?

Люсинда не обращала на него внимания, поскольку они приближались к восточным воротам. Паланкин располагался почти на такой же высоте, как верх толстых каменных стен, у которых несли дежурство солдаты с кремневыми ружьями. Судя по виду, мужчинам все наскучило.

С тех пор как ее привезли в Гоа еще младенцем, Люсинда ни разу не покидала границ города. Она всю жизнь слышала рассказы о том, что происходит за его стенами, и на основании их создала воображаемый мир, полный смелых принцев и королей разбойников, а также сияющих дворцов. Это были глупости, которые обычно воображает молодая девушка. После смерти родителей тио Карлос стал ее опекуном, а затем сделал ее хозяйкой дома, и она заставила себя понять, что все эти мысли были только девичьими фантазиями. По, несмотря на это, у нее учащенно билось сердце, когда она приближалась к воротам: за ними простирался мир, о котором она только мечтала.

Привратники позвонили в большой бронзовый колокол и открыли широкие ворота, специально предназначенные для слонов. Перед тем как выйти через них, погонщик заставил слона идти очень медленно, почти остановиться. После этого он встал на голове животного, измерил высоту арки и удостоверился, что паланкин в нее пройдет, ходя и с трудом.

— Какой большой слон, — сказал Слиппер, глядя на Люсинду с почтением. — Наверное, вы очень важная особа.

— Уверяю вас, что это не так, — ответила Люсинда.

Выйдя за ворота, они медленно тронулись по некоему туннелю. На специальных площадках на стене стояли солдаты и ухмылялись, поскольку со своих мест наверху они могли хорошо рассмотреть женщин. Стволы пушек были направлены прямо на них.

— Они используют этот проход между двумя воротами, чтобы предотвратить таран внутренних. Это так неудобно! Сколько усилий! И как часто они подвергаются атакам? — Слиппер вздохнул, словно видел все это раньше. Люсинда попыталась вести себя так, словно тоже все знала об обороне города.

Слон двигался медленно, не желая никуда торопиться, несмотря на уговоры погонщика и анкас, которым тот его подгонял: огромному животному приходились нелегко в узком туннеле, особенно при повороте. Но даже после того как они его преодолели, их ждали еще последние ворота.

Солдаты широко раскрыли тяжелые створки. Люсинда задержала дыхание, когда слон пробирался между ними, но, конечно, за последними воротами никакого сказочного мира не оказалось, только огромное поле, покрытое пожелтевшей травой. Все деревья вырубили в оборонительных целях. Через несколько сотен ярдов дорога исчезала в тени леса, в джунглях тиковых и манговых деревьев, восточно-индийских хлебных деревьев и пальм. Над их высокими кронами она видела голубые тени далеких гор.

— Фу, что это за запах? — воскликнул Слиппер, прополз на другую сторону и выглянул из паланкина.

Майя бросила взгляд наружу, затем снова уставилась на кучу пальмовых листьев у себя на коленях.

— Деревня неприкасаемых, — сказала она. Майя впервые подняла голову после того, как они начали движение.

Люсинда посмотрела в ту сторону. Вначале она подумала, что это поле с поросшими травой холмиками, но затем поняла, что смотрит на низкие хижины, покрытые грязным дерном. Воняло падалью: сушились шкуры, кипятились кости, пахло старьем и смертью.

— Ты называешь их неприкасаемыми? — судя по голосу, Слиппер был раздражен.

— В этой жизни их доля — быть нечистыми. Никто не должен к ним прикасаться. Прикоснуться к ним значит самому оскверниться.

— Почему? Что с ними не так? — настаивал евнух.

— Их карма — чистить отхожие места и выделывать шкуры, делать все то, что делать противно, но что все равно должно быть сделано, — ответила Майя. Люсинда почувствовала, что она забавляет ее, как ребенок.

— Они заслуживают лучшего, чем жить здесь, — Слиппер скорчил гримасу.

— А кому нужна эта вонь в городе? Кроме того, у них своя еда и свои колодцы, а, выполняя свою работу, они приходят и уходят, когда хотят.

Слиппер нахмурился, глядя на земляные лачуги.

— Они такие грязные, как будто сделаны из грязи.

Увидев, как свинья пьет из лужи, в которой играют два ребенка, он отвернулся. Глаза у него сверкнули.

— В чем дело, Слиппер? — спросила Люсинда. — Так устроена жизнь, даже в Биджапуре.

Евнух посмотрел на нее. Для разнообразия он был серьезен.

— Это не одно и то же. Вы все увидите, когда доберетесь туда. Я сам видел, как индусы бегут принимать ванну даже после того, как их коснется тень представителя низшей касты. В исламе у всех живых существ есть душа. Мы очищаемся огнем сочувствия Всевышнего.

Он снова неотрывно смотрел на деревню и словно разговаривал сам с собой.

— Мне повезло, что я не индус. Меня послали бы сюда, понимаете? По индийским законам евнух должен жить среди неприкасаемых. Но нас не принимают даже представители низшей касты. Евнухи должны жить за пределами деревень неприкасаемых. Они должны носить женскую одежду, и они считаются особами женского пола. Про евнуха говорят «она». Им не положено колодцев, и они должны пить воду из канав. Дети бросают в них камни. Если бы я был индусом, то это была бы моя деревня. Эти жалкие грязные типы были бы моими соседями. Они бы меня презирали. Разве вы не понимаете?

Он посмотрел на Люсинду пронзительным взглядом, и она с некоторым ужасом повернулась, чтобы еще раз посмотреть на деревню неприкасаемых. Но к этому времени они уже отъехали от неприятного места, и люди и хижины стали почти неотличимыми от коричневой земли. А ветер, сладковатый от влажности леса, уносил вонь прочь.

— Вот так, — со вздохом произнес Слиппер, затем взял в руки яблоко и поднял голову. Он улыбался. — Итак, кто хочет есть?

* * *

После того как караван вошел в густой лес с нависающими деревьями, Люсинда наконец почувствовала, что оказалась в другом мире. Там было влажно, землю покрывала тень. Солнце до нее никогда не добиралось. Казалось, что даже шум, создаваемый двигающимся караваном, приглушается листвой.

Люсинда привыкла к ритмичному покачиванию слоновьей спины под полом паланкина. Куда бы она ни взглянула, со всех сторон ее окружали только темные листья и ветки. Сквозь листву иногда виднелись кусочки неба, которое казалось белым, как полотно. Она слышала шепот ветра и пение тысячи птиц. Она ощущала запах гниения и сырости, исходивший от земли, а также тепло тела слона. От слона скорее пахло травой.

— Почему ты продолжаешь выглядывать? — спросил Слиппер. — Тут ничего не увидишь.

Люсинде потребовалось какое-то время, чтобы понять: Слиппер обращается к ней.

— Оставь ее в покое, Слиппер, — сказала Майя. — Неужели ты не видишь, что она счастлива?

Люсинда с благодарностью посмотрела на танцовщицу и удивилась, что та единственная из всех поняла, что она чувствует.

— Ты много видела? Много путешествовала? — спросила Майя. Люсинда покачала головой. Майя снова перевела взгляд на кучу пальмовых листьев у себя на коленях. — Ну, в этом мы похожи, ты и я.

Люсинда удивленно посмотрела на нее, но не стала спорить. Она перегнулась через край паланкина, хотя лес здесь выглядел точно так же, как лес сто ярдов позади.

— Мы разве не собираемся разговаривать? — вздохнул Слиппер.

Капитан Патан, ехавший впереди, обернулся и увидел, как Люсинда высунулась из паланкина. Он нахмурился, заставил лошадь отойти к краю дороги и подождал, полка паланкин доберется до него.

— Не раскрывайте занавески, госпожа, — сказал он, снова трогаясь в путь рядом со слоном, но Люсинда отвернулась и притворилась, что не слышит его. — Госпожа, ради вашей же безопасности, — настаивал он.

Она никак не отреагировала на его слова.

Патан явно был раздражен, и поехал вперед, потом отправил Да Гаму к паланкину.

— Как вы там себя чувствуете? — крикнул солдат.

Слиппер пополз вперед, чтобы ответить. На его бледных щеках тут же появились розовые пятна от прилагаемых усилий.

— Привет, капитан, — сказал он на хинди. — Почему у вас столько пистолетов?

У Да Гамы на каждом боку висело по пистолету, рукоятки которых смотрели назад. На груди перекрещивались два широких ремня, и еще полдюжины пистолетов было заткнуто за них.

Да Гама рассмеялся и ответил тоже на хинди.

— У меня еще есть в рюкзаке, сеньор евнух. Лучше иметь лишние пистолеты и не иметь необходимости их использовать, не правда ли?

— Вас беспокоят волки, капитан? — спросил Слиппер. Его маленькие глазки широко раскрылись.

Да Гама приподнял одну бровь.

— Да, это так. Меня беспокоят волки, — ответил он и кивнул на занавески. — Не раскрывайте занавески, ладно? — затем добавил на португальском, глядя на Люси: — Так будет лучше для всех, понимаешь, Люси?

После этого он поскакал вперед, чтобы занять свое место в караване.

С неожиданной ловкостью и проворством Слиппер начал задергивать занавески, но Люсинда протянула руку, чтобы остановить его.

— Он только подшучивал над тобой, глупый! — сказала она. — Неужели ты на самом деле думаешь, что нас увидят волки?

— Он говорил не про волков, — заявила Майя.

Люсинда почувствовала опасность и, хотя не поняла ее, руку убрала. Слиппер задернул занавески.

* * *

Теперь в паланкине стало гораздо темнее. Майя сияла пальмовые листья с колен и коснулась ими лба, затем положила их на квадратный кусок шелка рядом с собой.

— Что это? — спросила Люсинда.

— Ты умеешь читать? — в свою очередь спросила Майя и протянула листья ей.

Конечно, это была книга, как поняла Люсинда, глядя на строчки на пальмовых листьях. Они были сшиты вместе сверху.

— На этом языке я не умею читать, — ответила она, отдавая их назад.

— Это «Гита», — пояснил Слиппер. — Она постоянно ее читает.

— Ты знаешь эту книгу? — поинтересовалась Майя. Люсинда покачала головой. — Это наш самый священный текст, — продолжала Майя, заворачивая тонкую книгу в шелк. — «Бхагавад-Гита»[20], песнь-поклонение.

— Она имеет в виду своего бога, — вставил Слиппер, неодобрительно поджав губы.

— Ты считаешь, что наш бог отличается от вашего? — спросила Майя. Казалось, Слиппер уже готов рявкнуть в ответ, но Майя смотрела на него так нежно, что он только моргнул. — Когда Магомет сказал о том, что есть только один бог, ты думаешь, он имел в виду кого-то, отличного от моего? Или от ее бога?

— Как скажешь, госпожа, — ответил Слиппер. Правда, Люсинде показалось, что евнух не убежден и даже выглядит разозленным.

Майя улыбнулась:

— В этой книге Всевышний говорит: «Когда фитиль добродетели горит тускло, я принимаю человеческое обличье». Разве христиане также не верят в это?

Она склонила голову на бок, глядя на Люсинду, которая в это мгновение затруднилась бы сказать, во что она верит.

— Мы так не думаем, — ответил Слиппер, словно за них обоих, до того как Люсинда успела вымолвить хоть слово.

— Может, я неправильно поняла, — ответила Майя. Теперь ее лицо ничего не выражало и напоминало маску.

— Я думала, что читать умеют только ваши священники, — сказала Люсинда Майе после неприятной затянувшейся паузы.

Майя перевела взгляд с евнуха на нее. Люсинда чувствовала, что женщине потребовались усилия, сохранить спокойствие.

— Это так, по большей части. Конечно, читать умеют некоторые купцы, но не на санскрите, не на языке богов. Но по какой-то причине и нас, девадаси, храмовых танцовщиц, тоже учат читать, — она рассмеялась, но глаза оставались серьезными. — Знаешь, это забавно — только брахманы произносят эти слова вслух, но я ни разу не встречала ни одного брахмана, который мог бы читать эти книги. Они учатся читать в детстве, но предпочитают запоминать священные тексты наизусть, повторяя слова за гуру. Иногда запоминаемые ими слова полностью отличаются от написанного в книгах.

— Я рад, что никогда не учился читать, — сказал Слиппер.

— Но если женщинам не положено произносить эти слова вслух, почему танцовщиц обучают чтению? — спросила Люсинда.

— Я часто сама об этом задумывалась. Может, потому что тексты, которые должны изучать девадаси, слишком скучны для брахманов, например, «Натьясутра», книга о танцах, или «Камасутра», книга о любви. Может, потому что многих девадаси в конце концов продают мусульманам и брахманы знают, что там у нас не будет доступа к священным текстам, — она грустно покачала головой. — Но, конечно, это кажется маловероятным, не так ли? Если бы их на самом деле заботило наше благополучие, они бы не стали нас продавать.

Конечно, Люсинда и раньше знала, что эта Майя — рабыня, но по какой-то причине слова баядеры дошли до самой глубины души и произвели сильное впечатление.

— Пожалуйста, не удивляйся так сильно. Меня купила твоя семья.

— Что? — заикаясь, пробормотала Люсинда.

— В этом нет ничего особенного, — вставил Слиппер, почувствовав ее растерянность.

— Какая разница для меня — для кого-либо из нас? Это просто еще одна жизнь. Теперь я рабыня… Разве я не была королем? Деревом? Собакой? Неприкасаемой? Я рождалась миллион раз, и меня ждет еще миллион перерождений.

Люсинда ничего не сказала. Она часто слышала, как купцы богохульствуют подобным образом. Но Майя была такой красивой, с почти такой же белой кожей, как у нее самой, и такой молодой, одного с ней возраста, что Люсинде было неприятно узнать правду: девушка является лишь собственностью какого-то мужчины.

— Он тоже раб, — сказала Майя и показала глазами на Слиппера.

Слиппер распрямил спину, чтобы казаться как можно выше:

— Не позорно быть рабом, госпожа. Дело не в том, кто ты, а в том, что ты делаешь, как поступаешь.

— Да, — согласилась Майя. — Этому нас также учит «Гита», — у нее блестели глаза, словно ее забавляло смущение евнуха. — В противном случае я не предложила бы себя для продажи.

— Ты сама предложила стать рабыней? — Люсинда резко вдохнула воздух.

— Почему бы и нет? Как говорит Слиппер, это не позорно. Наш храм почти уничтожили наводнения, а шастри[21] намекнул, что может получить за меня хорошую цену. Я уверена, что это спасло храм.

— А твоя семья?

— Я сирота столько, сколько себя помню. Моя гуру умерла. Она была всей моей семьей, но исчезла во время наводнения. Так почему бы и нет? Почему ты так поражена?

— Я ничего этого не знала, — ответила Люсинда.

— Ты думала, что я родилась рабыней, как ты?

Люсинда закрыла рот рукой.

— Как ты смеешь?! Я — свободная женщина!

— Правда? — мягко сказала Майя. — У тебя есть дом? Кошелек, полный золота? Ты ходишь и ездишь туда, куда захочешь? Заводишь любовника, когда пожелаешь, или не заводишь вообще, если тебе не хочется его иметь?

Люсинда нахмурилась.

— Ну, тогда прости меня пожалуйста, — продолжала Майя. — Я думала, что ты такая же, как все другие женщины фарангов — собственность какого-то мужчины, у которой нет никакой свободы. Девственница, предлагаемая богатому мужчине, чтобы объединить две богатые семьи, или жена, ценность которой заключается только в рождении сыновей.

— Я прощаю тебя, — ответила Люсинда. В последовавшей тишине она почувствовала бесконечное качание погруженного в тень паланкина, и ей снова захотелось оказаться на твердой земле.

— Я не очень хорошо себя чувствую, — сказала она наконец. — У меня болит голова.

Люсинда прилегла на подушки, прикрыла лодыжки широкими юбками и закрыла глаза. Но она чувствовала взгляды двух других попутчиков. Паланкин качался и скрипел, словно лодка, подбрасываемая волнами. Через несколько минут Люсинда заснула.

* * *

Когда бесконечное раскачивание паланкина прекратилось, Люсинда проснулась.

— Где мы? — спросила она.

— Мы проехали Вальпой и только что остановились у какого-то дома, — сообщил Слиппер, который выглядел обеспокоенным. — И мы проехали мимо очень хорошей гостиницы.

Люсинда последней спускалась по серебряной лестнице, приставленной к боку слона. Слиппер стоял в сторонке и с серьезным видом разговаривал с Майей, которая старалась не показывать раздражение.

Широкий, уютный двор выходил на глубокую долину. Солнце садилось, и его красные лучи окрашивали горы на востоке. Слуги-индусы снимали багаж и поспешно заносили его внутрь. К Люсинде подошел Да Гама.

— Твой дядя договорился, чтобы мы провели ночь здесь. Это дом Фернандо Аналы, одного из торговых партнеров твоего отца.

— Не думаю, что я когда-то с ним встречалась, — ответила Люсинда.

Высокий индус в блестящем шелковом тюрбане появился в дверях дома и спустился с веранды.

— Мой господин желает вас поприветствовать, — сказал он на сносном португальском.

Затем он натянуто, но правильно поклонился, как принято у фарангов, и даже добавил легкое движение пальцами, когда разводил руки в сторону. Подняв голову, он посмотрел на Люсинду, Да Гаму и Джеральдо, а потом широким жестом показал им на дверь. Остальные поняли, что их не приглашают. Люсинда смущенно посмотрела на Майю. Майя кивнула. Казалось, ее это не беспокоило.

Слуга повел их по темному коридору, освещенному свечами, стоявшими довольно высоко, в большой зал, почти пустой, если не считать кресла в дальнем конце, больше похожего на трон. Слуга кланялся каждому из них, когда они входили, затем закрыл за ними двустворчатые двери.

Стук сапог Да Гамы по деревянному полу эхом отдавался от высокого потолка. Рядом с троном так ярко горело полдюжины факелов, что было трудно рассмотреть, кто там сидит. У ног мужчины расположился мастифф. При виде гостей он поднялся, а при приближении Да Гамы зарычал, но хозяин один раз шлепнул его, и пес снова сел.

Когда они добрались до тропа, Да Гама, обнажив голову, поклонился, взмахнув рукой с зажатой в ней шляпой с широкими полями.

— Джебта Да Гама к вашим услугам, сеньор. А это Джеральдо Сильвейра и Люсинда Дасана. Ваш друг Карлос Дасана посылает вам наилучшие пожелания.

Джеральдо также поклонился, Люсинда присела в реверансе.

В ответ хозяин дома поднялся. Он оказался гораздо меньше ростом, чем ожидала Люсинда.

— Во имя Пресвятой Девы Марии и Иисуса Христа, нашего Спасителя, я приветствую вас в своем скромном жилище.

У него был тонкий голосок и едва различимый акцент. Когда он прошел вперед, чтобы поприветствовать гостей, и попал в яркий свет факелов, Люсинде потребовалось время, чтобы переварить увиденное.

Фернандо Анала оказался индусом.

* * *

Он был одет как португальский торговец: в длинный сюртук, короткие штаны до колена, кожаные ботинки, то есть почти так же, как Джеральдо, только золотой тесьмы оказалось больше. Но сам он был маленьким, смуглым и хрупким на вид — явно индус. Люсинда видела многих индийских женщин в европейском платье, но мужчину — ни разу. Он напомнил ей обезьяну шарманщика.

— Фернандо Анала к вашим услугам, — сказал он, отвечая на поклон Да Гамы. — Я с гордостью произношу это имя, которое получил, приняв христианство. Но вы не должны называть меня сеньором… Поскольку у нас один Отец, вы должны называть меня брат Фернандо, — с этими словами Анала подошел к Да Гаме и обнял солдата маленькими ручками. — Брат, — сказал он во время объятия.

Да Гама выглядел ошарашенным и не пошевелился. После этого Анала повернулся к Джеральдо.

— Брат, — прошептал хозяин дома.

Джеральдо уже в достаточной мере пришел в себя и смог ответить на объятия.

После этого Анала направился к Люсинде. Она не могла отвести от него взгляда. Глаза хозяина дома блестели в свете факелов и словно светились на фоне темной кожи. Казалось, он колебался, но выглядел возбужденным, обнимая ее за талию.

— Сестра, — вздохнул он, прикладывая голову к ее груди. Его редеющие надушенные волосы были заплетены в косичку. Люсинда смотрела на его темную макушку, пока он прижимался к ней.

Он долго стоял таким образом и отпрянул только после того, как Да Гама откашлялся. Но даже и тогда Анала продолжал держать руку Люсинды в своих ладонях. Она всегда считала свои ручки маленькими, но между его крошечных пальцев, унизанных кольцами, ее рука казалась огромной и неуклюжей.

— Моя жена Сильвия, конечно, тоже христианка, — сказал он, глядя на Люсинду. — Она считает за честь, что вы сегодня будете ее гостьей. Она ждет вас в гостевом домике, — он погладил пальцами ладонь Люсинды. — Я уверен, что вам будет скучно слушать разговоры мужчин.

Люсинда опустила глаза и кивнула.

— В вашей группе есть другие женщины? — он не отпускал руку Люсинды.

— Только баядера, — ответил Да Гама. Анала моргнул, словно не понял. — Профессиональная танцовщица. Девадаси.

Услышав последнее слово, Анала резко поднял голову.

— С вами девадаси? Никто мне этого не сказал, — он казался расстроенным. Люсинда воспользовалась возможностью, чтобы вырвать руку, но он держал крепко. — Меня должны были предупредить.

— Я виноват в таинственности, сеньор. Она — подарок великому визирю.

— A-а, бакшиш, — произнося слово, Анала шипел, затем поднял темное лицо к Люсинде. — Биджапур полон грешников. Город проклятых. У мусульман самые черные души, — он склонился к Люсинде, словно открывал секрет: — Мусульманин может держать дюжину жен и сотню наложниц.

Однако ей показалось, что Анала оценивает ее саму для занятия места в его гареме.

— Ну, мы должны спасть души, а не проклинать их. Есть ли лучший способ спасения души, чем торговля? В торговле мы находим способ спасения и искупления грехов, — он склонился так близко к Люсинде, что его ухо почти касалось ее груди. — Если бы я не начал торговать с фарангами, сестра, то мы с женой и сегодня оставались бы проклятыми, вместо того чтобы прославлять нашего Господа и находиться под его защитой.

— Как хорошо для вас, — ответила Люсинда. Анала так и не отпустил ее руку.

Вскоре Анала разобрался со всеми. Майю и Слиппера, решил он, будет развлекать его жена, а Патан присоединится к мужчинам-христианам во время ужина. Как сказал брат Фернандо, есть надежда, что трое христиан смогут спасти его душу. После того как вопрос был решен, Да Гама и Джеральдо поклонились Анале, когда тот к ним приблизился, и таким образом им удалось избежать повторных объятий. Но Анала еще раз прижался головой к груди Люсинды.

— Сестра, — с любовью произнес он. — Мой слуга проследит, чтобы вам было удобно, — сказал он им всем, когда они уходили. — Мы здесь читаем «Розарий»[22] перед ужином.

— О, хорошо, — удалось выдавить из себя Да Гаме.

* * *

Слуга в шелковом тюрбане проводил Люсинду через двор и открыл перед нею дверь со словами: «Доброго вам вечера, сеньорита», — на прекрасном португальском. Комната оказалась просторной, с двумя большими кроватями под балдахинами и с пуховыми перинами. Люсинда увидела, что ее маленький сундук поставили у ног одной из них. У стен стояли деревянные стулья; похоже было, что на них никто никогда не сидел. Тут и там между ними попадался маленький столик или комод.

Майя уже была в комнате. Она разложила на ковре немногие вещи из холщового мешка, который носят на плече. Люсинда подумала, не является ли этот мешок единственным предметом багажа Майи.

Майя кивнула на кровати и приподняла брови.

— Значит, так спят фаранги? — тихо произнесла она. — Мне будет страшно спать так высоко. Как вы не сваливаетесь?

— Не свалишься. Ты утонешь в пуховой перине, которая напоминает огромную подушку. Это очень удобно.

— Удобно для фарангов. Не для индусов. Я буду спать на полу.

— Наши хозяин и хозяйка — индусы, — сообщила Люсинда.

Майя подняла голову, но, увидев, что Люсинда говорит серьезно, рассмеялась.

— Я тоже удивилась, — продолжала Люсинда. — Хозяин называет себя Фернандо, так что кто знает? И одет он как португалец. Жену его я не видела. Но в любом случае она будет ужинать вместе с нами.

Сообщая это, Люсинда обошла комнату, но остановилась, заметив нечто необычное на столе. Она решила, что это какое-то место поклонения: среди разбросанных белых рисовых зерен стояла серебряная лампа. Рядом с ней лежало распятие, голова и руки Христа были покрашены в красный цвет.

— Что это? — спросила Люсинда очень тихо, словно разговаривала сама с собой.

Майя подошла к ней и тоже взглянула.

— Вероятно, она очень сильно любит этого бога.

— Ни один христианин не станет таким образом относиться к распятию.

— Она христианка, но не такая, как ты, — внезапно Майя показалась обеспокоенной. — Ты сказала, что она будет ужинать с нами? А где будет есть Слиппер?

— Конечно, с нами.

— Это будет неприятно. Я должна поговорить с Деогой.

— Кто такой Деога?

Майя в замешательстве посмотрела на нее.

— Сеньор Да Гама. Разве вы не называете его Деогой?

— Нет, — в таком же замешательстве ответила Люсинда. — А что должен сделать Да Гама?

— Подумай! Подумай об этой женщине. Он индуска. Она не станет есть с хиджрой.

— Почему бы нам вначале не спросить ее саму? — предложила Люсинда.

Майя посмотрела на нее так, словно внезапно увидела ее душу.

— Ты так хорошо говоришь на хинди, что я подумала, будто ты так же хорошо понимаешь наши обычаи. Конечно, она согласится.

— Тогда в чем проблема?

— Она согласится только из вежливости. Будет очень нехорошо заставлять ее это сделать. Это подобно предложению поесть в туалете.

Люсинда скорчила гримасу:

— По почему?

— Не беспокойся, Деога решит эту проблему. У него это очень хорошо получается. Только нужно ему сказать.

— Откуда ты это знаешь?

— Мы же три недели вместе плыли на дау.

Люсинда кивнула, но секунду спустя задумалась: ответ Майи можно было понять по-разному. Поэтому она сменила тему.

— Но ты разве не ешь вместе со Слиппером?

— Я делаю множество вещей, которые не делают индийские женщины, а вскоре сделаю еще больше. Ты знаешь это не хуже меня. Давай больше не будем это обсуждать. Я скажу Деоге, и этого будет достаточно.

— Ты кажешься очень уверенной.

Майя улыбнулась:

— Он хороший человек. Ты разве этого не поняла?

Мгновение спустя она закрыла за собой дверь.

* * *

Конечно, Да Гама все понял и сделал то, о чем просила Майя. После утомительного часа стояния рядом с «братом» Фернандо, который монотонным голосом читал одну молитву за другой перед особенно ужасающим распятием, Да Гама убедил его пригласить Слиппера на мужской ужин. Вначале хозяин не хотел этого делать, но Да Гама просил об этом снова и снова, а сам Анала беспокоился о бессмертной душе Слиппера, поэтому и преодолел свое нежелание ужинать вместе с хиджрей.

— Индус никогда бы не согласился, — заявил он Да Гаме. — Но это будет доказательством того, что в новой жизни я стал христианином.

— Ваши поступки обязательно будут одобрены Христом, — заверил его Да Гама.

Слуга Аналы нашел Слиппера в небольшом дворике у конюшен во время вечерней молитвы вместе с другими мусульманами. Охранники Патана рассмеялись, услышав, что Слиппер входит в число приглашенных.

— Что мне делать? — спросил Слиппер у Патана.

— Ты должен принять приглашение. Я уверен, что христианин считает это приглашение какой-то честью.

— А вилки там будут? — спросил евнух. — Я давно хотел попробовать есть вилкой.

— Вилки — да, — ответил слуга. — И также вино.

— Вино… — мечтательно произнес Слиппер. — Скажи ему, что я приду.

* * *

Обеденный стол освещался люстрой. Подали немало блюд: жареных цыплят размером с голубя, баранью ногу, свиную корейку. Все это было посыпало перцем и крупной солью. От мяса поднимался пар, оно блестело, с него стекал сок. Рядом с блюдами с мясом стояли подливки и соусы, от которых пахло вином и травами, лежали круглые буханки хлеба с хрустящей корочкой, и стояла масленка. Если бы не миска с рисом и тарелка с маринованными плодами манго, можно было бы подумать, что это ужин в Лиссабоне.

Мужчины сидели на стульях (стул Фернандо был на несколько дюймов[23] выше, чем предложенные остальным), ели вилками и из фарфоровой посуды. С неожиданной ловкостью и умением им прислуживали двое слуг, одетых как фаранги, если не считать босых ног и тюрбанов.

— Откуда он все это взял? — шепотом спросил Джеральдо у Да Гамы. Но тот был слишком занят едой, чтобы отвечать.

— А разве я не получу стакан вина? — спросил Слиппер высоким голосом через несколько минут. — Всем остальным его налили.

— Я предполагал, что мусульмане… — заговорил Анала, сердито надувшись. Но он быстро пришел в себя, щелкнул маленькими тонкими пальчиками и отправил одного из слуг за кубком.

Слиппер осушил весь кубок раньше, чем слуга успел отойти, и протянул его за новой порцией вина. Вскоре круглые щеки евнуха зарумянились, правда, румянец распределялся не ровно, а пятнами. Слиппер прекратил попытки справиться с неудобной вилкой и, как и Патан, стал есть пальцами, запивая еду большими глотками вина. Один из слуг постоянно находился рядом с ним, держа графин наготове.

Вскоре Слиппер едва мог разговаривать и только хихикал. Одно веко стало опускаться. Фернандо все время пытался повернуть разговор на теологию, но Слиппер пресекал каждую попытку шуткой, часто похабной.

Наконец, к удивлению всех, Фернандо соскочил со стула.

— Я больше не могу подставлять вторую щеку, — закричал он. Его голос звучал лишь чуть ниже голоса евнуха. Даже Слиппер замолчал, почувствовав гнев, исходивший от маленького тела Аналы. — Ты, хиджра, больше не посмеешь насмехаться надо мной или над моим любимым Иисусом Христом!

Чтобы подчеркнуть свои слова, Фернандо пронзил воздух вилкой.

— Твоим Иисусом? — Слиппер с трудом поднялся на ноги. — Твоим? Я не позволю никакому индусу меня ругать! В особенности ложному фарангу, как ты! Я — мусульманин, а не какой-то неверный индус! Я знал про Иисуса, когда ты все еще целовал гипсовую задницу какого-то идола!

С этими словами евнух осушил кубок и, пытаясь сохранить чувство собственного достоинства, вышел из комнаты. Его здорово шатало. Когда слуга закрыл за ним дверь, оставшиеся услышали грохот в коридоре, но никто не пошевелился.

Фернандо выхватил носовой платок из рукава и промокнул смуглый лоб, затем приложил кусок материи к губам, пока успокаивался. Это был такой типично европейский жест, что Джеральдо чуть не расхохотался.

— Нахальный хиджра! — нежные пальцы Фернандо затолкали носовой платок назад в рукав. — Словно он знает что-то про моего любимого Иисуса Христа!

— Но он знает, — тихо произнес Патан. — Он — мусульманин, хотя и пьет. Вы, конечно, должны знать, что мы, мусульмане, с большим почтением относимся к Иисусу.

Патан взглянул на остальных и понял, что никто из них не имел об этом представления.

— Это правда? — спросил Фернандо у Да Гамы.

— Откуда мне знать, сеньор? Но этот человек — бурак, и к тому же принц, и я никогда не слышал, чтобы он врал.

Патан повернулся к Фернандо:

— Ваша религия учит прощению, господин? Это шанс простить, который вам дает судьба. Этот мукхунни… этот хиджра, как вы его называете… ведет жизнь, которой можно только посочувствовать. Его самого можно только пожалеть. Его забрали у матери, заставили покинуть родной дом, жестоко изуродовали еще ребенком. У него нет дома, нет семьи. Всю жизнь он живет с женщинами, моет их, одевает, выполняет их приказы. Можем ли мы удивляться тому, что он так глупо вел себя здесь? Что он знает об обществе мужчин? Мы, мужчины, должны пожалеть его и простить.

Фернандо уставился на Патана. Возможно, он пытался найти какой-то промах в его словах, чтобы продемонстрировать лучшие знания и большую любовь к Христу.

По он не обнаружил никаких недостатков. Наконец Фернандо поднес руки ко лбу.

— Вы правы, господин. Он не был готов принять сокровище, которое я пытался ему предложить. Он потерял больше. Я прощу его.

Фернандо снова сел и ужин продолжился.

* * *

Когда Майя отправилась на поиски Да Гамы, Люсинда переоделась в легкое домашнее платье. Елена благоразумно положила его в сундук на самый верх. Люсинде было трудно раздеться и расшнуровать корсет самой, и теперь она очень сожалела, что не взяла с собой Елену.

Но, когда она вспомнила о случившемся в Гоа, в памяти всплыли глаза Патана, блестящие и вызывающие беспокойство. Люсинда быстро заставила себя о них забыть.

После возвращения Майи пришли слуги с зажженными свечами и расстелили льняную простыню поверх одного из цветных ковров у стены. Вскоре после этого появилась Сильвия, невысокая полная женщина, одетая в португальскую одежду. У нее были черные волосы с проседью, заплетенные в длинную косу, закрученную на голове. Бросалось в глаза обручальное кольцо на пальце, но на шее также красовалось и индийское брачное ожерелье.

Первой она увидела Люсинду и улыбнулась дружески, но нервно. Однако, перед тем как поприветствовать гостей, Сильвия медленно обошла комнату, на мгновение остановившись у столика для пуджи[24]. Люсинда наблюдала за тем, как пальцы Сильвии метнулись от губ к серебряному распятию, а затем коснулись сердца. После этого она представилась каждой гостье и, неловко подобрав юбки, уселась рядом с ними.

— Принимать мою сестру Люсинду в нашем доме — честь и благословение для меня, — произнесла Сильвия на не очень хорошем португальском.

— Находиться здесь — благословение и честь, сестра во Христе, — ответила Люсинда, затем добавила на хинди: — Но мы должны думать и о нашей подруге, — она кивнула на Майю.

У Сильвии изменилось выражение лица. Оно теперь выражало удивление и облегчение.

— Мой муж сказал, что ты говоришь на хинди, но я подумала, что он шутит.

Мысль о том, что брат Фернандо может шутить с женой, никогда не пришла бы в голову Люсинде. Сильвия тем временем склонилась к Майе:

— Христианка, которая говорит, как цивилизованный человек! Удивительно! — заметила Сильвия.

— Она удивительна во многом, — ответила Майя. Обе женщины посмотрели на Люсинду, и та почувствовала, что у нее горят щеки.

Но, похоже, у Сильвии был вопрос, который не мог ждать. Она повернулась к Майе с округлившимися глазами:

— А ты на самом деле девадаси?

Майя пожала плечами:

— То, кем я была раньше, в прошлом.

— Но ты всегда будешь девадаси! Принимать тебя в доме — благословение для меня.

Круглое лицо Сильвии светилось от восхищения, но Майя скромно отвернулась. Люсинда постаралась скрыть свое удивление. Значит, Майя была храмовой танцовщицей? И что из того? Но она ничего не сказала вслух.

Вскоре слуги принесли ужин. Перед Сильвией и Майей поставили фарфоровые тарелки с рисом, овощами и дахи. Затем женщины вежливо ждали, пока не обслужат Люсинду.

Кто-то приложил усилия, чтобы приготовить португальскую еду в ее честь. У нее на тарелке лежала разваренная капуста с замороженным кусочком жира и непонятно чей кусок мяса, почерневший от огня. Он выглядел как большой шар.

— Я знала, что ты не захочешь есть недостаточно прожаренное мясо, как предпочитают мужчины, — сказала Сильвия.

— Ты очень добра.

Все они молча уставились на ужасающую тарелку.

— Тебе нужна вилка, сестра? — вежливо спросила Сильвия.

— У меня не все в порядке с пищеварением, — ответила Люсинда и бросила взгляд на служанку, которая забрала тарелку и держала ее на расстоянии вытянутой руки, когда выносила из комнаты.

Две другие женщины явно испытали облегчение.

— Может, я съем немного риса и дахи. Я думаю, что они хорошо действуют на желудок.

Сильвия кивнула, и одна из служанок поспешила за тарелкой. На самом деле белые зерна в белом молоке выглядели довольно аппетитно, как подумала Люсинда. Она попыталась ловко взять смесь пальцами на манер индусов, поскольку Сильвия не дала ей ложки.

Они представляли собой странную группу. Люсинда с Майей оказались примерно одного возраста и похожи внешне, но у них было совершенно разное прошлое. Люсинда с Сильвией, одетые по португальской моде, но говорящие на хинди, чем-то напоминали неподходящие по размеру подставки для книг, выставленные на одном столе. Не то чтобы Сильвии было неуютно в этой одежде, более того, она совсем не выглядела несчастной. Но она носила португальскую одежду так, как носят маскарадный костюм.

Они мало разговаривали, пока тарелки не опустели. Когда они наконец принялись болтать, Сильвия по большей части хотела говорить с Майей. И хотя Майя прилагала усилия, чтобы включить в разговор Люсинду, он каким-то образом все время переходил на храмы и идолов, гуру и шастры[25]. Люсинда практически не могла в нем участвовать, только слушать.

— Но тебя ведь не всегда звали Майя, — наставила Сильвия.

Девушка покачала головой:

— Это имя дал мне этот хиджра.

Две женщины одновременно нахмурились.

— А как тебя звали раньше?

Майя напряглась, словно приготовилась испытать на себе прикосновение скальпеля на приеме у врача.

— Прабха, — сказала она.

Сильвия вздохнула и закрыла глаза, словно кто-то положил ей конфету на язык.

— Ты знаешь значение этого слова? — спросила она Люсинду. — Оно означает свет, свет, который окружает голову бога. Это одно из имен Богини.

— Которой богини? — спросила Люсинда.

Сильвия пришла в замешательство.

— Есть только одна Богиня, — сказала она.

Майя положила ладонь на руку Люсинды. Люсинда попыталась скрыть удивление. После отъезда из Гоа ее касалось столько людей.

— Эта Богиня имеет много форм. Ты, конечно, видела богиню Лакшми[26]?

Люсинда кивнула. Это была богиня богатства, и даже некоторые португальские лавочники держали ее идол и поклонялись ей.

— Прабха — это одно из ее имен.

— Меня зовут Ума. Это имя тоже означает свет — свет спокойствия и безмятежности, — вспоминая, улыбнулась Сильвия, затем вздохнула и повернулась к Люсинде. — Наверное, твое имя тоже что-то значит?

— Да, — медленно ответила девушка. — Люсинда тоже означает свет.

* * *

Чуть позже последовал неприятный момент: в женскую комнату ворвался Слиппер. Его шатало из стороны в сторону, он тянул пухлые ручки к женщинам и чуть не свалился, словно ему было трудно удерживать равновесие. Никто не знал, что сказать, и сам Слиппер в том числе.

— Я пойду спать, — наконец пробормотал он заплетающимся языком и, качаясь, вышел из комнаты.

Вскоре они услышали, как он храпит за дверью. Хотя он говорил высоким голосом, как женщина, храпел он низко и с придыханием, как старик.

— И он притворяется мусульманином, — хмыкнула Сильвия. — Они все одинаковые. Совершенно одинаковые.

Беседа продолжалась. Люсинда обратила внимание, что манера ведения разговора Сильвией напоминает то, как ее отец обсуждал деньги. Обычно он говорил часами, обсуждая все что угодно, перед тем как набраться смелости и затронуть главную тему. Из разговоров о том о сем Люсинда сделала вывод, что Сильвия очень хочет спросить о чем-то, но смущается.

Свечи уже почти догорели, когда Сильвия, наконец, обратилась к интересующей ее теме.

— А почему ты это сделала? — спросила она Майю шепотом. — Почему ты ушла из храма и стала профессиональной танцовщицей?

— Какое это сейчас имеет значение, тетя? Что сделано…

— Не смеши меня. Я слишком стара для этого. Скажи мне.

Лицо Майи помрачнело так, как Люсинде никогда не доводилось видеть. На улице пели ночные птицы, лаяла собака, в конюшне шумно дышал слон, Слиппер храпел под дверью. Майя долго собиралась с силами, прежде чем заговорить.

— Что мне оставалось делать? — наконец произнесла она.

— Скажи мне, дочь. Скажи мне.

Когда Люсинда увидела, как нежно Сильвия взяла руку Майи в свою, то вспомнила почти забытые прикосновения собственной матери.

— Ты знаешь, что я была девадаси, — Сильвия кивнула. — Я жила в храме Парвати[27] в Ориссе. Моя гуру… — на этом месте Майя замолчала и всхлипнула. Сильвия погладила ее руку. — Моя гуру сказала, что я могу отправиться в храм Шивы. Она считала, что я могу там провести севу с садху[28] и освоить сидхи[29].

Люсинда знала, что садху — это нищенствующие монахи. Большинство этих нищих ходит обнаженными, со спутанными волосами, причем эти грязные патлы часто спадают до колен. Она не знала, что такое сидхи и сева.

Странно, но Сильвия поняла, что Люсинда этого не знает.

— Сева — это работа, работа во имя бога, — прошептала она Люсинде, одновременно гладя руку Майи.

— Знаешь, это было хорошо. Обучение было сложным, но работа делала все это нужным. Утром я танцевала для бога, а вечером совокуплялась с садху.

Меньше, чем за день, Люсинда совсем забыла, что Майя была проституткой.

Конечно, она с ними совокуплялась, поняла Люсинда. Конечно, это было ее работой. Но грусть и сожаления Майи заставили Люсинду понять, что Майя считала свою работу полезной, а не позорной. Майя говорила о совокуплении так, как монахиня может говорить о пожертвованиях.

Сильвия вздохнула. Люсинда ожидала, что она будет или жалеть, или ругать Майю.

— Тебе очень повезло, дочь, — сказала она вместо этого. — Почему ты прекратила это?

— Случилось наводнение. Храм пострадал. Денег не было, поэтому я предложила…

— Это на самом деле так, дочь?

Майя заплакала. Все началось с тихого стона и перешло в рыдания. Она склонилась вперед, тряся головой и рыдая.

— Моя гуру пропала. Ее смыло наводнением.

Люсинда не могла не протянуть руку к Майе и не погладить ее по спине, пока она рыдала.

— А кто была твоя гуру? — спросила Сильвия.

— Гунгама, — ответила Майя. Произнеся это имя, она расплакалась еще сильнее.

— Гунгама? — прошептала Сильвия. Она побледнела, глаза округлились.

— Ты ее знала? — спросила Люсинда, а Майя постаралась прекратить плач.

— Конечно, я ее знала. Мой отец был одним из ее покровителей. Она известна во всем мире, — Сильвия удивилась тому, что Люсинда про нее не слышала. — По она не умерла.

Майя села прямо. Казалось, она выплакала все слезы.

— Тетя, она утонула восемь месяцев назад.

— Нет, не утонула, — настаивала Сильвия. — Она ночевала в этом доме в прошлом месяце.

* * *

Джеральдо поднял голову от вина, бросил взгляд на Фернандо Аналу и снова пришел в замешательство. Лицо Аналы было настоящим индийским лицом — смуглым, с настороженным выражением, с яркими, хорошими зубами, но оно выступало из украшенного кружевом ворота рубашки и португальского сюртука, отделанного золотой тесьмой. И каждый раз, поднимая голову, Джеральдо испытывал потрясение.

Они говорили про предстоящую часть путешествия через перевал Сансагар. Патан, казалось, не мог не высказать беспокойства, хотя они с Да Гамой явно уже обсуждали этот вопрос.

— Может, нам стоит взять дополнительных охранников, господин? Разве нам не угрожает опасность? — спросил он у Фернандо.

Фернандо посмотрел на фарангов, прежде чем ответить:

— А что скажет сеньор Да Гама?

— Я говорю: к черту охранников. Они только привлекают внимание, а достаточного количества никогда не обеспечишь. Это невозможно, если разбойники действуют целеустремленно и намерены все равно на тебя напасть. Половина нанятых охранников окажется шпионами.

Да Гама сделал большой глоток вина, Патан покачал головой.

— Тем не менее следует принять меры предосторожности на случай несчастья. Нужно все предусмотреть, даже если не ожидаешь осложнений, — сказал Фернандо.

— Мой друг собирается предложить разбойникам чаут.

Патан очень серьезно смотрел на Фернандо, когда говорил.

— Вообще-то, в это время года на перевале действует только один клан, — осторожно произнес Фернандо. — Его план может сработать.

— Вы имеете в виду клан Трех Точек? — уточнил Да Гама. — Они скорее с миром возьмут деньги, чем станут грабить. Поэтому мы им заплатим. И черт с ними. Бакшиш, чаут, вымогательство — называйте, как хотите. Придется выложить немало, но они не станут нападать. — Да Гама с серьезным видом повернулся к Патану. — И почему нет? Главное — это сохранить груз.

Патан кивнул, но, похоже, доводы его не убедили.

— Если не считать перевал, дорога безопасна, — сказал Фернандо. — Но как вы их найдете, этот клан Трех Точек? Если вы не заплатите заранее, то ваш план бесполезен.

Да Гама поудобнее устроился на большом деревянном стуле, прислонившись к кожаной спинке.

— Они нас найдут сами. Я в этом не сомневаюсь.

— Если бы я за это отвечал… — пробормотал Патан.

— Но отвечаешь не ты, — ответил Да Гама. — Ты начнешь отвечать, когда мы доберемся до Биджапура. До тех пор ты просто совершаешь конную прогулку, поэтому попытайся получать удовольствие, — он склонился к Фернандо. — Кто может быть хуже португальского специалиста по заключению сделок? Только бурак, — заявил он и подмигнул.

— А разве не необычно, что в путешествие вместе отправились и португальский специалист, и бурак? — спросил Фернандо.

— Очень, — хором ответили оба. И наконец засмеялись.

Тут заговорил Джеральдо.

— Я уже какое-то время раздумываю: а кто такой специалист по заключению сделок? Что он конкретно делает? Я стеснялся спросить.

Да Гама громко расхохотался.

— Моя скромность хорошо известна, господин! — запротестовал Джеральдо.

Патан поднял руку, как делает мулла, собираясь преподать урок:

— Когда фаранги впервые приехали сюда, они не знали наших обычаев и традиций, не были приспособлены к нашему образу жизни. Они не могли отличить настоящее обещание от вежливого согласия, которое никогда не приведет к выполнению обещанного. От этого незнания возникали многочисленные трудности, причем не только у португальцев, но и у их торговых партнеров.

Патан обвел всех взглядом и продолжил объяснения:

— В конце концов португальцы нашли решение. Когда заключалась сделка, они отправляли человека для обеспечения того, чтобы сделка состоялась, как и было обещано. Или, если точнее, все прошло так, как поняли португальцы. Вначале эти люди, обеспечивающие заключение сделки, фактически были бандитами, ну, может, чуть лучше. Угрозы и насилие, если угрозы не срабатывали, являлись их единственным оружием. Но это было много лет назад, не так ли, Деога?

Да Гама кивнул.

— Насилие может решить некоторые проблемы, но вызывает новые, — сказал он. — Люди, способствующие заключению сделок, поняли это и приспособились. Мы научились тонкостям.

— Например? — спросил Джеральдо.

— Компромиссам. Предложению условий. Убеждениям. Просьбам. А если ничто из этого не срабатывает, то мы прибегаем к другим средствам влияния. Люди, способствующие заключению сделок, изучают тех, с кем имеют дело. У каждого человека есть слабость, каждый чего-то боится… Осуждения… нищеты… разглашения тайны. Некоторые называют это запугиванием и устрашением, но люди, обеспечивающие заключение сделок, называют это убеждением. Все это почти так же эффективно, как пускание крови. Только при этом мне редко приходится приставлять пистолет к чьей-то голове и взводить курок.

Джеральдо нахмурился, обдумывая, что значили слова Да Гамы, потом приподнял бровь:

— О-о, но вы получаете удовольствие, кузен.

В комнате повисло молчание. Наконец заговорил Фернандо.

— Это не может быть счастливой профессией, брат. И ее нельзя примирить с учением нашего Господа.

— Нет, — заявил Да Гама. — Человек, способствующий заключению сделок, — это не больше, чем шлюха. Только шлюхи зарабатывают больше денег. Я постоянно путешествую. Я плохо сплю. Бывает… — он снова вздохнул, — …страшновато. Большинство людей, способствующих заключению сделок, долго не работают. Одни прекращают это дело. Другие умирают.

— Но не вы, господин, — произнес Джеральдо обеспокоенным тоном.

— Твой дядя — лучший специалист по заключению сделок, который только есть у португальцев, — вставил Патан.

— Может, самый старый, — грустно сказал Да Гама.

— Только самый лучший мог продержаться так долго, — заявил Патан. — Среди бураков Деога стал легендой.

— А кто такой бурак, объясните мне, пожалуйста.

Да Гама фыркнул:

— Бурак — это специалист по заключению сделок из Биджапура. Оттуда португальцы и позаимствовали эту чертову идею.

Патан пожал плечами:

— Только мы, бураки, не такие утонченные. Старые способы всегда самые лучшие. А кровь всегда убедительна.

После этого разговор надолго прекратился. Да Гама и Патан неотрывно смотрели друг на друга яростно горящими глазами.

Наконец молчание нарушил Да Гама:

— В любом случае тебе не нужно об этом беспокоиться, Альдо. Специалисты по заключению сделок — это вымирающий тип. Голландцы прибирают все к рукам, голландцы и проклятые англичане. Большинство португальцев уже уехали.

Фернандо едва мог скрыть потрясение.

— Португальцы уехали? Этого не может быть. А как же мои контракты?

Да Гама покачал головой:

— Похоже, вам потребуется собственный бурак, — он опустил тяжелую руку на птичье колено Фернандо. — Послушай, брат, не беспокойся. Торговля будет всегда. Остаются голландцы.

— Но они говорят на другом языке?

— Я думаю, на немецком, — вставил Джеральдо.

— На немецком! — Фернандо сделал большой глоток вина. — Они хотя бы христиане?

— Конечно, — ответил Джеральдо. — Только не такие, как мы. Другого типа.

Фернандо чуть не задохнулся.

— А есть различные типы?

Остаток вечера прошел не очень хорошо.

* * *

Люсинде потребовалось какое-то время, чтобы понять, в чем дело. До нее медленно доходило, что Майя позволила себе стать рабыней только потому, что лишилась надежды. Она думала, что ее учительница, ее гуру, мертва.

Новость, услышанная от Сильвии, все меняла.

«Если ты шлюха, то какая разница, с кем ты занимаешься проституцией?» — думала Люсинда.

Но для Майи и Сильвии разница была огромной. Они говорили о великом визире Биджапура, человеке, занимающем высокое положение, как знала Люсинда, так, словно Майя должна была вступить в половые отношения с собакой.

— Беги, — прошептала Сильвия. — Сегодня ночью!

Глаза Майи на мгновение сверкнули.

— Нет, — наконец сказала она. — Они последуют за мной. Деога. Бурак. Хиджра. В этом заинтересовано слишком много людей. Они не отступят.

Женщины помолчали.

— А как насчет смерти? — прошептала Сильвия через некоторое время.

— Каким образом? — спросила Майя.

Люсинда резко вдохнула воздух.

Майя не обратила на нее внимания.

— Каким образом? — снова спросила она.

Сильвия посмотрела на дрожащие тени.

— Нож?

Люсинда больше не могла этого выдержать.

— Нет! Нет!

— Замолчи! — приказала Сильвия. — Ты в этом виновата!

— Я?

Майя опустила руки на плечи каждой из женщин.

— Не беспокойтесь. Это божья вина или моя. Не ее и не кого-либо другого.

Сильвия сморщилась от слов Майи, затем повернулась к Люсинде и посмотрела на нее снизу вверх.

— Ради Бога, прости меня, сестра.

— Конечно, — Люсинда пожалела, что ее голос звучал так раздраженно, но тем не менее продолжила: — Но зачем убивать себя? Почему не убежать?

Сильвия подняла склоненную голову, словно удивилась тому, что Люсинда приняла сторону Майи. Майя пожала плечами.

— Я сказала, что это невозможно.

— Невозможно сегодня ночью. Может быть. Невозможно отсюда. Может быть. Но не невозможно никогда.

Сильвия задумалась над этим.

— Она права, сестра. Боги когда-нибудь предоставят шанс. Ты должна быть готова! У тебя есть нож? Тебе он может потребоваться. Я принесу тебе нож, который легко спрятать.

— Нет, — резко ответила Майя.

— Нож слишком заметен, — согласилась Люсинда. — Тебе нужно что-то другое. Что-то более утонченное, — у нее загорелись глаза. — Яд!

Майя выпрямилась.

— Да, — вздохнула Сильвия, внезапно заинтересовавшись. — Но где взять яд?

— У меня есть немного, — сообщила Люсинда и рассказала женщинам про мышьяк, использующийся как косметическое средство.

— Принеси его! Принеси! — приказала Сильвия.

— У нас для этого достаточно времени, сестра, — сказала Майя. — Видишь, какая она сонная? Ложись спать, сестра. Ты покажешь его мне как-нибудь потом.

Люсинда с благодарностью поднялась, влезла на прикроватную скамеечку и рухнула на пуховую перину. Две другие женщины едва ли обратили внимание на то, что она от них отделилась. Несмотря на их шепот, Люсинда погрузилась в глубокий сон. Однако сквозь дверь до нее доносился громкий храп Слиппера, похожий на непрерывный треск, и проникал в сознание, и всю ночь ей снилось, будто за ней гонятся медведи.

* * *

Проснувшись, Люсинда увидела сквозь высокое окно, как розовеет небо. Рассветало. Майя с Сильвией стояли рядом и смотрели на столик с предметами религиозного культа, монотонно произнося какое-то заклинание. Люсинда подождала, пока они не закончат, после этого сказала:

— Доброе утро!

— Ты хорошо спала? — спросила Майя. Ее глаза казались очень яркими и блестящими, словно отполированными слезами. Она выглядела поразительно отдохнувшей, хотя на второй кровати явно никто не спал. Люсинда засомневалась, ложились ли вообще две другие женщины. Если они и ложились, то спали на полу.

— Я хорошо спала, спасибо.

Сквозь высокое окно донесся неприятный звук — кого-то тошнило, потом человек хрипло закашлялся, затем жалобно застонал.

— Слиппер, — пояснила Майя. Судя по виду, она радовалась страданиям евнуха. — Он провел в туалете больше часа.

— Кто поможет нам одеться?

Люсинда тут же пожалела, что не выразила вслух обеспокоенности здоровьем Слиппера, но, похоже, это совершенно не волновало двух других женщин.

— Я не позволяю ему прикасаться ко мне, поэтому невелика потеря, — сказала Майя. Ее ответ удивил Люсинду.

— Что касается одежд фарангов — мне очень жаль, сестра, но ни один хиджра тебе не поможет, — заявила Сильвия. — Они не знают, что делать.

— Может… — заикаясь, произнесла Люсинда, внезапно почувствовав себя совершенно беспомощной. — Может, вы пришлете свою служанку, когда она будет вам не нужна?

Сильвия нахмурилась:

— Я сама одеваюсь. Разве это сложно? — но ее лицо смягчилось, после того как она взглянула на Люсинду. — Я знаю… ты считаешь, что не в состоянии справиться сама. Но это только потому, что ты не желаешь попробовать! Я сама помогу тебе.

Люсинда чуть не спрыгнула с кровати, чтобы обнять ее.

— Спасибо, спасибо!

На завтрак подавали какие-то блины с луком и специями, которые оказались неожиданно вкусными. Люсинда запивала это молоком самки буйвола.

«Если бы только Елена могла меня сейчас видеть», — подумала она.

Однако одевание оказалось кошмаром. Сильвия старалась, как могла, но она сама никогда не носила корсет и никогда не училась правильно его зашнуровывать. Они с Люсиндой едва с ним справились. Но зашнуровали они его не туго, кроме того, получились узелки, которые, как знала Люсинда, ей никогда не удастся развязать. Однако после того, как женщины наконец закончили борьбу с платьем Люсинды, окончательный результат оказался неплохим. Сильвия отступила назад и удовлетворенно улыбнулась.

— А теперь волосы, — сказала Сильвия.

«О Боже!» — подумала Люсинда.

* * *

Перед отъездом случились два непредвиденных происшествия. После прощания Майя с Люсиндой взобрались в паланкин по серебряной лестнице. Слиппера нигде не было видно.

Помогая Люсинде подняться в паланкин, погонщик широко улыбнулся и продемонстрировал всего один передний зуб.

— Вы видели мукхунни? Вы знаете, где он? — спросил погонщик.

Люсинда покачала головой. Майю, которая уже сидела среди подушек, это, казалось, не беспокоило.

Наездники сели на лошадей, все выстраивались, чтобы тронуться в путь. Брат Фернандо с Сильвией вышли, чтобы проводить гостей. Люсинда уже подумала, не уедут ли они без Слиппера, но тут заметила его. Он шел неуверенно, осторожно ставя каждую ногу, словно девушка, которая учится носить кувшин на голове. Ступеньки во двор оказались особенно трудными, и он морщился при каждом шаге. Он не смотрел ни направо, ни налево и прошел мимо Фернандо и его жены, даже не взглянув на них.

Поэтому Люсинда удивилась, когда Слиппер изменил направление, медленно развернулся и, пошатываясь, тронулся назад. Он остановился лицом к брату Фернандо. Очень неловко, но стараясь сохранить чувство собственного достоинства, Слиппер опустился на колени на голую землю, затем встал на четвереньки. Движения явно причиняли ему боль. Люсинда подумала, что его сейчас будет рвать. Но вместо этого он медленно вытянулся вперед, его лицо оказалось в пыли.

— Я вел себя позорно, господин, — послышался высокий голос Слиппера. Хотя он и звучал приглушенно, все могли его слышать. — Вы были добры ко мне, а я отплатил вам невоспитанностью и грубостью. Прошу вас простить меня.

Фернандо, который до этой минуты сохранял невозмутимость, казалось, был поражен.

— Встаньте, встаньте!

Он схватил евнуха за руку и попытался поднять, но у него ничего не получилось.

— Я встану только после того, как вы меня простите! — завопил Слиппер.

«Боже, он плачет», — подумала Люсинда.

— Да, да, я прощаю! — сказал Фернандо. — Теперь вставайте! Вставайте!

После этого он так внезапно отпрыгнул назад, что Люсинда подумала, не попытался ли Слиппер поцеловать ему ноги.

Майя смотрела на утренние облака, не обращая внимания на происходящее.

Слиппер с трудом поднялся на ноги и очистил пыль с одежды. Казалось, он готов снова пасть ниц, но на этот раз Фернандо погнал его прочь. Слиппер многократно низко поклонился и пошел.

— Вы это здорово сделали, господин, — прошептал погонщик, когда Слиппер забрался в паланкин.

— О, парень, пожалуйста, постарайся, чтобы сегодня слон шел ровно, — ответил Слиппер и рухнул на груду подушек.

Следующее неожиданное событие произошло, когда открыли ворота.

За ними стоял волк.

Вначале Люсинда подумала, что это большая собака Фернандо, но, когда животное с дикими глазами и капающей изо рта слюной, пошатываясь, вошло в ворота, она поняла, что это волк, причем больной.

Один из охранников Патана выпустил стрелу, которая вонзилась в живот волка, но, вместо того чтобы умереть, животное в слепой ярости понеслось по двору. Лошади разбежались в стороны, когда волк щелкнул желтыми зубами у их ног.

Майя переместилась поближе к Люсинде.

— Мы здесь в безопасности, — сказал погонщик. — Мой друг ничего не боится. Волк не может ему ничего сделать.

Но, несмотря на это, погонщик стал чесать слона за ухом и шептал успокаивающие слова.

Лошади гарцевали и взбрыкивали, пытаясь лягнуть больное животное.

— Как удерживаются всадники? А что если они упадут? — прошептала Майя.

Фернандо поспешно увел Сильвию в дом.

Через несколько минут, которые показались вечностью, волк в изнеможении рухнул на землю. К нему подъехали всадники с натянутыми луками, готовые в любой момент выпустить стрелу. Но они каждый раз отступали назад, когда волк дергался. Да Гама нацелил на волка пистолеты, но почему-то никто не стрелял.

Затем Патан спрыгнул на землю и взял один пистолет из седельных вьюков Да Гамы. Бурак спокойно подошел и встал над дрожащим волком. Он выстрелил. Выстрел попал в голову, тело волка содрогнулось.

Патан крикнул, что все в порядке. Двое его охранников отнесли тело волка в лес, начинающийся за воротами.

Дверь Фернандо открылась, но он больше не выходил. Вместо этого он высунул маленькую ручку, обрамленную кружевами, и прощально махал носовым платком.

Слиппер все это время храпел.

ЧАСТЬ II

Разбойники

Вскоре паланкин снова начал бесконечное раскачивание. Майя заняла свое обычное место и положила на колени книгу из пальмовых листьев. Слиппер так и храпел, свернувшись рядом, и напоминал шар, катающийся по подушкам. Люсинда смотрела, как дом Аналов исчезает за деревьями, растущими вдоль дороги. Вскоре смотреть стало не на что, по пути попадались только деревья, все новые и новые деревья. Люсинда задернула занавески и постаралась устроиться поудобнее.

Делать было нечего, только сидеть. Люсинда сожалела, что не взяла с собой какое-то шитье, хоть что-то. Она бросила взгляд на Майю и подумала, не стоит ли ей напомнить про мышьяк, но баядера казалась полностью поглощенной чтением, и Люсинда прикусила язык.

Кто-то поставил в углу паланкина вазу с фруктами, но они оказались незнакомыми. Люсинда выбрала один плод, который чем-то напоминал яблоко, но, проткнув тонкую кожицу пальцем, увидела, что внутри он коричневый. Она положила его назад, так и не попробовав. Девушка огляделась по сторонам и заметила, что Майя смотрит на нее.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросила Люсинда.

— Я много думала, — сказала Майя. — Вчера мы говорили о том, что такое быть рабом.

При воспоминании об этом разговоре Люсинде стало не по себе. Какой-то холодок пробежал по спине.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — ответила Люсинда.

— Послушай меня минутку.

Люсинда закрыла глаза, приготовившись к новому оскорблению. Казалось, Майе трудно начать говорить, но когда она наконец это сделала, ее голос зазвучал отстраненно и грустно.

— Я была груба. Я причинила тебе боль, бросая правду в лицо. Может, я и говорила умно, но я говорила не правдиво, потому что правда не ранит.

Слова были неожиданными, и выражение лица Люсинды смягчилось.

— Месяц назад я танцевала для богов, теперь я рабыня. Мои мысли путаются, как мокрая веревка. Моя голова в таком состоянии, что я едва ли знаю, что скажу дальше.

Люсинда не шевелилась и смотрела в ничего не выражавшее лицо Майи.

— Я понимаю, — наконец сказала она.

— Правда? Может, и понимаешь. В любом случае, я, как никто, должна уметь контролировать свои слова.

— Я прощаю тебя, — ответила Люсинда.

Майя кивнула, но когда снова подняла голову, на ее лице было написано превосходство, и еще было видно, что ей забавно.

— Я думаю, христиане любят прощать. Этому учит ваш Бог, да?

— Прощение — это благодеяние. Разве индусы не прощают?

— Конечно, мы извиняемся и принимаем извинения, — сказала Майя. — Может, не так, как христиане. «Гита» учит, что, только сложив все наши дела, хорошие и плохие, у ног бога, мы можем надеяться избежать бесконечной паутины боли, которую чувствуем и вызываем.

Она выжидательно посмотрела на Люсинду, но та не знала, что ответить.

— Нет, я вижу, что это не одно и то же, — наконец сказала Майя и, не произнеся больше ни слова, вернулась к своей книге.

Люсинда приготовила полдюжины ответов, но все на португальском. Очевидно, учтивость, обходительность и вежливые разговоры мало значили для шлюхи. Люсинде захотелось послушать болтовню Слиппера, несмотря на то что евнух был весьма странным. По крайней мере, он имел какое-то представление об этикете. Но в этот момент евнух пошевелился во сне и громко пукнул.

Майя закатила глаза:

— Как типично для хиджры!

— Ну, он же не может ничего с этим поделать! — резким тоном воскликнула Люсинда и поняла, что ее до сих пор беспокоит извинение Майи и вызывает противоречивые чувства.

— С чем он ничего не может поделать? — казалось, Майя готова к спору.

— Он не может не быть евнухом.

Казалось, жир на лице Слиппера сдвинулся в сторону подушки, и лицо выглядело странным и неровным. Он дышал ртом, как ребенок, на губах блестела слюна. Майя покачала головой.

— Нет, наверное, с этим он ничего не может сделать, — сказала она, нахмурилась и откинулась на подушки.

«Какая нахальная, грубая и дерзкая женщина, — подумала Люсинда. — Она часами не обращает на меня внимания, но ожидает, что я все брошу и стану с ней разговаривать, когда ей того захочется».

Люсинда раздвинула занавески.

Небо оказалось ясным и голубым, солнце стояло высоко и светило ярко, тени были темными и четкими. Вдали висели черные тучи. Вероятно, где-то продолжались дожди, но здесь сезон муссонов заканчивался. Дорога, по которой они ехали, была выбита в скале — в длинной, не очень крутой горной цепи. Слева гора спускалась к широкой речной долине. Солнечный свет отражался от поверхности воды. Все вокруг было покрыто зеленой растительностью тысячи оттенков.

Размышления Люсинды прервал стон. Девушка повернулась и увидела, что Слиппер садится. Он предпринял несколько слабых попыток заново завязать тюрбан.

— Мне так хочется пить, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Графин с водой стоял рядом с Майей, но она не пошевелилась. Наконец Люсинда наклонилась, чтобы достать для Слиппера чашку. Он жадно осушил ее, чуть ли не одним глотком. Затем он повернулся к Люсинде, но не поблагодарил ее.

— Ты чувствуешь, что паланкин сейчас качается по-другому? Слон прилагает усилия. Каждый шаг дается тяжело.

— Я не заметила.

— О да! — весело воскликнул он. — Мы уже давно двигаемся вверх.

— Я думала, что ты спишь, — не поднимая головы, заметила Майя.

Слиппер не ответил. Он сидел с закрытыми глазами и тер виски.

— Мне не следует пить. Никогда. Никогда. О, какой я дурак!

— Ты произвел на меня большое впечатление, Слиппер.

Евнух поднял голову и посмотрел на Люсинду.

— Требовалось мужество, чтобы извиниться так, как ты. Это меня тронуло.

— А, это, — Слиппер махнул рукой. — Уверяю тебя: это просто была игра. Стал бы я когда-нибудь извиняться перед таким, как он! Не христианин и не индус! Вот он — настоящий хиджра! И мне извиняться перед ним? Пусть он извиняется передо мной!

— Но я тебя слышала! — возразила Люсинда.

— Это предложил капитан Патан. Он сказал, что мое поведение поставило в неловкое положение Деогу. Конечно, он был прав. Поэтому я устроил эту сцену. Тебе понравилось?

Он выбрал один фрукт — из коричневых, которые Люсинда решила не есть, и стал громко высасывать мякоть сквозь дырочку, которую проделал в кожице. Евнух чувствовал себя лучше, а это в случае Слиппера означало, что пришло время для приятных бесед. Они у него хорошо получались. Люсинда вскоре забыла свое раздражение и начала снова дружелюбно болтать.

Через некоторое время она поняла, что он пытается к чему-то подвести разговор. Действовал он тонко, но настойчиво. Слиппер задал дюжину различных вопросов об одежде Люсинды, о парчовых туфельках и кружеве, которым был украшен лиф.

Наконец Люсинда сообразила:

— Ты хочешь узнать про мой корсет, не так ли?

— Предоставляется так мало возможностей для изучения этого вопроса, — ответил Слиппер и покраснел.

— Не нужно смущаться, — ответила Люсинда. Она знала, что корсеты являются источником бесконечного восхищения для большинства индусов, но ожидала вопросов от Майи, а не от мужчины.

Люсинда в деталях описала предмет одежды, что явно доставило удовольствие Слипперу. Она рассказала, как эту матерчатую трубу шнуруют спереди и сзади, и объяснила, что по всей его длине идут выемки.

— У некоторых корсетов шнуровка пришита навечно, но в том, который ношу я, шнурки можно вынимать. Сегодня утром мы с Сильвией удалили половину, потому что не могли его зашнуровать так, как делает моя служанка Елена.

— В них в самом деле используются косточки? — спросил Слиппер.

— Ус большой рыбы, которая водится у меня на родине.

— Я образованный человек. Я знаю про китов, — заявил Слиппер, становясь раздраженным и обиженным.

— Я уверена, что знаешь, но я, к сожалению, забыла индийское слово.

Люсинда с радостью заметила, что Слиппер наконец немного смутился.

— Некоторые дамы в Гоа используют скрученные ивовые прутья, поскольку они и прохладнее, и дешевле, но Елена настаивает, чтобы я носила китовый ус.

— Но разве тебе не больно дышать? — спросил Слиппер.

— На самом деле я чувствую себя удобно. Мне без него странно.

— Но он так туго сжимает тело…

Похоже, Слиппер собирался сказать что-то еще, но ему помешал такт. Люсинда подняла руки, чтобы продемонстрировать, каким плоским становится бюст и какой тонкой талия. Тонкая талия также подчеркивалась пышными юбками.

— А ваши мужчины? Они хотят видеть такие формы? — спросил Слиппер.

— Предполагаю, что да. Хотя я сомневаюсь, что их кто-то когда-то спрашивал.

Слиппер закрыл глаза, словно пытаясь представить предмет одежды, который описала Люсинда.

— Когда-нибудь ты должна мне позволить раздеть тебя, — наконец сказал он.

От этих слов Люсинда замерла на месте. Она уже привыкла думать о Слиппере как о мужчине, пусть и странном, безбородом, похожем на шар и с голосом мальчика. Теперь она поняла, что Слиппер так о себе не думает. Почему она раньше не заметила, что он, в основном, действует, как женщина? Это же так очевидно: его суета с занавесками и подушками, стоны из-за путешествия, словно он несчастная беспомощная жертва. А как он любит поболтать, а если быть более точной, то посплетничать! А теперь еще и его просьба раздеть ее — какой мужчина скажет подобное?

* * *

Вскоре после этого караван остановился, чтобы мусульмане помолились. Слиппер демонстративно спустился из паланкина, причем потребовал лестницу, хотя погонщик и сказал ему, что его спустит на землю слон.

— Я видел, как ты катался на хоботе. Но это для погонщиков и маленьких мальчиков, а не для одного из главных мукхунни.

Тяжело дыша, Слиппер спустился по лестнице, погонщик также присоединился к молитве, а Майя передвинулась к Люсинде.

«Теперь она хочет разговаривать, — горько подумала Люсинда. — Так что мне, конечно, придется слушать».

Майя посмотрела на мужчин, обративших взгляды в сторону Мекки, и прошептала:

— Я хотела поговорить с тобой один на один, когда тут нет того, кто держит меня в неволе.

Люсинда моргнула.

— Твоего слуги, ты имеешь в виду? Я думала, что ты его госпожа.

— Этого безобразного чудовища? Он — мой тюремщик, и никто больше. Я хотела тебя предупредить. Не верь ему. Это подлый обманщик и предатель. Послушай меня: не доверяй ему.

Люсинда нахмурилась:

— Но он такой глупый… так хочет услужить.

— Он пытается таким казаться. Но ты должна спросить себя: кому он хочет услужить, кого порадовать? Уверяю тебя, что не меня и в еще меньшей степени тебя.

Люсинда снова неуверенно моргнула.

— Но называть его безобразным чудовищем…

— Такие, как он, больше не люди. Ты слышала, что мы, индусы, держим их отдельно… Их души сломаны вместе с телами. Они прекращают поступать как мужчины.

Люсинда покачала головой:

— Ты говоришь слишком резко.

— Не так давно мои мысли были добрыми и нежными. Больше я не могу позволить себе такую роскошь, — Майя склонилась вперед, оглядываясь вокруг. — Ты знаешь о Братстве?

— Я о нем слышала, — ответила Люсинда. На ее лице отражалось сомнение.

— То, что ты слышала, — правда, и это еще не все. Будь осторожна.

В это мгновение затрепетали занавески, и послышалось тяжелое дыхание. Это означало возвращение Слиппера.

— Секретничаете? — спросил евнух, отдышавшись.

Однако прежде чем кто-нибудь из девушек успел ответить, между занавесок появилось лицо Джеральдо.

— Как вы тут, дамы? — спросил он и посмотрел на Майю долгим оценивающим взглядом.

— Джеральдо, давай быстрее, — послышался голос Да Гамы на португальском.

После многих часов разговоров только на хинди, эти слова на родном языке показались Люсинде музыкой.

— Если можно, капитан, я проедусь немного в паланкине с кузиной, — легким тоном ответил Джеральдо и подмигнул Люсинде.

— Хорошо, — сказал Да Гама. — Поезжай, пока не доберемся до дхармсалы. Я поведу твоего коня.

Они слышали, как Да Гама тихо ругается, отъезжая. Потом убрали серебряную лестницу.

* * *

— Это кажется приятным местом для путешествия, — заявил Джеральдо на безупречном хинди.

— Каким образом вы двое так хорошо научились разговаривать на нашем языке? — спросил Слиппер, пока они ждали отправления в путь.

— Я думаю, что моя кузина говорит гораздо лучше меня, — сказал Джеральдо. Люсинда притворилась, будто прячет лицо в ладонях, и все рассмеялись. — Вторая жена моего отца, моя мачеха, была индийской христианкой. Эта красивая женщина не знала ни слова на португальском, а мой отец не говорил на хинди. Тогда я был молодым и гораздо более милым. Я выучил хинди на ее красивых коленях. Конечно, весь остаток жизни отца мне приходилось переводить для них обоих: споры, разговоры о любви и все остальное.

— Твоя мачеха до сих пор жива? — вежливо спросил Слиппер. Но Джеральдо просто пожал плечами, словно вопрос не имел значения. — А ты где училась? — спросил евнух у Люсинды, быстро меня тему.

Караван начал движение, паланкин качнуло, и все, за исключением Джеральдо, схватились за что-нибудь. Вскоре качание вошло в обычный ритм. Джеральдо провел много времени в море и теперь с легкостью сидел прямо, с улыбкой глядя на остальных.

— Моя мама умерла молодой, — сказала Люсинда. — Мой отец всегда нанимал индийских гувернанток. Должна признаться, что я завоевывала их любовь, учась их языку. Но, как видите, это знание очень пригодилось.

— Мы все сироты, — мягким тоном заметил Слиппер.

— Все знают, куда мы направляемся? — дружелюбно спросил Джеральдо.

— Биджапур! — ответил Слиппер, как нетерпеливый ученик.

Джеральдо рассмеялся, и Люсинда заметила, как он украдкой бросил еще один взгляд на Майю. — Я имел в виду сегодняшний день… Мы едем на восток, над прибрежной равниной. Мы находимся в нескольких милях от высокой горной цепи под названием Западные Гаты. Вероятно, вчера вы видели горы вдали.

— А горы выглядят как ступени, господин? — спросил Слиппер, потому что «гат» также означает лестницу.

— Эх, сеньор, если бы горы имели форму ступеней, то наше путешествие оказалось бы гораздо легче. Биджапур расположен в центре широкого плато. Там гораздо жарче, чем в этой части Индостана. Чтобы добраться до города, мы должны взобраться на эти Гаты. Но это не ступени. Дороги крутые и опасные. Вы видите, что сегодня мы двигаемся гораздо медленнее, чем вчера.

На самом деле никто из них этого не заметил… Дорога казалась такой же, как и всегда, хотя возвышенности в последнее время стали круче.

— Впереди лежит особенно трудная дорога, по узкому перевалу. Но Деога говорит, что сегодня ночью мы остановимся в дхармсале, а по перевалу пойдем завтра.

Слиппер поджал губы.

— В дхармсале, — повторил он разочарованно.

— А почему ты называешь его Деога? — прошептала Люсинда на португальском.

— Его так зовут индусы. Я не знаю почему. Я узнал это из разговоров с ними, — зубы Джеральдо мелькнули под ухоженными и аккуратно подстриженными усами. — Это мой первый разговор на португальском за весь день.

— Да, — вздохнула Люсинда, чувствуя, как напряжение уходит из ее плеч. — Я тоже устаю от постоянных разговоров на хинди. Для меня удовольствие — поговорить с тобой.

— А для меня — с тобой, Люси, — ответил Джеральдо. Он смотрел ей прямо в глаза, и она отвернулась, подумав, не покраснели ли ее щеки.

— О чем вы разговариваете? — спросил Слиппер на хинди.

* * *

Во второй половине дня, ближе к вечеру, караван добрался до дхармсалы. В отличие от гостиниц, дхармсалы принадлежали правительству и были бесплатными. Дхармсалы Биджапура славились своей суровостью, тем не менее купцы, путешествующие с товаром, предпочитали их гостиницам из-за безопасности. Ворота на ночь запирались и отпирались только утром, после того как гости проверили свои пожитки. Если у кого-то находили чужие вещи, его арестовывали, а иногда и убивали прямо на месте.

Да Гама и Патан быстро разместили караван. Лошадей поставили в конюшни, людей отправили в простые гостевые домики, приготовили еду, подали ужин.

Начальник дхармсалы уже собирался запереть ворота, но тут внезапно подъехали хорошо вооруженные всадники. После непродолжительного разговора и небольшого бакшиша начальник позвал Патана.

— Бери кошель, Деога, — сказал Патан, и двое мужчин отправились на встречу с всадниками.

Патан держался позади, предоставляя Да Гаме вести беседу. Да Гама осмотрел лица всадников, кольца и серьги, богато украшенных коней и блестящее оружие.

— Могу ли я поверить, что вы гарантируете нам безопасный переезд?

В основном переговоры вел разбойник с темным шрамом на плоском носу. Его рука сжала украшенную изумрудами рукоятку кинжала.

— Благородство клана Трех Точек хорошо известно. Нужен только небольшой знак вашего уважения. Вы думаете, у нас нет чести?

Потребовалась четверть часа, чтобы договориться о точном размере этого небольшого знака уважения.

— Проси доказательств, — прошептал Патан, после того как о цене договорились.

Всадники переглянулись, а затем мужчина со шрамом на носу завернул рукав и продемонстрировал Да Гаме три черных точки, вытатуированные на сгибе локтя.

— Что ты думаешь? — спросил Да Гама у Патана, который просто пожал плечами.

Наконец Да Гама отсчитал горстку золотых риалов.

— Желаю вам приятного путешествия, — сказал ему всадник, опуская рукав.

— Вы не будете нас сопровождать?

— Мы похожи на охранников? — фыркнул всадник. — Вы будете в безопасности. Мы станем за вами наблюдать.

— Но вы нас не увидите, — добавил его товарищ.

Не кланяясь, не произнеся больше ни слова, всадники развернулись и поехали прочь.

— Теперь ты видишь, Деога, почему я хотел иметь собственных охранников?

Да Гама беспомощно посмотрел на Патана.

— Мне объяснить тебе, почему мы не наняли охранников? — спросил он. — Потому что Дасана не мог себе их позволить. Он с трудом нашел деньги, чтобы заплатить эту взятку. Если бы не семейный долг по отношению к родственникам, я никогда не согласился бы на эту работу.

Да Гама пошел прочь. Патан, лишившись дара речи, смотрел ему вслед.

Наконец снова появился начальник дхармсалы и жестом показал, что им обоим следует зайти внутрь, после чего запер ворота. Солнце зашло, из-за крупных серебристых облаков появилась луна.

* * *

— Сегодня ночью ты будешь спать как индусы, — сказала Майя, когда они с Люсиндой осматривали небольшую комнатку в дхармсале, которую им предстояло разделить. В двух противоположных концах помещения лежали два стеганых коврика. — Ты когда-нибудь раньше спала на полу?

«Она издевается надо мной? Смеется?» — подумала Люсинда.

— Это будет первый раз, — сказала она вслух.

— Сколько всего в первый раз! Так много нового опыта для нас обеих, — заметила Майя, направляясь к одному из ковриков и не глядя на Люсинду.

«Интересно, ей со мной так же неуютно, как мне с ней?» — подумала Люсинда.

Она попыталась открыть латунный замок большого, обтянутого кожей сундука. Он трудно отпирался, но в конце концов замок скрипнул и открылся. Звук эхом отдался от высоких побеленных стен, напоминая выстрел из ружья. Майя тем временем выложила на коврик немногочисленные пожитки из холщового мешка, который принесла с собой. Люсинда сравнила их с множеством предметов одежды и белья у себя в сундуке.

— Я тебе завидую, Майя, — тихо сказала она.

— Правда? — так же тихо ответила Майя, не поднимая головы. Она достала две грубо сделанные деревянные коробочки из своего мешка.

— Что это?

Майя молча спрятала их под стеганое одеяло.

— Разве мы не подруги? — спросила Люсинда.

— Ты — дочь моего владельца, — все так же не поднимая головы, ответила Майя.

Люсинда вздрогнула.

— Нет, это не так!

— Ты это отрицаешь? Меня купил твой отец!

— Мой отец мертв! — выдохнула Люсинда. — Кто тебе это сказал?

Взгляд горящих глаз Майи объяснил ей все.

— Слиппер… — медленно произнесла Люсинда.

Майя пробормотала что-то себе под нос.

— Смотри, если хочешь, — сказала Майя и подтолкнула деревянные коробочки к Люсинде.

Внутри меньшей коробочки находился матерчатый мешочек. Из него высыпалась золотая сеточка, украшенная бусинами. Люсинда подняла ее кверху, растягивая в руках.

— Это головной убор?

Майя кивнула.

— Какой красивый! По какой тяжелый!

Бусинки засверкали в свете лампы. Некоторые оказались прозрачными и стеклянными, другие — белыми.

— Человек, который отдал ее мне, сказал, что она принадлежала моей матери.

— Понятно, — сказала Люсинда и осторожно убрала ее назад. — А это что? — спросила Люсинда, открывая длинную коробочку.

— Тот человек сказал, что это принадлежало моему отцу. По кто знает? В любом случае мне хочется так думать.

Подняв деревянную крышку, Люсинда увидела сломанный меч.

— Это меч фарангов.

— Я думаю, мой отец мог быть фарангом. Я помню очень мало, но помню мужчину, который поднимал меня над головой. У него было бледное лицо и светлые глаза. И белая рубашка с кружевными гофрированными манжетами и воротником. Только фаранги носят такие рубашки.

— А твоя мать тоже относилась к фарангам?

По щеке Майи скатилась слеза, оставив блестящую дорожку.

— Я помню холодную ночь и то, как какая-то женщина тянула меня в лес. Я не очень хорошо помню эту женщину, но она не была фарангом. На ней было сари, пропитанное кровью. Я помню, что она заснула, и я никак не могла ее разбудить. Я затолкала листья в рану под грудью. Когда кровь прекратила течь, я подумала, что вылечила ее. Но потом она стала холодной.

— Бедняжка! Сколько тебе было лет?

Майя говорила ровным голосом, но по ее щекам текли слезы.

— Может, два? Три? Я оставила ее там, в ночи, на голой земле. Я набросала на нее листьев, как одеяло. Она была такая красивая и такая неподвижная, — из груди девушки вырвалось рыдание. — Я бросила ее, — она захлебнулась слезами.

— Ты была ребенком!

Но Майя закрыла лицо руками, и Люсинда сидела неподвижно. Затем ее привлек блеск золота в коробке с мечом. Люсинда достала золотой риал, грубо распиленный на две части.

— Что это? — спросила она.

Но Майя не услышала ее из-за рыданий. Люсинда положила распиленный риал назад, не сказав больше ни слова.

* * *

Слон оказался слишком большим для конюшни дхармсалы и поэтому стоял рядом с одним из гостевых домиков, освещенный пламенем небольшого костра. Искры плясали, взлетая в освещенное звездами небо, словно жуки-светляки.

Несмотря на охрану дхармсалы, Патан поставил своих людей на ключевых постах территории, потом отправился к костру. Вскоре подошли Да Гама и Джеральдо. Да Гама принес несколько чепраков из конюшни и вместе с другими устроился на них. Исключение составлял погонщик, который сидел на корточках и прижимал руки к губам, словно дышал на них, согревая; время от времени он подбрасывал в огонь прутики босыми ногами, ловкими, как у обезьяны. Каждый раз, когда он это делал, Джеральдо пораженно хлопал глазами.

Лица мужчин, освещенные снизу, выглядели неестественно. Говорили мало. Вместо этого они устало и зачарованно наблюдали за языками пламени.

Наконец к кругу присоединился Слиппер; он тяжело дышал, словно после бега. Фаранги подвинулись, чтобы дать ему место, но Патан и погонщик не пошевелились. Слиппер несколько раз крякнул, несколько раз вздохнул, наконец сел, скрестив толстые ноги. Он протянул пухлые руки к огню и стал энергично тереть одну о другую.

— Так, так! — моргнул он. — Какой приятный вечер!

Если бы не было Слиппера, то остальные могли бы весь вечер молча смотреть друг на друга, но высокий голос евнуха делал тишину невозможной. Он поворачивался от одного человека к другому со счастливым выражением лица, задавал вежливые вопросы и кивал с открытым ртом, словно удивлялся ответам. Когда кто-то делал какое-то замечание, Слиппер смотрел на остальных, давая всем возможность ответить, словно аукционист, предлагающий делать ставки. Когда высказывались все, он легко и счастливо вздыхал.

Вскоре Джеральдо начал рассказывать о проститутках Макао.

— Они крошечные, как куклы! Я отправился к одной и, клянусь, ее calha оказалась не больше, чем горлышко винной бутылки. Клянусь, я едва смог засунуть туда мизинец!

— Кажется, такой размер для тебя идеально подходит! — сказал Да Гама.

— Как раз наоборот. Она чуть не лишилась чувств, когда увидела мой член. Ей пришлось раскрывать себя большими пальцами, чтобы принять меня. Когда она сидела на мне, я думал, что разорву ее пополам. А как она работала ртом! Мадонна!

Маленькие глазки Слиппера блестели, и он кончиком языка проводил по губам.

— Ты должен позволить мне как-нибудь тебя вымыть. Это нравится многим мужчинам, — сказал он.

Громкий смех прекратился, и все посмотрели на Джеральдо, ожидая его ответа.

— Очень мило с твоей стороны предложить это, — сказал Джеральдо.

Другие, зная, что им предстоит еще много дней путешествовать вместе с евнухом и молодым фарангом, скрыли усмешки.

— Тебе следует отправиться в Макао, Деога, — сказал Джеральдо Да Гаме. — Там, если у тебя есть один риал, ты можешь купить дюжину проституток.

— Если бы у меня было сорок тысяч риалов, я купил бы профессиональную танцовщицу, — ответил Да Гама и кивнул в направлении комнаты Майи. — Эту, и никакую другую, — Да Гама обвел взглядом остальных. — По у меня их нет, поэтому и покупать не стану. Кроме того, она так молода, чтобы могла бы быть моей дочерью. Даже моей внучкой. Я мечтаю найти пуховую постель и милую толстую айю.

— И что тебя останавливает, дядя? — сочувственно спросил Слиппер.

Да Гама нахмурился. Он не любил притворную жалость, в особенности от тех, кого считал ниже себя.

— Что останавливает каждого из нас, сеньор евнух? Ничто, кроме денег. Золото проходит у меня сквозь пальцы, как вода. Как и все, я беден. Все, за исключением этого парня, — он уныло кивнул на Патана.

Патан прищурился:

— Если ты хочешь денег, друг мой, то тебе нужно только попросить. Я многое тебе должен.

— Ты мне ничего не должен. Во всяком случае — не деньги. Это было бы слишком легко, — ответил Да Гама. — Когда-нибудь я, не исключено, попрошу об одолжении.

Патан торжественно поднес сложенные ладони ко лбу.

Погонщик откашлялся.

— Ты хочешь денег? — спросил он. — Просто найди Паутину Ручи. Говорят, ее спрятал один фаранг, где-то неподалеку отсюда. Поэтому, возможно, другому фарангу больше повезет в поисках. Может, фаранг догадается, где лучше искать.

Слиппер очень нехорошо посмотрел на погонщика.

— Что такое Паутина Ручи? — спросил Джеральдо.

У погонщика заблестели глаза.

— Когда наш султан женился, пусть Аллах упокоит его душу, Братство мукхунни заказало для него подарок на свадьбу, — погонщик посмотрел на Слиппера, словно ожидая подтверждения, но Слиппер ничего не сказал. — Действительно, что еще евнухам делать со своими деньгами? У них нет семей, нет расходов. Говорю вам: они используют богатство, чтобы покупать власть. Паутина Ручи была бакшишем для султана. Это свадебный головной убор — сетка из бриллиантов и жемчужин размером с гальку.

— Такие большие бриллианты? — у Джеральдо округлились глаза.

Лицо погонщика светилось в отблесках костра.

— Все, кто ее видел, восхищались. Ювелир назвал подарок Паутина Ручи, или Сияющая Паутина. Затем она вдруг исчезла.

— Что с ней случилось? — спросил Джеральдо.

— Никто не знает. Мукхунни сглупили: они доверили переправку ее в Биджапур одному специалисту по заключению сделок. Проклятому фарангу. Он так и не прибыл к месту назначения, и Паутина Ручи исчезла. Евнухи ищут ее уже пятнадцать лет, и все безуспешно.

Костер затрещал, а за спинами мужчин во сне застонал слон.

— Если верить рассказам, то, может, и так, — мягко сказал Патан.

Слиппер вытянул вперед руки, ладонями к собравшимся:

— Паутина на самом деле существовала. Я сам держал ее этими руками. Тогда они не были такими пухлыми, — евнух вздохнул. — Если хотите знать, я был одним из трех братьев, которые должны были забрать Паутину. Мы тайно отправились в дом фаранга. В ту ночь дом повергся нападению. Мы слышали крики. Один из нас отправился за стражей, но разбойники уже сбежали к тому времени, как появились охранники. Фаранг был мертв, а Путина исчезла. Наше Братство забрало его сына, но жена с дочерью сбежали в джунгли. Мы так и не выяснили, куда они отправились. И, конечно, мы так никогда и не нашли Паутину.

— Но тогда в чем же тайна? Ее забрали разбойники.

Лицо Слиппера неожиданно потемнело.

— Нет, они ее не получили. Они думали, что подарок все еще находится у Братства. Мы поймали одного или двух и убедили их нам все рассказать.

— Братство хорошо известно своим умением убеждать, — сухо заметил Патан.

— Но если разбойники ее не взяли, что с ней случилось? Скорей всего, к этому времени головной убор уже разобрали на части и камни продали по отдельности, — заметил Джеральдо.

— Нет, — сказал Слиппер. — Вещь слишком красивая для этого. Разрушить ее значило бы разбить сердце, — он поднес пухлые руки к огню, словно они очень замерзли. — Мы думаем, что фаранг ее спрятал или отдал жене, чтобы она спрятала. Мы уже много лет ищем эту вещь, — его маленькие глазки засверкали. — По она слишком красивая. Она не может прятаться вечно.

Да Гама рассмеялся. Костер затухал, и сто лицо уже частично находилось в тени.

— Паутину искали многие, Джеральдо. Это приятный отдых. Несколько лет назад я сам искал ее в тех джунглях. И почему мне не повезло?

— А ты что-нибудь нашел? — спросил Джеральдо.

Ответом ему было молчание Да Гамы.

— Когда-нибудь кто-то найдет ее, — сказал Слиппер так, словно разговаривал сам с собой.

— Если эта вещь когда-то на самом деле существовала, — вставил Патан.

— Я же сказал, что держал ее в руках, — заявил Слиппер.

Патан посмотрел на евнуха, не поворачивая головы.

— Да. Это ты так сказал.

Слиппер уставился на него, потом встал, крякнув.

— Мне пора спать.

Он поклонился всем, за исключением Патана, и отправился в тень. Другие последовали за ним. Остались только Патан и Джеральдо. Они смотрели на горячие угли и слабые язычки пламени.

— Ты ему не веришь? — спросил Джеральдо у Патана, когда Слиппер уже не мог их слышать.

Патан пожал плечами:

— Я не верю ничему, что говорят евнухи. Ничему, никогда.

Джеральдо молча обдумал услышанное. Наконец он встал и поклонился, собираясь уйти.

— Эта женщина из фарангов… — вдруг заговорил Патан. — Твоя сестра?

Джеральдо взглянул на него.

— Нет, кузина.

Серьезные глаза Патана прямо смотрели в глаза Джеральдо.

— Ты считаешь ее привлекательной?

— Некоторые считают ее такой.

Джеральдо ждал, но Патан больше ничего не сказал. Джеральдо не удосужился снова поклониться.

* * *

На следующее утро Люсинда с треском распахнула дверь дхармсалы. Она ожидала найти Слиппера храпящим под дверью, как и обычно, но там оказался только завтрак. Его поставил на крыльцо один из людей Патана. Люсинда подумала, что дождь, который шел прошлой ночью, вероятно, заставил евнуха уйти.

Дождь ночью начался неожиданно. Теперь воздух был свежим, все вокруг блестело. Освещенный первыми лучами солнца, залитый водой двор сиял, словно тысяча драгоценных камней. Люсинда обратила внимание на красные розы и пурпурную бугенвиллею[30], которые резко выделялись на фоне белых стен. С гор дул такой свежий ветер, что, казалось, этим воздухом никто никогда раньше не дышал.

— Прохладно, — сказала Люсинда, запирая дверь на засов.

Майя уже почти закончила одеваться. От ее кожи исходило золотистое свечение, и Люсинда подумала, что Майя искупалась в холодной воде.

— Ты такая красивая!

Слова вылетели неожиданно. Майя, смутившись, опустила голову, а Люсинда покраснела.

— Я уверена, что все тебе это говорят.

— Это мать говорит маленькой девочке или отец дочери. Может, муж жене. Меня растили жрецы в храме. Они никогда не использовали это слово.

— Но ты должна это знать, — настаивала Люсинда.

— Я знаю, что за меня давали высокую цену, в особенности купцы.

Люсинде потребовалось какое-то время, чтобы понять, что имеет в виду Майя. Танцовщица взяла баночку с сурьмой и коснулась черной палочкой уголков глаз. Потом она, моргая, подняла взгляд на Люсинду. У нее на веках остался черный порошок, белки стали выделяться сильнее, и странные глаза с золотистыми крапинками показались еще больше.

— Хочешь? — предложила Майя.

Люсинда колебалась, затем взяла баночку. Майя помогла наложить сурьму. От ее нежной руки, казалось, исходила жизненная сила.

— Я думала, что ты… с садху…

— Моргни, — сказала Майя, закрыла баночку и убрала в мешок. Потом заговорила она, не поднимая головы: — Садху были лучшей частью моих обязанностей. Они по-настоящему преданны: они отказались от всего и желают только единения с Богиней. Они относились ко мне с благодарностью. Но при помощи купцов храм делал деньги. Конечно, они немного притворялись, надевали белые одежды или мазались пеплом.

Майя больше ничего не сказала. Она достала из мешка еще одну коробочку — крошечную, возможно серебряную, и открыла ее. Там оказалась красная паста.

— Ты используешь мышьяк? — с удивлением спросила Люсинда.

— Это мой кумкум, — ответила Майя, смочила средний палец, опустила его в баночку, потом прижала ко лбу.

— Эта точка что-то означает?

Майя рассмеялась.

— В некоторых кастах — да. Я не отношусь ни к какой касте, поэтому для меня это просто точка.

Затем она с опаской повернулась к груде одежды на сундуке Люсинды. Там лежали корсет, подвязки, чулки, нижние юбки, платье и еще бог знает что.

— Нам нужно и тебя одеть. Я сама тебе помогу.

— На это потребуется время. Давай вначале поедим.

Они попеременно ели и одевали Люсинду, что было непросто. Для этого потребовались немалые усилия. В особенности было трудно с корсетом. В конце концов им пришлось вынуть все китовые усы, чтобы его зашнуровать. Затряслась дверь, но она была закрыта на защелку изнутри.

— Выходите, выходите, быстро! — послышался высокий голос Слиппера из-за двери. — Все ждут!

— Не обращай на него внимания, — сказала Майя Люсинде.

— Я жду, — нетерпеливо крикнул Слиппер из-за двери.

Люсинда поправила одежду и закрыла сундук, затем открыла дверь.

— Давайте быстрее, — сказал ей Слиппер.

— Отправляйся без меня, дорогая. Я должна переплести косы, — как будто не замечая евнуха, Майя захлопнула дверь за Люсиндой.

Слиппер хлопал глазами, глядя на закрытую дверь. Рот его открылся, и на огромном лице словно образовалась огромная розовая буква «О».

— Она заплатит за это! — прошептал он, провожая Люсинду к паланкину.

Утреннее солнце светило так ярко, что даже дешевая позолота на походном покрывале слона блестела.

После того как Слиппер десять минут колотил Майе в дверь, она наконец появилась и пошла через двор в сопровождении евнуха. С демонстративной вежливостью он показывал на лужи у них на пути. Она одной рукой поднимала подол сари над грязью, другой придерживала на голове свободный конец. Шелк кремового цвета, украшенный красной и золотистой тесьмой по краям, оттенял ее золотистую кожу и блестящие волосы.

— Неправильно, что все тебя видят, госпожа. Тебе пора начинать носить чадру, — прошипел Слиппер.

— Когда доберемся до Биджапура, тогда и буду носить, — ответила Майя.

Но, тем не менее, она смотрела в землю и прикрывала лицо сари. Однако Майя собиралась навсегда запомнить ощущения от прикосновения ласкового ветра к щекам. Он напоминал ей касание лепестков.

Слиппер смотрел гневно и пыхтел. Продвигаясь на цыпочках по грязному двору, он услышал грубые слова одного слуги, сказанные о Майе. Слиппер не мог сдержаться, повернулся и благодарно улыбнулся парню.

Рядом со слоном стояли Да Гама и Патан и что-то обсуждали тихими голосами. Да Гама поклонился Майе.

«Какой странный мужчина, — подумала Майя. — Кажется, ему не подходит ничто из одежды. В любой момент может показаться новая часть тела».

Патан не поднял сложенные ладони ко лбу, а просто кивнул. Майя обратила внимание на дерзость биджапурца, но не подала вида. Вместо этого она повернулась к Да Гаме.

— Итак, Деога, какое путешествие ждет нас сегодня?

— Отличное, госпожа, — улыбнулся Да Гама. — Дорога хорошая, дождь закончился. Путешествие пройдет легко.

— Да, похоже. Ты не опасаешься никаких… неожиданностей?

Да Гама бросил взгляд на Патана, но тот смотрел холодными глазами в другую сторону, не замечая Майю так же, как и она его. Да Гама тепло улыбнулся:

— Я думаю, что с нами все будет в порядке. Капитан Патан послал нескольких человек вперед на разведку, чтобы проверить, не слишком ли дорога скользкая после вчерашнего дождя.

— Я верю в тебя, Деога, — сказала Майя и одарила Да Гаму одной из своих особых улыбок, от которой он просто растаял. После этого она направилась к серебряной лестнице, приставленной к слону.

— Тебе не следует так фамильярно с ним разговаривать, — прошептал Слиппер, удерживая лестницу для нее.

Она не ответила, но поспешила в паланкин. Оказавшись за шелковыми занавесками, Майя обнаружила, что Джеральдо уже там и болтает с Люсиндой. Она успела заметить желание в глазах обоих, хотя они и попытались его скрыть.

— Джеральдо только что рассказывал мне про нашу дорогу, — сообщила Люсинда Майе. — Нам сегодня предстоит преодолеть перевал Сансагар. Он говорит, что это будет нелегко.

— В некоторых местах горные дороги сужаются, — сообщил Джеральдо, глядя темными глазами на танцовщицу. — Это может оказаться трудным. Мне сказали, что слонам непросто двигаться здесь, особенно после дождя.

— Дождь был не очень сильным, — заметила Люсинда.

— Обычно он гораздо сильнее в горах.

— А разбойники есть? — тихо спросила Майя.

Джеральдо помрачнел:

— Кто тебе об этом сказал?

Майя пожала плечами.

— Да, это правда, — признал Джеральдо. — Но Деога обо всем договорился. Я уверен, что с нами все будет в порядке.

Тем не менее, судя по тому, как изменилось выражение красивого лица Джеральдо, ему стало неуютно.

* * *

Тяжело дыша от приложенных усилий, Слиппер наконец забрался в паланкин. Усевшись, он резко задернул занавески, гневно посмотрел на Майю, потом так же гневно на Люсинду, затем робко улыбнулся Джеральдо. Погонщик тронул слона с места, и паланкин начал покачиваться. Слон шагал бесшумно. Находившиеся в паланкине путники слышали только чириканье птиц, разговоры всадников и стук лошадиных копыт, а также низкое, неритмичное позвякивание колокольчика, привешенного к слону на счастье.

— Давайте откроем занавески, — предложила Люсинда.

Солнце светило ярко, деревья, трава и земля блестели, как изумруды. Впереди маячили темные горы, словно черные пальцы. Дорога, как и говорил Джеральдо, стала сужаться. Тот, кто ее строил сотни лет назад, вероятно, столкнулся с немалым количеством трудностей. Ее выбивали в горной породе, по краю горы, и теперь с одной стороны возвышалась скала, вдоль нее тянулась плоская каменная дорога, а потом начинался обрыв.

Внезапно из кустов появился олень, долго испуганно смотрел на процессию, потом бросился прочь. Караван двигался вверх. В одном месте они проследовали мимо двух женщин, которые выкладывали цветы на камне, окрашенном в ярко-оранжевый цвет.

— Что они делают? — спросила Люсинда.

— Индусы, — фыркнул Слиппер. — Они поклоняются камням.

— Это правда? — Люсинда повернулась к Майе в поисках ответа, но танцовщица углубилась в книгу. Слиппер гневно посмотрел на нее, затем резко задернул занавески.

Люсинде было не по себе, пока Слиппер сохранял ледяное молчание, и она начала болтать ни о чем. Внезапно всплыло одно воспоминание: детские кукольные представления, которые устраивал дядя Викторио во время приездов в Гоа. Она стала рассказывать о красивых куклах — принцессе Коломбине, грациозной, элегантной, одинокой, холодной, как лед, а также о шуте Арлекине, несчастном из-за любви к ней. Эти истории подавались как веселые, и, конечно, дети смеялись над несчастьями шута, а иногда и улюлюкали, но, рассказывая об этих представлениях, Люсинда поняла, что даже тогда ее детское сердце страдало из-за несчастной любви.

По мере того как Люсинда рассказывала, настроение Слиппера улучшалось. Казалось, он хочет услышать все. Его глаза горели, как черные бусинки. Даже Майя подняла голову от чтения. Вскоре и Джеральдо улыбнулся и присоединился к разговору, вспоминая принца Лиса, очень хитрого и веселого.

— Но Лис всегда приводил меня в замешательство! — засмеялась Люсинда. — Он был героем или злодеем? Никогда нельзя было сказать точно!

— Наверное, точно он и сам не знал, — ответил Джеральдо.

Казалось, прошло всего несколько минут с начала движения — и вдруг паланкин остановился. Джеральдо раздвинул занавески. Теперь они оказались у подножия Гатов. Перед ними поднимались вверх зубчатые вершины гор, камни были черными, склоны — крутыми и неровными. Гора прямо перед ними оказалась такой высокой, что закрыла утреннее солнце, и путешественники находились в тени. Джеральдо осторожно передвинулся на место рядом с Майей и показал указательным пальцем, как обычно делают фаранги. Он не думал, что это невежливо.

— Дорога вон там едва видна, — сказал он достаточно громко, чтобы услышали все, однако Майя почувствовала, что он разговаривает только с ней одной.

В центре горного склона Майя увидела глубокую расщелину, словно каменную занавеску разорвали на две части. Они стояли на узком перекрестке между двумя вершинами, над горным потоком, который за много лет разрезал их. Речка с грохотом неслась внизу, теперь вода была коричневой и бурлила после ночного дождя.

Дорога вела в расщелину. Эта узкая тропа казалась едва достаточной для того, чтобы по ней пробирался один человек пешком. Дорога шла вдоль отвесной каменной стены и исчезала под нависающей скалой.

— Неужели мы отправимся туда, наверх? — с округлившимися глазами спросила Люсинда.

— Я уверен, что капитан знает, что делает, — вставил Слиппер. Но его глаза тоже округлились и напоминали два больших стеклянных шарика.

Джеральдо расхохотался:

— Вы все слишком сильно нервничаете. Все будет хорошо. Я уверен, что наш зверь сотни раз ходил по этой дороге. Знаете, слоны более устойчивые, чем лошади.

— Ты говоришь это, чтобы нас успокоить? — спросила Люсинда. — Что мы будем делать, если все всадники свалятся вниз и погибнут?

— Взгляните, вы только взгляните! — Слиппер показал на пару гор вдали. — Это форты. Форты Биджапура! Можно даже разглядеть зеленые флаги.

— Я не вижу флаги, — сказала Люсинда.

Слиппер засопел.

— Они там, — заявил он. — Мы добрались до Биджапура. — Евнух склонился к Майе, словно поддразнивая ее, но его глаза оставались холодными. — И теперь ты должна мне подчиняться.

Майя не ответила. Джеральдо рассмеялся:

— Пока мы еще не добрались до Биджапура, господин евнух. До Биджапура еще много миль.

Слиппер вздернул нос:

— Генерал Шахджи не согласился бы. Все эти земли принадлежат Биджапуру.

К слону подъехал капитан Патан и обратился к погонщику, затем заглянул в паланкин.

— Сеньор Сильвейра! — крикнул он с ничего не выражающим лицом. — Пожалуйста, спуститесь и присоединитесь к нам. С этой минуты вы больше не должны находиться в паланкине.

Джеральдо явно рассердился, но постарался этого не показать.

— Я спрашивал разрешения у Да Гамы.

— Вы не спрашивали его у меня.

После этого Патан прошептал несколько слов погонщику, развернул коня и поехал в начало каравана.

Джеральдо пожал плечами.

— Как я понимаю, этот человек сам всего добился, — сказал он Люсинде.

— Я считаю, что он очень грубый, — вставил Слиппер.

Джеральдо подполз к краю паланкина и осторожно встал на спине слона.

— Ты мне поможешь? — спросил он у погонщика, но управляющий слоном индус внезапно оглох и смотрел только прямо вперед. — Вот о чем с ним разговаривал Патан, — прошептал Джеральдо Люсинде на португальском. — Никакой лестницы. Меня наказывают.

Он поцеловал кончики пальцев кузины, беззаботно кивнул Майе, а затем соскользнул по боку слона.

— Какой красивый мужчина, — заметил Слиппер, пока они все смотрели, как Джеральдо удаляется широкими шагами. — Как жаль, что он так плохо играет в карты.

— Кто тебе это сказал? — спросила Люсинда.

Слиппер улыбнулся:

— О-о, я сам это выяснил. Он вчера вечером проиграл мне девяносто три таньги. Он сказал, что заплатит, когда мы доберемся до Биджапура.

— Ну, теперь ты с нетерпением будешь ждать двух вещей, — заметила Майя.

* * *

Пока они ждали у подножия Гатов, Слиппер коротал время, рассказывая истории о разбойниках. Казалось, он знает их бесконечное множество. Разбойники в его рассказах были похожи друг на друга: все молодые, красивые, мужественные и сильные. Многие из них оказывались принцами, живущими в изгнании. Они мгновенно отдавали сердца красивым женщинам, стоило им только их увидеть. Эти же сердца побуждали их к отчаянным действиям: иногда к похищению женщин, иногда даже к тайным встречам внутри стен гарема. Майе удалось сосредоточиться на чтении, а Люсинда внимательно слушала евнуха.

— Из-за чего задержка? — спросил евнух, раздраженно оглядываясь. — Уже почти время молитв, — он прополз к краю паланкина и выглянул наружу. — Почему не едем?

— Биджапур никуда не исчезнет, — тихо заметила Майя.

— Как и мы, — Слиппер засопел. — А где разведчики? Что с ними? — евнух гневно посмотрел на Майю. — Я уверен: они индусы.

— Я думала, что это люди капитана Патана, — заметила Люсинда.

Слиппер фыркнул:

— За хорошую цену индус согласится на все, даже притвориться, что молится. У них нет принципов.

Он крикнул погонщику, чтобы принес серебряную лестницу.

Вначале они ждали, пока Да Гама и Патан решали, в каком порядке подниматься по троне. Затем пришлось ждать, пока двое мужчин спорили, стоит ли продолжать путь, не получив известий от разведчиков.

Да Гама хотел сразу же идти на перевал. Он указал на небо, которое изменило цвет с голубого на светло-серое. Над противоположной вершиной появилась тяжелая черная туча, которая росла и темнела прямо на глазах.

— Если мы не тронемся в самое ближайшее время, то попадем под дождь, — сказал он Патану достаточно громко, чтобы услышали все. — А здесь мы не можем остаться. Здесь нет укрытия.

Патан отвечал тихо, но его поведение показывало, что он тоже беспокоится. Он знал разведчиков, и то, что они не появились, его сильно тревожило. Поэтому они ждали. По мере того как солнце прогревало воздух, вокруг боков слона жужжало все больше мух. После полуденных молитв Да Гама сделал еще одну попытку.

— Как давно ты знаешь этих разведчиков, Патан?

— Думаю, что достаточно. Что-то явно случилось, иначе бы они к этому времени уже вернулись.

Теперь Да Гама не мог скрыть раздражения.

— Ты отправил разведчиков до восхода солнца, и, конечно, они вздремнут перед возвращением… Вероятно, они сейчас спят, — заявил он с улыбкой, показывая, что говорит по-дружески. — Черт побери, я сам бы не прочь вздремнуть.

— Может, так обычно поступают разведчики фарангов, — ответил Патан.

Да Гама решил зайти с другой стороны.

— Забудь про небо, — сказал он. — А что если разведчики потерялись или получили травмы? Разве нам не стоит прийти им на помощь?

Наконец Патан согласился.

* * *

— Никакого обеда! — заползая назад в паланкин, объявил Слиппер.

Как заметила Люсинда, по мере приближения к Биджапуру Слиппер начинал вести себя не как слуга, а как гость, причем требовательный.

— Странно, что мы не встретили никого, следующего нам навстречу, — пробормотала Люсинда, словно разговаривая сама с собой.

— Не странно, совсем не странно, — ответил Слиппер, который выглядел очень довольным собой. — Вдова султана запретила торговлю с Гоа. Разве ты не знала? Ты не задумывалась, почему тебя отправили из дома?

Люсинда уставилась на евнуха.

— Ты часто говоришь, когда тебе следует молчать, — заявила ему Майя.

Слиппер притворился, будто не услышал ее. Под крики охранников слон начал движение. Слиппер толкнул женщин, задергивая занавески.

— Лучше, если вы не увидите, насколько дорога опасна.

— С нами все будет в порядке, — холодно ответила Люсинда с уверенностью, которой не чувствовала. Она уже увидела пропасть до того, как занавески задернули, и узкую тропу, которая петляла по горному склону и вызывала беспокойство.

Паланкин медленно раскачивался, словно слон выверял каждый шаг. Если бы Люсинда не знала об опасности, то медленное раскачивание могло бы ее убаюкать, но, зная, она ощущала каждый шаг слона, и у нее крутило живот от страха. Вот слон поднимает тяжелую ногу — и паланкин качает, когда он снова опускает ее на твердую землю. Со следующим шагом все повторяется. Через несколько минут спина Люсинды взмокла от пота.

Потом паланкин внезапно остановился. Слиппер подполз к краю и с плотно зажмуренными глазами раздвинул боковые занавески. Он собрался с силами, выглянул и тут же отпрянул с побелевшим лицом, трагически хватаясь за сердце. Не в силах вымолвить ни слова, он только кивал с округлившимися глазами на происходившее рядом.

Здесь дорога была такой узкой, что ее края со спины слона были не видны. Казалось, они стоят на краю пропасти и вот-вот рухнут на дно, до которого сотни футов[31]. Сквозь туманные тени они видели бурлящий поток, который впервые заметили при въезде на перевал. Жалкие деревца росли под углом из каменной стены, опасно прилепившись к ней. Искривленные ветви раскачивались на постоянном ветру и казались очень маленькими с высоты паланкина. У Люсинды закружилась голова.

— Боже, помоги нам! — произнесла она на португальском.

Майя отложила книгу в сторону, чтобы взглянуть самой на то, что их окружает. Возможно, ее подготовил ужас остальных, потому что она глядела в пропасть весьма спокойно. Она даже высунулась из паланкина и посмотрела вверх и вниз, оценивая тропу.

Дорога теперь стала такой узкой, что по ней не могли проехать рядом две лошади. Да Гама, находившийся во главе каравана, жестом показал остальным, что им следует выстроиться в затылок вдоль каменный стены и оставить достаточно места для капитана Патана. Тот пешком направился назад к слону, осторожно ступая вдоль края тропы у самого обрыва.

Патан кратко переговорил с погонщиком. По его словам, ночной дождь нанес больше вреда, чем ожидалось, и дорогая впереди стала мокрой и неровной.

— Мой друг справится, — ответил погонщик, проводя рукой по маленьким волоскам, которые росли у слона на голове, и почесывая огромные уши, словно это был щенок.

Патан выглядел обеспокоенным.

— Возможно, нам следует вернуться, — заметил он.

— А как мы это сделаем, господин? — спросил погонщик.

И он был прав, как поняла Майя. Слону едва хватало места, чтобы просто стоять. Определенно не было места, чтобы он мог развернуться. Конечно, Майя знала, что слоны умеют ходить задом наперед, но за ними находились повозки с впряженными волами, которым подобный подвиг никогда не удастся.

— В любом случае двигайтесь медленно, — сказал Патан.

Капитан отправился во главу каравана, где сел на коня и приказал трогаться с места.

Слиппер склонился вперед, чтобы задернуть занавеску, но Люсинда гневно посмотрела на него, и он отпрянул назад. Слон тронулся с места. Паланкин тут же накренился. Слиппер вскрикнул.

— Это очень опасно. Кто-то должен что-то сделать!

— Что ты хочешь сделать? — спросила Майя. — Прими свою судьбу.

Слиппер гневно посмотрел на нее, но лицо у него побелело.

Они все замолчали, но продолжали тревожиться и внимательно следить за каждым потряхиванием и креном паланкина. Они бросали взгляды друг на друга, пытаясь найти успокоение… А это что там еще такое?

Погонщик остановил слона. По дороге к каравану приближалась молодая девушка в лохмотьях. У нее на голове возвышался кувшин, и она вела за собой нескольких козлов. Однако до слона она не добралась, исчезнув в пропасти.

— Она упала? — Слиппер резко вдохнул воздух.

В ответ погонщик показал на край дороги. От нее, петляя, уходила узкая тропа вниз, ко дну пропасти. Казалось, она достаточно широка только для ребенка.

— Здесь много таких троп, — пояснил погонщик. — Они ведут с этой дороги к реке внизу. Посмотрите, можно увидеть даже деревню.

В глубине пропасти, у излучины реки, они увидели полдюжины лачуг, больше похожих на шалаши. Люсинда поняла, что видела раньше и другие, но приняла их за деревья.

Погонщик шлепнул слона по боку, и тот снова медленно пошел вверх по дороге вдоль каньона. Ветер усилился, воздух стал влажным. Занавески паланкина шелестели и раздувались при каждом порыве. Темные тучи нависали все ниже.

Затем правый передний угол платформы паланкина за что-то зацепился. Послышался треск, какой бывает, когда ломается дерево, вся передняя часть паланкина приподнялась, и слон издал стон. Все находившиеся внутри повалились на пол. Слиппер врезался в низкую латунную ограду паланкина. Они схватились за то, что попалось под руку — подушки, занавески, и ждали, затаив дыхание. Сердце судорожно билось в груди.

Теперь погонщик, который до этого говорил очень редко, выкрикивал приказы и направлял животное ударами пяток или анкаса. Потом он заорал. Слон издал еще один жалобный стон и робко шагнул назад. Паланкин высвободился и с грохотом опустился на место.

Занавески во время этого происшествия закрылись. Не обращая внимания на протесты Слиппера, Майя отдернула ближайшую к ней, а Люсинда раздвинула передние.

Дорога еще сузилась, если такое было возможно. С правой стороны на паланкине виднелся длинный яркий разрез в том месте, где его поцарапал выход породы. Теперь каменная стена находилась в футе от них, а то и меньше. Правый бок слона прижимался к мокрому черному камню.

— Здесь обвалилась дорога, — пояснил погонщик, словно это была его вина. — Этого не было, когда мы ехали из Биджапура.

Караван остановился, и всадники поворачивались в седле, чтобы посмотреть, что случилось с паланкином. Патан соскочил на землю и поспешил к слону.

— Все в порядке? — крикнул он.

— С нами все хорошо, капитан, — ответила Люсинда.

После этого Патан начал напряженный спор с погонщиком, указывая на дорогу впереди. Он даже прошел к некоторым местам, показывая, где край обвалился во время дождя.

Тем временем Слиппер просунул голову между занавесок в задней части. За ними ехал Джеральдо на пони, который ободряюще помахал евнуху.

— Как вам путешествие там, наверху, сеньор евнух? — крикнул он. — Помните, я обещал расплатиться с вами в Биджапуре… Но вначале вам нужно туда добраться, не правда ли?

— Если я когда-нибудь доберусь домой, то раздам половину своих выигрышей бедным!

— Отлично, отлично! — рассмеялся Джеральдо. — Можете начать с меня! — затем он серьезно посмотрел на евнуха. — Послушайте, не беспокойтесь. Все в порядке. Места достаточно. Как там моя кузина?

— Она хорошо справляется, господин. Лучше, чем кто-либо из нас, — ответил Слиппер. У него округлились глаза, когда он увидел обрыв всего в нескольких дюймах от бока Джеральдо. — Я должен забраться назад, господин.

— Идите с Богом, — ответил Джеральдо на португальском, когда евнух исчез.

* * *

Погонщик позволил лошадям уйти вперед на несколько корпусов, перед тем как тронул слона с места. Когда они снова приблизились к выходу породы, он встал на голову слона, прижался спиной к паланкину и напрягся. Ему удалось достаточно сдвинуть паланкин в сторону, чтобы на этот раз проскользнуть мимо. Тем не менее, край прошел по камням со скрипом и треском. Слиппер зажал уши.

— Все, самое худшее позади, — объявил погонщик. Но, судя по выражению лица, он не был в этом уверен.

Словно пьяный, идущий на цыпочках в темноте, слон беспокойно и осторожно делал каждый шаг. Но погонщик оказался прав: они миновали самый трудный участок… по крайней мере, на какое-то время. Теперь ветер стал холодным, но сухим и рассеивал горный туман. Люсинда пожалела, что у нее нет теплой шали. Затем в темных тучах образовался проем, и вышло солнце. В его свете они увидели все: штормовое небо, обрамленное двумя огромными крутыми стенами из блестящего черного камня, яркую зелень смелых деревьев, которые крепились к отвесам, а далеко внизу — белую пену речного потока, наполненного дождевой водой.

— Что это? — спросила Майя, указывая прижатыми друг к другу пальцами руки.

Чуть ниже дороги, в нескольких ярдах впереди, из каменной стены, уже в пропасти, выступала узкая коричневая скала. Сформировалось некое подобие полки длиной примерно двадцать футов. Эта «полка» выглядела почти как вторая, ниже расположенная, дорога, хотя казалось, что добраться до нее можно только одним способом — спрыгнуть вниз.

— На самом деле тут не может быть второй дороги, — прошептал Слиппер.

— Нет, это просто выход породы, — сказала Майя. — Но посмотрите.

Она кивнула: за чахлым кустом лежало нечто, напоминающее белый мешок. Из него вывалилось что-то мягкое и коричневое.

— Это тело, — рассмотрев непонятный предмет, прошептала Люсинда.

— Один из разведчиков, — сказала Майя.

Словно услышав это, погонщик снова остановил слона. Капитан Патан снова поспешил к ним.

Майя перебралась на другое место, чтобы лучше видеть первые ряды каравана. Вскоре Люсинда оказалась рядом с ней.

— Что это там впереди? — тихо спросила Майя.

Ответ дал Патан, который пришел специально, чтобы им это сообщить.

— На дороге устроен завал, — тихо произнес он.

— Какой завал? — спросил погонщик.

— Вероятно, он сделан руками человека, — Патан облизал губы, глядя на лица женщин. Ему явно было нелегко говорить при них. — На дороге кровь. Разведчики мертвы.

Патан встретился темными и жесткими, как сталь, глазами с взглядом Люсинды, сидевшей в паланкине.

— Закройте занавески, — велел он.

В это мгновение они услышали, как Да Гама приказывает приготовить оружие. Лицо погонщика посерело.

— Мы должны убираться отсюда.

— Ты сам знаешь, что пути назад нет, — ответил Патан.

— Разбойники в этих горах — убийцы, капитан.

— Была достигнута договоренность. Заплачены взятки. Возможно, это только ужасная ошибка. Кроме того, у нас нет ничего, что стоило бы красть.

Но в ответ погонщик только развернулся и кивнул на паланкин.

— Они сумасшедшие, если попытаются, — пробормотал Патан.

— Похоже, сегодня нет недостатка в сумасшедших, капитан. Нам спустить пассажиров на землю?

Патан подумал и покачал головой.

— Мы не можем спустить их вниз так, чтобы это было безопасно, не правда ли? Кроме того, в паланкине им угрожает не большая опасность, чем вне его, — он снова посмотрел вверх. — Я же сказал: закрыть занавески!

Он развернулся на каблуке и поспешил в начало каравана.

— В вашей религии просят Божьей помощи? — спросила Майя у Люсинды, когда они задергивали занавески.

— Да.

— Ну, тогда молись.

* * *

Каким-то образом, пока погонщик уговаривал слона идти дальше, пальцы Майи оказались на руке Люсинды и сжали ее. Она почти с удивлением заметила Слиппера: в возбуждении она практически забыла о нем. Сейчас он сидел, сжавшись у одной из опор паланкина, его пухлые щеки побледнели и дрожали.

Слон повернул голову и злобно посмотрел старыми серыми глазами на погонщика. Но затем погонщик заговорил с ним, и слон пошел, правда, медленно и неохотно.

Люсинда чуть-чуть приоткрыла занавеску — сделала телочку, достаточную, чтобы выглядывать наружу. Дорога впереди была пуста. Всадники перебрались через заграждение и теперь сгрудились на другой стороне. Они осматривались по сторонам, приготовив луки к стрельбе. Внизу она увидела разбитые тела разведчиков на каменном выступе, а потом бесконечную пропасть.

Затем крыша паланкина рухнула.

На них свалился валун.

Он пробил лакированную крышу и рухнул на пол. Происходящее напоминало раскрытие раковины моллюска. Внезапно женщины оказались на открытом воздухе. Они услышали крик Слиппера, но его лицо скрывала сломанная крыша.

— Разбойники! — заорал погонщик, показывая вверх. — Ложитесь!

Он пригнул голову Майи к сломанному полу. Люди Патана подняли луки, Да Гама стрелял из пистолетов. Грохот эхом отдавался от каменных стен.

— У них ружья! — закричал погонщик.

Майя взглянула вверх как раз вовремя, чтобы увидеть град камней, летящий с выступа над ними. Она толкнула Люсинду под то, что осталось от сломанной крыши, а затем сама рухнула на нее. Камни дождем падали вниз, пол паланкина трещал. Если камни попадали по незащищенной спине слона, слышался глухой звук.

Камень размером с буханку хлеба ударил Майю по левому плечу. Она подняла голову, словно во сне, и спокойно отметила, что рука ее стала бесполезной — она даже не могла пошевелить кистью.

Ей казалось, что все происходит где-то далеко. Крики мужчин и грохот их оружия звучали словно на расстоянии мили[32]. Она посмотрела вверх и увидела над собой разбойников. Их было двое. Они плясали.

Один, топая ногами, продвигался назад, подняв руки перед собой, и наконец отступил достаточно далеко — Майя больше не могла его видеть. Второй бандит подпрыгнул вверх, повернулся на каблуке, потом снова взмыл в воздух, вытянув одну руку вперед и прижимая вторую к дыре, появившейся у него в груди. Нет, не танцуют, поняла Майя. Умирают. Разбойник нырнул вниз и пролетел по дуге мимо слона. Затем он ударился головой о край дороги и, крутясь, словно колесо, рухнул в бездонную пропасть.

Но слон встал на дыбы, и Майя откатилась назад до того, как увидела приземление бандита. Испуганный атакой, зверь поднял передние ноги и стал махать ими в воздухе. Погонщик свалился в паланкин рядом с Люсиндой. Они снова услышали крик Слиппера за сломанной крышей. Он просил о помощи.

Стоя на задних ногах на узкой дороге, слон начал медленно поворачиваться, пока не уперся в горную стену. Затем он опустил передние ноги на нее, пытаясь зацепиться. Он словно надеялся взобраться по отвесной стене.

— Он пытается развернуться, но нет места! — закричал погонщик.

Словно чтобы доказать это, животное качнулось назад, и его левая задняя нога соскользнула с дороги в пустоту.

Слон бил по воздуху передними ногами, видимо, желая за что-то ухватиться, но все равно рухнул. В паланкине людей швыряло из стороны в сторону, но, тем не менее, они держались всеми силами. Женщины и Слиппер кричали.

Каким-то образом слону удалось предотвратить падение, и теперь он отчаянно цеплялся за дорогу. Но в этом месте задние ноги животного не могли найти никакой опоры. Он прижимался головой и передними ногами к каменной стене, а задние ноги свешивались с дороги и бесполезно дергались в воздухе.

Майя, не думая, выбралась из паланкина, соскользнула по серому плечу слона и упала на разбитую дорогу.

Ничто не мешало слону соскользнуть с дороги. Хотя он пока удерживался передними ногами, задние медленно опускались все ниже в пропасть. Скольжение сдерживало лишь огромное тело — живот прижимался к краю дороги. Животное царапало голые черные камни горы, как собака царапается в дверь, но никак не могло найти место, за которое можно было бы зацепиться.

Паланкин накренился вперед и висел на огромной голове слона, напоминая сломанную шляпу.

— Быстро! Вылезайте! Вылезайте! Быстро! — закричала Майя и потянулась за Люсиндой и погонщиком.

Погонщик попытался вытолкнуть Люсинду в безопасное место, но она отчаянно держалась за сломанные ограждения паланкина и в ужасе смотрела в пропасть. В воздухе прозвучали новые выстрелы. Слон пытался что-то сделать, но край дороги рухнул под ним. Он соскользнул спиной вперед, скуля, словно щепок, с расширившимися от ужаса глазами. Хобот был вытянут вперед.

Паланкин исчез. Майя завизжала.

Но слон не упал. Каким-то образом животному удалось зацепиться передними ногами, хотя его живот уже последовал за задними ногами в пропасть. Слон положил подбородок на дорогу между передними ногами и дико бил по ней хоботом рядом с Майей, словно мог зацепиться за нее, и таким образом остановить падение.

Майя не могла сказать, что случилось с паланкином. Ей удалось заглянуть за край дороги, и она увидела, что паланкин все еще держится на спине слона, свисая на одном ремне. И еще она увидела Люсинду, Слиппера и погонщика, которые продолжали за него цепляться.

Шатаясь, Майя двинулась вперед. Погонщик с окровавленной головой начал взбираться к ней. Ухватившись одной рукой за ремень, с которого свисал колокольчик, погонщик после этого протянул другую руку назад к Люсинде.

Майя подошла к краю дороги и встала между правой передней ногой слона, которая соскальзывала и пыталась за что-то уцепиться, и украшенным золотом бивнем.

— Прекрати дергаться! Не шевелись! — приказала она слону.

Ремень, за который держался погонщик, натянулся, словно тетива лука. Мужчина пытался поднять Люсинду к протянутой руке Майи. Казалось, слон почувствовал важность момента и прекратил сучить бесполезными задними ногами. Он, похоже, также прекратил дышать и замер на месте.

Как раз когда их руки находились всего в нескольких дюймах друг от друга, ремни паланкина порвались, и Майя в ужасе смотрела, как Люсинда летит в пропасть.

* * *

Но Люсинда не рухнула на дно пропасти. Она ударилась о выход породы. Это не остановило падание полностью, но замедлило его. Оттуда она соскользнула среди града небольших камушков на каменный выступ, напоминающий полку, который они видели ранее. Люсинда упала в нескольких футах от тел разведчиков.

Мысли Майи были прерваны криками погонщика. Он стоял на самом краю платформы паланкина, ремни которой запутались вокруг колен задних ног слона.

Погонщик казался еще более худым, чем раньше, и пытался вытащить Слиппера в безопасное место. Евнух бездумно полз вверх и чуть не сбил ногами погонщика, который и так с трудом держался на опасной жердочке. Майя склонилась над пропастью, ухватилась для равновесия за бивень слона одной рукой. Второй рукой, все еще ничего не чувствующей после того, как на нее упал камень, Майя потянулась вниз, пытаясь опустить ее как можно ниже.

— Дай мне руку! — закричал евнух.

— Я не могу ею пошевелить! — крикнула она в ответ. — Рука сломана!

Несмотря на свои размеры, Слиппер довольно резво карабкался по шее слона, цепляясь за куски серой кожи пухлыми пальцами. Снизу его подталкивал погонщик. И откуда только взялась энергия? Маленькие глазки чуть не выкатились из орбит. Евнух добрался до шеи огромного животного и ухватил ничего не чувствующую руку Майи.

Пока он тянул ее и вертелся, чувствительность плеча Майи восстановилась, и она почувствовала сильнейшую боль. Боль пронзила не только руку, а, казалось, и все тело. В глазах потемнело. Тем не менее, ей удалось остаться на месте. Слиппер прополз мимо нее, а затем наступил ей на ногу, когда она рухнула на землю.

В это мгновение слон слегка качнулся назад, словно что-то потянуло его за хвост. Его глаза так расширились, что Майя увидела белый ободок. Он издал слабый вздох, напоминающий писк испуганного ребенка.

— Быстрее! — крикнула Майя, снова хватаясь за бивень и наклоняясь к погонщику. — Давай быстрее!

Погонщик вытянулся в полный рост, протягивая к ней руки.

Но в это мгновение слон снова соскользнул, передние ноги и подбородок отъехали назад всего на дюйм. Погонщик на спине зашатался и схватился за серое ухо, чтобы не упасть.

— Пожалуйста! — крикнула Майя, протягивая ему руку.

Но слон опять начал соскальзывать. Бивень потянуло к пропасти, и Майя рухнула на землю, чтобы не упасть вместе со слоном.

Она наблюдала за огромными глазами слона — ей показалось, что взгляд смягчился, потом глаза закрылись. Затем слон соскользнул назад — медленно, но гладко. На дороге остались только кончики его ног и хобот. Он напоминал ребенка, заглядывающего на стол. Майя безнадежно пыталась дотянуться до погонщика, а он до нее.

Затем слон молча рухнул в никуда, огромные ноги медленно махали, когда он летел по воздуху вниз. Погонщик прижался щекой к серой голове слона и, падая, смотрел на Майю.

Она отвернулась, чтобы не видеть конца, и закрыла уши, чтобы не слышать. Когда она наконец встала и огляделась вокруг, то услышала хныканье Слиппера, а также крики мужчин. Они показывали на выступ, на который упала Люсинда.

По этому выступу ехал разбойник на тощем горном пони. Как он туда попал? Он посмотрел вверх на охранников и громко издевательски рассмеялся, затем повернул пони к месту, где лежала Люсинда. Он спешился и прижал руку к ее сердцу. Удовлетворенный тем, что она жива, разбойник перебросил девушку через спину пони и сам вспрыгнул на седло позади нее.

Натянулась тетива, стрела просвистела в нескольких дюймах от головы бандита и ударилась в каменную стену.

— Прекратите стрелять, — крикнула Да Гама. — Вы можете попасть в девушку!

Смех разбойника превратился в какой-то животный звук. Он направил пони к краю выступа. Майя закричала, и мужчина поднял голову. Она увидела, что его глаза горят, как у демона. Затем он ударил пятками по бокам пони. По отвесу петляла почти непроходимая тропа, но разбойник каким-то образом по ней продвигался. Во время этого бесконечного спуска пони поворачивался то так, то сяк.

Когда разбойник добрался до реки внизу пропасти, белое платье Люсинды напоминало пятно краски в тени.

Мужчина победно помахал и галопом понесся прочь.

* * *

Люсинде снилось, что она снова в колыбели и ее качают.

Иногда ей снилось, что Елена держит ее на руках, иногда — что она катается на раскрашенном коне-качалке. Постоянное укачивание, в одном ритме, успокаивало.

Проснувшись, она поняла, что лежит на спине потной лошади. За талию ее держала широкая рука. Ее голова то и дело ударялась о бок пони, и при каждом шаге животного в голове отдавалась боль. Каким-то образом ей удалось не закричать. Ее предупредила какая-то неизвестная ей часть сознания, отчаянно боровшаяся за выживание.

Люсинда попыталась собраться с мыслями. Где она? Что случилось? Она помнила, как держалась за сломанный паланкин, после того как слон соскользнул с дороги. Это было последним воспоминанием. Затем туман у нее в голове начал рассеиваться. Она вспомнила, что до этого бандиты стали сбрасывать на них камни сверху. По разве нападавших не застрелили?

Мгновение Люсинда представляла, что ее везут в безопасное место.

Затем во время одного особенно неловкого шага пони она позволила себе повернуть голову, словно бессознательно, и посмотрела на ноги всадника. Седло и стремена дали ответ на ее вопрос. Потрескавшаяся кожа и сухое дерево были седлом разбойника, а не ухоженными принадлежностями всадников из каравана.

Люсинда не поднимала головы и терпела боль. У нее имелось одно преимущество: похититель не знал, что она очнулась. А ей потребуется любое преимущество.

Теперь они ехали медленно, чуть быстрее, чем можно было бы идти пешком, пробираясь по высокой траве, которая росла вдоль берега быстрого, мутного потока. Люсинде пришло в голову, что это та же река, которую она видела с края пропасти. Если она упала с такой высоты, то неудивительно, что у нее болит голова.

Пони раздвигал высокую траву в стороны грудью, но она каждый раз возвращалась на место и жалила лицо девушки. Всадник стегал животное длинным хлыстом и яростно бил по бокам пятками. Но, несмотря на это, пони едва ли мог идти быстрее. Люсинда почувствовала, что всадник стегает животное только из ненависти.

«Мне конец», — подумала она.

У нее болела голова. Рядом Люсинда слышала журчание воды и поняла, как ей хочется пить.

Внезапно мужчина спрыгнул с седла, не дожидаясь, пока пони остановится. Он привязал вожжи к ближайшему дереву и широкими шагами направился к небольшому голому участку. Люсинда притворялась, что остается без сознания, и наблюдала.

Похититель оказался невысоким и коренастым. На голове возвышался грязный тюрбан, бороденка была жидкой и неухоженной. Всю одежду покрывала пыль, с пояса свисал длинный кинжал.

Появились еще двое мужчин, тоже одетых в грязные одежды, причем настолько похожие, что это могла быть их форма. У одного вместо бороды оказались длинные усы, но во всем остальном они походили друг на друга. Может, все трое были братьями. Они говорили на хинди со странным акцентом. К нему Люсинда была непривычна, но понимала достаточно, чтобы уловить смысл.

Всадник упал на колени перед другими.

— Это было ужасно, — застонал он, то и дело прерываясь. — Пудовый Кулак и Крысиный Хвост убиты. Я сам чуть не погиб. Где остальные? Не говорите мне, что они также мертвы!

— Не переживай. Мы скоро оправимся. Мы отомстим, — сказал усатый.

— А сокровищ не было? — рявкнул другой. — Что ты там привез на пони?

— Женщину из фарангов. Я ее захватил в плен.

— Она не мертва?

— Пока нет. Мы можем получить за нее выкуп.

— Или отомстить, — предложил усатый.

— Или и то, и другое, — сказал второй.

— Я не могу это сделать, не сейчас, — опять застонал всадник. — Не тогда, когда у меня в ушах еще звучат предсмертные крики брата.

— Тогда отдыхай, — заявил усатый. — Мы отомстим за него вместо тебя.

Когда усатый бандит направился к пони, Люсинда заставила себя действовать. Она изо всей силы оттолкнулась от спины животного, намереваясь бежать, но подвернула ногу на мокрой острой гальке у края ручья и упала. Она увидела, что у нее из рук течет кровь. Люсинда перекатилась на спину как раз вовремя, чтобы увидеть, как к ней бежит усатый.

— Вы посмотрите, кто проснулся! — закричал он.

Он бросился к ней, схватил ее за волосы и так их выкрутил, что Люсинда застонала. Она вытянула вперед кровоточащие руки, надеясь выцарапать ему глаза, но тут услышала слабый глухой звон. Каким-то образом она сразу же его узнала — такой звук раздается, когда стальной клинок достают из ножен. Она не успела пошевелиться, а нож уже приставили к ее горлу.

Люсинда замерла на месте. Плеск горной реки о берег смешался с сопением бандита. Запах влажной земли смешался с ужасным запахом изо рта.

— Никто не причинит тебе зла, — сказал мужчина. Его свиные глазки блестели.

— Она фаранг! Она не понимает! — крикнул второй разбойник.

— Помоги мне, — ответил усатый.

Люсинда поняла, что такое настоящая беспомощность. Одно дело, когда ты не способна сама зашнуровать корсет или когда не можешь сама взобраться на слона. Совсем другое — это ощущать беспомощность, когда бандит прижимает черный стальной нож к твоей шее, а к нему на помощь идет его брат.

— Что под этим? — спросил усатый, кивая на ее юбки.

— Наверное, ноги, — ответил второй, подбросил верхнюю юбку к лицу Люсинды, затем стал лапать нижнюю. — Черт побери, что это такое?

— Воспользуйся ножом, идиот! — заорал усатый, поднимаясь, чтобы тоже посмотреть, и бессознательно сильнее прижимая нож к горлу Люсинды. Она чувствовала его кожу, вспотевшую от возбуждения.

— Заткнись, — сказал второй.

Люсинда услышала звон стали и почувствовала, как холодный клинок движется вдоль ее тела. Бандит разрезал нижнюю юбку и корсет. Она почувствовала влажный воздух на голом животе. Негодяй схватился толстыми пальцами за ее бедра.

— Неплохо, — прошептал он с округлившимися глазами. — Ты молодец! — крикнул он тому, который ее привез. Всадник все еще стоял на коленях в некотором отдалении и плакал.

— А разве не следует подождать остальных? — шмыгнул он носом.

— На всех хватит, — пробормотал второй и встал на колени у ног Люсинды. — Держи ее покрепче.

Находившийся за головой Люсинды усатый подвинулся вперед и поставил колени ей на плечи.

— Чувствуешь? — прошептал он, нежно проводя плоской стороной лезвия по шее девушки.

— Она ни понимает ни слова! — заявил ему второй.

— Она смысл улавливает.

Люсинда посмотрела вверх и увидела лицо усатого бандита, большое и нотное, закрывающее собой небо. Он тяжело дышал. Она также могла бросить взгляд между своих ног. Там второй бандит пытался снять штаны. Девушка предпочла закрыть глаза.

— Давай быстрее! — услышала она крик разбойника над собой.

— Подожди секунду! — ответил второй.

— Что так долго?

— У меня еще не встал!

— Проклятье! Тогда давай я буду первым!

— Нет!

Внезапно вес исчез с плеч Люсинды. Она посмотрела вверх и увидела, как усатый бандит прыгнул ко второму, держа в руке нож. Пока два брата дрались, она поползла по берегу реки, больше не чувствуя боли в руках и голове. Не чувствовала она и гравия, который впился ей в спину.

— Смотрите, что вы наделали! Она убегает! — заорал бандит, который стоял на коленях.

Братья забыли про драку и бросились назад к Люсинде. Теперь они оба тяжело дышали, лица блестели от пота. Усилия Люсинды привели только к тому, что она оказалась в менее удобном месте, если такое было вообще возможно. Теперь она прижималась спиной к остроконечному камню. Ее голова безвольно откинулась назад — она была слишком измождена, чтобы держать ее прямо.

По крайней мере, они выпустили ее волосы.

* * *

— Держи ее, пока я ею займусь, — сказал усатый.

Люсинда смотрела, как он вынимает из штанов тоненькую сосиску, которая висела у него между ног.

Второй разбойник встал так, чтобы девушка оказалась у него между ног, потом уселся ей на грудь. Он поставил по колену на каждое из ее плеч и придавил грудь, все еще остающуюся в корсете толстыми ляжками.

— Эй, послушай, я могу воспользоваться ее ртом! — заявил он.

— Если у тебя не слишком мягкий и для этого, — ответил усатый. — А теперь держи ее, пока я ею занимаюсь! У меня-то твердый!

Люсинда почувствовала, как его сосиска трется о ее бедра, и лягнула его со всей силы. Наверное, она по чему-то попала, поскольку мужчина застонал. Ее со всей силы ударили кулаком в живот.

Люсинда впервые закричала, словно боль освободила ее голос.

— Так, хорошо, — сказал бандит, сидевший у нее на плечах. — А теперь широко открой рот. У меня для тебя кое-что есть.

Затем его голова рухнула на землю рядом с ее. Глаза закатились, словно от удовольствия, губы шевелились, хотя из них не вылетало ни звука.

Над ней взметнулся фонтан крови из шеи бандита, на которой теперь не было головы.

Люсинда плотно закрыла глаза, чтобы по ним не било кровью. Безжизненное тело бандита рухнуло на ее собственное.

Моргая, чтобы избавиться от крови, заливавшей глаза, она посмотрела вверх и, к своему удивлению, увидела Патана.

Он прошел мимо нее, не взглянув на девушку, с поднятым кривым мечом. Патан медленно наступал на усатого бандита, который сжимался на земле со спущенными штанами и поднятыми руками. Он хныкал. Патан двигался с царственной неторопливостью и невероятным спокойствием.

— За спиной, — крикнула Люсинда.

Третий разбойник прекратил плакать. Он несся вперед с пронзительным боевым кличем, держа длинный нож в вытянутой руке.

Словно двигаясь в воде, Патан повернулся к нему лицом и неторопливо опустился на одно колено. Кривой меч Патана медленно двигался по дуге и прошел по ноге бандита, а затем ее кусок полетел по воздуху, словно детский мяч. Нож разбойника, не принеся вреда, прошел мимо уха Патана, а сам негодяй вначале рухнул на колени, затем, крича от боли, на живот.

Не обращая пока внимания на усатого разбойника, который пытался натянуть штаны на голую задницу, Патан направился к упавшему мужчине, опять двигаясь неторопливо. Он поднял меч двумя руками, словно топор, и опустил клинок на позвоночник бандита. Тело у ног Патана содрогнулось.

Патану пришлось опустить ногу на спину мужчины, чтобы выдернуть из нее меч. Тем временем усатый наконец натянул штаны и то бежал, то полз к привязанному пони.

Люсинда подумала, как Патану удается двигаться так медленно. Разбойник был в панике, возился с уздой животного, пока, наконец, не вспомнил про нож. Он обрезал привязь и запрыгнул в седло как раз тогда, когда к нему приблизился Патан.

Бандит развернулся, размахивая длинным черным ножом, но Патан стоял, словно примерз к месту. Казалось, его меч практически не движется, тем не менее, каким-то образом, когда пони галопом несся мимо него, кисть бандита упала на землю к ногам Патана. В ней все еще был зажат нож.

Разбойник закричал при виде кровоточащего обрубка и унесся прочь. Патан наклонился и бросил отрубленную кисть в воду.

Затем наступила тишина. Слышался только звук бегущей воды, ударяющейся о камни.

* * *

Люсинда понимала, что кровь бандита густеет у нее на лице, и чувствовала вес безголового тела, упавшего ей на ноги. Что делать женщине, знающей, что в нескольких дюймах от ее собственной головы лежат другая, отрубленная? Люсинда смотрела на облака, но воспоминания о лице мертвого бандита не уходили.

Из-за облаков выглянуло яркое солнце, и она услышала шаги Патана.

— Пожалуйста, госпожа, закройте глаза и не шевелитесь, пока я не скажу, что это можно сделать, — произнес он.

Люсинда зажмурилась. У нее болела голова. Она почувствовала, как мертвое тело соскальзывает с нее, и дернулась, словно ее ударили ногой.

— Пожалуйста, не шевелитесь, госпожа, — проворчал Патан, отталкивая мертвое тело прочь. — И глаза, пожалуйста, не открывайте, — добавил он.

Люсинда услышала, как он подошел к ней, как перекатывалась галька рядом с ее ухом. Она знала, что он поднял отрубленную голову разбойника. Люсинда не могла сдержаться и, приоткрыв глаза, наблюдала, как Патан подошел к реке, держа голову за грязные волосы, и бросил ее в воду.

После этого Патан наклонился и положил руки на колени. Его вырвало в реку, потом еще раз, затем он медленно покачал головой. Он прополоскал меч в бегущей воде, и его снова вырвало. Затем он зачерпнул ладонью немного воды и прополоскал рот. Наконец он опять распрямился, сделал глубокий вдох, снял рубашку, прополоскал ее, потом выжал и вернулся к Люсинде.

Хотя он постарался, чтобы его лицо ничего не выражало, Люсинда поняла, что он пришел в ужас, разглядев ее.

— Госпожа, госпожа, — прошептал он. — Не бойтесь, я не причиню вам зла.

Он склонился над ней и стал протирать ее лицо мокрой рубашкой. Она вздрагивала от каждого прикосновения, а он каждый раз шептал: «Ш-ш-ш», — словно она была испуганным животным.

Когда он начал мыть ей лоб, Люсинда сморщилась и отшатнулась.

— Простите, госпожа, — прошептал он. Потом очень осторожно дотронулся кончиками пальцев до больных мест. — Все не так плохо, госпожа, — сказал он ей с серьезным выражением лица. — Это ваша единственная травма?

Она не могла говорить и просто взглянула на лодыжку.

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш, — опять произнес он.

Первым делом он оправил ее порванные юбки, чтобы прикрыть наготу. Люсинда все еще не могла прийти в себя от пережитого, но тут внезапно испытала чувство благодарности, однако не могла найти слов, поэтому молчала.

— Я должен взглянуть, госпожа, — сказал Патан, пытаясь говорить как можно мягче. — Я не причиню вам зла. Уверяю вас, что видел лодыжки многих женщин.

Несмотря на эти слова, Люсинда все равно вздрогнула, когда он до нее дотронулся.

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш, — повторил он еще раз. Он ощупал лодыжку кончиками пальцев. — Простите мою грубость, госпожа, но я должен снять вашу обувь, — он почти без труда стянул с ноги парчовую туфельку. — А теперь и чулок, — добавил он, едва дыша.

Когда он стащил порванный шелковый чулок с ноги, Люсинда застонала, причем не от боли, а от воспоминаний.

— Я думаю, что вы только подвернули лодыжку, и это заживет. Все не так плохо, госпожа, в особенности после таких приключений, какие выпали на вашу долю. Ангелы Аллаха были с вами.

Он серьезно посмотрел на нее.

— Госпожа, я пришел вовремя?

Вспомнив все случившееся, она закрыла глаза.

— Это вы были ангелом, капитан. Вас послал Господь.

Патан закрыл лицо руками, а когда отвел их, по щекам текли слезы.

— Ишвар Аллах, — сказал он. — На все воля Божья.

— Есть и другие, капитан.

— Кто?

— Разбойники. Эти говорили, что собираются встретиться с другими.

— Да, — кивнул Патан. — Мы видели, как другие уезжали. Мы должны перебраться в безопасное место.

— А такое есть?

Патан повернулся, словно ее слова удивили его. Он взял ее за руку.

— Со мной, госпожа.

Она думала, что у него грубые ладони, но они оказались гладкими и мягкими.

— Нам нужно идти, — сказал Патан. Он оставил ее ненадолго и осмотрел участок, на котором они находились, однако вернулся разочарованным. — Лошадей здесь нет. Наверное, разбойники пришли пешком.

— Не думаю, что смогу идти, капитан.

— Я понесу вас, госпожа, — он поднял ее на руки и встал, только слегка крякнув. — Вы легкая, как воздух.

Люсинда обвила рукой шею Патана и улыбнулась его лжи.

* * *

Когда Майя отвела взгляд от падающего слона, то увидела, как конь Джеральдо встает на дыбы и ржет в ужасе. Джеральдо прижимался к его выгнутой спине, пока конь махал передними ногами в воздухе; потом конь понесся к вьючным животным.

Но тут она перестала думать, и у нее из глаз посыпались искры. Майя почувствовала боль, только когда рухнула на спину. Она видела над собой дрожащее лицо Слиппера.

— Сука! Сука! — кричал он. Его толстые щеки раскраснелись, и он тряс рукой, словно во время удара, который нанес ей, сломал пальцы. — Ты чуть меня не убила!

Он продолжал кричать, но на языке, которого Майя не знала.

Она упала на свой мешок и почувствовала углы деревянных коробок, врезающиеся ей в кожу, а также камни, валявшиеся на дороге. Они вонзились ей в спину. Майя слишком устала, чтобы встать, и боялась, что если все-таки встанет, то Слиппер снова ее ударит. У нее болела рука.

Медленно и почти лениво она отвернулась от евнуха. Из такого положения она снова увидела Джеральдо и лошадей, которые, шатаясь, двигались вниз по узкой дороге. Майя не могла точно сказать, гнал ли мужчина вьючных животных впереди себя или его тащило за ними. Джеральдо размахивал руками в воздухе, потому что выпустил поводья.

Прозвучали новые выстрелы, которые смешались со звоном в ее пострадавшем ухе и неясными криками Слиппера. Горький запах пороха плыл над мокрыми от дождя скалами.

— Вставай! Ты, шлюха, вставай! — кричал Слиппер, поднимая руку для нового удара. — Мы умрем, ты, сука!

Она увернулась от его удара и поднялась на ноги.

— Где Деога? — заорала она. Майя едва слышала собственный голос из-за звона в ушах.

Но лицо Слиппера внезапно посерело, а глаза округлились. Майя повернулась и увидела то, что видел он — еще одного разбойника, который направлял пони к ним на полной скорости и держал широкий меч, словно серп, нацеливаясь на их шеи. Майя бросилась на евнуха и вместе с ним рухнула на дорогу, как раз когда клинок просвистел у них над головами.

Бандит галопом понесся вперед, направляясь прямо на одного из всадников Патана. Человек Патана держал меч, как копье, но его лошадь пошла боком и не желала спешить навстречу врагу. Охранник хотел атаковать, а лошадь — спасаться бегством, и поэтому они бесполезно крутились на месте. Все это время бандит двигался вперед, словно выпущенная из лука стрела.

Лошадь охранника встала на дыбы, как раз когда разбойник галопом проносился мимо, и его широкий меч вонзился в ее живот. Из раны брызнула кровь. Охранник соскользнул с седла в тот момент, когда животное под ним рухнуло. Бандит развернулся для новой атаки.

Охранник даже не успел поднять голову — широкий меч разбойника наполовину отсек ее.

Прозвучал выстрел, эхом отдавшись от каменных стен. Майя завертела головой, но не смогла найти источник. Она оттолкнулась от Слиппера. Евнух закрыл голову полами рубашки, зажал уши и рыдал.

Разбойник пытался высвободить меч, застрявший в шее охранника. Лошадь содрогнулась и умерла. Кровь все еще текла из раны у нее на животе, и этот алый поток струился по мокрым камням по направлению к Майе и Слипперу.

Прозвучал еще один выстрел, и пуля срикошетила от ближайшей скалы. Бандиту удалось высвободить меч. Он встретился глазами с Майей. Она увидела, что у него пустой взгляд, источающий холод. Его взгляд напоминал нож, собиравшийся воткнуться в ее сердце. Позже она вспомнит грязь на небритых щеках разбойника и жилку, которая пульсировала у него на шее. Но в то мгновение она видела только его глаза, черные, как смерть. Встретившись с ней взглядом, бандит больше его не отводил. Она не могла понять, почему он смотрит на нее с такой яростью.

Еще один выстрел. И бандит, и Майя повернулись на звук. Это был Да Гама, который ехал к ним. Он высоко держал поводья в левой руке, а в правой сжимал только что выстреливший пистолет. Да Гама бросил оружие, из ствола которого поднимался дымок, словно пустую скорлупу, и, не взглянув, позволил ему упасть на дорогу, затем запустил руку назад в седельные вьюки за новым.

И снова он выстрелил. Пони разбойника рухнул. Бандит завертелся, чтобы не оказаться прижатым телом животного. Пони с округлившимися глазами тянул ставшие бесполезными задние ноги, как-то странно присвистывал и ржал. Крики животного заглушили даже нечленораздельные стоны Слиппера.

Эти крики привели разбойника в ярость, он развернулся и ударил мечом по шее животного. Пони издал душераздирающий крик, содрогнулся и умер. От крови на мече бандита поднимался пар. Он повернулся лицом к Да Гаме.

Майя увидела, что Да Гама снова бросил дымящий пистолет на дорогу и приготовил новый. Взгляд разбойника снова встретился с ее собственным. Она отпрянула назад, когда он стал подступать к ней, высоко подняв широкий клинок. Его холодные крысиные глаза впивались в глаза Майи. Она почему-то не могла отвернуться.

Затем лицо бандита исчезло. На мгновение на его месте Майя увидела красное месиво, словно губку, которую окунули в краску, а затем у разбойника взорвалась голова. Его развернуло, и он рухнул, словно сломанная кукла. Его запачканный кровью меч со звоном упал в нескольких футах от ее ног в лужу крови, натекшую из живота лошади. Майя не слышала выстрела, хотя слышала его эхо, звучавшее в каньоне.

Да Гама снова бросил использованный пистолет на дорогу и достал заряженный. Майя едва узнавала его теперь. Исчез дружелюбный веселый взгляд, вместо этого она теперь видела полное ярости лицо с плотно сжатыми зубами. Да Гама спешился по-кавалерийски: перекинул ногу через коня и соскользнул на землю, одновременно прицеливаясь. Он поворачивал голову при каждом звуке.

Да Гама взглянул на Майю и кивнул. Оставаясь начеку, он подошел к телу охранника, наклонился и проверил пульс. Только убедившись, что всадник мертв, Да Гама отправился к Майе и плачущему Слипперу. Проверять разбойника не требовалось.

— Он сильно пострадал? — спросил Да Гама.

Он держал пистолет высоко и не смотрел ни на кого из них, только изредка бросал взгляды, постоянно осматривая скалы. Слиппер так и валялся на земле, тяжело дышал и плакал, продолжая закрывать голову полами рубашки. Его розовый живот дрожал от рыданий.

— Я не думаю, что он вообще пострадал, — ответила Майя.

— Значит, испугался, — сделал вывод Да Гама и быстро бросил взгляд на Майю. — А ты?

— Я вывихнула руку.

— Это все?

Она кивнула, и он, похоже, это понял, хотя и смотрел в другую сторону. Да Гама опустил левую руку в карман, пошарил там и достал носовой платок.

— У тебя кровь на лице. Не думаю, что твоя.

Майя вытерла лицо, Да Гама тем временем подошел к краю дороги и посмотрел вниз.

— Дерьмо, — выругался он.

Майя взглянула вниз — и из-за глубины пропасти у нее перехватило дыхание. Далеко внизу она увидела искореженное тело погонщика, а под ним слона, серый живот которого был разрезан, словно какой-то гигантский фрукт.

— Жив? — прошептала она.

— Это не имеет значения, — ответил Да Гама.

Не были ни следа Люси или Патана. Майя отошла назад от края пропасти. Она была в ужасе и в то же время радовалась, что все еще жива. Лицо Да Гамы исказилось от увиденного.

— Ты можешь помочь мне с евнухом? — спросил он.

Они вместе потянули Слиппера за пухлые руки и, шатаясь, пошли по дороге вниз. Да Гама вел их к месту, где дорога расширялась, а нависающая скала предоставляла какое-то убежище. Там лежал последний охранник Патана, вытянувшись под чепраком, и тяжело дышал. Из одного глаза торчала стрела.

— Он мертв? — проскулил Слиппер.

— Почти, — ответил Да Гама и снова вернулся на дорогу, высоко держа пистолет. — Оставайтесь здесь. Я иду за своей лошадью, — сказал он.

— Позволь мне пойти с тобой, — попросила Майя. Чуть помедлив, Да Гама кивнул.

— Ты видела Джеральдо? — спросил он, когда они тронулись назад.

Майя рассказала ему, как Джеральдо галопом несся вместе с вьючными лошадьми вниз по дороге. С этим Да Гаме также придется разбираться позднее.

Они нашли лошадь Да Гамы нервно ходящей вокруг тел мертвых людей и коней. Да Гама успокоил ее и повел от залитых кровью камней.

— Давай возвращаться к евнуху, — сказал он.

— А Люсинда и капитан Патан? — спросила Майя. Когда она произнесла имена, они повисли в воздухе, словно имена только что умерших людей.

— Я не знаю, где они, — ответил Да Гама.

— Нам все еще угрожает опасность?

— Я не знаю. Я не знаю, что происходит. Мои планы не сработали. Я допустил большую ошибку, приехав сюда.

Пока они шли назад, Да Гама время от времени наклонялся и поднимал пистолеты, которые бросил на дорогу раньше.

Когда они приблизились к нависающей скале, им навстречу вышел Слиппер, шаркая маленькими ножками.

— Он стонал! — завыл евнух. — Как он может стонать со стрелой в глазу?

— Может, — злобно ответил Да Гама, привязал лошадь и сел рядом с раненым, потом положил руку ему на лоб. — Мы ничего не можем для него сделать.

— Если у него нет ума, чтобы умереть, убей его! — прошептал Слиппер.

— Нет. Таких вещей мы не делаем.

Слиппер засопел и устроился в некотором отдалении, сжавшись в комок. Да Гама опустил руку в мешок и протянул пистолет Майе:

— Когда-нибудь приходилось стрелять?

Она покачала головой.

— Вот эту штуку тяни назад, пока не услышишь щелчок, — объяснил он, демонстрируя, что нужно сделать. — Затем прицеливайся и нажимай вот здесь, — он прижал ее маленькие пальчики к смазанной маслом рукоятке пистолета и посмотрел ей в лицо, словно проверяя ее целеустремленность, а не понимание. — Мне нужно перезарядить другие.

— Ты считаешь, что нам все еще угрожает опасность? — спросила Майя.

Его молчание было ответом.

Да Гама снял седельные вьюки со спины лошади и сел рядом с плоским камнем, потом достал пять или шесть пистолетов из мешка и выложил их в ряд.

— Послушай меня, — работая, сказал мужчина. — Нужна твердая рука, чтобы попасть в цель, особенно, если она удалена.

Да Гама открыл небольшой кожаный мешочек с дробью и коробочку с порохом.

— Если на самом деле хочешь кого-то убить, то позволь ему приблизиться к тебе.

Майя слушала, не произнося ни слова.

— Я не ожидал этого, — пробормотал Да Гама, перезаряжая пистолеты. Он разговаривал сам с собой. — После того, как мы им заплатили! Теперь нельзя доверять даже ворам.

Он работал быстро и зло. Вначале он прочистил использованные пистолеты жесткой щеткой. Один или два дали осечку. Эти он не стал заряжать и отпихнул в сторону.

Только увидев, с какой яростью он швырнул бесполезные пистолеты в каменную стену, Майя поняла глубину его опасений и степень угрожающей им опасности. Да Гама взял остальные пистолеты и принялся их заряжать: вначале набил порох в дуло, потом засунул свернутый кусок пыжа, оторванный от пыльного войлока. Он вспотел, занимаясь этим. Утрамбовав порох, Да Гама бросил взгляд на дорогу, затем взялся за дробь. С нею было сложнее: Да Гама прикусил несколько дробинок зубами, затем вытер насухо о рубашку, после этого забил в железный ствол, кряхтя от усилия, которое потребовалось, чтобы протолкнуть дробь специальной палочкой. Его рука соскользнула, и он порезал костяшки пальцев. Затем он добавил еще немного пороха, положил заряженный пистолет в ряд других на плоском камне и занялся следующим. Когда Да Гама кончил заряжать оружие, у него оказалось девять пистолетов, и еще один находился в руке Майи.

После пережитого ужаса работа Да Гамы, такая неожиданно точная и выверенная, успокоила Майю. Слиппер заполз в ближайшие кусты, где сел на корточки и кряхтел от прилагаемых усилий. Майя старалась не смотреть в ту сторону.

Кобыла Да Гамы нервно переступала. В отдалении прогрохотал гром, и небо потемнело. Большая дождевая капля упала у ног Майи, затем еще одна, и еще. Да Гама собрал пистолеты, засунул пару за пояс, остальные положил в седельные вьюки.

— Прикрой курок рукой, — сказал он Майе.

Начался дождь. С неба падали крупные капли и, казалось, жалили людей.

— О Аллах! — закричал Слиппер, подбегая к остальным и натягивая шелковые штаны. — Что еще может пойти не так?

Затем они услышали стук копыт.

* * *

Платье Люсинды висело лохмотьями. Она держалась за голые плечи Патана и чувствовала его тяжелое дыхание. Ему приходилось прилагать немалые усилия, чтобы бежать. Люсинде хотелось бы быть легче. Она слышала, как стук копыт становится громче.

— Теперь мы недалеко от остальных, — сказал ей Патан. Они приблизились к повороту. — Вот здесь, — выдохнул он, хватая ртом воздух. Слово прозвучало едва слышно. Скорее это был просто выдох.

Но, когда они наконец завернули, Патан замедлил шаг и чуть не уронил Люсинду. Перед ними лежало тело лицом вниз с глубокой раной через всю спину. Безжалостный стук копыт приближался. Патан перешагнул через труп.

— Не смотрите, госпожа, — приходя в себя, сказал Патан.

Люсинда в самом деле закрыла глаза, но только на мгновение и только после того, как посмотрела. Закрыла она глаза из-за жалости. Она больше не могла не думать о том, что их ждет. От этого было не скрыться. На дороге лежали и другие трупы.

— Боже мой, — прошептала Люсинда, когда они проходили мимо них.

Наконец Патан остановился. Они подошли к узкой площадке. Со скалы над их головами горизонтально росло какое-то дерево, которое давало небольшую возможность укрыться.

— Если кто-то из наших и выжил, то они сбежали, госпожа. Я уверен, что некоторым это удалось. Мы можем на это надеяться. Но сейчас, боюсь, мы одни, — он кивнул на несколько валунов поблизости. — Давайте я помогу вам сесть, госпожа.

— Я в состоянии идти сама, если вы дадите мне руку. Я буду на нее опираться, — ответила Люсинда. При помощи Патана она дохромала до ближайшего валуна и опустилась на него. — Что вы собираетесь теперь делать?

Патан смотрел вдаль с напряженным выражением лица.

— Я не знаю, госпожа.

Вдали прогрохотал гром.

Он снял тюрбан и быстро и плотно обмотал большой кусок материи вокруг левой руки, затем достал меч из ножен.

— Один поэт сказал, что жизнь — это караван, госпожа. По его словам, мы спим во множестве различных шатров. Возможно, сегодня ночью мы будем спать в новом шатре, госпожа.

Мужчина казался очень маленьким в тени гор, голая грудь была мускулистой и лишенной жира, но слишком хрупкой для того, что им предстояло. Волосы упали ему на плечи.

Стук копыт эхом отдался от каменных стен вокруг поворота дороги.

— Госпожа, может быть… — Патан напряженно смотрел на нее, не позволяя себе отвлекаться на приближающихся лошадей. — Встреча с вами доставила мне большое удовольствие и послужила хорошим уроком. Если вы хотите этого… после того как я буду сражаться за вас до последнего вздоха… Я имею в виду: если вся надежда будет потеряна… если вы захотите… Я могу сделать так, чтобы вам больше никто не принес боль… Вы меня понимаете?

Люсинда смотрела на его полное горечи лицо. Значение слов медленно доходило до нее.

— Не говорите глупости, капитан.

— Время глупостей прошло.

— Каким-то образом вы одержите победу. Я знаю это.

Он улыбнулся ей, что делал совсем нечасто. Она гораздо яснее, чем когда-либо, поняла, что улыбаться ему было трудно.

— Не бойтесь, дорогой капитан, как не боюсь я.

Но теперь стук копыт звучал так громко, что говорить стало невозможно.

* * *

Маленькой девочкой Люсинда однажды увидела демона, нарисованного на стене старого храма — с дикими глазами, уродливого, краснокожего, ужасного. Кровь капала у него с клыков. Она видела его только один раз, всего лишь бросила один взгляд, но образ остался в памяти навсегда. Он преследовал ее во сне. Со временем демон из ночных кошмаров стал похож на человека и пугал еще больше. Иногда она просыпалась по ночам и обнаруживала, что Елена трясет ее за плечо, потому что она кричала во сне. В те ночи демон приближался к ней, и оказывался гораздо страшнее, чем раньше.

Теперь Люсинда увидела это лицо. Запястье, на котором больше не было кисти, разбойник обвязал куском кожи, чтобы остановить кровь. Вероятно, он затягивал кожаную ленту зубами, потому что лицо оказалось в крови. Кровью была измазана рубашка и даже волосы. Глаза горели болью и ненавистью. Он обвязал поводья вокруг кровоточащей руки. В здоровой руке он держал дубину — тяжелую ветку мертвого дерева. Изо рта пони текла слюна, свисая, словно веревки.

Патан встал между Люсиндой и разбойником. Солнце блестело в капельках пота на плечах капитана. Люсинда видела, как играют мышцы, когда он медленно размахивал мечом. Длинные волосы упали ему на лицо и закрыли его. Люсинде хотелось увидеть его лицо еще один раз, но он не поворачивался.

Она думала, что бандит закричит, перед тем как атаковать, но он только пришпорил пони, не произнося ни звука. Патан поднял меч, но разбойник ударил его веткой по запястью, кривой меч Патана вылетел у него из руки и со звоном покатился по дороге и вниз. Когда Патан резко развернулся, Люсинда увидела ужас у него в глазах и прикрыла рот рукой, чтобы не закричать. Она поползла к краю пропасти и увидела, как клинок блестит далеко внизу.

Бандит развернулся на узкой дороге и поехал назад для новой атаки. На этот раз Патан увернулся от дубины, когда она была над ним занесена. Он подпрыгнул и ухватился за рубашку разбойника, чуть не завалив его. Но бандит удержался, и Патан завис у него за спиной. Его частично тянуло по земле, пока пони галопом несся дальше. Бандит, как мог, наносил по нему удары, хотя ему и было неудобно это делать. Наконец Патан свалился на камни и покатился по ним.

Шатаясь, он поднялся на ноги. Разбойник наблюдал за ним. Кожаная повязка на культе ослабла, и теперь из обрубка с каждым ударом сердца вытекала кровь. Глаза смотрели жестоко, словно у умирающего тигра.

Бандит пришпорил пони. Животное неслось во весь опор, и разбойник дубиной ударил Патана в бок. От силы удара Патан описал в воздухе дугу и упал на живот. Он с трудом поднял голову.

Снова прогрохотал гром, небо потемнело. На лицо Люсинды упала огромная дождевая капля. Она казалась такой большой, словно над головой разбили яйцо. Бандит еще раз развернулся. Теперь кровь из обрубка забрызгала его штаны. Дождь бил по дороге, и каждая капля после удара о камни разлеталась брызгами.

Патан был в отчаянии и явно забыл об опасности. Он с трудом поднялся на ноги. По нему колотил дождь, длинные волосы прилипли к плечам. Он попробовал идти, но зашатался, едва удержавшись на ногах. Он смотрел вдаль, почти ничего не видя. Разбойник находился в двадцати ярдах и не сводил с него глаз.

Люсинда в ужасе наблюдала, как бандит опять несется галопом. Патан не шевелился. Похоже, он не осознавал опасности.

— Ложись, ложись, — прошептала она на португальском.

Как он вообще может стоять после этих ужасных ударов?

Бандит приближался, размахивая дубиной. Патан шатался, словно слепой. Затем дубина обрушилась ему на голову, причем с такой силой, что он тут же рухнул на дорогу. Он свалился на спину, странно взмахнув в воздухе ногами, и приземлился так близко к краю пропасти, что одна рука свесилась с обрыва вниз. Тело Патана содрогнулось и замерло.

— Патан! — завизжала Люсинда, но ее слова заглушил победный крик разбойника:

— Я победил! Я его убил!

Лицо бандита смертельно побелело, дикие глаза пожелтели. Другой на его месте уже потерял бы сознание от такой кровопотери, но ненависть помогала ему оставаться в живых.

Он бросил дубину и поскакал к Люсинде.

«Давай, иди сюда, — подумала она, с трудом поднимаясь на ноги и сжимая кулаки. — Я врежу тебе перед смертью».

Но она недооценила боевой дух разбойника. Несмотря на раны, он был полон энергии. Проносясь мимо девушки, он схватил ее за руку и каким-то образом развернул так, что она снова оказалась лежащей у него на пони.

— Ты — моя! — закричал он.

Люсинда билась о горячие бока животного. Мужчина прижал ее так, что она не могла шевелиться. Она чувствовала кровь разбойника, видела тело Патана и плакала.

* * *

— Приготовься, — сказал Да Гама. — Используй кобылу для прикрытия.

Он пристроил пистолет на корпус лошади. Майя сглотнула и последовала его примеру, целясь по звуку копыт.

— Стреляйте! Стреляйте! Почему вы не стреляете? — закричал Слиппер.

— Не во что пока стрелять, евнух.

В это мгновение дождь внезапно прекратился. Секунду назад он громко бил о камни, теперь внезапно наступила тишина. Казалось, в воздухе все замерло, и лишь приближающийся стук копыт эхом отдавался от блестящих мокрых камней.

— Стреляйте! — прошептал Слиппер. Из-за поворота появился пони разбойника. — Стреляйте! — завопил Слиппер.

— Нет! — крикнул Да Гама. — Сдерживай огонь! У него Люси!

— Застрели его, шлюха! — рявкнул Слиппер в ухо Майе.

— Ты разве не слышал Деогу? — ответила она.

Лицо Слиппера побагровело, он разозлился и потянулся за ее пистолетом.

— Дай мне его! Дай! Я покажу вам, трусам, как стрелять!

Он мгновенно вырвал пистолет из руки Майи и направил на дорогу.

— Нет! — закричал Деога.

Он схватил евнуха за руку, как раз когда Слиппер нажал на курок. Да Гама рухнул на спину рядом с ним.

— Я ранен! Я истекаю кровью! — завизжал Слиппер.

Прижав ладони к пухлым щекам, он, шатаясь, бросился к кустам и рухнул там на колени. Его лицо было покрыто кровью.

Но не его собственной. Он попал в глаз привязанной кобылы Да Гамы. Животное замерло, затем стало опускаться на подгибающиеся ноги и медленно клониться вбок. Да Гама бросил пистолет, прыгнул к кобыле и стал ее толкать. Майя подумала, что точно так же выглядит человек с разбитым сердцем, прислонившийся к стене и рыдающий. Потом до нее медленно дошло, что животное падает, а Да Гама пытается сделать так, чтобы оно не раздавило их обоих. Майя отпрыгнула, и в это мгновение лошадь наконец рухнула и придавила ноги Да Гамы.

Мужчина взвыл, когда лошадь обрушилась на него. Майя поспешила к нему и попыталась надавить на тело животного, но Да Гаме не удавалось высвободить ноги.

— Не думаю, что они сломаны, но мне не выбраться, — прошептал он сквозь стиснутые зубы.

Майе не требовалось спрашивать, больно ли ему. Однако глаза Да Гамы уже осматривали дорогу и следили за приближающимся пони.

— Посмотрите! Вы только посмотрите на это! — выкрикнул разбойник, хватая ртом воздух. Ему явно было трудно дышать. — Справедливость восторжествовала! Вы только посмотрите! — он соскользнул с пони и схватил Люсинду за горло. — Это и есть справедливость. Вы весь день убивали моих братьев, а теперь я воздам вам по заслугам. Я убью твою дочь, ублюдок, а затем убью тебя.

Он толкнул Люсинду вперед, используя ее в виде щита. Потом он откуда-то достал нож.

— Я же заплатил, сукин сын! — закричал Да Гама. — Чаут. Бакшиш. Черт побери, неужели больше не существует чести?

— Это я платил весь день, но теперь заплатишь ты, это точно. Ты заплатишь, она заплатит. Все заплатят.

— Ты не можешь его пристрелить, Деога? — прошептала Майя. — Давай я передам тебе пистолет.

Морщась и сжимая зубы, Да Гама присмотрелся к цели.

— Не с этого места. Я, вероятно, попаду в Люсинду.

Разбойник подтолкнул Люсинду вперед. Да Гама следил за ним, опасаясь, что негодяй зарежет ее. Он очень страдал. Люсинда протянула к нему руки. У Да Гамы горело лицо.

— Итак, папа, можешь ли ты меня убить до того, как я убью ее? — у разбойника побледнело лицо, глаза были полуприкрыты, губы обескровлены. — Брось мне свой меч.

Да Гама не мог этого сделать, сам не мог. Майя помогла ему расстегнуть ремень и бросила меч, ножны и все остальное.

— Ты хочешь больше денег? Ты этого хочешь? Мы можем договориться?

— Скоро я и так получу все деньги.

Шатаясь, бандит оттянул Люсинду к каким-то камням. Оттуда ему открывался прекрасный вид на Да Гаму, пытавшегося высвободиться из-под мертвой лошади, и Майю рядом с ним. Разбойник толкнул Люсинду, чтобы встала на колени. Она застонала от боли. Он терял силы, но все еще был достаточно силен, чтобы причинять ей боль.

— Бросай мне свое оружие.

— Я не могу пошевелиться, ублюдок! Отпусти ее!

— Давай ты, — разбойник гневно посмотрел на Майю.

Да Гама скорчил гримасу, но кивнул. Майя заползла за его спину и взяла кожаный мешок с пистолетами, до которого Да Гаме было не дотянуться.

— Бросай их сюда, — приказал разбойник.

— Они могут выстрелить! — сказал Да Гама.

Вместо ответа разбойник выкрутил Люсинде волосы. Услышав ее плач, Да Гама сжал зубы. Он кивнул, и Майя, сидя по корточках, бросила мешок. Но она оставила один пистолет, спрятав его за спиной.

— Вот хороший папа. А теперь — незаконченное дело, — слюна смешалась с засохшей кровью у него на щеке, и он ухмыльнулся, глядя на Да Гаму. — Вначале дело, потом удовольствие. Из-за этой суки я лишился руки. Надеюсь, она того стоила.

У него почти не осталось сил, только ненависть, но ненависть оказалась огромной, а Люсинда была измождена. Бандит выворачивал ей руку, и в конце концов ей оставалось только упасть на землю. Кошмар, происходивший у реки, начался снова. На этот раз было хуже. На этот раз она лежала на сырой и грязной земле, а что хуже всего — Патан теперь был мертв.

Заляпанный собственной кровью, полумертвый разбойник не проявил никакого воображения. Он поставил колени на плечи Люсинды, чтобы удерживать ее на месте, и взял нож зубами. После этого он снова стал стягивать штаны.

— Прекрати! — закричал Да Гама. Судя по голосу, он был в агонии.

— О, папа, просто насладись зрелищем, — ответил разбойник.

Вероятно, он хотел это выкрикнуть, но голос прозвучал тихо. Его живот был заляпан кровью, руки скользили, и он едва мог найти свой сморщенный член. Наконец он коснулся его рукой и стал сам себя возбуждать. После прикосновения собственной руки к члену, разбойник откинул голову назад и издал долгий рычащий звук:

— Хорошо… Хорошо…

— Подожди, — сказала Майя, вставая и отходя от Да Гамы. — Давай я покажу тебе, что умеет профессиональная танцовщица.

Разбойник перевел взгляд с Люсинды на Майю и назад.

— Ты что задумала?

— Разве я тебе не нравлюсь? Отпусти ее, и я доставлю тебе удовольствие.

— Ты сошла с ума, — он хлопал глазами, глядя на Майю. Ему было трудно сосредоточиться.

— После того как я доставлю тебе удовольствие, возьми меня с собой.

— А с ним что делать? — бандит кивнул на Да Гаму.

— Убей его, если хочешь. Он для меня ничто.

— Ты на самом деле профессиональная танцовщица?

— О да, — вздохнула Майя. У нее болела рука и звенело в ухе, а когда она пошла, у нее все поплыло перед глазами, но лицо выражало полное спокойствие, а двигалась она грациозно и плавно, как текущая вода. — Я не стану сопротивляться. Зачем мне? Как часто рабыне удается побыть с настоящим мужчиной? Таким, как ты… Ты ведь принц, подавшийся в разбойники? Я буду твоей рабыней. Я сделаю все, что ты попросишь, — Майя преодолела половину расстояния. — Ты можешь заставить меня просить. Такой мужчина, как ты, может заставить меня просить.

К этому времени разбойник уже забыл обо всем, кроме нее.

— Отпусти ее. Возьми меня.

Бандит перенес вес тела на пятки и отпустил плечи Люсинды. Девушка поползла прочь по мокрой дороге. Разбойник удерживал ногами концы ее юбки, но только одно мгновение. Потом она стала свободна.

Но мужчина даже не пошевелился — казалось, он слишком устал, чтобы встать. Губы у него посинели, с подбородка свисала слюна.

— Холодает, — сказал он и открыл рот, глядя на Майю. Кровь капала с культи густыми вязкими каплями.

Майя подождала, пока Люсинда отползет прочь.

— Я тебя знаю, — прошептал разбойник. Зубы у него стучали.

Майя шла спокойно, пока не оказалась над дрожащим бандитом. Потом она достала пистолет из складок сари и подняла его на уровень глаз мужчины. И выстрелила.

Голова бандита взорвалась, тело содрогнулось.

* * *

После того как заглохло эхо, прокатившееся по горам вслед за выстрелом, Слиппер с грохотом выкатился из кустов, в которых прятался.

— Убийца! Убийца! — заорал он, упал на колени и зарыдал.

Майя бросила пистолет, как пустую скорлупу, затем взяла Люсинду за руку и помогла дойти к Да Гаме. Люсинда бросилась ему на плечи и зарыдала. Да Гама скорчил гримасу.

И снова они услышали стук копыт — на этот раз он был громче. Приближалось много лошадей. Люди подняли головы. По мере приближения звука воцарилась ужасающая тишина.

— Мы никогда не справимся с таким количеством, — прошептала Майя.

Из-за поворота появилась дюжина ухоженных лошадей с блестящими боками. На них сидели солдаты с копьями, на которых развивались зеленые флажки. Сбруя сияла и переливалась. За ними ехал Джеральдо на пони, вставал в стременах и махал. Он вел за собой одну из вьючных лошадей. Да Гама помахал в ответ, несмотря на боль.

Командир появившихся всадников выглядел внушительно. Он был примерно одного возраста с Да Гамой. Командир поднял руку, и всадники встали вокруг него полумесяцем, глядя на трех путешественников и мертвую лошадь. Командир долго осматривал место действия, перед тем как заговорить.

— Меня зовут Шахджи, я главнокомандующий армиями вдовы султана, царицы Биджапура, — сказал он. Эхо повторило тихий голос.

За одним из солдат сидел высокий мужчина с голой грудью и длинными черными волосами, мокрыми от дождя, потому что он обмотал тюрбан вокруг руки.

— Патан, — простонала Люсинда. Не обращая внимания на боль и шатаясь, она направилась к нему.

ЧАСТЬ III

Дворец на озере

В ночь после прибытия во дворец на озере в Бельгауме Майе снилась гуру Гунгама.

Генерал Шахджи перевел их через горы, и они добрались до Бельгаумского перевала только к концу дня. Их цель лежала внизу — это был невысокий белый дворец на зеленом острове посередине широкого озера, и золотистые лучи солнца касались его. К дворцу вела узкая насыпная дорога. К тому времени, когда они оказались у ворот, тени уже стали длинными. Солнце садилось. За людьми с серьезным видом наблюдала обезьяна с серебристым мехом.

Во дворе Шахджи резким тоном отдал приказы. Сразу принесли одежду и горячую пищу, послали за врачами. Оставшиеся в живых путешественники были ранены, испуганы, все перепачкались и пребывали в полубессознательном состоянии. Тут на них буквально обрушилась забота. Хозяйка дворца велела приготовить для Люсинды и Майи ванны и мягкие постели.

В комнате Майи оказался узкий балкон, который выходил на озеро, расположенное в центре Бельгаумской долины. Девушка видела мерцающие огни на берегу. Там стояли дома, уже погруженные в тень. При свете луны, хотя и скрываемой облаками, она увидела горы вдали. Потом Майя задула масляную лампу, свернулась на коврике и заснула.

Она оказалась в роще, под ярким солнечным светом. Рядом бил фонтан, из которого в небольшое озеро вытекало молоко. Поверхность озера слегка колыхалась. Но пока Майя смотрела, молочное озеро стало огромным. Берега растаяли, и оно теперь простиралось перед ней и казалось даже больше, чем океан. На расстоянии многих миль она увидела огромную конусообразную гору, которая поднималась из пенящихся молочных волн.

Пока она наблюдала, к ней по поверхности молока плыл огромный голубой цветок лотоса, словно живая лодка. Когда цветок достиг ее, лепестки раскрылись. В центре цветка сидела ее гуру Гунгама.

— Моя дорогая гуру! — закричала Майя.

Гуру была маленькой, как и всегда, морщинистой, но вся светилась. Кожа у нее блестела, а сари оказалось украшено золотом. Майя заплакала при виде ее, рот у нее открылся сам собой, и, к своему удивлению, она запела. Звезды танцевали. Гунгама подняла руки, и из ладоней потекла вода. Между бровей мерцал крошечный голубой огонек.

Когда песня закончилась, Гунгама улыбнулась. Она развела руки в стороны и словно расправила на ветру кусок черной газовой материи. Он трепетал и отбрасывал огромную тень на землю у ног Майи. А в тени, словно с огромной высоты, Майя увидела Бельгаумский дворец. Во дворе стояли в ряд всадники, и среди них оказался Да Гама, одетый в джаму[33], как индус.

— Отдай ему свое, — показывая на Да Гаму, сказала Гунгама.


В это мгновение Майя проснулась.

Она не колебалась, нет. Она даже не стала одеваться. Девушка нашла в холщовом мешке простую деревянную коробочку и достала оттуда маленький, ничем не примечательный матерчатый мешочек. Она набросила на плечи покрывало и босиком выбежала из комнаты. Покрывало развевалось за спиной, точно так же развевались и ее черные волосы. Майя мгновенно оказалась во дворе. Стук ее босых ног отдавался от стен в тишине.

Все было точно так, как она увидела во сне: люди Шахджи выстроились во дворе в ряд и готовились к отъезду. Да Гама на самом деле оделся в джаму, однако оставил тяжелые сапоги, которые носят фаранги, поэтому выглядел как клоун. Он склонился с седла, чтобы пожать протянутую руку Джеральдо. Небо светлело, оно было безоблачным и серым, а на горизонте розовело. Пели птицы. Майя бежала по белым мраморным плиткам.

— О-хо-хо, кто это? — рассмеялся Да Гама, увидев ее. Некоторые всадники ухмыльнулись, но их остановил суровый взгляд Шахджи.

Запыхавшаяся Майя протянула мешочек вверх.

— Возьми его, возьми его, дядя, возьми, — выдохнула она.

— Что это? — спросил Джеральдо. Казалось, он был готов забрать мешочек из руки Да Гамы.

Майя выхватила его назад и прижала к груди. Она забыла про молодого фаранга.

— Это только для него, — она подняла лицо к Да Гаме. — Просто возьми его, дядя.

Да Гама нахмурился, протянул руку к мешочку, и его большая, грубая рука коснулась нежных пальчиков Майи.

— Что это?

— Секрет, дядя.

Да Гама бросил взгляд на Джеральдо, который пожал плечами и покачал головой. Да Гама подбросил небольшой мешочек, проверяя его вес.

— Какой такой секрет хранит профессиональная танцовщица?

Он уже собрался раскрыть мешочек, но Майя опустила маленькую ручку на его большую ладонь, чтобы остановить его:

— То, что ты сейчас держишь, дорого мне, как жизнь.

Да Гама нахмурился. Она склонилась к нему и зашептала в отчаянии:

— Сохрани это для меня. Сделай мне это одолжение. Я не могу предложить тебе денег, у меня их нет, но я могу дать тебе удовольствие, дядя. Если ты захочешь этого.

Лицо Да Гамы приняло серьезное выражение, глаза горели.

— Не искушай меня, дитя. Я сохраню это для тебя. Не делай глупых предложений. Я могу ими воспользоваться, и что тогда будет с нами?

Майя схватилась за стремя Да Гамы и прижалась лбом к носку его сапога.

— Как мне тогда отблагодарить тебя, дядя?

У Да Гамы запылали щеки.

— Для начала встань. Просто молись за меня. Бог знает, что нас ждет, — мне это потребуется.

Она воздела руки к небу:

— Пусть боги благословят тебя! Да будет благословен твой путь!

В это мгновение Шахджи пронзительно засвистел, затем сразу же выехал через зеленые ворота двора и направил коня на узкую насыпную дорогу, которая вела через озеро. Да Гама повернулся и долго махал.

Джеральдо подошел к Майе и встал в нескольких дюймах от нее, наблюдая за отъездом солдат. Она чувствовала жар, исходивший от его тела на прохладном утреннем воздухе.

— Что было в этом мешочке?

— Теперь он его. Ты должен спросить у него.

Наблюдая за отъездом Да Гамы, Майя напряженно думала. Мысли очень быстро проносились у нее в голове.

«Из огня да в полымя — какая разница? Я могу это больше никогда не увидеть, как и его самого. По крайней мере, они не получат эту дорогую для меня вещь, эти грязные хиджры. Но что они сделают с несчастным фарангом, если найдут ее у него?»

— Я буду молиться за нас обоих, дядя, — прошептала она.

Когда Да Гама исчез в тумане, она пошла прочь и ни разу не обернулась.

* * *

В углу двора сидела одна из служанок. Она кивнула Майе и предложила ей простой завтрак, который готовила. Майя поняла, что сильно проголодалась. Она съела лепешку, затем еще одну.

Вытирая пальцы, Майя увидела открытый паланкин, который двигался по дороге через озеро. Когда носильщики приблизились, она поняла, кого они несут.

Слиппера.

«Он хотя бы стыдится того, что устроил? Его ведь даже не ранили! По к чему пустые вопросы?» — спросила она сама себя.

Майя повернулась, чтобы идти прочь. Слиппер окликнул ее из паланкина, потом еще раз, и еще. Служанка потянула ее за руку и кивнула на паланкин. Майя вздохнула и повернулась к Слипперу лицом.

Носильщики опустили паланкин на землю, и Слиппер протянул пухлую вялую руку старшему носильщику, чтобы тот помог ему выбраться. Он направился прямо к Майе, одновременно говоря высоким голосом.

По его словам, врач оказался настоящим кудесником и фактически вернул Слиппера к жизни. Слиппер был уже на грани смерти, но теперь с ним все в порядке. Затем врач понял, что Слиппер заслуживает чести, и попросил евнуха отправиться во дворец в его паланкине.

Конечно, о Патане Слиппер сказать ничего не мог. Он также не поинтересовался состоянием кого-нибудь еще. Он был хиджрей, только хиджрей, и кудахтал и клекотал, словно уродливая старая птица. Очень скоро он уже орал на нее своим тонким визгливым голосом:

— Ты ее прячешь! Я видел, как она выпала из твоего мешка на перевале. Где она, где она? — вскоре он уже орал в неистовстве: — Скажи мне! Скажи мне!

Майя даже не подняла головы.

От этого Слиппер вышел из себя.

— Ты… ты… женщина! — взвыл он.

И изо всей силы ударил ее по лицу. На этот раз искры из глаз не сыпались, Майя просто почувствовала тупую боль. Одна сторона лица онемела, стала холодной, словно кусок железа. У нее разболелись задние зубы. Он снова ударил ее, на этот раз левой рукой, и Майя упала. Словно свинья, вставшая на цыпочки, Слиппер скакал вокруг нее.

— Скажи мне, скажи мне немедленно, или получишь еще!

Он пнул ее в бок, но загнутый носок туфли соскользнул у нее с талии, поэтому удар не был болезненным. Он снова стал прыгать вокруг.

— Скажи мне!

Слиппер занес ногу у нее над головой, готовясь опустить ее Майе на ухо, но внезапно с воплем рухнул спиной вперед и покатился по мраморным плиткам пола, словно наполненный воздухом пузырь. Рядом с тем местом, где он только что стоял, Майя увидела Джеральдо с горящими темными глазами. Девушка поняла, что Слиппера отшвырнул Джеральдо.

Он протянул руку и помог Майе встать. Затем он широкими шагами направился к воющему Слипперу и так сильно врезал тому ногой, что толстый живот приподнялся с земли, а потом снова рухнул с глухим звуком.

— Вставай! — приказал он.

Слиппер с трудом поднялся на четвереньки и пополз назад, виляя задом и царапаясь лбом о плитки. Его тюрбан развязался.

— Пожалуйста, пожалуйста, господин, о, пожалуйста, дорогой, пожалуйста!

Джеральдо поставил ногу так, чтобы хиджра мог ее видеть.

— Нет! — закричал евнух. — Вы не должны! Она воровка! Она украла…

— Что она украла? — спокойно спросил Джеральдо.

Красные пухлые щеки Слиппера задрожали. Он раскрыл рот и зашлепал губами, но изо рта не вылетало ни звука. А потом Слиппер расплакался. У него исказилось лицо, глазки заплыли, губы задрожали. Он сделал глубокий вдох, набирая в легкие побольше воздуха, и издал вой, который наполнил двор, словно звук рога.

— Что она украла? Говори!

Но Слиппер не мог отвечать. Джеральдо сплюнул и резко поднял его на ноги.

— Это так ты относишься к женщине? Ты — гнусь и мерзость!

Джеральдо потащил его прочь. Одна тапочка с загнутым носком соскользнула с ноги Слиппера. Евнух беспомощно протягивал руки за потерянной обувью, но пришедший в ярость Джеральдо тащил его дальше, причем еще более бесцеремонно. Они оба вспотели, оба кряхтели от усилий. При каждом вое Слиппера Джеральдо его яростно встряхивал. Таким образом они добрались до зеленых ворот дворца.

— Вон! Вон!

Джеральдо поднес ногу к огромной заднице евнуха и вытолкал его за ворота. Слиппер покатился по дороге рыдающей кучей. Молодой фаранг с оскаленными зубами и горящими глазами жестом показал обалдевшему старому привратнику, чтобы тот запер ворота. Слиппер лежал в пыли и визжал, как кричит козел, когда нож перерезает ему горло.

Привратник двигался слишком медленно, и это не устраивало Джеральдо. Фаранг оттолкнул его в сторону, захлопнул ворота и сам набросил щеколду. Бедный старый привратник пребывал в полубессознательном состоянии.

* * *

Жалобные вопли Слиппера привлекали внимание. К зеленым воротам подходили слуги и останавливались, глядя на них, словно хотели пронзить их взглядами насквозь. Несколько детей взобрались по бамбуковой лестнице и заглядывали через стену. Их бездумный смех сливался с воем Слиппера, пока матери не стали ругать их. В садах закричали павлины, и в то же время в храме ударили в гонги. Джеральдо, который стоял у щеколды, закрыл уши ладонями и принялся хохотать.

Отсмеявшись, он направился к Майе. Она так и стояла на коленях, приводя дыхание в норму. Она поняла, что на ней все еще надета тонкая ночная рубашка и покрывало, и смутилась. Голова болела, и каждый удар пульса отдавался новой болью; она ощущала холод в животе. Джеральдо склонился над ней. В позаимствованной джаме он выглядел царственно. Затем он коснулся ее лица. Кончики пальцев оказались очень мягкими, гораздо более нежными, чем ожидала Майя. От того, как он вглядывался в ее лицо, Майе стало не по себе, словно она умерла. Она пыталась поймать его взгляд, но он видел только ее синяки и ссадины.

— Могло быть хуже. С тобой все будет в порядке. Он не нанес тебе серьезных повреждений.

Ее глаза сверкнули:

— Ты имеешь в виду, что твой товар все еще цел? Как тебе повезло!

Джеральдо резко вдохнул воздух, лицо у него побледнело, и он с такой яростью распрямился, что Майя подумала, не ударит ли он ее.

— И это говоришь ты? Ты? После того, как я тебя защищал? — внезапно он наклонился и поднял загнутую тапку евнуха. — Так-то ты ко мне относишься? — он потряс тапкой в нескольких дюймах от ее лица, затем побежал к воротам и бросил ее через стену, словно надеялся забросить в озеро. — Может, евнух был прав? — пробормотал он, снова глядя на девушку. На его лице отражалась печаль, смешанная с гневом. Затем Джеральдо развернулся на каблуке и пошел прочь.

«Да, во мне нет ничего хорошего, — подумала Майя, сердито глядя ему вслед. — Теперь ты знаешь правду».

Но к тому моменту, как тень Джеральдо пересекла порог гостевой двери, Майя уже сожалела о том, что сказала.

* * *

Колокола в храме перестали звонить. С другой стороны двора раздавался ритмичный стук. Майя подняла голову и увидела леди Читру, хозяйку дворца. Она приближалась, и ее тянула вперед живая маленькая девочка. На леди была длинная шаль, которая скользила сзади, словно золотой шлейф. Каждый шаг сопровождался ударом палки по белым мраморным плитам двора. Несмотря на палку, двигалась леди Читра ровно и гладко, как корабль по спокойному морю.

По мере ее приближения слуги и дети прекратили кричать. Они собирались группами и продвигались к дверям. За воротами продолжал вопить Слиппер.

— Остановитесь, — прозвучал голос леди Читры. Он был резким и сухим. Почему-то он напоминал кислый изюм. — В чем дело?

Говорила она необычно, словно смакуя некоторые звуки, и поэтому слова звучали царственно, будто бы произносились на древнем языке, которому она училась у какой-то королевы былых времен. Слуги закатывали глаза, поглядывая друг на друга, и на цыпочках продвигались к дверям.

— Неужели вы думаете, что я не смогу вас найти? Я не настолько слепа!

Леди Читра подняла палку и медленно поворачивалась, пока ее невидящие глаза не уставились на Майю. Когда леди Читра направила палку прямо на нее, Майе показалось, что каким-то образом она все-таки видит, несмотря на затянутые пеленой глаза.

— Ты, отвечай! Что здесь произошло?

Но маленькая девочка, Лакшми, тянула леди Читру за руку. Женщина наклонилась, а Лакшми возбужденно зашептала ей в ухо. Леди Читра медленно приблизилась и поставила конец палки на землю.

— Ты — девадаси, которая прибыла прошлой ночью?

Майя кивнула, затем вспомнила, с кем говорит, и произнесла вслух:

— Да, госпожа.

— Не нужно официальности, дитя. Мы в большей степени сестры, чем ты думаешь. Из-за чего кричат?

Она подняла палку и показала на ворота, не отворачиваясь от Майи.

— Это один из нашей группы, хиджра. Он только что вернулся от врача. Фаранг Джеральдо, с которым вы встречались вчера вечером, выбросил его за ворота.

— Хиджра, — леди Читра произнесла это слово недоброжелательно и даже зловеще, с каким-то мрачным злорадством. Ее веки напряглись, глаза закатились. Но Майе показалось, что женщина пытается скрыть улыбку.

— А почему молодой фаранг стал избивать этого хиджру?

— Потому что хиджра бил меня.

— А почему он бил тебя?

— Хиджра хотел заполучить то, что принадлежало мне.

Леди Читра одобрительно хмыкнула. Глаза маленькой Лакшми округлились, и она переводила взгляд с Майи на свою хозяйку.

— Кое-какие безделушки моей матери.

Леди Читра вздохнула, закрыла слепые глаза и подняла лицо к теплому солнцу.

— Хиджры хуже, чем змеи, — прошипела она, кивнула на ворота, и маленькая девочка повела ее туда. — Ты не идешь? — крикнула леди Читра.

Майя поняла, что это приказ, а не вопрос. Она встала и последовала за хозяйкой дворца.

— Открывай, — добравшись до ворот, сказала леди Читра бесстрастным тоном.

Снаружи вой перешел в то и дело прерывающиеся всхлипы. Так плачет изможденный ребенок. Старый привратник сдвинул щеколду и распахнул створку. Вопли тут же возобновились. Девочка потащила леди Читру вперед.

— Уходи отсюда, хиджра! Уходи!

Майя ожидала, что Слиппер закричит или падет к ногам леди Читры и станет просить о милости — в общем, всего чего угодно, но только не того, что последовало. Евнух закрыл свой разинутый рот пухлыми руками и уставился на женщину широко раскрытыми глазами. Его правая нога все еще оставалась босой, хотя тапка с загнутым носком и валялась поблизости.

— Уходи! — еще раз крикнула леди Читра.

Слиппер, хлопая глазами, уставился на нее, словно наконец понял, что Читра слепа. Видимо, это и навело его на мысль о том, как действовать дальше. Все еще зажимая рукой рот, он на цыпочках пошел спиной вперед, прочь от ворот. Случайно он задел ногой тапку, валявшуюся на дороге. Он ощупал ее ногой, развернул и сунул туда пальцы, все это время не сводя глаз с леди Читры.

Он так и двигался задом наперед и наконец добрался до насыпной дороги. На полпути он гневно посмотрел на Майю, и у него тут же запылало лицо. Он погрозил кулаком, затем развернулся и поспешил на берег. Его толстая задница тряслась под джамой.

Девочка на цыпочках подошла к леди Читре и зашептала ей в ухо. Женщина распрямилась с удовлетворенной улыбкой. Она повернулась и сказала, словно ни к кому не обращаясь:

— Пусть ворота остаются открытыми, но позовите меня, если хиджра посмеет вернуться.

Привратник низко поклонился, когда она проходила мимо, как будто хозяйка могла это видеть. Затем маленькая девочка подвела ее к тому месту, где стояла Майя.

— Сестра девадаси, дорогая Богиня привела тебя ко мне, — сказала Читра. — Пойдем в мои покои, и там ты мне все расскажешь.

— Я не одета, — ответила Майя.

— Я могу подождать, — прозвучал ответ леди Читры.

* * *

Так началась дружба Майи с леди Читрой.

Только переодеваясь в позаимствованное сари, Майя поняла, что ее жизнь снова изменилась. Всего несколько дней назад она каждое утро и каждый вечер танцевала для Богини в компании дюжины сестер. Вырванная из той жизни, она привыкла к различным трудностям и усталости во время путешествия рабыней с хиджрой в роли компаньона. Обычно Майе требовалось какое-то время, чтобы привести чувства в порядок, — дни, иногда месяцы. На этот раз Майя внезапно осознала, что после отъезда Деоги и изгнания Слиппера она оказалась на грани новой свободы. Она прогнала эту мысль, решив подумать об этом позже, и закончила одевание.

Покои леди Читры находились в самой удаленной от основного двора части дворца и выходили на поразительный сад, заполненный фонтанами, высокими деревьями и цветами — розами, жасмином, туберозами. Из сада открывался вид на озеро, отделенное от него только низкой стеной, более подходящей для того, чтобы на ней сидеть, чем для защиты. В комнаты леди Читры залетал бриз, распространяя ароматы. Рядом гуляли павлины, а попугаи перелетали с дерева на дерево.

Покои леди Читры были большими, даже огромными. В углах каждой комнаты стояли огромные букеты тубероз, которые наполняли воздух сладким ароматом, словно духи. В местах, где должны были бы стоять или висеть светильники, красовались сочно-лиловые бутоны вместо фитилей. Читре не требовался огонь, но она любила резкий мускусный запах роз.

Из клетки, которая свисала с потолка, на Майю подозрительно уставился белый попугай.

Рядом со слепой хозяйкой дворца сидели ее глаза: маленькая, очень живая девочка Лакшми. Ей было лет семь, может восемь. Никому не было до нее дела, потому что на сироту, которая работала на кухне дворца, никто не обращал внимания, пока леди Читра не обнаружила ее талант все замечать и описывать. Леди Читра обожала ребенка и тайно начала обучать ее натьяму — священному танцу.

Женщины сидели на ковре, расстеленном для приема пищи, поверх лежали белые муслиновые салфетки. Слуги принесли чаши с охлажденным соком дыни и тарелки со сладостями, потом зажгли ароматические палочки. Расставляя посуду, некоторые из них пытались встретиться взглядом с Майей. Они кивали на леди Читру, приподнимали брови, закатывали глаза и качали головами. Майя не обращала внимания на их дурные манеры.

Леди Читра ничего не сказала, пока слуги не ушли. Она сидела с прямой спиной, не опираясь на валик, и не прилегла, как маленькая девочка.

— Лягушка ждет заката, чтобы кричать о своей любви, — тихо произнесла она, словно забыв, что здесь находится Майя. — Петух наблюдает за небом, ожидая рассвета. Ястреб сдерживает крик, пока хорек отдыхает, — она повернула невидящие глаза к Майе. — А теперь говори и не скрывай ничего.

И Майя начала рассказ со смерти ее гуру во время наводнения: о том, как она думала, что Гунгама погибла; о том, как ее продали фарангам; о путешествии через океаны и горы; наконец, о нападении разбойников. Читра часто ее останавливала, требуя, чтобы она не пропускала никаких деталей, какими бы мелкими они ни казались. Леди не успокоилась, пока Майя не рассказала о ванне, которую приняла прошлым вечером, о своем сне про гуру и, наконец, о встрече со Слиппером во дворе. Майя ничего не сказала только про головной убор.

— Конечно, ты думала о самоубийстве, а также и об убийстве, — объявила Читра после того, как Майя закончила. Майя молча признала ее правоту. — Это тщеславие, дитя. Оно приносит невероятные страдания в этой жизни и во всех будущих жизнях. Кто знает, возможно, ты получила эти испытания после дурных дел в какой-то из прошлых жизней.

— А если я сбегу? — слова вырвались у Майи раньше, чем она успела их остановить.

— A-а, сестра, — ответила Читра. — Фаранг уехал, хиджры нет, а ворота дворца открываются легко. Но я скажу тебе: ты не сбежишь. За тобой последуют и вернут назад. Ты слишком ценна.

— Разве нет никакого выхода? Если бы я только знала, что Гунгама жива… — у нее по щекам потекли слезы.

Невидящие глаза словно переводили взгляд из стороны в сторону. Читра подняла руку. Но вместо слов утешения она принялась рассказывать о собственной трудной жизни. Как узнала Майя, леди Читра была главной наложницей султана Биджапура. Наложницей султана, а до этого профессиональной танцовщицей, а до этого девадаси. Слова лились медленно; величественно, нараспев, как бы переплетаясь друг с другом.

Майе потребовалось какое-то время, чтобы понять: леди Читра — сумасшедшая.

* * *

Бессвязный рассказ леди Читры показался Майе очень правдоподобным, учитывая сходство их историй. Читра была родом из южных районов Индостана, и родители девственницей отдали ее в услужение богине Каньякумари. Храм этой богини выходил на южные моря. Там Читра обучалась натьяму — храмовому танцу. В конце концов она стала лишь сосудом для шастри.

Леди Читра медленно осознавала, что именно эта часть ее подготовки больше всего интересовала шастри. Танец, который значил для Читры все, был для шастри только способом подготовить избранниц для повторных совокуплений. Читра дала ему резкий отпор. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, шастри продал ее каким-то богатым людям, которые, в свою очередь, продали ее евнухам.

Или, как их называла Читра, одновременно ругая и проклиная, Братству. Создавалось впечатление, что она говорит о демонах.

Братья, по словам Читры, издевались над ней и пытали ее, заставляя выполнять различные вещи, о которых и говорить-то сложно. Майе это показалось невероятным, в особенности поскольку речь шла о евнухах.

Читра терпеливо объяснила, что существует много видов евнухов, например, есть такие, у которых отрезаны и член, и яички, обычно в раннем возрасте. Эти, по словам Читры, вообще мало похожи на людей.

У большинства евнухов отрезают только яички при приближении полового созревания, но остается член, напоминающий сморщенную сосиску. Эти самые спокойные и мирные. Эти евнухи часто смеются, и их легко испугать.

Но есть еще евнухи с раздавленными яйцами, как сообщила Читра с напряженным выражением лица.

Читре не повезло, что ее продали в наложницы в конце войны. Евнухи, которые ее купили, как раз занимались таким раздавливанием.

Эти евнухи приобрели роту захваченных в плен солдат. Братья по одному заводили пленных в шатер и давили им яички при помощи деревянного молотка и плахи. Их крики, сказала она, были невыносимыми.

Читра объяснила, что евнухов с раздавленными яичками чаще всего используют для охраны гаремов, а не в роли слуг. Но женщины гарема очень хотели заполучить таких евнухов в виде рабов, потому что они во многом все еще оставались мужчинами. У них сохранились низкие голоса, сила, а что самое важное — они все еще были способны к половому акту. Они оказывались лучше, чем нормальные мужчины, потому что не делали все поспешно, как бездумные представители сильного пола, у которых все быстро опадает и которые засыпают, оставив женщин неудовлетворенными и раздраженными. У евнухов с раздавленными яйцами член долго оставался твердым, если их должным образом возбудить. Это обеспечивало приносящий удовольствие половой акт.

Сама Читра могла это подтвердить. Но говорила она об этом с горечью. Она была не одинокой, хорошо обеспеченной женой из гарема, защищенной богатым мужем. Читра стала пленницей этих бывших мужчин, недавно превращенных в евнухов, этих озлобленных душ, которые совсем недавно были мужчинами. По ночам группа этих уродов обычно затаскивала Читру в шатер. Там ее передавали от одного хиджры другому, следующий принимался за нее, как только у предыдущего пропадала эрекции.

Хотя хиджры с раздавленными яичками способны добиться эрекции, конечно, но они не могут кончить. Они производят толчки, снова и снова, без намека на удовольствие, пока сами не устанут. Затем они обрушивали на нее всю свою ярость, кричали и били ее, а когда уставали и от этого, то передавали другим, себе подобным. Дюжины таких евнухов проводили ночи, насилуя ее, затем избивая ее, иногда до тех пор, пока у нее не начинала идти кровь. И все это время они ругали и проклинали ее и свою судьбу. По утрам о ней забывали. Она оставалась лежать, измученная, избитая, у нее болело все тело. Евнухи с раздавленными яйцами, пахнущие вином, блевотиной и потом, обычно продолжали плакать.

* * *

Леди Читра ненавидела Братство. Евнухи, как она скала Майе, тайно правят миром, используя шантаж, деньги и жестокие заговоры. Она винила их во всех бедах — голоде, войнах и даже засухах с наводнениями.

Они обладают невероятными богатствами. Читра рассказала Майе о походах в освещенные факелами пещеры, полные драгоценных камней и золота. Там евнухи одевали ее, как королеву, и делали с ней омерзительные вещи, о которых даже трудно рассказывать, а кроме того, развлекались друг с другом. Они насиловали ее и заставляли смотреть их игры, называя это обучением.

— Я видела их, — тихо произнесла она. — Иногда я сожалею, что не ослепла раньше.

Внезапно Читра сменила тему.

— Ты знаешь о типах сношения в рот, сестра? — спросила она сухим гортанным голосом.

Майя в удивлении подняла голову.

— Ватсьяяна[34] утверждает, что есть восемь способов довести мужчину до пика удовольствия при помощи рта, сестра: символическое сношение, покусывание губами сторон, нажатие сверху, нажатие снизу, поцелуи, потирание, посасывание и проглатывание, — методично перечислила Майя. — При таком типе сношения также можно использовать царапанье, похлопыванье и покусывание зубами.

Конечно, она выучила наизусть и это, и дюжины других отрывков из «Камасутры».

— Ты хорошо осведомлена, сестра. А сколько этих типов ты испробовала сама?

Майя отвернулась:

— Ни одного, сестра. Они же нечистые! Только хиджры и нецеломудренные женщины…

Майя замолчала, не сразу поняв, что имела в виду Читра. Это напоминало порез бритвой… Мысли Майи становились черными, словно растекающееся кровавое пятно.

— У Братства на меня были особые виды, сестра. Султану Биджапура требовался наследник. У него были… разнообразные вкусы, и ни один из них не мог дать отпрыска. Но Братство разработало план, и я составляла его часть.

Лакшми забрала золотистую шаль Читры и тихо перебралась в тень, где аккуратно ее сложила. Другие маленькие девочки могли бы сбежать, играть, или им бы просто все наскучило, но Лакшми пылающим взором больших ярких глаз следила за своей хозяйкой, и поглаживала сложенную шаль, как обычно гладят кошку. Лакированная палка Читры лежала у ее ног и блестела в лучах солнца.

— Теперь, ослепнув, я вижу все. Когда у меня были глаза, я ничего не видела.

Майя уже собиралась ответить, но Читра подняла руку, прежде чем она успела открыть рот.

Майя увидела странную темную метку на ладони леди Читры. Она напоминала пурпурную звезду или, как Майя подумала мгновение спустя, дурной глаз.

— Самое странное то, что мы полюбили друг друга. Да, я делала разные вещи. Я удовлетворяла грубые желания султана, как заставляло меня Братство, — Читра вздохнула и дальше говорила почти шепотом: — Я бы в любом случае делала эти вещи для него. Он был таким красивым и таким добрым. И он любил меня.

Казалось, с лица Читры спали заботы и тревоги, и Майя увидела красивую молодую танцовщицу, которую любил султан.

— Это все, что они хотели, сестра? Чтобы ты выполняла эти непристойные половые акты для его удовлетворения?

Лицо Читры стало каменным.

— Ты так думаешь? Ты очень наивна. Нет, за каждый акт всегда что-то давалось: какая-то цена, услуга, исполнение какого-то желания, которое я выскажу. И таким образом я продавала моему любимому то, что с радостью отдала бы просто так. Это была цена, которую требовало Братство.

— Но почему ты согласилась, сестра?

Голос леди Читры, который до этого звучал так мощно и царственно, ослаб и напоминал голос маленькой девочки.

— Ты не представляешь, что они могут сделать, сестра. Но боюсь, что очень скоро узнаешь.

— Но как эти непристойные половые акты могли дать наследника, сестра? Разве ты не сказала, что его Братство хотело больше всего?

Однако леди Читра расплакалась. Она ничего не говорила, пока слезы лились у нее по щекам. Наконец она взмахнула руками, и Лакшми мгновенно встала. Девочка взяла Майю за руку и быстро вывела из комнаты.

* * *

Лакшми тянула Майю по двору с такой же робостью и силой, как леди Читру. Ни слова не говоря, она провела ее через хозяйский сад. В дальнем конце оказалась такая маленькая дворца, что Майе пришлось нагнуться, чтобы в нее пройти. Она не успела переступить через порог, а Лакшми уже снова схватила ее за руку. Девочка вела Майю по узкой грунтовой тропинке, огибающей кирпичную стену сада. Иногда Лакшми шла спиной вперед и смотрела на Майю с испугом и удовольствием.

В нескольких ярдах от конца стены оказалось полдюжины земляных хижин с остроконечными соломенными крышами, напоминающими конусообразные шляпы. Некоторые хижины были украшены рисунками, выполненными белой краской: там встречались и свастика, и различные геометрические фигуры. Маленькие смуглые женщины в выцветших сари сидели на корточках на улице, чистили лук или резали тыкву. Они морщились, узнавая Лакшми, когда та проходила мимо, и неотрывно смотрели на Майю, но ничего не говорили.

Вокруг грубой двери последней хижины кто-то нарисовал узор из бриллиантов. В центре каждого белого бриллианта стояла ярко-красная точка. Лакшми проскользнула в дверь, в темноту хижины. Майя последовала за ней.

Ее глаза скоро привыкли к мраку. Внутри стены оказались побелены. Вероятно, если бы Майя вытянула руки в стороны, то смогла бы дотронуться до двух стен одновременно. Земляной пол был блестяще-зеленого цвета. За ним явно ухаживали — регулярно подметали и красили жидкой глиной с коровьим навозом. У двух противоположных стен хижины лежало два тонких коврика, один из них маленький. Майя догадалась, что это коврик Лакшми.

— Кто еще здесь спит? — спросила Майя. — Твоя мама?

По Лакшми покачала головой.

В ногах коврика Лакшми стоял небольшой деревянный сундук. Открывая его, девочка по-прежнему не отводила взгляд от Майи. Затем она вручила Майе крошечную пару крашеных тапочек, которые подошли бы маленькому ребенку, несколько лент, а затем, очень робко, куклу, сделанную из ярких кусочков шелка.

Майя брала каждый предмет, словно ценный подарок. В возрасте Лакшми у нее самой была подобная коробка в Ориссе. Она с восторгом осмотрела тапочки и ленты, это доставило ей радость. Потом она осторожно положила их на коврик и подняла куклу, как карапуза, под мышки.

— Как тебя зовут, малышка? — спросила она.

Но кукла не ответила. Майя строго и разочарованно посмотрела на нее и снова спросила.

— Ума, — прошептала Лакшми, отвечая за куклу. Это было первое слово, которое она произнесла.

— Какое красивое имя для красивой маленькой девочки!

Лакшми протянула руки, и Майя передала ей куклу, которую Лакшми стала укачивать. Майя минуту наблюдала за ней, затем по одному сняла несколько браслетов из тех, что носила на запястье. На это потребовалось время: они были маленькими и снимались с трудом.

— Это для тебя и Умы.

Лакшми торжественно надела их на тряпичные руки куклы, по одному на каждую. Затем, виновато посмотрев на Майю, она надела остальные на собственное запястье. После этого Лакшми заперла куклу в деревянный сундук.

Рядом с хижиной Лакшми находился склад с широкой плоской крышей. Девочка повела Майю к лестнице и взобралась наверх. Вокруг них слуги поднимали головы, затем снова отворачивались. Их появление явно не беспокоило слуг. Майя понимала их взгляды. Когда она сама была девочкой, тоже могла делать то, что захочет. Все считали, что ею должен заниматься кто-то другой.

Для маленькой девочки с босыми ногами гнущаяся бамбуковая лестница не представляла проблемы, но Майе, которая придерживала сари и была обута в сандалии с гладкой подошвой, каждый шаг давался с трудом. Когда она добралась до верха, Лакшми усадила ее рядом с собой. Маленькие ножки девочки свешивались с края. Она достала небольшой мешочек, высыпала несколько орехов кешью на грязную ладонь и предложила один Майе.

Отсюда Майя видела большую часть дворцовой территории и шумный город Бельгаум на берегу озера. Вообще просматривалась вся долина, окруженная горами. Наступил полдень, озеро было гладким, как зеркало, солнечный свет казался серебристым и рассеянным. Падали мягкие тени. В нескольких ярдах, в углублении в стене собралась семья обезьян. Мать кормила грудью симпатичного детеныша с черными глазками.

Лакшми оперлась на Майю, словно на валик и небрежно положила одну ногу на другую. Она смотрела на Майю снизу вверх и с торжественным видом предлагала ей один орех за другим.

— Ты здесь счастлива, Лакшми, не правда ли? — спросила Майя, расчесывая волосы девочки пальцами. — Но иногда, может быть, и не очень счастлива.

Лакшми просто смотрела на нее, пока она говорила.

— Может, ты думаешь о побеге. Наверное, в город за озером. Может, ты думаешь о том, чтобы бежать дальше и дальше и никогда не останавливаться.

Слушая, Лакшми водила маленькой голой ножкой взад и вперед.

— Но куда ты пойдешь, малышка? Кто станет о тебе заботиться? Что с тобой станется — одной в большом мире?

Майя перевела взгляд на спокойное озеро. По небу бежали облака.

— Не исключено, ты хочешь со всем этим покончить. Ты думаешь, что следующая жизнь не может быть труднее этой?

Ножка Лакшми прекратила движение. Девочка взяла в руку кончики пальцев Майи. Но Майя, казалось, едва ли понимала, что Лакшми все еще находится рядом с ней.

— Разве нет выхода? Ничего другого, кроме как жить в постоянных страданиях или умереть?

Словно в ответ на ее вопрос Майя увидела Джеральдо, выходящего во двор далеко внизу. У нее просветлело лицо и одновременно стало более серьезным. Что-то из сказанного Читрой, как она теперь понимала, было для нее намеком, указывало выход из положения.

— Может, ответ заключается не в том, чтобы быть хорошей, а в том, чтобы любить себя.

Майя посмотрела вниз и увидела, что лицо Лакшми стало обеспокоенным. Молодая женщина погладила щеку девочки.

— Не обращай на меня внимания, ребенок, — улыбнулась она.

Но Лакшми слишком долго жила с леди Читрой. Когда ей это говорили, она начинала беспокоиться в два раза больше.

* * *

Люсинда проснулась под тонким покрывалом в темноте, в незнакомой комнате, и медленно поднялась. Голова была тяжелой, и девушка сморщилась, когда ступила на больную ногу. На ней был хлопчатобумажный зеленый халат, перевязанный лентой вокруг талии. Она не помнила, откуда он взялся.

Рядом с кроватью она увидела старый костыль с обвязанным выцветшими тряпками верхом. Она смутно помнила, как пожилой врач серьезно на нее смотрел вчера вечером и оставил ей этот костыль. Она взяла его и похромала к полоскам света, проникавшим из-за темных штор рядом с кроватью. Люсинда отвела в сторону тяжелую штору и обнаружила не окно, как ожидала, а каменную арку шириной с комнату, которая вела на узкий балкон.

Балкон выступал за стену дворца, и создавалось впечатление, будто ты паришь в воздухе. Перед Люсиндой простирался великолепный вид в коралловой дымке — широкое озеро в долине, обрамленной высокими темными горами. На другом берегу девушка увидела лес сочного зеленого цвета, засаженные поля, освещенные ярким солнцем и казавшиеся мягкими, как бархат. Она разглядела, как из земли бьют крошечные источники. Вода в озере блестела.

Она всю жизнь прожила в Гоа и привыкла к городским улицам и морским ветрам. У Люсинды не было слов, чтобы описать то, что она видела сейчас.

«Это как сон, — подумала она. — Волшебная страна из сказок, которые мне рассказывали перед сном».

Ребенком она называла их Красивые Земли, теперь они простирались перед ней.

Она чувствовала влагу, приносимую ласковым бризом, даже дым костров, на которых готовилась еда. На дальнем берегу она увидела стадо блестящих буйволов, маленьких, как игрушки. Они шли вдоль берега, недалеко от края леса. Серые обезьяны прыгали друг за другом.

Где она? Где ее одежда? Как она сюда попала? Где остальные? И в это мгновение она услышала тихий голос у себя за спиной:

— Какой красивый вид!

Это была Майя.

— С тобой все в порядке! — воскликнула Люсинда. — Где я? Где Да Гама? Где все?

Похоже, Майя не считала нужным отвечать на ее вопросы.

— Меня к тебе послала леди Читра. Твой сундук пропал. Он упал и разбился в пропасти. Леди Читра передает свои сожаления. Она попросила меня принести тебе вот это сари. Насколько я понимаю, его никто не носил.

Майя протянула толстый, ровно сложенный квадрат шелка.

Новость о ее вещах в этот момент показалась неважной.

— Капитан Да Гама?

— Он уехал сегодня утром с генералом Шахджи. Он заходил к тебе сегодня. Ты помнишь?

— Нет. Шахджи — это тот человек, который привез нас сюда, да? А что с Джеральдо? Он тоже уехал?

— Он остался здесь с нами.

— А капитан Патан? — спросила Люсинда.

Но она была не в силах услышать ответ и похромала к кровати, на которую тяжело опустилась. Она чувствовала, что распадается на части, словно ее разрезали ножом. Одна ее часть управляла телом. Эта часть могла говорить, возможно, даже думать. Другая ее часть, спрятанная глубоко внутри первой, была сломанной, испуганной и пребывающей в ужасе.

Майя села рядом с ней.

— Ты не помнишь? После нападения разбойников нас обнаружил генерал Шахджи со своими солдатами и доставил сюда. Это летний дворец Шахджи. Очень богатый. Очень красивый.

Но Люсинда перестала слушать, как только Майя произнесла слово «разбойники». Мягкий свет затуманился, а перед глазами возникло злое лицо — это было мерзкое лицо сумасшедшего. Она чувствовала под спиной холодный камень, к которому прижималась. Люсинда оперлась о костыль.

Майя по-дружески коснулась ее руки и кивнула на сложенное сари:

— Шелк Бельгаума славится на весь мир.

Она взяла сложенную ткань и резко развернула ее. Это были шесть ярдов легкого, жесткого шелка цвета песка на закате, по краям украшенного вышивкой, выполненной золотыми нитями. Основную часть украшали небольшие многоцветные узоры.

— Но я же фаранг. Как я могу носить сари?

— Я тебе помогу, — сказала Майя. — Это очень легко. Но давай вначале расчешем тебе волосы.

Люсинда ничего не чувствовала и ни о чем не думала, когда Майя смазывала ее темные волосы ароматическими маслами, затем нежно расчесывала и вплетала ленту. Люсинда никогда не носила их таким образом. Коса оказалась гораздо длиннее и тяжелее, чем она предполагала. С помощью Майи Люсинда встала, перенеся вес на здоровую ногу, и позволила баядере обернуть сари вокруг себя.

Вначале Майя набросила кусок материи Люсинде на голову. Он оказался легким, как воздух. После первого оборота едва прикрылась грудь, а живот остался голым. Люсинде было странно одеваться без обязательного нижнего белья и корсета, просто в кусок шелковой ткани. Быстрыми уверенными движениями Майя обернула сари вокруг бедер Люсинды, затем сделала девять складок, которые быстро заткнула в нужные места, чтобы получилась широкая юбка. Другой конец сари, богато украшенный золотой вышивкой, она свесила Люсинде на грудь, а потом перебросила через плечо.

— Ты выглядишь как принцесса, — сказала Майя, осматривая ее с неожиданной непосредственностью.

Люсинда опустила глаза.

— А никакой нижней юбки нет? Никаких крючков? Булавок? Пуговиц? Что его удерживает?

Майя обошла вокруг нее, поправляя складки и концы.

— Ты слишком много беспокоишься, — сказала она, затем обула Люсинду в шелковые тапочки с загнутыми вверх носами, проявляя осторожность к больной ноге. Потом она снова отступила назад, придирчиво осмотрела девушку и осталась довольна результатом. — Ты выглядишь очень неплохо. Никто и не подумает, что ты фаранг. Хочешь перекусить?

Внезапно Люсинда поняла, что голодна. Майя помогла ей пройти по выложенному мраморными плитами двору к большому павильону, который выходил на озеро. К этому времени солнце уже поднялось высоко, и белые плиты блестели.

— Мы на женской половине, — объяснила Майя, пока они медленно приближались к павильону. — С другой стороны павильона — мужская половина. Мы пообедаем на веранде, на которой бывают представители обеих половин.

Люсинда не узнавала себя, одетую в шелковое сари, с косой, костылем, в тапках с загнутыми носами. Да еще ярко светило горное солнце, к которому она была непривычна. Казалось, она плывет по двору и наблюдает за странно одетой девушкой, которая хромает вперед, поддерживаемая профессиональной танцовщицей, которая вполне могла бы быть ее близняшкой.

* * *

Широкий павильон представлял собой полукруг. Арки из песчаника выходили на западный берег.

— Не могу привыкнуть к тому, как ты выглядишь, — тихо сказала Майя.

Люсинда бросила взгляд на непривычную одежду.

— Что-то не в порядке?

— Ты выглядишь совсем по-другому в сари, — ответила Майя.

Люсинда мгновение думала об этом, затем повернулась и посмотрела на воду, блестевшую в лучах полуденного солнца.

— Что ты знаешь об этом месте?

— Мы в Бельгауме, примерно в семидесяти милях от Биджапура. Генерал Шахджи часто проводит здесь лето. Он предоставил часть этого дворца главной наложнице покойного султана, леди Читре. Мы с ней познакомились вчера вечером. Ты помнишь?

— Нет.

Люсинда перевела взгляд на воду. Казалось, часть ее все еще продолжает спать, но другая часть, которую она едва знала, впитывала вид дворца и всего вокруг.

— Здесь так тихо. Территория такая обширная. Все совсем не так, как дома, среди городских улиц. Дома столько шума! — она в смущении опустила голову. — Теперь ты посчитаешь меня простушкой, не имеющей понятия об утонченности. Я приехала в Гоа ребенком и никогда не покидала его стен.

Майя внимательно осмотрела ее.

— Драгоценности, — сказала она.

Люсинда вопросительно приподняла бровь, не понимая танцовщицу.

— Драгоценности. Ты интересовалась, как ты выглядишь. Тебе к такому прекрасному сари нужны драгоценности. Браслеты. Ожерелье. С таким богатым сари также следует что-то надеть на голову, может, жемчужную каплю по центру лба, — Майя провела по бровям Люсинды нежным пальчиком. — У фарангов есть такие вещи? Думаю, нет.

Было странно ощущать ее прикосновение. Никто никогда не касался лица Люсинды. Когда Майя дотронулась до ее лба, Люсинда в смятении подняла голову. У нее возникло странное ощущение, и разрозненные части памяти вдруг соединились. Внезапно ее глаза наполнились слезами.

— У меня ничего нет, ничего! Все было в сундуке. Потеряны мои драгоценности, моя одежда. Я взяла с собой почти все, что у меня было. Теперь это пропало, все пропало.

Пока Люсинда рыдала в ладони, лицо Майи претерпело несколько изменений. Вначале оно выражало обеспокоенность, потом раздражение, наконец спокойствие.

— Ты думаешь, что у тебя несчастье, — прошептала она. — Но я скажу тебе, что тебе повезло. Боги не могут давать подарки в сжатый кулак. Вначале нужно освободить руку, затем можно принимать подарки. Мы, несчастные дураки, называем это потерей, мы страдаем, но это — благословение богов.

Люсинда посмотрела в глаза танцовщицы:

— Ты в это веришь?

— Я должна верить, — она накрыла руку Люсинды своей. Многочисленные браслеты звякнули, соскальзывая по руке. — Вот, — внезапно сказала Майя и с трудом сняла часть браслетов с обоих запястий. — Надень их.

Люсинда тихо засмеялась.

— Они на меня никогда не налезут! Ты посмотри, какие у тебя маленькие ручки!

— Чушь! У нас руки одного размера. Давай я тебе помогу.

Она взяла ладонь Люсинды и стала тереть ей костяшки пальцев, пока те не расслабились, и браслеты внезапно проскользнули ей на запястья.

Люсинда потрясла рукой, и браслеты весело зазвенели, однако ее лицо потемнело.

— А что ты помнишь из… — она не закончила фразу. Слова повисли в воздухе.

Майя внимательно посмотрела ей в лицо.

— Я помню слона. Я помню, как он соскользнул с дороги, с края скалы в пропасть, — Майя снова посмотрела на Люсинду. — Вместе с погонщиком.

— Разбойник, — прошептала Люсинда. — Я помню, как из его рта капала слюна.

— Давай я взгляну на твою ногу, — сказала Майя.

Слова прозвучали неожиданно, и Люси потребовалось какое-то время, чтобы понять, о чем речь. Она подняла ногу и отвела низ сари в сторону.

— Капитан Патан сказал, что она сломана.

— Нет, не сломана, — заявила Майя, поглаживая лодыжку сильными пальцами. — Ты не смогла бы на нее наступать, если бы была сломана.

— Но болит, — настаивала Люсинда.

— Ты просто так думаешь, — поглаживая кости, ответила Майя, потом посмотрела прямо в глаза Люсинде. — Ты хочешь, чтобы было больно.

— Не хочу! — она уставилась на Майю. — Что ты делаешь?

От прикосновения пальцев Майи лодыжка показалась длиннее и почему-то мягче. Люсинда прикрыла глаза, тепло от пальцев танцовщицы привело ее в странное состояние, но только на мгновение.

— Закрой глаза, — приказала Майя.

Майя выглядела так уверенно, что Люсинда не могла не подчиниться. В сознание тут же ворвался образ разбойника, но она все равно продолжала плотно сжимать веки.

— Больно, — надулась она.

— Уже лучше, — сказала Майя, словно могла видеть то, что видела Люсинда мысленным взором. — Думай о чем угодно.

Хотя Люсинда и испытывала сомнения, она одновременно была очарована происходящим. Она не открыла глаз и сделала так, как велела Майя. Люсинда снова оказалась у горной речки и снова испытала ужас. У нее из глаз потекли слезы. Затем внезапно она увидела не лицо разбойника, а лицо капитана. Она резко открыла глаза.

— Патан! — закричала она и вскочила на ноги.

— Да, — волосы Майи прилипли к мокрому лицу. Она выглядела изможденной. — Да, мы должны ему помочь.

* * *

Мгновение спустя они уже спешили по двору. Люсинда шла так, словно лодыжка у нее никогда не была травмирована.

— Подожди, — сказала Майя, когда они проходили мимо ее двери. Она зашла внутрь и вернулась, держа небольшую эмалированную баночку. — Не шевелись, — велела Майя и при помощи небольшой палочки, приделанной в пробке, капнула по капельке в каждый глаз Люсинды. — Это сурьма, — пояснила Майя, пока Люсинда мигала. — Она очистит белки. Ты же не хочешь, чтобы Патан видел тебя с красными от слез глазами.

Люсинда схватила Майю за руки:

— Когда ты так добра ко мне, как я могу удержаться и не плакать еще больше?

Они пошли по насыпной дороге, касаясь друг друга плечами.

Бельгаум представлял собой муравейник из петляющих старых улиц и переулков. Майя задала вопросы многим людям, пока один юноша не проводил их до дома врача. Парень то и дело оглядывался через плечо. Он распрямил спину, чтобы казаться выше ростом, и выглядел очень серьезным. У него на щеках и над верхней губой уже появился пушок. Вскоре он станет очень красивым мужчиной. Люсинда подумала, женат ли он.

Когда две женщины приблизились к двери дома старого врача, тот вышел и долго хлопал глазами. Он словно надеялся, что это сон и они исчезнут, если ему удастся проснуться.

— Вы не должны находиться здесь, — наконец сказал он им.

— Прекратите, — ответила Люсинда. — Мы не уйдем, пока не увидим его.

Врач еще раз моргнул старыми глазами.

— Ты фаранг! Но так одета? Не может быть!

— Мы сейчас посмотрим на Патана, господин, — настаивала Люсинда.

Не дожидаясь приглашения, она прошла мимо врача. Он был слишком хрупким, чтобы сопротивляться. Майя пожала плечами и последовала за подругой.

— Куда вы его положили? — спросила Люсинда.

— Но он на пороге смерти, — сказал врач. Теперь он говорил умоляюще.

— Именно поэтому мы и пришли, — мягко ответила Майя.

Врач буркнул что-то себе под нос, затем повел их в небольшую темную комнату. Воздух там был наполнен таким количеством запахов, что Люсинда отшатнулась, едва попытавшись войти. Там пахло дымом, травами, мочой, экскрементами. Эти запахи висели в темноте, словно невидимый туман. Майя прошла мимо нее и нашла задвижку на закрытом окне.

— Нет, он должен лежать в темноте! — прошипел врач.

Майя, не обращая на него внимания, открыла ставни. Внутрь ворвался свет. Это был один сильный луч. Большая часть комнаты осталась в тени.

В солнечном свете Майя внезапно увидела Патана, напоминающего сломанную куклу. Он лежал точно так же безвольно. Одна рука высунулась из-под грубого одеяла. Был он неестественно бледен.

— Иди сюда, — позвала она Люсинду, вставая на колени рядом с головой Патана, но Люсинда не могла сдвинуться с места. Она вообще едва могла дышать.

— Видите: у него проломлена голова, — сказал врач и отвел в сторону грязную повязку. — Вот тут за ухом, — он показал искривленным пальцем.

— Почему нет крови? — спросила Майя.

— Это означает, что он умрет.

— Тихо. Он вас услышит, — прошептала Люсинда.

Врач просто покачал головой.

— От свежего воздуха ему станет еще хуже, — пробормотал врач, направляясь к открытому окну, чтобы его закрыть. — Не то чтобы это имело какое-то значение…

— Оставьте его открытым, — сказала Майя и приложила пальцы к месту за ухом Патана.

— Ты убьешь его! Его кровь будет на твоих руках, не на моих.

— Вы пытаетесь найти кого-то другого, чтобы обвинить в его смерти, — заявила Люсинда.

— Замолчите, вы оба! — прошептала Майя.

Что-то в выражении лица Майи, в том, как она вздернула подбородок, вывело врача из себя и лишило спокойствия, и он, шаркая ногами, быстро вышел из комнаты.

— Ты можешь его спасти? — Люсинда устроилась рядом с Майей и теребила руками непривычную юбку сари. — Скажи, что можешь.

— Он очень далеко. Я едва ли могу его найти.

Майя закрыла глаза, словно прислушиваясь к слабому звуку.

Люсинда обняла Майю и прижалась щекой к ее уху.

— Помоги ему, помоги ему, — шептала она.

Когда Люсинда прижалась к Майе, та стала медленно ощупывать голову Патана.

— Не шевелись, — прошептала Майя.

Люсинда задержала дыхание. Она чувствовала пульс Майи. Казалось, они несколько часов оставались в одном положении. У Майи по всему телу стекал пот, как и по телу Люсинды.

Затем Люсинда услышала, как Патан хрипло застонал.

— Он не мог умереть! — воскликнула она.

— Нет, он жив, — Майя рухнула на пол рядом с кроватью.

* * *

Люсинда сидела рядом с постелью Патана. Майя вышла на улицу, чтобы прийти в себя.

Патан на мгновение открывал глаза, потом снова закрывал, словно у него от света начинала кружиться голова. Наконец он увидел ее.

— Госпожа, — прошептал он.

Люсинда внезапно испытала ужас при мысли о необходимости с ним говорить.

— Ты хочешь пить. Давай я принесу тебе воды, — предложила она и встала.

— Нет, — ответил Патан. — Посиди рядом со мной.

Люсинда, как могла, поправила сари. Она чувствовала себя почти голой. Девушка пригладила волосы и попыталась прикрыть грудь локтями. У нее на руке зазвенели браслеты, которые подарила Майя. Люсинда проявляла осторожность, чтобы не коснуться Патана.

— Свет для тебя не слишком яркий, капитан? — спросил она. Ей самой не нравилась официальность, которая слышалась в ее словах.

— Я люблю свет, даже больше, чем ты можешь себе представить, — он потянулся к ее руке и обпил ее ладонь длинными пальцами. Они казались очень темными на фоне ее белой кожи. — Я был в темноте. Я думал, что никогда больше не увижу свет. Потом я услышал, как ты зовешь меня.

Пальцы Люсинды дрожали у него в руке, словно сердце пойманной птицы.

— Тебя звала Майя, капитан.

— Я слышал твой голос, госпожа, — ответил он, глядя на нее яркими горящими глазами. — Именно твой голос вел меня к свету.

Она долго смотрела на него.

— Ты хочешь пить, капитан. Я принесу воды.

Вынимая руку из его ладони, она посмотрела на его рот, на губы. Она нашла в себе силы отвернуться, но не могла найти сил оставить его. Его длинные пальцы снова нащупали ее открытую ладонь.

— В этой одежде ты выглядишь совсем по-другому, госпожа.

Люсинда почувствовала, что краснеет, но не пошевелилась. Он медленно провел большим пальцем по ее ладони.

— Ты совсем другая, но все равно я всегда тебя узнаю. Всегда.

Люсинда не могла не повернуться к нему. Казалось, что тишина, Воцарившаяся в комнате, звенит у нее в ушах.

— Насколько я был слеп, госпожа. Я так часто смотрел на тебя, но видел только одежду фарангов и никогда не видел женщину. Прости меня, прошу тебя.

Ей было трудно говорить.

— Ты спас мне жизнь и чуть не лишился своей. Мне не за что тебя прощать.

Он смотрел большими темными глазами. И она знала, что ее глаза разговаривают с ним, передают слова, которые она не смела произнести вслух. Она вынула руку из его ладони, зная, что должна уйти.

— Я скоро вернусь, капитан.

— Возвращайся быстрее, — ответил он, не отпуская ее взгляд.

Снаружи Люсинда прислонилась к стене и прижала холодный кувшин к груди. Ей потребовалось много времени, чтобы привести дыхание в норму.

* * *

Она подняла голову и увидела, что Майя и врач смотрят на нее.

— Он проснулся, — сказала Люсинда. Она была уверена, что они видят, как она дрожит. — Я несу ему попить, — добавила она, показывая кувшин, словно надеясь, что он их отвлечет.

— Я сам, — заявил врач.

Возможно, Майя ему что-то сказала, потому что он больше не казался таким недружелюбным. Он даже прищурился, глядя на Люсинду, и в уголках глаз стало еще больше морщин. Она поняла, что он так улыбается.

Майя понимающе посмотрела на нее. И снова Люсинда почувствовала, как краснеет. Майя усмехнулась:

— Слиппера больше нет.

— Он мертв?

Майя рассмеялась:

— Нет, не мертв. Исчез. Он пытался избить меня сегодня утром, но твой кузен Джеральдо вышвырнул его за ворота дворца. Врач сказал мне, что кто-то согласился подвезти его до Биджапура. Он уехал, сестра.

— Больше не будет Слиппера? И что мы будем делать? — Люсинда рассмеялась вместе с Майей.

Врач услышал разговор о евнухе и нахмурился.

— Вы над ним смеетесь, но, мне кажется, зря, — заметил старик. — Если он тот, о ком я думаю, то он опасен. Очень неприятный тип.

— Мы знаем, что он очень неприятный, — ответила Майя. — Но почему опасен?

— Я слышал рассказы. Я больше ничего не скажу, — он бросил взгляд на окна, словно опасался найти там маячивших шпионов. — Но если он отправился в Биджапур, предупреждаю вас: будьте осторожны.

С этими словами он понес кувшин в комнату Патана.

— Чего мы должны опасаться? — спросила Люсинда.

Но, прежде чем кто-то успел ответить, врач закричал:

— Что вы сделали с моим пациентом?!

Патан был весь мокрый от пота. Врач стал считать его пульс, вначале на шее, потом на запястьях.

— Пульс вам все скажет. Он сильный и становится все сильнее, — заговорила Майя. — Но он будет спать много дней.

— Откуда ты это знаешь? — скептически спросил врач.

— Но он разговаривал со мной. Держал меня за… — Люсинда резко замолчала.

— Он проснулся, потому что ощутил твое присутствие, — пояснила Майя. — А теперь он будет спать.

— Он поправится, сестра? Ты его вылечила?

— Я просто забрала его боль. Это поможет ему выздороветь.

— Но что с ней случилось? Куда ушла боль? — Люсинда с беспокойством посмотрела на Майю. — Ты забрала ее себе?

Майя не ответила.

— Но ему станет лучше? — спросила Люсинда с внезапным беспокойством. — Он совсем поправится?

Майя кивнула:

— Да, он полностью поправится, но не будет ничего помнить.

— Может, и нет, — вздохнула Люсинда. — Но я буду помнить. Все.

* * *

Возвращаясь во дворец и держа руку Люсинды, Майя обдумывала мысль, которая у нее появилась, когда она сидела на крыше с Лакшми. Она поняла, что если это получится, то решит все ее проблемы. А увидев решение проблемы, Майя приняла его. Оно не было таким экстремальным, как убийство или самоубийство, и не было таким ненадежным, как побег. Она решила, что это не так уж ужасно, зато одним ударом будет уничтожена ее ценность.

Она едва ли представляла последствия своего решения или то, сколько боли она принесет сама себе.

При входе на широкую общую веранду гостевых покоев Майя увидела Джеральдо. Молодой фаранг ходил по балкону, который выходил на долину. Он сердито посмотрел на нее, затем отвернулся. Похоже, он даже не заметил Люсинду.

«Он все еще дуется», — подумала Майя.

Но даже и так он выглядел великолепно в позаимствованной джаме.

«Что он сделает, когда узнает про мой план?»

Когда женщины подошли к Джеральдо, Майя одарила его ослепительной улыбкой и взглядом, который многое обещал.

* * *

Обмыв грудь розовой водой и расчесав волосы, Майя втерла сандаловую пасту в запястья и лодыжки и оделась в чистое сари ярко-зеленого цвета, украшенное по краям золотом. Потом она нанесла одно ярко-красное пятнышко между бровей и капнула по капельке сурьмы в уголок каждого глаза.

Собираясь уйти, она на мгновение остановилась перед маленькой бронзовой статуей Дурги на тигре[35]. «О Богиня, что ты думаешь о моем плане? — мысленно спросила Майя. — Если ты этого не хочешь, пусть он провалится. Если этого не хочет моя гуру, то пусть все провалится».

* * *

В спальне Майи были высокие, узкие двойные двери из темного дерева. Она чуть-чуть приоткрыла одну и выглянула в щелочку. Как она ожидала — и надеялась — Джеральдо оставался на веранде и прислонился к колонне рядом с входом в женскую часть. Улыбка Майн напоминала цветок лотоса, а Джеральдо — еще одну пчелу, сошедшую с ума от его аромата.

Майя решила, что вполне может выйти на веранду и заговорить с ним. До того как она успела передумать, она уже стояла рядом с ним.

Конечно, он продолжал дуться, и Майя с трудом сдержала смех. Но это не отвлекло ее от цели.

— О господин, — произнесла она. Сочный запах сандалового дерева плыл в воздухе при каждом ее движении.

Конечно, Джеральдо не стал отвечать ей сразу же. Ожидая, она посмотрела на озеро, окрашенное пурпурными отсветами садящегося солнца. В других местах поверхность была темно-зеленой, почти черной. Туда уже падала тень. Наконец Майя услышала, как Джеральдо вздохнул, и повернулась к нему с робостью и смущением, которые умела изображать.

— Ты до сих пор сердишься на меня?

Она была поражена тем, что его лицо практически ничего не скрывало, в отличие от лиц индусов. Он был для нее словно голым. Его чувства проявлялись на лице, словно краска. Она увидела не только его гнев, но и желание. Горящие глаза казались глубже и темнее, чем у большинства мужчин, и контрастировали с бледной кожей, которая светилась в лучах заходящего солнца. Он глубоко дышал сквозь стиснутые зубы, словно каждый вдох давался ему с усилием.

— О дорогой, ты до сих пор очень сердишься?

— А разве мне не следует сердиться? Я проявил доброту к тебе, а ты меня оскорбила.

— Ты говоришь правду, и мне стыдно.

Это было действительно так: Майя сожалела о том, что сказала раньше, как и о том, что собиралась сделать. Она знала, что лучшая ложь та, в которой есть доля правды.

На него стали действовать ее слова, ее опущенные глаза, близость ее тела, сандаловая паста и собственный запах ее тела. Казалось, между ними начинал дрожать воздух.

— Ну, ты была расстроена, — произнес он немного хрипло. — Этот евнух может и камень из себя вывести.

Когда Майя улыбнулась мужчине, глядя прямо ему в глаза, он резко сглотнул и осмотрелся вокруг. Веранда была пуста. В коридорах стояла тишина. Они были одни.

Она позволила ощущению полного уединения поглотить их.

— Если я очень искренне попрошу, ты сможешь простить меня? — Майя склонила голову, потом очень медленно подняла красивые глаза с золотистыми крапинками.

Похоже, Джеральдо было даже трудно глотать.

Зашуршал зеленый шелк сари. Майя подняла маленькую ручку и положила один пальчик на грудь Джеральдо. Ее голос напоминал шепот ветра.

— Может, тебе удастся простить твою Майю? Если она будет очень мила с тобой? Если она приложит все усилия, чтобы извиниться перед тобой?

Джеральдо наблюдал за пальчиком Майи, который шел у него по рубашке, вызывая дрожь, потом оказался внутри джамы и коснулся кожи.

— Это неправильно, — сказал Джеральдо. Голос звучал хрипло. Даже вороны прекратили каркать. Везде воцарилась тишина. Вокруг них была ночь.

— Правильно или неправильно, что нас остановит? — она склонилась вперед и приподнялась на цыпочках. В результате ее губы оказались совсем рядом с его ухом. — Разве ты не хочешь того же, что и я?

Она протянула руку и провела ею по его руке.

Она дрожала, или это дрожал он.

С веранды до мужской половины было недалеко, как и до комнаты Джеральдо, как и от двери в комнату до его постели.

И только после того как они стали единым целым и разъединились, только после стонов и ударов плоти о плоть и вхождения плоти в плоть в прохладном воздухе сумерек, только после того как их вздохи соединились с запахом сандалового дерева и пота, только после того как она отдышалась, а Джеральдо заснул, пока она гладила его щеку, которая блестела, словно металл, в последних лучах садящегося солнца, — только тогда Майя обнаружила неожиданный недостаток в своем плане.

ЧАСТЬ IV

Встречи

После двух дней качки в задней части повозки крестьянина Слиппер увидел чудо. Два дня он ел только лепешки и бананы и слышал разговоры только о засухе, пугалах и навозе, и теперь Слиппер задрожал, как дрожит человек при виде наконец открывающейся перед ним двери тюрьмы. Он боялся даже дышать, чтобы видение не исчезло. Но крестьянин рядом с ним только выругался при виде этого зрелища, сжал кулаки и в раздражении прижал их к голове. Слиппер обнаружил, что он любит жаловаться.

— Клянусь бородой Пророка! Разве я не говорил, что милостивый Аллах ненавидит крестьян! Разве это не доказательство? Это твоя вина, евнух! Ты принес несчастье!

— Я, господин? — маленькие глазки Слиппера округлились.

Они увидели это зрелище, когда подъехали почти к самому перекрестку, откуда шла дорога на Биджапур. Несмотря на слабое зрение, Слиппер разглядел то, что нужно, перед рядом фургонов, повозок, телег и погонщиков со скотом, которые неподвижно стояли на перекрестке.

— Спасибо всем ангелам, — прошептал про себя Слиппер.

Но крестьянин спрыгнул с повозки, держась за голову, словно она вот-вот взорвется. Слиппер тоже спрыгнул. Остальные путешественники уже выстраивались за ним, раздраженные, как и крестьянин. Владелец повозки нашел других, готовых слушать про его несчастья с большим интересом, чем пассажир, и перестал обращать внимание на евнуха. Слиппер проталкивался сквозь толпу, пока не оказался у перекрестка, но остановился позади людей, которые там ждали: он пока не хотел, чтобы его видели.

* * *

Под качающейся тенью дерева с огромными ветками, которое пологом нависало над перекрестком, стояла дюжина стражников и перегораживала дорогу. Они были высокими, сильными и темнокожими. На копьях виднелись зеленые кисточки — знак евнухов, стражей гарема.

Слиппер сразу же понял, что это евнухи с раздавленными яйцами.

«Как их много», — подумал он, едва способный скрыть удовольствие.

Он услышал, как с юга приближается какая-то процессия. Вначале раздались тихие звуки маленьких цимбал, потом громко затрубили трубы. Вскоре показались музыканты. Это были евнухи с отбитыми яйцами. Они вяло и безразлично маршировали, на их лицах было написано равнодушие. Слиппер презирал их за их безразличие ко всему. За этими следовали другие евнухи, которые несли зеленые знамена Биджапура.

Потом появилась кавалерия. Всадники сидели на легких и быстрых арабских лошадях в блестящих седлах из позолоченной кожи. Выпуклые орнаменты на их щитах сияли в лучах солнца. Конечно, ездили они только на меринах, и эти животные презрительно гарцевали перед раздраженными зрителями, которые ждали у перекрестка. Всадники смотрели на крестьян свысока.

Затем следовал начальник стражи в окружении охраны, на высоком породистом гнедом коне. Охрана держала в руках мечи. Потом шли слуги начальника стражи, которые на вытянутых руках держали шкатулки с его драгоценностями, выставленные на бархатных подушечках. Молодой евнух из Абиссинии (кастрированный или даже оскопленный, как одобрительно подумал Слиппер) шагал рядом с конем начальника стражи, держа огромный веер из павлиньих перьев на длинном шесте, чтобы прикрывать голову господина.

За начальником стражи появились слоны. Пять, десять… Слиппер был ослеплен и слишком счастлив, чтобы считать. Он уставился на украшенные паланкины, занавески которых были задернуты, чтобы всякий сброд не мог заглянуть внутрь. Слиппер позволил себе представить, кто там сидит.

Слиппер ждал, затаив дыхание, а затем, к своей радости, увидел то, что хотел, — Летучий дворец вдовы султана. Лишь несколько дорог в Биджапуре были достаточно широкими для Летучего дворца, поскольку для него требовалось четыре одинаковых слона, шагающих в унисон. Два шли рядом друг с другом впереди, два — позади. На каждое животное надевали специальную упряжь. С каждой упряжи свисали толстые веревки, прикрепленные к углам крепкой платформы. Размером она соответствовала фундаменту дворца. От платформы вверх поднимались деревянные стены, над ними находилась крыша. Сооружение было раскрашено таким образом, чтобы создавалось впечатление каменного зала дворца — там были колонны и арки и даже блестящий серебряный купол. Летучий дворец состоял из двух этажей, имелся балкон, на котором можно было насладиться свежим бризом. Царские апартаменты включали спальню, кухню, ванну и даже туалет. Стены украшали выпуклые рисунки — сияющие звезды и полумесяцы. Все было или позолочено, или покрыто серебром. Дворец удерживался на длинных веревках, и оставался все время на одном уровне, поскольку слоны шагали осторожно. В результате создавалось впечатление, будто паланкин плывет. Было невозможно представить, что такое большое сооружение способно двигаться, паря в воздухе. Это противоречило логике, и многие, кто видел его, ощущали головокружение.

Когда дворец проплыл мимо, Слиппер больше не мог сдерживаться и стал проталкиваться сквозь толпу. Караван еще не закончился: следовали слоны и закрытые паланкины, стражники и, конечно, целый поезд повозок, паланкинов и фургонов, которые составляли свиту вдовы султана. Слиппер на мгновение задумался, не поблагодарить ли крестьянина за то, что подвез его, затем фыркнул от этой мысли.

Больше ему не нужно было проявлять вежливость или доброту. Он направлялся домой.

* * *

Евнух-охранник был сбит с толку, когда из толпы крестьян и торговцев появился евнух, по форме напоминающий шар.

— Пропусти меня, дурак! — кричал Слиппер. — Я должен поговорить с хасваджарой!

— Стой вместе с остальными! Кто ты такой?

Охранник говорил грубым голосом. Слиппер подумал, что это, вероятно, новый парень, и усомнился, хорошо ли выполнил свою работу тот евнух, который вводил этого в их ряды.

— Кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать? Немедленно отведи меня к брату Висперу!

Охранник удивился:

— Никто так его не называет, вошь, — по крайней мере публично.

— Я его так называю, дурак! Он мой брат и мой друг. Именем вдовы султана, отведи меня к нему!

Теперь Слиппер увидел приближающийся конец каравана. В отчаянии он бросился под ноги охранников:

— Брат!

К ярости всех на перекрестке, караван остановили. Курьеры поспешно понесли сообщения к Летучему дворцу и назад. Толпа стала выражать недовольство. Охранники на перекрестке были вынуждены угрожающе поднять копья. Наконец какой-то грациозно ступающий евнух в ярких одеждах цвета полуденного солнца появился на дороге. Он пришел в сопровождении двух прекрасно одетых охранников. При виде его на толстых щеках Слиппера появились красные пятна, и он начал дрожать.

Евнух, весь украшенный жемчугом, был очень красивым и выглядел изысканно. На груди его качались ожерелья, тяжелые серьги из-за веса пришлось даже прицепить к верхней части ушей. Жемчужные нити продели сквозь вышитый золотом тюрбан, и они висели петлями. Эти нити стукались друг о друга при каждом шаге красавчика. Он оглядел Слиппера так, словно это была мертвая птица, которую он обнаружил в покрытом мрамором дворе гарема — нечто неожиданное и не очень приятное.

— О Боже, — вздохнул он.

— Брат! — сдавленно воскликнул Слиппер и опустил глаза, когда второй евнух приблизился. — Меня зовут…

— У тебя нет имени. Я тебя не знаю, — он повернулся к охранникам и грустно развел руками. — Мы зря пришли…

Он пошел прочь.

Слиппер всхлипнул, и этот звук перешел в вой. Он попытался прыгнуть вслед за удаляющимся евнухом, но охранники это предвидели и загородили ему путь скрещенными копьями.

— Нет! Подожди! Не уходи! Я ее нашел! — закричал Слиппер.

При этих словах красивый евнух медленно повернулся.

— Нашел? Где? Скажи мне.

— Нет, — твердо ответил Слиппер. — Я скажу Висперу, только Висперу.

Красивый евнух обдумал это. Мгновение спустя он посмотрел на охранников. Как только они опустили копья, Слиппер бросился между ними.

— И назови мое имя! Назови его!

Более высокий евнух, может, более молодой — хотя кто может точно судить о возрасте евнухов? — более спокойный и определенно лучше одетый, посмотрел на Слиппера в, как и всегда, развязывающемся тюрбане, поношенных шелковых одеждах, которые теперь еще и запылились, покрылись пятнами после путешествия. Слиппер распрямил плечи, чтобы показаться выше, несмотря на маленький рост, и так надменно вздернул нос, что охранники с трудом сдержали смех.

— Назови его! — повторил Слиппер.

— Навас Шариф, — сказал красавчик после длинной паузы.

При звуке своего настоящего имени Слиппер закрыл глаза, словно человек, пробующий старое восхитительное вино.

— Али Навас Шариф, — мягко поправил он.

Теперь второму евнуху потребовалось больше времени. Казалось, слова доставляют ему боль.

— Али Навас Шариф, — наконец произнес он.

Слиппер направился к Летучему дворцу. Охранники следовали за ним. Поддерживающие веревки ослабли, и слоны опустили дворец на землю. Перед серебряной лестницей, которую приставляли только во время остановок каравана, стояли два лакея, держа длинные метелки из конского волоса. Взглянув на евнуха в драгоценностях, охранники поклонились Слипперу, когда тот поднимался по лестнице. Невидимые руки раздвинули бархатные шторы, и Слиппера поглотила тень.

Мгновение спустя лакеи убрали лестницу. Главный погонщик отдал приказ, и четыре одинаковых слона сделали по три шага. Веревки застонали, и Летучий дворец поднялся в воздух.

Слоны медленно пошли вперед. Караван начал движение.

Слиппер вернулся домой.

* * *

Слиппера не беспокоила настороженность братьев, которые ему прислуживали. Он понимал их — как он мог их не понять? Но, тем не менее, он рявкнул на них и был требовательным и недовольным, как наложница. А почему бы и нет? Они смыли пыль с его лица и рук розовой водой, потом вытерли их хлопчатобумажной тканью. Сколько времени он был лишен таких необходимых вещей? Они нашли шелковую джаму, которая подошла ему по размеру. Слиппер оскорблял их резким тоном, пока они засовывали его руки в рукава и разглаживали тонкий шелк на его толстых плечах.

— Мне нужны драгоценности, — заявил Слиппер. — Принесите мне кольца, и хорошие. И ожерелье. Где Виспер? — спросил он. — Приведите Виспера ко мне прямо сейчас.

Конечно, Слиппер знал, что эти слуги не сделают ничего подобного.

После того как Слиппер умылся, оделся и достаточно покуражился, появился элегантный евнух, который встретил его на перекрестке. Красавчик отослал менее высокопоставленных евнухов прочь. Двое уставились друг на друга. Слышался только скрип стен, стоны веревок и время от времени приглушенные трубные звуки, издаваемые слонами. Хотя создавалось впечатление, что это комната во дворце, пол иногда кренился, словно они находились в огромной лодке, на которую накатывали большие волны.

— Теперь хасваджара тебя примет, — мгновение красивый евнух ждал, потом добавил: — Брат.

Похоже, для произнесения этого слова потребовались усилия.

— Я помню эту комнату, эти стены, эти звуки, — тихо сказал Слиппер.

— Ничто особо не изменилось с тех пор, как ты… покинул нас, — ответил красавчик.

— Я сам изменился.

* * *

Они поднялись по узкой лестнице, которая вела на второй этаж. С одной стороны бедро Слиппера задевало о стену, с другой нависало над пролетом. Он опустился на ступени, поставил на них ладони, и таким образом появился перед Виспером. Выглядел Слиппер воровато и неуверенно.

— Оставь нас, — приказал Виспер другому евнуху.

Его голос, как и всегда, звучал глухо и с придыханием, и, как и всегда, так тихо, что Слипперу пришлось напрягаться, чтобы его услышать. По какой-то причине на Виспере не оказалось тюрбана, и его роскошные бесцветные волосы, сухие, как солома, падали на узкие плечи. Он был настолько худым, насколько Слиппер был тучным, казался хрупким, как старый тростник, а лицо напоминало череп, обтянутый сухой, как пергамент, кожей. Наконец он повернулся к Слипперу и моргнул, как птица.

— Сколько прошло лет? — прохрипел Виспер.

Пол качнулся, и Виспер чуть не упал. Слиппер подумал, что он выглядит таким хрупким и таким старым, что может рассыпаться на части, если сильно ударится об пол.

— Думаю, девять. Сколько лет наследнику? Тебя только что назначили хасваджарой… Сколько лет тому назад?

— Значит, десять лет, — Виспер задумчиво и с сожалением покачал головой, затем жестом пригласил Слиппера в уютную нишу. — И как твои дела, брат?

— А что ты ожидаешь, брат? — тихо произнес Слиппер ядовитым тоном. — Ты сам отдал приказ.

— Решает совет Братства, а не я, — пробормотал Виспер. — Вини их, не меня.

— Ты был членом совета.

Виспер сел у окна, закрытого шелковой занавеской, и пожал плечами. У него скрипели кости.

— Это было для твоего же блага, брат, и для блага Братства. Ты ведь это понял? И, конечно, понимаешь это сейчас? — Виспер показал на подушку напротив себя. — Ты говоришь, что нашел это, — глухой голос с придыханием не мог скрыть нетерпения.

Слиппер тяжело опустился на подушку. Он обратил внимание, что ему не предложили ни еды, ни питья.

— Никакого должного приветствия, брат, — выразил недовольство он. — Я хочу гораздо лучшего отношения, чем это, — Слиппер рассмеялся. Это был смех мальчика-проказника. — Наверное, мне следует тебе теперь все рассказать, чтобы ты забрал Паутину, а меня отбросил в сторону?

— Ты должен мне все рассказать, чтобы закончилась твоя ссылка. Именно ты потерял Паутину, брат.

— Неправда!

— Это выяснил совет, поэтому это правда, брат, — сухие губы Виспера разомкнулись, и показались длинные зубы. — Но теперь ты ее снова нашел, так какая разница?

Слиппер откинулся на подушки.

— Я хочу должность, которая дает власть. Не в гареме. На этот раз настоящую. При дворе.

— Это можно сделать.

— Мой собственный дом. Не просто комнаты.

— Хорошо.

— Драгоценности. Вернуть мои старые драгоценности. У этой женщины, которая привела меня сюда, на пальце одно из моих колец! Я хочу, чтобы мне его вернули, все вернули и заплатили за все!

— Хорошо, хорошо, — ответил Виспер. — Все это и еще больше, — его огромные глаза горели. — Ты ее нашел?

— Да, — вздохнул Слиппер и устроился поудобнее.

Он подумал, не попросить ли попить, но на самом деле его переполняло нетерпение, как и Виспера. И поэтому, больше не откладывая, он стал рассказывать о Майе.

* * *

Солдаты Шахджи храпели на холодной земле во дворе форта, завернувшись в коричневые одеяла и напоминая огромную саранчу в коконах. Да Гама открыл глаза, как только начало светать. Звезды все еще оставались в небе на западе. Он откинул позаимствованное одеяло, встал и натянул тяжелые сапоги. Сырой утренний воздух был прохладным.

Да Гама обдумал свое положение. Он находился в пути вместе с Шахджи и его людьми уже почти неделю. Теперь ему казалось большой глупостью решение отправиться в Биджапур вместе с Шахджи. Ему следовало ехать одному.

Генерал Шахджи вместе с подчиненными совершал инспекторский объезд территорий, подвластных Биджапуру, и случайно спас караван. В тот вечер Да Гама сказал, что тоже собирается в Биджапур, и Шахджи предложил ему присоединиться к своей группе.

— Поезжай вместе с моими солдатами. Это займет несколько лишних дней, — сказал Шахджи. — Ты посетить несколько фортов вместе со мной, а потом приедешь в Биджапур отдохнувшим и в целости и сохранности.

Ему не требовалось добавлять, что Да Гама прибудет в сопровождении главнокомандующего. Это пойдет Да Гаме только на пользу. А сейчас ему требовалась вся помощь, которую только удастся получить.

Теперь они находились недалеко от Биджапура, всего в нескольких часах езды верхом. Они могут сегодня до него добраться. Да Гама начал беспокоиться. Ему не следовало откладывать приезд. Но он наслаждался отсрочкой, и это беспокоило его еще больше. Вместо того чтобы отвечать на вопросы и выслушивать гневные речи сеньора Викторио, Да Гама получал удовольствие от общества Шахджи и от непритязательной, но легкой жизни.

Конечно, Да Гама слышал про генерала Шахджи. Он знал, что это коварный, хитрый и яростный солдат, который когда-то был среди восставших, но заключил мирный договор, а потом стал главнокомандующим армиями Биджапура. Да Гама не ожидал, что человек с подобным прошлым будет таким циничным и одновременно таким дружелюбным, таким хорошим стратегом и одновременно хорошим тактиком. Было ясно, почему Шахджи сделали командующим, несмотря на то что он индус.

Когда они подъехали к первому форту, Да Гама попросил разрешения спать под открытым небом вместе с Шахджи и его людьми. Генерал вначале удивился, потом согласился.

— Настоящие солдаты ненавидят крышу над головой, — сказал ему Да Гама.

Лицо Шахджи сохранило бесстрастное выражение, но по его глазам было ясно: он считает, что нашел друга.

На следующее утро Да Гама уловил запах выпекающегося хлеба. Он принюхался, определил, откуда этот запах исходит, и пошел туда от спящих солдат. В нескольких ярдах за главной казармой находилась приземистая кирпичная кухня. При приближении Да Гамы дюжина серых ворон поднялась с земли, махая крыльями, и села на большое манговое дерево. Рыжая собачонка зарычала на подошедшего, но замолчала, когда Да Гама зарычал в ответ.

Он нырнул в низкую кухонную дверь и увидел нескольких женщин, работающих у небольшого очага. Они чистили лук и жарили овощи. В окно залетали ласточки и садились на низкие стропила. Одна из женщин подняла голову и бросила Да Гаме плоскую лепешку из тех, которые пекла. Он схватил ее на лету.

— Хочешь найти настоящего солдата — ищи кухню, — из темного угла ему улыбнулся Шахджи. — Масло здесь.

Да Гама уселся рядом с ним и вытянул вперед грязные сапоги. Он знал, что невежливо вытягивать ноги, но его это не волновало. Он был счастлив и не знал, когда в следующий раз будет испытывать то же чувство.

Боевым кинжалом Шахджи отрезал кусок масла с глиняной тарелки и намазал им лепешку Да Гамы.

— Не говори мне, что не любишь эту простую еду, — сказал Шахджи. — Я вижу, что любишь.

— Люблю, — рассмеялся Да Гама. — Какие у вас планы, генерал?

Шахджи оглядел его.

— Мы возвращаемся в Биджапур. Наша инспекторская проверка закончена, — Шахджи сделал паузу. — Ты начинаешь беспокоиться, Деога. Ты начинаешь сомневаться, правильно ли поступил, оставив молодого фаранга главным в Бельгауме.

Да Гама пожал плечами, потом осторожно кивнул, подтверждая, что это так.

— Видишь, тебя несложно понять. Я сам думаю, мудро ли ты поступил.

Да Гама мгновение смотрел на Шахджи.

— Почему вы это говорите, господин? Он ведь в некотором роде герой, не так ли? Именно он отправился за помощью. Именно он нашел вас и ваших людей. Если бы он не нашел вас, мы все сейчас были бы мертвы.

Шахджи приподнял брови.

— Возьми еще масла, — предложил он. — Этот твой парень, как я думаю, спешил не за помощью. Я думаю, что он просто бежал. Мы услышали выстрелы и уже направлялись к месту, чтобы разобраться. Одному из моих людей даже пришлось догонять парня, чтобы привести к нам.

Шахджи помолчал минутку, чтобы Да Гама переварил услышанное.

— Возможно, тебе следовало оставить евнуха за старшего.

Да Гама изумленно смотрел на него. Шахджи кивнул с серьезным видом и продолжил.

— Я сильно удивился, увидев этого евнуха с вами. Раньше он был очень уважаемым лицом при дворе султана. Он считался правой рукой хасваджары. Ты знаешь, что означает это слово?

— Знаю, — сказал Да Гама. — Вы уверены, что это тот же евнух?

Шахджи кивнул.

— У него при дворе возникли какие-то проблемы. Хиджры… кто их понимает? Вероятно, Виспер его простил, иначе он до сих пор находился бы в ссылке. Может, он имеет доступ и к вдове султана, и она прислушивается к его словам.

Шахджи рассмеялся и похлопал Да Гаму по плечу:

— Послушай, Деога, откуда мне знать? Я — простой солдат, как и ты. Может, этот парень Джеральдо все сделает правильно.

— Кто может сказать? И что я могу сейчас сделать? — ответил Да Гама, качая головой. — То, что сделано, сделано. Джеральдо — член семьи. Если бы я оставил за старшего кого-то другого, мои хозяева не поняли бы этого, — Да Гама отщипнул кусок хлеба и жевал его, словно тот был совершенно безвкусным. — Если бы Патан не пострадал, то все было бы проще.

— Да, — согласился Шахджи. — Принц Патан — хороший человек. И весьма богатый, если верить сплетням, но он предпочитает быть солдатом, а не аристократом. Однако задумываешься: зачем богатому человеку быть солдатом? — Шахджи встал, потянулся и громко зевнул; женщины у очага уставились на него и расхохотались. — Сегодня, Деога, ты попадешь в Биджапур! Пошли, разбудим остальных.

* * *

— Вы, фаранги, сюда не заезжаете, да? Во внутренние районы Индостана? — заметил Шахджи уже в пути. — Вы по большей части держитесь морских портов, словно пловцы, которые боятся отплывать слишком далеко от берега.

— Да, генерал. Я очень мало путешествовал по Деканскому плоскогорью. Многое я увидел впервые, — согласился Да Гама.

Воображаемая карта Индостана, запечатлевшаяся у него сознании, состояла из побережья и нескольких горных перевалов, которые вели к ближайшим торговым городам, островам в море его незнания. Он не представлял, насколько на самом деле обширна страна, не бывал за зелеными горами, вроде тех, что окружают Бельгаум, где достаточно влаги, не знал, что за ними тянется бесконечная сухая и покрытая трещинами равнина. Время от времени встречались зеленые поля и леса, где можно было найти тень, но по большей части попадалась усыпанная камнями земля, более однообразная и унылая, чем любой океан.

Лошади теперь устало качали головами и тяжело дышали. Дорога, петляя, шла вверх под безжалостным солнцем, все время вверх. Вчера, при свете последних солнечных лучей, они впервые увидели на горизонте плато, на котором стоял город Биджапур. Теперь их дразнила его далекая тень, отказываясь приближаться, независимо от того, как долго они ехали.

Да Гаме не хватало приятного, мягкого морского ветра, который дует на побережье. Здесь воздух пах, словно раскаленный металл. Язык во рту пересох, ветер был такой сухой, что Да Гама даже не вспотел, несмотря на жару. Он пил из бронзовой канистры, но вода стала теплой и невкусной, и жажда не утолялась.

Во время последнего дня пути Шахджи ехал рядом с Да Гамой, задавал короткие, осторожные вопросы, на которые Да Гама добродушно отвечал. Он получал удовольствие от общения с генералом. Он заметил, что Шахджи, похоже, с ним чувствовал себя лучше, чем со своими подчиненными. Вначале Да Гама подумал, что это обычное желание офицера отделиться от солдат. Затем он понял, что Шахджи в Биджапуре — бывший враг, который очень умело сдался и стал командующим. Да Гама догадался, что Шахджи, как и он сам, чувствовал себя здесь чужим, и искал общения с другим чужаком. Кроме того, из всей группы только они с Шахджи не были мусульманами. Он подумал: что Шахджи делал во время молитв до того, как появился Да Гама, с которым он вел беседы?

Однако, несмотря на растущую близость, Шахджи не позволял себе говорить совершенно свободно. Он высказывал свое мнение о политике двора и скандалах, о причудах придворных и коварстве евнухов, но обходил стороной военные темы.

Тем не менее у Да Гамы сложилось определенное представление о фортах на северо-западе и о том, как эти форты обеспечивают власть Биджапура над западными торговыми путями. Он соединил вместе все, что узнал. Шахджи раньше командовал восставшими, и ему удавалось контролировать достаточную часть территории, чтобы поставить Биджапур на колени. Но он выбрал почетный союз вместо постоянной войны.

Теперь Шахджи был богат, обладал властью, но для биджапурцев он навсегда останется чужаком и всегда будет под подозрением. Да Гама понял, что доверять он может лишь немногим. Возможно, это объясняло, почему Шахджи решил подружиться с Да Гамой.

Казалось, генерала особенно заинтересовали подробности нападения разбойников на караван из Гоа, и он несколько раз расспрашивал об этом Да Гаму. Вначале Да Гама сожалел, что не очень хорошо знает хинди, поскольку предположил, что Шахджи неправильно его понял, но потом обнаружил, что Шахджи хочет получить от него максимально подробное описание.

Вопросы Шахджи крутились вокруг Слиппера. Как он оказался в караване? Да Гама объяснил, что Слиппер прибыл в Ориссу примерно в то время, когда он сам забирал профессиональную танцовщицу. Слиппера отправили сопровождать ее во время пути в Биджапур. Да, сказал Шахджи, но как он изначально узнал про эту профессиональную танцовщицу? Его послал Карлос Дасана или кто-то из Биджапура? Кто организовал его появление в Ориссе, и так быстро? К сожалению, Да Гама не мог дать ответы, которые бы удовлетворили Шахджи.

— Но какая разница, генерал? — спросил Да Гама. — Он всего лишь евнух.

Шахджи долго смотрел на Да Гаму, и только потом ответил:

— Объясни, почему ты так сказал.

— Ну, я предполагаю, что он в некотором роде служанка для женщины или что-то типа того, не так ли? Разве евнухи не обслуживают женщин так, как конюхи ухаживают за лошадьми? — Да Гама внезапно почувствовал себя дураком.

— Ты так считаешь? — Шахджи заговорил шепотом, но глаза у него горели. — Евнухи — это болезнь. Они словно ленточные черви присасываются к высокопоставленным и богатым людям. Они — паразиты! Как клещи, они пьют чужую кровь. У них нет детей, которых нужно обеспечивать, нет наследников, над которыми надо трястись. Это, по их словам, делает их объективными и менее склонными к воровству. Но это лишь одно из их бесконечных лживых заявлений. Вскоре они начинают управлять гаремом, потом слугами, потом всем хозяйством, даже семейным делом. В каждом большом доме есть свой хасваджара, и вскоре никто пошевелиться не может без его одобрения. Они совращают женщин мерзкими уловками, а мужчин — алкоголем, опиумом и всякими непристойностями. У них живой ум, хорошо подвешенные языки, а уши всегда все слышат. Кто еще знает самые интимные детали жизни их господ? Кто еще слушает с таким вниманием? У евнухов нет религии, нет страны, нет семьи, нет друзей. Словно крысы, которые строят город в канализационной трубе, они создали свое собственное общество, только их общество, братство тайн, заимствованного богатства и ворованного добра, населенное украденными детьми, которых в дальнейшем уродуют. Словно кроты, они строят свои гнусные заговоры в потайных норах. Из-за занавеса они управляют миром, как кукольник — руками куклы. Их братство тайное и могущественное, а в Биджапуре Слиппер находился всего в одном шаге от высшей власти.

Да Гама понял, что тоже отвечает шепотом:

— А что это за власть?

Шахджи долго обдумывал ответ, пытаясь его тщательно сформулировать. Он почти непроизвольно оглядывался вокруг, чтобы проверить, не подслушивает ли кто-нибудь.

— Власть, о которой я говорю, держит в руках самый злобный, самый гнусный хиджра в Биджапуре, хасваджара султана, евнух Виспер, который сейчас нацеливается на регентство. Он хочет получить контроль над наследником, а через него — контроль над страной. Слиппер был его заместителем, но исчез несколько лет назад, и никто про него с тех пор не слышал до этого времени.

Да Гама задумался над словами Шахджи. Он слышал подобные вещи от индийских торговцев, когда те напивались и прекращали следить за языком, но редко от трезвого человека, и никогда от такого здравомыслящего, как Шахджи. Генерал явно ждал от него какого-то ответа.

— А у них у всех такие глупые имена[36]? — спросил Да Гама.

— Эти имена придуманы, чтобы обмануть глупцов. Они никому не сообщают свои настоящие имена.

Увидев, как Шахджи нахмурился и помрачнел, Да Гама почувствовал растущее беспокойство.

«Может, я поступил неправильно, оставив их всех в Бельгауме, — подумал он. — Может, не стоило их оставлять с этим евнухом Слиппером».

Похоже, Шахджи прочитал его мысли.

— Он не представляет опасности, фаранг, или, по крайней мере, только небольшую, пока он один, без других. Однако у него явно есть какой-то интерес к этой танцовщице. Так что если ты беспокоишься, беспокойся за нее. Догадываюсь, что другие его не интересуют, или ты бы уже знал об этом. Насчет тебя он тоже не строит планов, иначе он бы поехал с тобой.

— Я бы никогда этого не разрешил! — рассмеялся Да Гама.

Но Шахджи оставался серьезным:

— Он бы поехал, нравится тебе это или нет, разрешил бы ты ему это или нет. Он бы нашел способ.

В этот момент Да Гама чуть не рассказал Шахджи о небольшом мешочке профессиональной танцовщицы, который теперь был спрятан в потайном кармане, и о том, как Майя просила его сохранить, словно боялась за свою жизнь. Он уже собирался рассказать, но сдержался.

* * *

К тому времени, как солнце достигло зенита, они увидели в отдалении темные базальтовые стены Биджапура. С каждой милей дорога становилась все оживленнее, теперь в воздухе постоянно раздавался звон колокольчиков на шеях коров. Они проехали мимо ряда повозок, запряженных волами, на каждой горой был навален сахарный тростник. Возницы стояли на повозках, словно управляли колесницами, сахарный тростник лежал у них между ног. Он гнали усталых волов галопом, держась за длинные поводья и размахивая длинными хлыстами. Путешественники проезжали мимо земляных и глинобитных хижин. Голые дети бежали рядом с ними, протягивая руки.

Когда они остановились для молитвы во второй половине дня, Шахджи кивнул на дорогу, которая змеей петляла по горам на юг.

— Эта дорога ведет к водопаду Гокак, — сообщил он Да Гаме. — Вдова султана часто туда ездит. Ты его видел?

— Один раз, в засуху. Но даже и тогда он произвел на меня впечатление.

— Тебе надо на него посмотреть сейчас, после дождей, — Шахджи нахмурился в задумчивости и заговорил неожиданно напряженно и торопливо, словно долго думал и наконец принял решение высказаться: — Послушай, Деога, есть вещи, которые тебе следует знать. В Биджапуре ты можешь не найти то, что ожидаешь.

После этого Шахджи рассказал ему о недавних переменах в жизни Викторио Дасаны:

— Он больше не живет в своем большом доме. Он потерял много денег, играя в квинтет с Вали-ханом, визирем. Вали-хан переселил его в покои во дворце, но по дружбе или просто чтобы держать в поле зрения, пока не уплачен долг, — неизвестно.

Шахджи заговорил тише:

— Я знаю, что тебя беспокоит его реакция на сообщение о нападении.

Да Гама пожал плечами, Шахджи продолжал:

— Он в значительной мере лишился влияния, Деога, поэтому я не думаю, что он может что-то сделать. Но если у тебя возникнут проблемы, я сделаю, что смогу. Я бы на твоем месте гораздо меньше беспокоился насчет Викторио, чем насчет Виспера, хасваджары.

Да Гама уставился на Шахджи, встревоженный гораздо больше, чем раньше.

— Как я и сказал, фаранг, я сделаю все, что смогу, чтобы тебя защитить. А пока с тобой захотят поговорить многие. Избегай их, если можешь. Говори как можно меньше, и еще меньше, если рядом находятся евнухи. Постоянно думай, — Шахджи кивнул на холмы Биджапура, частично окутанные туманом. — Мы вскоре приедем. Постарайся не беспокоиться. Солдаты слишком много волнуются. В любом случае через несколько часов ты сможешь прекратить беспокоиться о том, что может случиться, потому что тогда это уже начнет случаться.

Он рассмеялся, словно пошутил.

* * *

Но, для того, чтобы добраться до Биджапура, потребовалось больше времени, чем ожидал Шахджи. Когда солнце уже исчезало за черными тучами на западе и черные стены Биджапура стали серовато-розовыми в его отсветах, путешественники все еще находились во многих милях от больших ворот. Здесь равнина была усеяна фермами. В сгущающейся тьме, пропитанной запахом дыма, вдали мерцали лампы и костры. Шахджи отправил вперед одного солдата, чтобы тот скакал галопом и предупредил привратников о прибытии генерала.

Наконец над ними замаячили базальтовые стены, освещенные факелами. При приближении к ним стали слышны приглушенные звуки города, доносящиеся из-за каменных парапетов. Выехав на дорогу, огибающую город по периметру, путешественники повернули налево. На них смотрели бродячие цыгане и ремесленники, которые сидели у своих шатров вдоль дороги. Глаза у них блестели, освещаемые небольшими кучками тлеющего сухого навоза.

Солдаты у ворот встали по стойке смирно и отсалютовали при виде Шахджи, но он просто махнул им в ответ, даже не глядя. Ему в это время приходилось уговаривать коня пройти в небольшой проем для лошадей, пробитый в массивных деревянных воротах. Всадники пробрались сквозь лабиринт в стене, а затем оказались на широкой дороге внутри великого города Биджапур.

Прямо впереди стояла огромная пушка, Малик-е-Майдан, самая крупная из всех, когда-либо сделанных человеком. Она напоминала выброшенного на берег кита. В свете поднимающейся луны ее ствол блестел, а отверстие в нем было таким огромным, что, казалось, в него способна войти лошадь.

— Насколько я знаю, из нее стреляли всего один раз, — сказал Шахджи, возвращаясь и снова пристраиваясь рядом с Да Гамой. — Убили какого-то несчастного — его поймали на одной из жен Вали-хана. Его затолкнули в ствол, словно пушечное ядро! Грохот был фантастический — я несколько дней ничего не слышал. А дым был таким густым, что я чуть не задохнулся! Тело несчастного нашли в четырех милях отсюда, и люди до сих пор спорят, умер ли он от выстрела или при падении. Надеюсь, что при падении. Мне хочется думать, что он летел над равнинами и в последние минуты жизни наслаждался зрелищем, которое не довелось увидеть никому другому.

Они находились на такой широкой дороге, что Да Гама только через некоторое время понял, мимо какого множества людей они проехали. Узкая улица в Гоа была бы вся забита таким количеством народа. Были открыты продуктовые лавки и таверны, поскольку биджапурцы снисходительно относились к спиртному, несмотря на наставления Пророка. В освещенной фонарями ночи смешивались запахи горячего мяса и дешевого вина, слышались музыка и смех.

Шахджи подбородком показал на еще одну стену перед ними:

— Это дворец, дом султана и двор. Я там живу, сейчас там также должен жить и твой Викторио, — Шахджи улыбнулся Да Гаме. — Послушай, переночуй у меня сегодня. Это даст тебе время отдохнуть и подготовиться к встрече с Викторио.

Да Гама потребовалась всего секунда, чтобы принять предложение; он благодарно склонил голову.

* * *

Дворец Шахджи — который он сам называл «небольшим домиком» — стоял сразу же за дворцовыми воротами. Появились конюхи и помогли путникам спешиться, но Да Гама так крепко держался за свои седельные вьюки, что Шахджи рассмеялся. Как только они вошли внутрь, появилась красивая молодая женщина, подбежала к Шахджи и положила голову ему на ноги. Он какое-то время стоял над ней, прижав руки к груди, затем поднял ее и представил Да Гаме как свою жену. Да Гама поклонился ей в манере фарангов и в награду получил радостный, беззаботный смех. Да Гама подумал, что на вид ей лет шестнадцать.

Подошел слуга, чтобы проводить Да Гаму в гостевую комнату, но Шахджи последовал за ними и ушел только после того, как удостоверился, что Да Гама удобно устроился. Да Гама запер дверь и осмотрел стены, словно беспокоился, что кто-то за ним наблюдает. Затем он достал из седельных вьюков небольшой мешочек, который ему вручила Майя, и долго держал в руках, вспоминая свое обещание. Потом он развязал узел и высыпал содержимое на кровать.

Внутри лежала блестящая паутина, ослепительно красивая сеточка, украшенная жемчугами и бриллиантами размером с горошину.

* * *

На следующее утро Да Гама проснулся от тихого стука в дверь. Девичий голос шептал его имя. Прежде чем он успел встать, дверь со скрипом отворилась. Но, вместо девушки, вошел молодой евнух.

— Ты кто? — спросил Да Гама.

Евнух отпрыгнул назад с преувеличенным испугом.

— Я думал, что вы спите, господин, простите меня! — пропищал он. — Я — мукхунни, работающий в доме сеньора Викторио Сузы. Он хочет, чтобы я как можно быстрее привел вас к нему. Я принес для вас свежую одежду. Меня зовут Маус[37].

Возможно, евнух получил свое имя благодаря большим глазам с длинными ресницами, а возможно и благодаря носу, который подергивался, когда его обладатель старался стоять неподвижно. Но скорее всего, как догадался Да Гама, кличка появилась из-за левой руки, которая торчала из широкого рукава. Она была коричневой, высохшей и покрытой слоем пушистого меха — по крайней мере, создавалось такое впечатление.

Маус вплыл в комнату бесшумно, как обычно делают евнухи. В ногах кровати Да Гамы он положил одежду фарангов: новые чулки, чистую рубашку и штаны. Его сапоги вымыли и почистили.

— Мне помочь вам одеться? — спросил Маус.

— Я сам в состоянии одеться, евнух, — ответил Да Гама.

На нежном лице Мауса отразилась обида, и Да Гама пожалел о своем резком тоне.

«Ну и черт с ним», — тем не менее подумал он.

— Уйди. Я предпочитаю одеваться без свидетелей.

Маус поклонился так низко, что его лоб почти коснулся пола, а затем проскользнул к двери.

— Нет, подожди, — окликнул его Да Гама. — Здесь есть ванная, сеньор?

— Вам следует подождать, пока мы не окажемся в покоях вашего дяди в Гаган-махале, господин. Там всегда есть горячая вода для ванны.

— Я — солдат, мой мальчик. Холодная вода меня устроит.

Маус повел Да Гаму по узкому коридору в выложенную плиткой комнату. Она была очень маленькой — в ней едва умещались слив и ведро.

— Пойдет, — сказал Да Гама.

Он открыл кран, наполнил ведро и вылил себе на голову. Вода была холодной как лед. Как он догадался, она поступала из цистерны на крыше. Затем Да Гама наполнил второе ведро, потом третье. И все это время он ругал себя за солдатскую браваду. Ему следовало согласиться на предложение евнуха, и он бы сейчас мылся горячей водой, которая всегда есть во дворце.

Дрожа, Да Гама завернулся в муслиновую простыню и вернулся в выделенную ему комнату, оставляя мокрые следы на мраморном полу. Маус сидел перед дверью и опустил голову, когда господин проходил мимо. Да Гаме потребовалось какое-то время, чтобы согреться, даже после того как он оделся.

Да Гама собрал вещи и перебросил седельные вьюки через плечо. Ему не требовалось смотреть, чтобы удостовериться: паутины Майи там больше нет. Снаружи Маус попытался взять седельные вьюки и нести их, но Да Гама отказался. Евнух выглядел удрученным. Он шел, словно стараясь спрятать больную руку от глаз Да Гамы. Похоже, он часто так делал. Евнух болтал о приятных, но незначительных вещах, следуя за фарангом по коридору Да Гама вспомнил, что так любил болтать и Слиппер. Возможно, евнухи просто не умеют закрывать рот.

Они вышли в центральный двор. Дворец Шахджи — его небольшой домик, поправил себя Да Гама, — был простым и изящным, покрытые штукатуркой и отполированные стены блестели в лучах утреннего солнца, как золото.

У главного входа стоял Шахджи.

— Я рад, что ты наконец встал, фаранг. Ты хорошо спал? — он не дождался ответа, но обнял Да Гаму за плечи и повел прочь от Мауса. — Обычно я не разрешаю евнухам заходить к себе в дом, но он принес тебе чистую одежду и не позволил никому другому к ней прикоснуться. Я поступил неправильно?

Да Гама покачал головой:

— Я в долгу перед вами, генерал, и всегда буду вашим должником.

— Помни: я помогу тебе, как смогу. Я буду наблюдать, не бойся, — генерал нахмурился и опустил руку в карман. — Здесь сто анн.

У Да Гамы округлились глаза.

— Мне не нужны деньги, генерал.

— Значит, возьми их, только чтобы порадовать меня. Отдашь через месяц. Ты можешь найти их гораздо более полезными, чем думаешь, — он зажал монеты в руке Да Гамы и заговорил тише: — Помни, что я тебе сказал. А пока попробуй парату.

С этими словами он ушел, слегка взмахнув рукой на прощание. Да Гама улыбнулся, взял один ароматный блин и кивнул на дверь.

— Пошли, Маус, — сказал он. — Кого будем убивать?..

— Убивать, господин? — Маус моргнул.

— Не обращай внимания. Пошли.

По улицам Биджапура они ехали в отдельных закрытых паланкинах. Было раннее утро. В паланкинах Да Гама всегда чувствовал себя неуютно. Носильщики редко отличались хорошим здоровьем. Можно было задернуть занавески, чтобы их не видеть, но их тяжелое дыхание слышалось всегда, как и постоянные ругательства, хотя и произносимые шепотом. Если носильщиков не подбирали по росту и ширине шага — а их не подбирали никогда — то паланкин постоянно качало, гораздо хуже, чем любую лодку, и от этого поднималась тошнота. Они двигались, как самый слабый носильщик, который неизменно оказывался старшим в группе. И все это делалось ради какого-то непонятного величия, словно ты был слишком высокопоставленным, чтобы опускать ноги на землю.

Сквозь занавески Да Гама видел мало, но догадался, что они направляются на восток. Здания здесь казались новее и проще. При взгляде на них возникала мысль о неприкрытой, вызывающей смущение наготе, как у человека, показывающего врачу свой розовый обвислый живот. Да Гама постучал в стену паланкина.

— Куда мы направляемся? — спросил он.

Старший носильщик кивнул небритым подбородком на длинное здание без окон и с черепичной крышей. Над единственной дверью был прибит шест, с которого свисал кусок выцветшей матери. Да Гаме потребовалось какое-то время, чтобы узнать португальский флаг.

* * *

Викторио Суза поглаживал щеку евнуха пухлой шелушащейся рукой.

— Что ты думаешь о моем мерине? — спросил он у Да Гамы. — Теперь мы все должны их иметь — в каждом доме должен быть свой мерин. Это новое правило, не так ли, Маус?

Евнух опустил веки и пожал плечами, но прижался головой к ладони Викторио.

— Все получилось гораздо лучше, чем я думал. Он приносит мне утешение, и он умен.

Суза повернулся к Маусу и сказал на хинди:

— Вычесть четыреста двадцать восемь из тысячи триста девятнадцати.

— Восемьсот девяносто один, дядя, — ответил Маус, сморщив нос.

— Как тебе это нравится, а? — спросил Викторио на португальском. — Решает примеры в уме.

— А откуда ты знаешь, что правильно? — поинтересовался Да Гама.

Вместо ответа Викторио сердито посмотрел на него и прижал толстые пальцы к высохшей руке Мауса. Суза постарел с тех пор, как его видел Да Гама. Щеки обвисли, словно к ним прицепили грузики, водянистые глаза почти скрывались кожей, которая мешками свисала с бровей. Нос посинел, а местами, казалось, и посерел, кончик смотрел вниз. Усы пожелтели, вместо того чтобы приобрести достойный серебристый цвет. Для тепла Викторио надел вязаную шапочку, которые иногда носят старики, хотя было жарко. Его тело заполняло кресло, словно мешок песка.

Да Гама подумал, что дело складывается не так уж плохо, если учитывать все обстоятельства. Викторио выслушал рассказ о нападении разбойников сдержанно и даже сочувственно. Ничто из услышанного его не поразило и даже особо не обеспокоило. Создавалось впечатление, что он уже слышал об этом. Однако он поднимал тяжелую голову при каждом упоминании Люсинды.

— Но она в порядке? С ней все в порядке? — спрашивал он каждый раз, когда Да Гама произносил ее имя.

Маус не сводил взгляда с губ Викторио, когда тот говорил. Да Гама догадался, что евнух пытается учить португальский.

Несмотря на ранний час, распухшая рука Викторио с облезающей, словно у старой змеи, кожей сжимала графин с хересом.

— Что ты думаешь об этом складе? — спросил Викторио, делая круговое движение рукой. Он имел в виду здание, в котором они находились.

— Я не могу ответить. Я практически ничего не видел.

По прибытии Маус сразу же повел Да Гаму в крошечный кабинет Викторио.

— Увидишь. Увидишь все. Я прикажу Маусу тебе показать. Теперь я не очень хорошо хожу. Маус — это мои глаза и уши. Он очень умный, — Викторио погладил сморщенные пальцы евнуха. Да Гама подумал, не добавлен ли в вино наркотик. Викторио склонил голову вбок и посмотрел прямо в глаза Да Гамы: — Но теперь мне нужен не только евнух, капитан. Мне нужно больше.

Услышав приглашение в словах Викторио, Да Гама резко поднял голову. Или это было предупреждение?

— Ты не устал от жизни солдата? Ты не готов где-то осесть? Взять женщину, построить дом? Завести себе собственного мерина?

— Такая мысль у меня появлялась, — осторожно ответил Да Гама.

«Если не считать мерина», — добавил он про себя.

— Мой брат Карлос умер, — новость ударила Да Гаму, словно неожиданно накатившая волна. — Я имею в виду — родственник. Мы породнились через брак. Судя по всему, он был отравлен и умер в день вашего отъезда. Ему стало немного лучше, перед тем как ваш караван покинул Гоа, но он все равно умер несколько часов спустя. Он очень мучился. Типично для яда.

— Умер? Отравлен? — Да Гаме потребовалось какое-то время, чтобы переварить услышанное. — Но кто его отравил?

— Нетрудно догадаться. Когда Карвалло, его секретарь, отправлял сообщение о смерти Карлоса, то написал, что камердинер нашел коробочку с мышьяком Люсинды рядом с кроватью.

У Да Гамы было ощущение, будто у него в сердце поворачивают нож.

— Она никогда бы…

— Ты знаешь о ее матери? — Да Гама покачал головой. — У нее было воспаление мозга. Последние четыре года жизни ее привязывали цепями к кровати. Боже, я был рад, когда она умела. Знаешь, она отравила своего первого мужа.

— Я не слышал об этом.

— Мы держали это в тайне. Даже Люсинда думает, что она умерла в Лиссабоне. То же самое и с тетей Люсинды, моей женой. Прыгнула с колокольни и разбилась. Поэтому я и ждал появления симптомов у девочки… Ну, никогда не знаешь, не правда ли? Карлосу следовало быть более внимательным и оставаться настороже, — когда Да Гама не ответил, Викторио склонился вперед: — Мне придется тебе доверять, Да Гама. Ты — родственник, хотя и дальний. Я должен доверять нашим кровным узам.

Викторио посмотрел на него, добавляя вопрос глазами.

— Я к твоим услугам.

Викторио уставился вдаль, словно один мог там что-то рассмотреть.

— Мне не нужен слуга, Да Гама. Теперь мне нужен партнер, друг. Мне нужна твоя помощь, — он взглянул на него с самым серьезным видом. — Карлос прислал какие-то деньги?

— Он дал мне только риалы, которые я отдал разбойникам в виде взятки, — с горечью ответил Да Гама. — Их нет.

Викторио тяжело вздохнул и опустил руку на ручку кресла. Да Гама попытался остаться бесстрастным, когда Маус прижался к ней щекой, словно к подушке.

— Сейчас у нас сложная ситуация. Финансовое положение нашей семьи… ну… не самое лучшее. Были большие траты, — он многозначительно посмотрел на Да Гаму. Рядом с ним Маус поднял темные ресницы.

«Ты разорен», — понял Да Гама и вспомнил, что Шахджи рассказывал про участие Викторио в азартных играх. Вслух он ничего не сказал.

— Наши дела очень сильно зависят от султанства. Еще неясно, кто станет регентом при молодом наследнике. Тот, кто займет эту должность, будет править Биджапуром по крайней мере восемь лет. От него будет зависеть наша судьба. Мы поставили на Вали-хана, великого визиря, но ни в коем случае нельзя быть уверенным, что он победит.

— Разве баядера не подарок для него? — спросил Да Гама.

— Ты имеешь в виду взятку? Да. Это еще один из планов Карлоса. Он не знает этого человека. Не знал, я имею в виду. Вали-хан очень проницательный, хитрый и изворотливый человек, и мы должны проявлять хитрость. Я играю с ним в квинтет и проигрываю. Это действует гораздо лучше, чем взятка, — Викторио помрачнел. — Но эта баядера обошлась нам в целое состояние. Мы слишком много потратили, гораздо больше, чем могли себе позволить. Все деньги, которые Карлос смог занять и выпросить.

— Сколько она стоила? — спросил Да Гама.

— Половину лака.

Да Гама тихо присвистнул. Пятьдесят тысяч! Да Гаму нельзя было назвать бедным ни при каких обстоятельствах, но обычно за год он зарабатывал две тысячи анн. Слуга зарабатывал пятьдесят. Пятьдесят тысяч действительно были целым состоянием.

Викторио продолжал рассказ:

— После известия о смерти Карлоса у нас на пороге появилось много кредиторов. Теперь, раз ты становишься партнером, ты купишь нам какое-то время. Тебя они не знают. Они станут гадать о твоих доходах. Потребуется время, чтобы они разобрались. Но когда Вали-хан станет регентом…

— Если он станет регентом…

При этих словах лицо Викторио потемнело. Да Гама отвернулся.

— В любом случае эта шлюха может оказаться нашим спасением, — Викторио немного повеселел. — Кое-кто хочет ее у нас купить.

* * *

Маус помог Викторио подняться, нежно поддерживая его под руку, и повел из кабинета по заполненному товарами складу. Викторио шаркал ногами.

— Ты видишь, как я был занят, — сказал Викторио, кивая на товары, выложенные вдоль стен, правда, в беспорядке. Там находились скатанные ковры, куски шелка, корзины со специями, бочки с надписями на каком-то странном языке. В лучах солнечного света, проникавшего через крошечные дырочки в черепичной крыше, кружилось множество пылинок. — Если бы мы только могли продать эти вещи, доставить их в Лиссабон, наши беды закончились бы. Но мы должны все держать здесь, потому что у нас нет средств.

— Продай что-нибудь, — сказал Да Гама.

Булькающий смех Викторио перешел в кашель, и ему пришлось остановиться, чтобы отдышаться.

— Никогда не продавай в трудные периоды, сынок. Это первое правило торговли. Как только люди узнают, что нам требуются наличные, стервятники и шакалы разорвут нас на части. Нам повезет, если мы получим четвертую часть стоимости товаров.

Испуганный возбуждением хозяина, Маус похлопал Викторио по плечу.

— Здесь находятся все богатства Дасанов. Как доверенное лицо, я должен поступать обдуманно и принимать на себя ответственность за все действия. А теперь так же должен действовать и ты, — он склонился вперед и тихо спросил: — А что ты знаешь о Виспере, хасваджаре султана?

Услышав имя, Маус навострил уши, большие глаза евнуха заблестели.

— Совсем немного, — ответил Да Гама.

— Он и есть тот покупатель, о котором я говорил. Именно он хочет баядеру.

Да Гама не мог скрыть своего удивления.

— Да, странно, не правда ли? Мерин хочет купить проститутку, — Викторио пошел дальше по складу, шаркая ногами. — И он хочет, чтобы ее доставили в какое-то особое место, не во дворец. И тайно, — Викторио повернул голову и прошептал с блестящими глазами: — Эти условия дают мне основания для надежды.

В конце склада свет попадал внутрь сквозь единственное окно. Да Гама увидел, что часть пола рядом с окном покрыта коврами, подушками и шелками. Там молча сидел какой-то костлявый человек.

— Говорить буду я. Просто кивай, когда я тебе скажу, — шепнул Викторио.

* * *

Да Гама едва мог рассмотреть хасваджару из-за неудачного освещения, но не чувствовать его зловещего присутствия было невозможно. Маус упал на колени перед Виспером.

— Встань, встань, — сказал ему хасваджара, правда, не сразу.

Викторио просто кивнул.

— Сеньор Виспер, это мой партнер, сеньор Да Гама.

Да Гама изобразил типичный для фарангов поклон, широко взмахнув руками, и, как и ожидал, заметил улыбку на лице хасваджары. Тому было забавно.

— Мои индийские друзья называют меня Деога, сеньор.

— Я счастлив встретиться с вашим партнером, сеньор Викторио. Нам всем нужны помощники, не правда ли? Помощники и друзья, — тонкий голос Виспера звучал весьма странно — напоминал о хрипе умирающего, хватающегося пальцами за камушки. — Присаживайтесь. Присаживайтесь. Давайте поговорим.

Маус помог Викторио усесться на подушку справа от Виспера, затем поймал взгляд Да Гамы и быстро кивнул на место слева от Виспера.

«Как насчет уважения к новому партнеру, ублюдок?» — усаживаясь, подумал Да Гама.

Виспер склонил голову набок:

— Здесь такая дружеская обстановка, не то что во дворце. И гораздо больше уединения, чем во дворце. Нет нежелательных ушей.

Да Гама обратил внимание, что каждый раз, перед тем как что-то сказать, Виспер проводил сухим серым языком по желтым зубам.

Маус в здоровой руке принес поднос с графином и кубками из яркого серебра. Виспер взмахнул рукой перед подносом, словно благословляющий священник, но не взял кубка, поэтому Викторио и Да Гама тоже отказались. Солнце поднялось выше, и свет, льющийся из окна, стал мягче. Викторио с Виспером только начинали ритуальные танцы, обсуждая здоровье одного высокопоставленного лица за другим, затем улыбались или качали головами, перед тем как перейти к следующему.

* * *

Да Гама обвел взглядом помещение. Эта часть склада была забита разнообразными и весьма странными вещами. У ближайшей стены стоял ряд идолов в человеческий рост, их крашеные руки переплетались и казались запутавшимися. За спиной Викторио лежала деревянная птица с головой мужчины.

Потом Да Гама заметил золоченую арку. Она располагалась так, что создавалось впечатление, будто Викторио сидит на троне. На полу рядом с аркой Да Гама увидел ряд кукол на специальных подставках. Наконец он понял, что это, и был поставлен в тупик. Он никак не ожидал увидеть это здесь, на складе в Биджапуре.

Он смотрел на богатый кукольный театр. Такой можно встретить во дворце аристократа из Лиссабона. Солнечные лучи из окна падали на рыжий мех принца Лиса, драгоценности на его кукольном наряде блестели, улыбка была открытой, но хитрой, во рту виднелись зубы, а глаза были черными и пустыми, как ночь. Рядом с Лисом висела со вкусом раскрашенная Коломбина, у нее был вид потерпевшей поражение девушки, нежное лицо смотрело в пол.

Черные глаза Лиса привлекали Да Гаму гораздо больше, чем бесконечные разговоры Виспера и Викторио. Да Гама очень мало отдыхал ночью, и мысли его уходили в сторону. Казалось, Лис поднял голову, собираясь что-то сказать. Да Гама вздрогнул, но ни Викторио, ни Виспер не заметили, что он задремал, хотя Маус смотрел неодобрительно.

Однако, пока он дремал, двое собеседников дошли до сути дела.

— Но все-таки, сеньор Виспер… профессиональная танцовщица? — Викторио поднял руки, словно в замешательстве. — Зачем вам профессиональная танцовщица?

Голова Виспера задрожала на напоминающей тростник шее.

— Это мое дело, а не ваше.

— Нет, это мое дело… Вы желаете получить не только девушку, но и наше молчание.

И снова седая голова, лишенная бороды, задрожала.

— Молчание будет включено в цену, — ответил скрипучий голос. — Назовите цифру.

Викторио нахмурился. Забегали маленькие глазки под густыми бровями. Маус с беспокойством посмотрел на хозяина, поскольку казалось, что он не может говорить.

— Десять лаков, — сказал Да Гама, затем моргнул и огляделся, словно это произнес кто-то другой.

Все уставились на него. Виспер побледнел еще больше. У Викторио шевелились губы, но из них не вырвалось ни звука. Маус готов был вот-вот взорваться.

— Десять лаков? — Виспер повернулся к Викторио. — За простую танцовщицу? Это ваша цена? Ваш партнер говорит и за вас?

Викторио беспомощно воздел руки, не в силах говорить. Виспер гневно смотрел на Да Гаму, потом повернул немигающий взгляд к Викторио.

— Семь лаков. Не больше. Это мое последнее предложение.

— Согласен! — удалось прохрипеть Викторио.

— Золотом, — сказал Да Гама.

Не глядя, хасваджара грациозно поднялся на ноги. Кости у него были хрупкими, как у птички.

— Когда я получу ее, вы получите ваше золото, — скрипучий голос, казалось, теперь скрипел еще сильнее.

— Она в Бельгауме, — сообщил Викторио, пока Маус помогал ему подняться на ноги. — Я сразу же пошлю за ней.

— Отправь его, — глаза, похожие на глаза ящерицы, неотрывно смотрели на Да Гаму. — Пошли его за ней. И ни слова, фаранг. Ни Вали-хану, ни кому бы то ни было еще. Это понятно?

— Конечно, конечно!

— Я также могу послать с тобой одного из своих братьев. Пусть он следит, чтобы танцовщице было удобно. Конечно, ты можешь мне в этом отказать.

В комнате воцарилось молчание. Виспер не шевелился, но продолжал стоять у двери. Ему было что еще сказать.

— Не должно быть никаких ошибок. Простите мою грубость, если я слишком подчеркиваю этот момент, но мы говорим на разных языках и принадлежим разным мирам. Но мы должны понять друг друга.

Викторио поднял руки, словно признавая мудрость Виспера и его обеспокоенность.

— Поймите все правильно. Об этом не должно быть сказано ни слова, никогда. Молчание означает молчание. Оно означает молчание мертвых.

Похоже, Викторио не заметил угрозу в словах Виспера, но Да Гама прищурился.

Голос евнуха зазвучал мягче, чем когда-либо:

— Я могу даже пустить слух, что она умерла. Конечно, это будет только слух. Конечно, она не умрет. Но я должен говорить именно это, — Виспер отвернулся от Викторио и впился взглядом в Да Гаму. — Однако вы ничего не скажете. Ничего.

— Или мы не получим денег, я знаю, — Викторио заставил себя рассмеяться.

— О-о, вы лишитесь гораздо большего, — ответил скрипучий голос. — Привози ее поскорее. Сообщи мне о своих планах, когда соберешься в путь. Маус, проводи меня до паланкина.

Маус поддерживал Виспера под руку, и они вместе исчезли в тени склада.

* * *

Когда носильщики поднялись, чтобы помочь Да Гаме и Викторио забраться в паланкины, Маус подошел к Да Гаме.

— Он хочет с тобой побеседовать.

— Кто?

— Хасваджара, — лицо Мауса ничего не выражало. — Все обговорено.

Он сурово посмотрел на носильщиков Да Гамы, кивнул им и пошел прочь. Да Гама озадаченно уставился ему вслед. Наконец он забрался в паланкин, и носильщики, кряхтя, подняли его.

Недалеко от склада паланкины разделились. Второй продолжал путь прямо вперед, а Да Гаму понесли на север. Он немного беспокоился, но проверил пистолеты, стараясь понять, о чем Маус сказал: «Все обговорено».

Сквозь занавески он увидел большое белое здание с огромным куполом, высотой пятьдесят футов по углам. Да Гама догадался, что это или какой-то храм, или дворец. Носильщики остановились у арочного входа, и из двери показалось хрупкое тело Виспера. Евнух склонил голову набок, приглашая Да Гаму. Тот поднялся по ступеням. Стук его сапог эхом отдавался от нависающих стен.

Когда он добрался до двери, Виспер нахмурился и хмурился до тех пор, пока Да Гама его не понял и не снял сапоги.

— Что ты думаешь об этом великолепии? — спросил Виспер, но Да Гама, прыгавший на одной ноге, пока тянул сапог за каблук, не мог ответить. — Это Гол-Гомбаз, гробница нашего покойного великого султана Адил-шаха. Самый большой купол в мире, как мне говорят, больше, чем построил кто-то из моголов, или фарангов, или турков. Сооружение такое великолепное, такое огромное, и, тем не менее, это не самая большая причуда султана. Но это идеальное место для беседы. Ты согласен, фаранг? Пойдем, и я покажу тебе это великолепие.

Да Гама в чулках пошел за Виспером. Внутреннее убранство гробницы его разочаровало. Огромный купол едва можно было рассмотреть в темноте — только тени подчеркивали его величественность, только эхо говорило о его размерах. На них давил воздух, спертый, как и в любом склепе.

Даже гроб султана казался жалким и лишенным величия. Он стоял на низкой плите под скромным деревянным навесом и выглядел карликовым в давящей пустоте вокруг.

— Султан похоронен здесь? — спросил Да Гама.

Виспер нахмурился:

— Ты так мало знаешь или тебе просто нравится меня раздражать?

Да Гама не знал, что ответить.

— Конечно, это кенотафий[38]. Настоящая гробница находится под нашими ногами. Сюда не приходит никто, кроме вдовы султана.

Он снова взялся за плечо Да Гамы похожей на лапу рукой и повел его дальше, к темной узкой лестнице, базальтовые ступени которой едва можно было различить в тусклом свете висящих на стенах ламп. Они поднялись на много пролетов, довольно высоко, ступени тоже были высокими, и в конце Да Гама уже тяжело дышал. Казалось, Виспер плывет над ступенями. Время от время евнух оглядывался на Да Гаму и качал головой.

Наверху они оказались в узкой галерее у края круглого купола.

— Это место называется галереей Шепотов, — сообщил евнух.

Свистящее эхо прокатилось вокруг купола, словно эти слова произнесла скрытая армия евнухов. Виспер бросил взгляд на Да Гаму.

— Должен сказать, что меня забавляет название. А тебя?

Но он не дал Да Гаме возможности ответить, хотя вопрос эхом повторился несколько раз.

Вместо этого он повел гостя к двери, ведущей наружу. Они Оказались так высоко над землей, что начинала кружиться голова. Небольшая площадка располагалась в углу крыши. Как и стены и купол, крыша и пол были выкрашены в белый цвет, отражавший солнце так, что Да Гаме пришлось прищуриться. Здесь постоянно дул ветер. Воздух был горячим и чистым, и Да Гама видел весь город, мерцающий в солнечном свете. Внизу один из носильщиков вышел из тени дерева, заметил их и помахал.

Виспер поднял голову, чтобы взглянуть на купол, и с отвращением поджал губы.

— Какой дурной проект! Разве это не чудовищно? Этот купол. Ну и купол! Ему требовался этот купол! Он просто слишком большой, видишь? Купол меньшего размера смотрелся бы лучше. Да, он был бы гораздо более уместным.

Да Гама повернулся, чтобы это обдумать, но внезапно Виспер оказался рядом с ним, рядом с его ухом.

— Это самое уединенное место в Биджапуре. Нас никто не услышит.

Да Гама содрогнулся, когда Виспер нежно провел рукой у него по спине.

— Твой партнер — дурак, — продолжал хасваджара. Его губы находились так близко, что касались волос в больших ушах Да Гамы. — А ты, похоже, совсем не дурак. Мне приходится терпеть общество такого количества дураков, что я рад иметь дело с исключением.

Да Гама повернулся, чтобы ответить, но Виспер зашипел ему в ухо, словно змея.

— Не шевелись, — сказал евнух. — Слишком много людей упали отсюда и умерли. А теперь посмотри на меня.

Да Гама повернулся к Висперу, удивившись подразумевавшейся угрозе. На солнечном свете кожа евнуха казалась бескровной и тонкой, как пергамент. Даже его глаза были бледными.

— Итак… ты знал ценность этой шлюхи. Ну, хорошо для тебя. Если бы тебя там не оказалось, я получил бы ее за гораздо меньшие деньги, но на этом этапе ты выиграл. Если она та, кто мы думаем, если у нее есть то, что мы думаем, то что такое семь лаков?

— Кто такие «мы»?

Виспер нахмурился, глядя на него:

— Пожалуйста, не надоедай мне. Я слишком скоро умру, чтобы терять время на глупости. Ты знаешь, кто мы такие.

Но лицо Да Гамы ничего не выражало.

— Один член нашего Братства много лет искал эту девушку. Он ее наконец нашел. Очевидно, ты это уже знал или догадался.

Лицо Да Гамы никак не выдало его. «Слиппер», — подумал он. Но почему и как — он так и не понял.

Виспер покачал головой:

— Это хорошо. Напомни мне, Деога, чтобы я не играл с тобой в азартные игры. Для фаранга твое лицо очень мало что выражает. Прошу тебя, прекрати со мной играть и принимай меня всерьез. Ты получишь свое золото, но я должен получить ее в целости и сохранности. Ты понимаешь? Полностью, нетронутой. И ее, и все, что она везет с собой. Все. Ты понимаешь меня?

Да Гама кивнул, и губы евнуха растянулись в стороны, открывая длинные, покрытые пятнами зубы. Ветер усилился, развевая волосы и одежду Да Гамы. А евнуха, казалось, он не касался. Да Гама уже собирался ответить, но Виспер покачал головой:

— Не говори, а слушай. Этот старик, фаранг, играет в азартные игры. Он часто проигрывает. Сейчас он включился в другую игру — на престолонаследие. Он поставил на Вали-хана. Он поставил свою жизнь. И твою тоже. Ты должен подумал, стоит ли делать такую ставку. Может, ты захочешь поставить на кого-то другого.

Евнух растянул губы в дружеской улыбке:

— Я говорил тебе, что мы отправим с тобой одного брата. Вы вместе поедете за профессиональной танцовщицей. Я думаю, ты с ним знаком. Со Слиппером?

У Да Гамы округлились глаза, и Висперу пришлось приложить усилия, чтобы не рассмеяться.

— Да. Слиппер поднялся в этом мире, Деога. Теперь носит кольца на пальцах. Ты должен относиться к нему с уважением.

Виспер многозначительно приподнял почти отсутствующие брови, а затем кивнул на открытую дверь.

— Спускайся первым, фаранг. Присоединяйся к своему партнеру во дворце.

Выходя, Да Гама услышал, как евнух добавил:

— Помни: целиком!

Когда Да Гама вышел на галерею, слова Виспера эхом повторились под погруженным в тень куполом.

* * *

Носильщики опустили его у входа в Гаган-махал, в нескольких ярдах от «небольшого домика» Шахджи. Да Гама резко поднял голову. Она у него все еще кружилась после новостей о Слиппере, услышанных от Виспера. Каким образом этот проклятый евнух оказался в деле?

Цитадель гудела. Босые крестьяне и купцы потоком шли навстречу Да Гаме, поскольку короткая аудиенция у вдовы султана для народа закончилась и их больше никто не желал видеть. Вместо них появился поток военачальников и усыпанных драгоценностями аристократов в паланкинах и на украшенных перьями лошадях. Они были слишком высокопоставленными, слишком великими, чтобы браться за поводья, поэтому ехали со сложенными на груди руками или читали Коран. Лошадей даже самых незначительных господ вели высокие конюхи, которых выбирали на эти должности за внушительный вид. Чем более высокопоставленным являлся господин, тем большее количество людей сопровождали его: кто-то нес зонтик, кто-то обмахивал его веером, были слуги в парадной и обычной одежде, а также стражники с длинными копьями.

Когда носильщики наконец сняли простой паланкин Да Гамы со своих плеч и он ступил на землю, то обнаружил, что окружен такими высокими зданиями, что они закрывают утреннее солнце. Самым высоким был Гаган-махал, где ему теперь предстояло жить, как гостю Викторио. Что-то в поведении носильщиков изменилось. Он почувствовал, что они смотрят на него с явной неприязнью.

«Почему? — подумал Да Гама. — Они сравнивают меня с этими богатыми господами? Или это из-за разговора с Виспером?»

Никто не пошевелился, чтобы помочь ему, Да Гама достал свои седельные вьюки из паланкина и пошел. Старший носильщик указал ему на вход во дворец и сообщил, что его комната находится на седьмом, верхнем, этаже.

Да Гама снова стал подниматься по узкой лестнице, преодолевая пролет за пролетом. Когда он добрался до последнего, то натолкнулся на Викторио, который медленно, кряхтя взбирался по лестнице. Маус поддерживал старика под руку и недовольно посмотрел на Да Гаму.

— Давай я помогу, — предложил Да Гама старику.

— Нет, мой мальчик, я уже почти дошел, — выдохнул Викторио.

Их комнаты выходили во двор, и с балкона Да Гама увидел старый город. Вдали красовался огромный купол Гол-Гомбаза. Маус обмахивал Викторио веером. Старик опустился в большое деревянное кресло, единственный предмет мебели фарангов в комнате. Викторио был изможден. Слабым взмахом руки он показал Да Гаме на подушку у своих ног. Лицо старика побледнело, дышал он часто и неровно.

Да Гама уселся туда, куда сказали. Не поворачивая головы, Викторио взглянул на Да Гаму.

— Ты не подчинился мне. Я сказал, чтобы ты молчал.

Да Гама просто смотрел на него.

— Ты испортил мою стратегию.

— Прости меня.

Викторио фыркнул. Это нарушило ритм его дыхания, и он побледнел еще больше. Ему потребовалось какое-то время, прежде чем он нашел в себе силы снова заговорить:

— Я планировал потребовать семьдесят тысяч анн. Я согласился бы на шестьдесят, но надеялся на семьдесят. Но ты вмешался. Теперь мы благодаря тебе получим за танцовщицу семьсот тысяч, в десять раз больше того, на что я надеялся, — он стал хватать воздух ртом после такого длинного предложения. — А почему ты назвал такую немыслимую цену?

Да Гама подумал, не рассказать ли ему о Слиппере и о великолепном головном уборе, но решил этого не делать.

— Человек, занимающий такое высокое положение, как хасваджара, пришел к тебе на склад, причем один. Задумывается что-то очень крупное.

— Да, ты прав. Ты очень наблюдателен. Это хорошо, — Викторио облизал сухие губы, а Маус промокнул ему лицо белым платком. — Я решил сделать тебя партнером.

Да Гама удивленно поднял голову. Он думал, что его уже сделали партнером.

«У богатых нет чести», — с отвращением подумал он. Ему хотелось снова оказаться на лошади с засунутыми за пояс пистолетами.

— Да, партнером. А когда ты ее сюда доставишь, то получишь свои первые комиссионные. Как насчет двадцати тысяч?

Да Гама опустил голову. Вообще-то, это было ничтожной суммой в сравнении с прибылью Викторио. С другой стороны, Да Гама зарабатывал столько за десять лет.

— Если ты так считаешь, — ответил он с благодарностью, которую мог из себя выдавить. — Это будет больше золота, чем мне когда-либо принадлежало.

— Вот именно, — сказал Викторио. Щеки у него пожелтели и он сел прямо. — Именно поэтому я буду хранить деньги для тебя, и ты сможешь брать их со счета по желанию.

«А ты его сможешь открывать и закрывать по желанию», — с горечью подумал Да Гама.

— Пожалуйста, заплати мне их сейчас. И пожалуйста, золотом. В противном случае ты можешь послать другого человека за своей танцовщицей.

Викторио побледнел. Увидев это, Маус гневно уставился на Да Гаму:

— Ты что сказал моему хозяину, вошь?

Но, прежде чем Да Гама успел ответить, Викторио опустил тяжелую руку на плечо Мауса.

— Успокойся, сынок, успокойся. Это просто разговор фарангов. Не волнуйся.

К Да Гаме он обратился на португальском:

— Ты должен здесь помнить о манерах. Из-за любви ко мне он воткнет тебе кинжал в сердце, пока ты спишь, независимо от того, что я скажу. Улыбнись ему.

Но, хотя Да Гама сделал так, как ему сказали, глаза Мауса продолжали гореть огнем. Он явно был готов его убить.

— Я все равно хочу получить золото, — объявил Да Гама очень вежливо и еще раз посмотрел на Мауса.

— У меня нет золота для тебя.

— Определенно…

— Послушай меня. Я сделал тебя партнером. Теперь ты должен узнать мои секреты. У нас нет наличных. Вообще нет. Маус покупает еду в кредит, — Викторио похлопал евнуха по высохшей руке. — Я должен попросить тебя самого оплатить путешествие в Бельгаум. Носильщиков, паланкины, лошадей и так далее. Я думаю, это будет стоить всего семьдесят или восемьдесят анн, но это больше, чем у меня есть в настоящий момент.

Да Гама вспомнил Шахджи и деньги, от которых он чуть не отказался. Он кивнул, а Викторио продолжил.

— Мне также нужно десять или двадцать анн. Я должен держать марку. Самое важное — это девушка.

— Да, танцовщица важнее всего, — согласился Да Гама.

Викторио нахмурился.

— Танцовщица? Она ничто. Семь лаков? Я говорю про Люсинду. Как ты думаешь, она сколько стоит? Наследница богатств Дасанов. Как ты считаешь, они на сколько потянут? На сколько лаков? На сколько кроров[39]? Ты видел склад. Как ты считаешь, там на сколько добра? Мы с Карлосом много работали. И все это принадлежит ей.

Да Гама тихо присвистнул.

— Когда-нибудь будет принадлежать, ты имеешь в виду, когда она достигнет соответствующего возраста. Но ты — ее опекун, поэтому все переходит к тебе…

Викторио ожил и пришел в возбуждение. Он поднял руку, жестом попросив Да Гаму замолчать.

— Как партнер, ты теперь должен кое-что знать, но это должно остаться в тайне.

«Что еще?» — подумал Да Гама, который понял, что является партнером, только когда Викторио сообщает плохие новости.

Викторио посмотрел на Мауса, и, хотя они с Да Гаммой говорили на португальском, он все равно произнес следующие слова шепотом:

— Она достигла совершеннолетия год и два месяца тому назад.

Да Гама удивленно поднял голову. Викторио кивнул.

— Мы держали это в тайне от нее. Карлос и я. Таким образом мы могли лучше управлять ее делами. У нее третье по размеру состояние в Португалии.

Викторио наслаждался удивлением, написанным на лице Да Гамы.

— Я и понятия не имел.

— Никто не должен был знать. А теперь вези ее сюда и побыстрее. Мы не можем терять время!

Да Гама кивнул, хотя и не понимал, почему Викторио так спешит.

— Что ты собираешься делать?

— Что делать? Жениться на ней, конечно.

Да Гама поразился еще больше и не мог скрыть удивления.

— Но я думал, что она помолвлена…

— С этим дураком Оливейрой? Я сам договаривался об этом браке. Но эту помолвку легко отменить.

— Но твое здоровье…

— Ты считаешь, что я слишком стар? Ты не прав. Я очень быстро заведу наследника, если она способна рожать. Поверь мне: у меня еще встает. Можешь спросить у Мауса.

Мысли Да Гамы путались в голове.

— А если она будет против?

— Она все еще находится под моей опекой. У нее нет выбора!

— Но ты сам только что сказал, что она совершеннолетняя!

Викторио покачал головой:

— Она же этого не знает, не правда ли?

Он приподнял брови, показались глаза гагатового цвета, черные, как ночь без звезд. Затем он опустил голову, и Маус поспешил поправить вязаную шапочку и утереть капельки пота со лба.

— Ты должен отдохнуть, дядя, — прошептал он, бросив гневный взгляд на Да Гаму. — Ты слишком много напрягаешься.

— Но мне придется гораздо больше напрягаться, когда здесь окажется Люсинда, — смех перешел в кашель.

Да Гама постарался остаться солдатом.

«Не обращай внимания на свои чувства и просто выполняй долг», — сказал он себе. Но мысленно он увидел нежный цветок, раздавленный этим жалким стариком. «Думай, — велел себе Да Гама. — Должен быть выход».

— Выбора у тебя нет, солдат, — сказал Викторио, словно прочитав мысли Да Гамы. — Если ты хочешь получить эти двадцать тысяч.

Да Гама покраснел.

— А это какое имеет отношение к делу? Теперь это ее деньги. Я с такой же легкостью могу получить их прямо от нее.

Викторио улыбнулся хитро и жестоко.

— Каким образом? Я вскоре буду ее мужем, поэтому богатство переходит ко мне. И она убийца. Также она сумасшедшая, или идет к тому, как ее мать. У меня есть друзья везде: в Биджапуре, в Гоа, в Лиссабоне. Ты — никто. Ты не знаешь ни как вести дела, ни как торговать, ни законов. Какой у тебя шанс против меня?

Викторио склонился вперед в кресле и похлопал Да Гаму по плечу. Раздутая рука выглядела ужасно, она была грубой и неприятной, да еще и кожа потрескалась и облезала.

— Ты можешь попробовать пойти против меня. Может, у тебя хватит целеустремленности, может, даже есть навыки. Может быть. Или ты можешь стать моим партнером. Моим партнером и богатым человеком. Очень богатым.

Да Гама взвесил предлагаемые варианты.

— Хорошо, — тихо ответил он.

Викторио улыбнулся и протянул руку. Ругая себя, Да Гама потянулся к ней, чтобы пожать. Но старик резко вдохнул воздух.

— Что ты делаешь? — спросил Викторио.

— Я думал…

— Я хочу получить те двадцать анн, о которых мы говорили. Давай.

Порывшись в кармане, Да Гама извлек несколько монет Шахджи. Рука старика оказалась сухой, как песок.

Викторио откинулся на спинку кресла. На лице были написаны удовлетворение и измождение. Маус забрал монеты у Викторио, поцеловав кончики пальцев старика. Да Гама отвернулся.

ЧАСТЬ V

Договоренности

В саду у Бельгаумского дворца, между двумя огромными манговыми деревьями, медленно раскачивались качели. Платформа была подвешена на веревках толщиной в женское запястье. Веревки покрыли ватной прокладкой, а потом шелками различных оттенков и привязали к углам платформы. Она раскачивалась в тени, оставаясь идеально ровной. За стенами сада под ленивым солнцем раздавался треск цикад.

Платформа была обита мягкой материей, и создавалось впечатление большой, медленно двигающейся комнаты. Среди валиков и подушек дремали три женщины. Слепая женщина мурлыкала себе под нос, пока качели раскачивались взад и вперед. Ее сухой голос сливался со скрипом веревок и веток. Другая женщина сидела, подоткнув под спину подушку, и читала длинную книгу на пальмовых листьях.

Последняя из трех качалась с полуприкрытыми глазами. На темных веках плясали тени и солнечный свет, словно беззвучный фейерверк. Она чувствовала себя восхитительно в этом полете, не привязанной к земле. Ей казалось, что она ребенок, который еще не научился говорить, даже не выучил собственное имя.

— Люсинда! — позвала слепая женщина, плавая в приятном воздухе сада. Когда та не ответила, слепая женщина позвала снова: — Люсинда!

— Кто такая Люсинда? — отозвалась молодая. — Я больше ее не знаю.

Другие женщины улыбнулись, словно она пошутила.

Она вспомнила женщину по имени Люсинда. Но теперь та лежала разбившаяся на берегу горной речки, на дне пропасти, под опасной дорогой. Может, какие-то куски ее еще можно найти, догадалась женщина, например в сундуке, который свалился с повозки с впряженными в нее волами. Но Люсинда, несчастная женщина из фарангов, теперь потеряна навсегда.

Люсинда была безжизненным существом, словно кукла Коломбина в золоченом кукольном театре тио Викторио — кукла, одетая в корсет, платье, чулки и подвязки и оживляемая чужими руками. Жизнь Люсинды была жизнью втискивания — втискивания в слишком маленькие туфельки, в слишком тугие корсеты, в роли, от которых ей становилось только грустно. Но та Люсинда, та кукла, теперь лежала развалившейся на части на дне пропасти.

Женщина, которая когда-то была Люсиндой, надеялась никогда ее больше не видеть.

Люсинда говорила об этом с леди Читрой, которая, конечно, сразу же все поняла.

— Роса на листьях, перед тем как встанет солнце, — ответила она сухим голосом. — Тишина, перед тем как пропоет петух. Яичная скорлупа, еще не пробитая цыпленком, — так сказала Читра и похлопала ее по руке. Ее черные глаза, невидящие, как камни, бесцельно блуждали из стороны в сторону, ни на чем не останавливаясь. — Не то, что есть, а то, что может быть.

Женщина, которая когда-то была Люсиндой, теперь оделась в сари, в ярды жесткого шелка. Красное сари, зеленое сари, черное сари, украшенное золотом. Длинные волосы заплели в нетугую косу. На руках бросались в глаза узоры, нарисованные специальной краской.

Теперь она ходила по-другому. Может, все дело было в так быстро вылеченной лодыжке, а может, все объяснялось тем, что теперь она носила сандалии и нежные ступни чувствовали землю. Без корсета она видела, как вздымается ее грудь, когда она дышит. Воздух обдувал ее голые ноги, когда она двигалась, шелк дразнил соски. Бледное лицо иногда краснело от новых ощущений, она обнимала себя руками и с трудом сглатывала, надеясь, что никто этого не заметил.

Люди до сих пор называли ее Люсиндой — и она сама называла себя Люсиндой, но это было имя незнакомки, и его приходилось повторять два или три раза перед тем, как она его вспоминала: «Да, это я. Я и есть Люсинда».

Здесь никто не знал ее прошлого. Лишь один Альдо мог догадаться, какой она была, молодая португальская женщина, проживавшая в Гоа. Но они с Альдо только встретились, перед тем как начались изменения. Да и сам Альдо стал носить джаму, как индус.

Майя знала ее только как женщину, которая делила с ней паланкин, а не маленькую девочку, выросшую в Гоа. Майя знала женщину, которой стала Люсинда после того, как уехала из дома.

Молодая служанка леди Читры, Лакшми, сидела на стуле и дергала за веревку, раскачивая большую платформу. Женщины скользили на ней по воздуху, погрузившись в размышления.

Вдали, на дне глубокой пропасти, платья и корсеты Люсинды подхватил ветер, и они полетели по мокрым камням. В небольшом озере с усыпанным камешками дном оказались миниатюрные портреты ее мамы и папы, а также седовласого маркиза Оливейры, ее жениха. Рядом с ними в чистой воде лежала баночка с вермильоном и маленькая серебряная коробочка с мышьяком, как и разбитая бутылочка из синего стекла — с белладонной. Самка мангуста забрала одну из шелковых туфелек Люсинды к себе в нору и уложила в нее четверых розовых лысых детенышей. На качелях женщина по имени Люсинда, которая теперь только что родилась, открыла глаза и огляделась, словно поднималась после долгого сна.

* * *

— Идите взгляните! Идите взгляните! — позвал мужской голос.

— Что это? — прошептала Читра. — Это тот мужчина по имени Джеральдо! — она села прямо и повернула невидящие глаза на звук. — Уходи, уходи отсюда! Это женский сад!

В это мгновение Джеральдо появился у ворот вместе с высоким мужчиной, который держался позади, несмотря на то что Джеральдо смеялся и тянул его за руку.

— Смотрите, кого я привел! — закричал Джеральдо.

Люсинда его не узнала. Взглянув на радостное лицо Майи, она посмотрела на мужчину еще раз.

«Боже праведный! — подумала она. — Это же он! Капитан Патан! Подумать только, я чуть его не забыла».

— Уходите! Уходите! — возмущалась Читра.

Но Джеральдо не обращал на ее крики внимания.

— Вы посмотрите, кто только что вернулся от врача! Он поправился! Совсем как новый!

Казалось, Патан смущен таким вниманием. Он увидел, как маленькая девочка неотрывно смотрит на него со стула, и подмигнул ей. Она прикрыла рот рукой, чтобы не захихикать.

Но леди Читра зашипела сквозь зубы.

— Это женская половина, фаранг. Иди куда-нибудь в другое место.

— Чушь! — ответил Джеральдо. — Госпожа Читра счастлива, что мы приехали, не правда ли, дорогая? В конце концов, мы же гости генерала Шахджи. Это дает нам некоторые права. А Да Гама оставил меня за старшего! Значит, я буду делать то, что хочу — а я хочу быть здесь! — Джеральдо рассмеялся. — Ну, капитан? Ты вообще можешь узнать мою кузину?

Люсинде было приятно, когда Патан уставился на нее и моргнул, перед тем как ответить.

— Госпожа… — он резко вдохнул воздух.

— Теперь ты должен называть меня Люси, капитан. Мы через такое прошли вместе, что должны стать друзьями.

Она собиралась протянуть руку, но затем вспомнила, где находится и как одета. Поэтому она сложила ладони и поднесла их к склоненному лбу.

Но все это время она не сводила глаз с Патана.

Он сделал то же самое, кланяясь ей. Их взгляды встретились. Без тюрбана его темные волосы ниспадали на плечи и обрамляли лицо. Сейчас он не казался таким надменным. Люсинда выдержала его взгляд и подумала, какой он видит ее. Огонек, подобный угольку, мерцающий в его темных глазах, был ответом. Люсинде стало тяжело дышать, словно на ней туже затянули корсет. Она отвернулась и покраснела.

Внезапно сад заполнился резкими и пронзительными криками и странным шумом. Два огромных павлина подбежали к качелям, расправив разноцветные хвосты.

— А теперь вы еще побеспокоили моих птиц, — укоризненно сказала Читра мужчинам. — Они — единственные мужчины, которым дозволяется сюда заходить! Вы видите, к чему привело ваше появление?

— Да, видим, — ответил Джеральдо.

Он бросил насмешливый взгляд на Люсинду. Его темные глаза хитро поблескивали.

* * *

— Я удивлен, что у тебя так мало вопросов, капитан. Ты же почти на неделю выключился из жизни.

Двое мужчин ужинали. Они сидели в комнате Джеральдо, скрестив ноги на белом покрывале, на котором и расставили блюда. Покрывалом застелили толстый ковер с узорами. Еду подали простую — рис, овощи, лепешки, но она источала прекрасные ароматы и была вкусной. Рядом с Патаном стоял кувшин с водой, а рядом с Джеральдо — графин со сладким вином, которое ему удалось найти в городе.

— Да, эту неделю я действительно провел во тьме, — ответил Патан. — У меня так болела голова после травмы, что врач закрыл окно ставнями и держал запертой дверь. Как ты знаешь, врач не пускал ко мне никаких посетителей.

— И как ты это выдержал, капитан? Я бы сошел с ума.

Темные глаза Патана сверкнули:

— На самом деле это было хорошо. Я медитировал, молился. Я вспоминал слова поэтов и мудрость шейхов.

— Боже праведный, капитан… Ты случайно не суфий[40]? Они же настоящие сумасшедшие!

— Некоторые могут показаться сумасшедшими.

— Когда крутятся вокруг своей оси и воют на луну? А ты этим занимаешься?

— Я знаю людей, которые это делают. Но давай поговорим о других вещах. Что случилось в мое отсутствие? Я был рад увидеть, что и с тобой, и с женщинами все в порядке. А где Слиппер? И, что гораздо важнее, где Деога?

Джеральдо сел прямо.

— Вначале я отвечу на последний вопрос. Мой кузен Да Гама отправился в Биджапур.

— Один?

— Он поехал вместе с командующим Шахджи. Вероятно, сегодня они доберутся до Биджапура.

— Но до Биджапура отсюда всего три дня пути верхом…

— Может быть, но генерал Шахджи объезжал свои западные форты. Неожиданная инспекторская проверка, без предупреждения. Он просто подъезжает к воротам вместе со своими солдатами, — мужчины обменялись веселыми взглядами. — Шахджи и дядя Да Гама очень быстро нашли общий язык.

— А Шахджи меня узнал? — спросил Патан.

— Не думаю. А должен был?

— Он был другом моего отца. Я встречался с ним ребенком, но не видел его после смерти родителей. Тем не менее, всегда надеешься. Такова жизнь — надо всегда надеяться.

За время трапезы Джеральдо почти забыл, в каком унынии пребывал бурак.

— Перед тем как уехать, Да Гама назначил меня главным. «Ты — старший, пока меня нет, Альдо», — сказал он мне.

— И как ты воспользовался своей властью?

— Избавился от проклятого евнуха.

Патан протянул руку за очередной лепешкой, не глядя на фаранга.

— А зачем ты это сделал? — спросил он.

— Я тебе объясню зачем. Он избивал танцовщицу. Избивал ее! Я велел ему остановиться, а он этого не сделал! Так что я вышвырнул его вон.

У Патана в голове возникла тысяча вопросов, но он их попридержал и заговорил ничего не выражающим тоном, задавая самые простые:

— Ты говоришь, что нашел его избивающим танцовщицу. А ты знаешь почему?

— Я знаю, что он сказал. Он притворился, будто Майя что-то украла.

— Теперь ты называешь ее Майя?

Джеральдо насупился:

— Ее так зовут! Она очень дружелюбная, если узнать ее поближе.

— Правда? — замечание Джеральдо словно повисло в воздухе. — А мукхунни сказал, что она украла?

— Она ничего не украла! Он сумасшедший. Он ревнует или бредит, я не знаю точно, что с ним, — Джеральдо нахмурился и следующие фразы произнес шепотом: — Он заявил, что у Майи есть что-то, что принадлежало ему. Но он не желал говорить, что это. Нет! Он сказал, что пытался ее найти на протяжении многих лет. Он заявил, что видел ее с этой вещью во время нападения разбойников, — Джеральдо покачал головой. — Я снова и снова спрашивал, что это. «Она знает. Спроси у нее!» — повторял он. Мне пришлось встать между ними — он продолжал на нее замахиваться. И он может причинить боль. Вначале и не подумаешь. Он кажется таким мягким, но может нанести сильный удар, когда захочет.

— Он многое скрывает, — согласился Патан. — И что ты сделал?

— Я одержал над ним верх. Ты улыбаешься, но это было не так легко, как ты думаешь! Затем я вытолкал его за стену и заставил стражников запереть ворота, — Джеральдо сделал большой глоток вина, затем погладил усы. — Теперь ты не улыбаешься.

— А что сделал мукхунни? — глаза Патана ничего не выдавали.

— Что он мог сделать? Он орал и бесился. Он умеет визжать, как кошка! Какое-то время он колотил в ворота. Долго колотил. Затем отправился к берегу, и никто его с тех пор не видел, — Джеральдо рассмеялся. — Не нужно так удивляться. От слуг я слышал, что какой-то крестьянин согласился подвезти его до Биджапура на своей телеге.

Джеральдо сделал еще один глоток вина. Он выглядел очень довольным собой.

— Когда я в тот день отправился за помощью — всего неделю назад! — мне страшно повезло, что я натолкнулся на генерала Шахджи и его солдат. Именно он отправил тебя к врачу, или хакиму, или как он тут называется. Он о тебе очень беспокоился, хотя по мне так ты выглядел нормально. Дяде Да Гаме удалось спасти Майю, как тебе удалось спасти Люси. Слиппер… — в этом месте Джеральдо засмеялся и снова глотнул вина. — Слиппер представлял собой жалкое зрелище. Он был в истерике. Конечно, с ним все было в порядке, на нем самом ни царапины. Но он застрелил лошадь Да Гамы, попав ей в глаз, и его всего залило лошадиной кровью. Он был уверен, что умрет. Нет, не повезло! Шахджи отправил его к врачу вместе с тобой. Думаю, просто для того чтобы от него избавиться.

— А другие? — натянутым тоном спросил Патан.

— Они не выжили, капитан. Ты хорошо их знал?

— Только погонщика и его слона. Он меня катал, когда я был мальчишкой. Всадники были людьми Вали-хана. Я недавно с ними познакомился.

— Шахджи приказал их всех похоронить, не сжигать. Он подумал, что они мусульмане.

— Он все сделал правильно.

— Он знает свое дело. Чем-то он напомнил мне дядю Да Гаму. Наверное, все старые солдаты похожи, — Джеральдо снова глотнул вина. — Но ты хотел узнать про этот дворец. Это летний дом Шахджи, Бельгаумский дворец. Слепая женщина живет тут постоянно. Ее зовут Читра. Она откуда-то знает Шахджи. Я думаю, что она, возможно, его сестра. Похоже, тут нет настоящего управляющего. Здесь живет она, несколько слуг и маленькая девочка по имени Лакшми.

— Та маленькая девочка у качелей?

Джеральдо кивнул:

— Она любимица Читры. Везде бегает и сообщает Читре все, что видит. Эти двое очень привязаны друг к другу. Просто единое целое.

* * *

Какое-то время двое мужчин обсуждали нападение на перевале. Джеральдо пропустил само сражение и хотел знать все детали, но Патан говорил сдержанно, не желая рассказывать о том, что могло смутить Люсинду. Но даже и так у Джеральдо сложилось общее представление, и он смотрел на Патана с восхищением и благодарностью.

— Теперь я понимаю, почему дядя Да Гама такого высокого мнения о тебе. Моя семья перед тобой в большом долгу.

Патан попытался сменить тему:

— На тебя посмотришь и не узнаешь. Одет как настоящий индус!

Джеральдо рассмеялся:

— Да, и Люси тоже, как ты видел. Когда вьючные лошади сбежали, наши сундуки разбились, а содержимое разлетелось по всей пропасти. Все вещи Люси, все мои, как и вещи Слиппера, но меня это нисколько не беспокоит. Это одежда Шахджи. Мне она очень нравится! А Люси теперь носит сари — но ты это и сам видел. Ты едва мог отвести от нее взгляд.

Джеральдо опять выпил вина. Ему было забавно смотреть на смутившегося Патана.

— Разница поразительная, — сказал Патан. — А танцовщица?

Джеральдо рассмеялся:

— Она — чудо. Она единственная, кому удалось не потерять голову. Ты видел ее мешок, с которым она путешествует? Она не выпускала его из рук. Она единственна из нас, у кого не пропал багаж.

— Понятно, — медленно произнес Патан. — Значит, как я понимаю, до него и хотел добраться Слиппер. Он нашел то, что ожидал?

Теперь Джеральдо уже много выпил и расслабился. Смотрел он лениво. Наклонившись поближе к Патану, он прошептал:

— Может, Майя это уже отдала. Она что-то вручила Да Гаме, перед тем как он уехал с Шахджи.

— Ты об этом спрашивал?

— Конечно. Я видел, как она что-то ему отдает. Так что, конечно, я спросил.

— И?..

— И она отказалась отвечать. То есть не сразу ответила. Но мы… проводили время вместе. Вдвоем, — Джеральдо приподнял бровь, надеясь, что Патан поймет его непроизнесенное хвастовство. — Это какие-то дешевые ювелирные украшения, которые носят танцовщицы. Ей их подарила ее гуру. Она хотела, чтобы Да Гама их для нее сохранил, — Джеральдо покачал головой. Вино оказалось крепким. — Этот Слиппер! Так настаивать, бить женщину, а речь-то шла о каких-то дешевых безделушках. Я преподал ему урок, капитан.

— Вероятно. Но я вижу, что ты устал. Не буду тебя больше задерживать.

Они с Джеральдо обменялись еще несколькими вежливыми фразами, и наконец Патан вышел на колоннаду под усыпанное звездами небо.

Ночной воздух, свежий и влажный, смешанный с туманом, защекотал у него в ноздрях. Из сада доносились крики павлинов, которые с надеждой обращались к цесаркам. Направляясь к себе в комнату, Патан увидел, как в темноте движется тень.

Он порадовался, что, несмотря на травму, его реакции остались такими же быстрыми и ощущения не притупились. Это была женщина в сари и длинной шали, стройная и грациозная. Она проскользнула в дверь Джеральдо.

Конечно, он подумал про Майю. Но затем он вспомнил, что и Люсинда теперь также носит сари.

«Которая из них? — закрывая за собой дверь, подумал он. — А может, это кто-то еще, например служанка».

Эти мысли беспокоили его, когда он засыпал.

Патан гордился своим острым зрением, и тем не менее он не заметил у своей двери другую женщину, стройную и грациозную, в сари и шали. Она обнимала себя руками в прохладном вечернем воздухе.

* * *

Однажды в Гоа жарким летним днем Люсинда наблюдала, как бумажный змей летел над океаном.

Бедные дети очень любили запускать бумажных змеев. Змеи были небольшими и дешевыми. Как объяснили Люсинде, для их изготовления использовался клей для резины, им смазывали веревку, а потом посыпали кусочками битого стекла. Затем два соперника выпускали змеев, веревки перекрещивались, одна обвивала другую, и противники пытались их «перепилить». У проигравшего воздушный змей падал на землю.

Воздушный змей, летевший через океан, был зеленого цвета и напоминал попугая. Бирюзовое небо над Гоа было затянуто дымкой. В тот день, когда Люсинда встала после сиесты, ее внимание привлекли крики детей на улице. Она подошла к окну как раз вовремя, чтобы увидеть, как красный змей перерезал веревку зеленого.

Но зеленый змей не упал.

Лишившись веревки, он, казалось, обрел собственную волю. Он больше часа делал петли в воздухе, кружился, иногда так близко подлетал к окну Люсинды, что она его чуть не поймала.

У нее под окном собралась небольшая толпа — это было обычным делом в Гоа. Мужчины спорили о том, когда воздушный змей упадет, и делали ставки. Но сколько он ни замирал на месте, сколько ни начинал опускаться на землю, каждый раз его подхватывал поток воздуха. Он словно плясал, уходя от прыгающих, пытающихся его схватить детей, и снова парил в ярком небе.

Наконец солнце село, и западный ветер понес воздушного змея над волнами в океан, чтобы он никогда больше не коснулся земли.

В Бельгауме Люсинда чувствовала себя как тот воздушный змей, словно оборвала привязь, и каждое дуновение ветра теперь бросало ее из стороны в сторону.

Дома у цветов были длинные стебли, и слуги ставили их в вазы. Здесь розовые лепестки разбрасывали по подушкам у нее на кровати. Она так и не выяснила, кто каждый день приносил их до ее пробуждения и кто выметал их каждый вечер, перед тем как она ложилась спать. Она вплетала туберозы в длинные темные волосы.

Ее ступни стали чувствительными. Сквозь тонкие плоские подошвы она ощущала грубость плит. Она свободно двигала большим пальцем в тапочках с загнутым носом. Перед тем как войти в комнату, Люсинда снимала обувь и чувствовала босыми ногами прохладный, гладкий каменный пол и тепло слегка царапающих или щекочущих ковров. При ходьбе голые бедра терлись друг о друга.

Здесь, в Бельгауме Люсинда сидела на полу, скрестив ноги, и ела пальцами. На колени она не ставила тарелку, а клала банановый лист. Ей не потребовалось много времени, чтобы понять: ей нравится вкус риса. Она последовала примеру Майи и смешала рукой немного риса и дахи на десерт вместо пирога, а затем слизывала холодное, кислое молоко с пальцев.

Она поняла, что Гоа — шумное место, а озерный дворец в Бельгауме оказался более тихим, чем парк в Гоа перед рассветом. Возможно, озеро приглушало звуки. Тишину нарушало только пение или крики птиц да громкие ухаживания важничающих павлинов. Люсинда редко слышала кого-то из слуг, а еще реже видела их. Вначале ей было неуютно из-за тишины и трудно засыпать, но, заснув, она часто просыпалась только около полудня.

После того как она открывала глаза, обычно появлялась ее личная служанка, тетя Лакшми, толстая старая айя по имени Амбика. Люсинда предполагала, что Лакшми подсматривает за ней, но она так и не обнаружила откуда.

У Амбики осталось всего три зуба, и она любила их демонстрировать. С тех пор как Амбика произнесла свое имя, Люсинда никогда больше не слышала ее голоса. Она использовала глаза, брови, наклоны головы и таким образом выражала все мысли. В первые дни при виде Амбики Люсинда засыпала ее вопросами, болтая, несмотря на молчание пожилой женщины. Толстые щеки Амбики блестели, ей было забавно, но она никогда не отвечала.

Наконец Люсинда привыкла к ее молчанию и начала не только принимать его, но и ценить. Она тоже стала спокойной и тихой. Она впервые слышала музыку собственного сердца.

* * *

На следующий день после возвращения Патана Амбика помогла ей одеться и затем исчезла, не произнеся ни звука. Люсинда бродила по пустому дворцу. Она погуляла в саду, посидела на холодной каменной ограде павильона и посмотрела на городскую суету на другом берегу. Майи в ее комнате не оказалось. Комната Альдо пустовала. Леди Читру и Лакшми было нигде не найти.

Наконец Люсинда прошла мимо комнаты Патана. Сквозь дверь она увидела капитана, который удобно прислонился к колоннам балкона. Тюрбана на нем не было. Он заплел черные волосы в косичку, завязанную кусочком веревки.

При виде ее Патан поклонился, но его лицо ничего не выражало. Держался он отчужденно. Глаза опять стали холодными и надменными, как во время первой встречи. Нежели это было всего несколько дней назад?

— Ты чувствуешь себя лучше, капитан, — сказала Люсинда.

— Пожалуйста, пойдем в другое место. Для тебя нехорошо находиться здесь. Это неправильно. Ты не должна быть здесь одна.

Он набросил накидку на плечи и широкими шагами прошел мимо нее.

— Давай пойдем в павильон, — сказал он, едва бросив на нее взгляд. Не дожидаясь ответа, он направился туда.

«Он такой, как и всегда», — подумала Люсинда, следуя в нескольких шагах позади.

В павильоне Патан уселся на каменное ограждение и жестом показал, чтобы она устроилась на подушках у его ног. И только тогда его лицо смягчилось, но лишь чуть-чуть.

— Майя отправилась в какой-то храм со слепой госпожой, — пояснил он. — Сеньор Джеральдо — в город. Он надеется найти какие-то развлечения.

— Азартные игры, — Люсинда покачала головой. — Почему ты не сказал мне, что он уходит?

— Ты спала, госпожа. Он попросил меня передать тебе это, — Патан ненадолго замолчал. — Женщины фарангов не играют в азартные игры?

— Некоторые играют.

У Патана слегка заблестели глаза.

— Но не ты, госпожа? — он перевел взгляд на долину, окутанную дымкой. — Я еще не выразил тебе свою благодарность за помощь.

Люсинда покраснела.

— Врач сказал мне, что уже считал меня мертвым. Вы с танцовщицей совершили какое-то магическое действие, чтобы я остался жив.

— Это была Майя, только Майя, — ответила Люсинда. — Я просто составляла ей компанию.

— Твое общество было очень важным, госпожа, — его голос звучал почти грустно. — На дороге, когда меня ударили, я чувствовал, что душа покинула мое тело.

Затем Патан рассказал ей, как поднялся на большую высоту над телом, к далекому свету, который его притягивал.

Люсинда долго молчала.

— Возможно, это был Бог, капитан.

— Может быть. Я так не думаю. Может, вы так представляете Бога, но не я.

И так, вполне невинно, начался разговор, который длился почти весь день. Патан постепенно открывал перед нею тайны своей веры.

Иногда то, что он говорил, казалось очевидным. Люсинда в таких случаях с трудом сдерживала смех. В других случаях в то, что он говорил, было невозможно поверить. Она чуть не давилась. С некоторыми вещами она спорила, и это, казалось, удивляло его. Но затем он обычно отвечал очень ясно и проявлял такую утонченность мышления, что она поражалась.

Два раза за время их разговора муэдзин кричал с дальнего минарета, и Патан вставал на колени в молитве, кланяясь на запад. Он объяснил важность Мекки и Каабы, черного камня, который Аллах прислал с неба в виде знака Абраму.

— Не Аврааму из Библии? — усомнилась Люсинда.

— Это один и тот же человек, госпожа. Дедушка Исы[41], которого вы называете Иисусом, прародитель евреев.

Произнеся это, он впервые за весь день улыбнулся. Это была такая открытая, такая редкая улыбка, что Люсинда почувствовала себя незащищенной и обнаженной перед нею. Она непроизвольно отвернулась. Она дрожала.

— Ты замерзла, госпожа, — сказал Патан и набросил свою накидку ей на плечи.

Его запах оставался на ткани, словно специи.

* * *

Позднее к ним в павильоне присоединился Джеральдо. Они втроем там и ужинали, глядя на блестящее озеро. Джеральдо почти не разговаривал с Люсиндой, но она чувствовала взгляд его темных горящих глаз. От него становилось жарко. Он так странно попрощался с девушкой, что Патан поднял голову и посмотрел на него нахмурившись.

После ухода Джеральдо Патан подождал несколько минут и только потом начал говорить.

— Между тобой и кузеном произошла какая-то размолвка, госпожа? Могу ли я предложить свою помощь?

Перед тем как ответить, она долго изучающе смотрела на него. Возможно, он ничего не мог поделать с надменным выражением лица, которое, похоже, у него было постоянным.

— Вы женаты, капитан?

Она сама удивилась своему вопросу, он просто вырвался у нее. Люсинда чуть не извинилась, но поняла, что он хочет ответить.

— Женат? Да, я женился, еще будучи ребенком. Мы с ней вместе играли. Через несколько месяцев после того, как мы поженились, она умерла.

— Мне очень жаль, капитан.

В ответ он пожал плечами, глядя в темноту.

— Ты ее любил?

— Я учился любить. Мы были детьми, однако даже сердце ребенка полно тайн. Но ты знаешь, как бывает с любовью. Разве ты не собираешься замуж?

— Я только помолвлена, — пояснила Люсинда. — И я никогда его не видела, капитан. Он в Португалии, — она посмотрела на огни города вдали. — Он старик.

— Обо всем договорились без тебя? Я думал, что фаранги женятся по любви.

— В моем случае вовлечены деньги.

— Понятно, — вздохнул Патан.

Мотыльки плясали вокруг мигающих масляных ламп. У них дрожали крылышки. Языки пламени отражались в глазах мужчины.

— Ты надеешься когда-нибудь найти кого-то другого, капитан? Кого-то нового? Кого-то, кто полюбит тебя и кого ты полюбишь в ответ?

Патан перевел взгляд на двор, куда ушел Джеральдо, затем посмотрел ей в глаза. Люсинда с вызовом подняла голову, словно отвечая на незаданный вопрос. Внезапно ему стало неуютно, и он встал.

— Я буду молиться за твое счастье, госпожа, — сказал он, кланяясь, и затем пожелал ей доброй ночи.

* * *

В ту ночь она не могла спать. С накидкой Патана на плечах она пересекла освещенный серебристым светом луны двор. У ступенек, которые вели в павильон, она спряталась в тени. Патан был там, сидел на каменном ограждении и смотрел на другую сторону озера. Люсинда долго наблюдала за ним, затем вернулась в свою комнату и смотрела в потолок до рассвета.

* * *

На следующий день она снова нашла его в павильоне. Он сидел там в одиночестве. На этот раз на голове был тюрбан, а сам он облачился в накрахмаленные белые одежды. Его глаза загорелись при виде ее. Патан отклонил большинство ее вопросов, но сам задал немало, в особенности о ее вере. Он был очарован ее описаниями мессы, хотя Люсинда, отвечая ему, морщилась от собственного невежества. Время от времени он сравнивал какие-то упоминаемые ею вещи с учением ислама. Его замечания часто были такими тонкими, что Люсинда хмурилась, пытаясь понять их. Когда Патан это замечал, то временно менял тему, что ее раздражало.

После полуденной молитвы он выглядел так, словно принял какое-то решение.

— Прогуляемся? — спросил он.

Они вышли за дворцовые ворота и пошли по узкой насыпной дороге. Люсинда снова вспомнила улетевшего бумажного змея. В Гоа она редко покидала свой дом. Только если ездила в гости к друзьям, проживавшим неподалеку, или на мессу, причем всегда в закрытом паланкине или карете. Идти пешком по этой странной дороге казалось ужасным, волнующим и запретным. Люсинда остановилась в конце насыпной дороги и увидела в пахнущей какой-то кислятиной грязи на берегу озера сотню цветов лотоса, поднимающихся из черной воды. Их яркие пурпурные лепестки по краям были тронуты белым. Патан стоял рядом с ней, так близко, что она чувствовала его дыхание на своей голой шее.

Город Бельгаум напоминал пчелиный улей. Люди были везде, на улицах, в лавках, стояли в дверных проемах, в узких переулках, у окон. В ушах, привыкших к тишине, теперь звенело от криков лавочников и смеха детей. Вместо цветов и ароматических палочек в воздухе сильно пахло специями и канализацией, живыми и забитыми животными, потом, пылью и гниющими овощами. Один раз к Люсинде сзади подошла старая серая корова и ткнула ее носом. Большинство людей, проходя мимо, разглядывали ее. Если бы рядом не было Патана, Люсинда запаниковала бы. Но он не менял шага. Походка у него была царственной и грациозной. На взгляды он отвечал надменным кивком. Он не замечал ее робких шагов. Люсинда беспокоилась, что у нее развяжется сари.

Казалось, Патан знает, куда идет, но Люсинда быстро запуталась. Один раз Патан остановился и показал на дворец у них за спиной, надеясь помочь ей таким образом сориентироваться.

— Просто не бросай меня, капитан, — прошептала она. — Я никогда не найду дорогу назад.

Когда они снова повернули, она увидела еще одну его улыбку. Его рука коснулась ее локтя.

Люсинда не могла понять сложности планировки города. Он очень отличался от прямых улиц португальского Гоа. Здесь улочки петляли, а дома и лавки, наверное, появлялись, словно сорняки. В результате получался лабиринт узких улочек.

На одном перекрестке они на мгновение остановились, чтобы посмотреть на шумную процессию мужчин, которые выстроились в два ряда и передавали с плеча на плечо завернутое в саван тело. Казалось, оно плыло над их неподвижными головами. За телом следовала толпа женщин, которые громко плакали.

Как только мужчины в конце строя передавали тело, то сразу же бежали вперед и снова вставали в ряд. Так поступала каждая пара, и происходящее напоминало какой-то сложный танец. Саван оказался ярко-зеленого цвета и развевался на ветру.

Патан склонил голову, а Люсинда наблюдала за происходящим с болезненным интересом. Она не пошевелилась, даже когда он произнес ее имя.

— Это могла быть я, капитан, — сказала она.

— Или я, — ответил он. — Наши жизни даются нам только на мгновение. Никто не знает, когда ангел постучится в нашу дверь, требуя расплаты.

Наконец они подошли к окруженному стеной двору, который стоял, как догадалась Люсинда, в центре мусульманского кладбища. Патан кивнул на ее голову, и Люсинда с некоторой неуверенностью натянула на нее конец сари, прикрыв волосы. Похоже, это его удовлетворило.

После того, как они сделали несколько шагов внутри двора Патан сиял обувь. Люсинда поставила свои сандалии рядом с его. Он жестом велел ей подождать, пока проводил омовение.

— Во всех мечетях имеются канистры, потому что мужчины должны быть чистыми перед молитвой, — объяснил он, обмывая руки, ступни и лицо.

Он не сказал, нужно ли Люсинде следовать его примеру.

«Не очень-то он мне помогает», — подумала она.

С Патана все еще капала вода, когда он повел ее к небольшому зданию с побеленным куполом.

— Мы пришли к даргаху[42] Юсуфа Чистри, великого святого, — прошептал он.

При их приближении встали двое стариков. Им Патан отвесил низкие поклоны. Люсинда никогда не видела его таким почтительным и скромным. Старики бросили на нее взгляд, а потом весело посмотрели на Патана.

— Это правнучатые племянники святого, — тихо объяснил он. — Их семья ухаживает за гробницей.

Люсинда приложила сложенные ладони ко лбу.

Она стояла рядом с Патаном у двери усыпальницы, и ее глаза медленно привыкали к темноте внутри. Патан кивнул на две плоские плиты под куполом, каждая из которых была покрыта темно-зеленым бархатом. Там лежали цветы.

— Под большей похоронен Юсуф. Под меньшей его сын, который умер молодым, — лицо Патана было более серьезным и торжественным, чем она когда-либо видела. — Ты подождешь меня здесь?

Что ей еще оставалось?

— Конечно, — ответила она.

Патан опустился на колени и поцеловал порог, перед тем как зайти. За ним последовал один старик. Патан долго сидел рядом с большей плитой, а старик молча стоял рядом с ним. Люсинда задумалась, нет ли какой-то молитвы, которую бы ей следовало здесь прочитать.

Наконец Патан перебрался к подножию гробницы. Он встал на колени и засунул голову под бархат. Когда он снова появился, Люсинда увидела слезы у него в глазах.

Старый смотритель вздохнул, нагнулся над тканью, прикрывающей плиту, и поднял с нее несколько разбросанных цветков. Он обнял Патана и положил лепестки ему в руку. Патан съел их один за другим с таким почтением, как едят хлеб при причащении. Тем временем смотритель взял длинный веер из павлиньих перьев и прошелся им по надгробию святого, словно смахивал пыль.

Затем старик вышел из усыпальницы и жестом показал Люсинде, чтобы подошла поближе. Она бросила взгляд за его спину на Патана и увидела, как тот кивнул. Люсинда робко подошла к дверному проему, голым ногам было холодно на каменных плитах. Нежный ветерок обдувал ее лицо.

Затем старый смотритель коснулся ее головы веером. Воздух сильно пах розовым маслом, при каждом взмахе веера Люсинду окутывало новое облако запаха. Он был сладким и мускусным, словно от огромного количества роз. Люсинда удивилась собственной реакции: при каждом прикосновении она чувствовала все большую легкость, словно ее очищали от пыли, словно грусть смахивали с плеч. Старик склонил перед ней голову.

— Салям алейкум, — сказал он.

Патан научил ее мусульманскому приветствию.

— Алейкум салям, — ответила она.

Они обулись и молча пошли назад ко дворцу.

— Ты так поклоняешься святым, капитан? — спросила Люсинда.

— Нет, госпожа, — казалось, Патан тщательно обдумывал свой ответ. — Поклоняться — значит чувствовать расстояние. Но Бог недалеко. Он ближе к тебе, чем я сейчас, — с этими словами Патан протянул руку и прижал кончики пальцев к яремной вене Люсинды. Она почувствовала, как бьется ее пульс под его рукой. — Вот настолько Бог близок к тебе, госпожа.

После этого Патан отвел глаза, словно тоже почувствовал тепло, которое поднялось к ее лицу, и медленно опустил руку.

— Там мы молимся, а не поклоняемся. У ног святого можно положить свое самое сокровенное желание. Кто знает, что случится? Может, желание сбудется.

Он впивался взглядом темных глаз в ее глаза.

— И что ты хочешь, капитан?

Но Патан не ответил.

* * *

Майя снова ела вместе с леди Читрой, поэтому в тот вечер Джеральдо опять присоединился за ужином к Люсинде и Патану. Они говорили про Слиппера, про Да Гаму и много про Майю. Джеральдо часто переводил взгляд с Люсинды на Патана и обратно, словно по их лицам читал вызывающий беспокойство рассказ. Люсинда ерзала на месте, от этого взгляда ей становилось неуютно.

— Ну, доброй ночи, — наконец сказал Джеральдо, глядя прямо на Люсинду.

Она махнула рукой в ответ. Этот жест явно удивил Патана, поскольку индийские женщины так никогда не делали.

— Ты не собираешься в свою комнату, Люси? — Джеральдо снова посмотрел на нее, потом на Патана. Но Люсинда не ответила, и ироническая улыбка Джеральдо медленно исчезла. — Будь осторожна, дорогая кузина, — уходя, пробормотал он.

Люсинда принесла накидку Патана и теперь накинула ее на плечи, хотя вечерний воздух все еще оставался теплым. Она смотрела на Патана, словно призывая его что-то сказать. То, что он сказал в конце концов, удивило ее.

— Он испытывает вожделение к танцовщице, — объявил он так, будто это было очевидно.

— Капитан!

— И он испытывает вожделение к тебе.

— Конечно, нет!

Люсинда больше не могла сидеть. Она встала и принялась ходить вдоль ограждения. Последние розовые лучи заката скрылись за темными горами.

Патан следил за ней с серьезным видом, потом заговорил так, словно обращался к ребенку:

— Кто может его винить, госпожа?

Люсинда подняла голову. У нее возникли странные ощущения в животе, будто голос Патана добрался туда и коснулся ее там. Его глаза казались глубокими, как ночь.

Она почувствовала, как внутри нее начинает шевелиться что-то дикое, что-то красивое и темное разворачивается и блестит, словно вода.

Позднее Люсинда так и не могла вспомнить, кто двинулся первым. У нее участился пульс, в ушах звенело. Она оказалась в его объятиях и прижала свои губы к его.

Тепло наполнило ее живот и превратилось в огонь. Она прижалась к нему и почувствовала, как расправляются темные таинственные крылья.

* * *

Кама[43], бог желания, стреляет из лука, сделанного из сахарного тростника, но его сахарные стрелы способны пробить самое суровое сердце. Их нелегко извлечь, эти сладкие, хрупкие стрелы. После того как они воткнулись, они вызывают боль и лихорадку. Начинается воспаление мозга, все тело дрожит, взгляд туманится, руки вытягиваются вперед, страстно желая, чтобы их сжали. Губы дрожат, глаза горят. Исчезает сон, ночи приносят боль, дни заполняются мечтаниями. Так от стрел Камы болеет сердце.

Вот это и был недостаток в плане Майи. Она хотела ненавидеть Джеральдо или не чувствовать к нему вообще ничего. Вместо этого у нее сжалось сердце и сжималось, пока не заплакало горячими слезами. Она любит Джеральдо? Нет. Но она хотела его, а если точнее — хотела то, что он давал ей. Она пила его любовь, как соленую воду, которая утоляет жажду только на мгновение, перед тем как та снова начинает мучить.

Откуда она могла знать? Он казался ей безжизненным, словно ухоженная кукла. Пустые слова слетали с красивых губ и со звоном падали у его ног, словно пустые консервные банки. Его глаза бегали, как у гиены, которая ищет какую-нибудь мертвечину, чтобы съесть. Но Джеральдо был достаточно красивым, стройным и неплохо пах для фаранга. Он казался ей идеальным партнером для ее плана.

Фаранг, простой фаранг, более нечистый, чем неприкасаемый. Джеральдо будет осквернением ее йони[44], и ничем больше. Несколько фрикций, эякуляция, стон — и вся ценность Майи как профессиональной танцовщицы исчезнет. Потому что кто захочет проникать в танцовщицу после загрязнения ее фарангом? Даже неприкасаемые отвернутся от нее, если узнают; точно так же, как они с презрением относятся к хиджрам.

Майя приняла решение жить жизнью мертвой, загрязненной, стать сосудом, готовым принять загрязнение фарангом. Слова леди Читры подсказали ей: Майя осквернит всю себя его лингамом[45], все отверстия, каждый дюйм нежной кожи. Она будет вонять им, вонять фарангом, и ни один человек чести никогда больше к ней не приблизится.

Она будет свободна.

Это был ее план, и этот план быстро развалился на части.

Майя не учла сахарные стрелы, слепого Каму и его лук из тростника.

Кто бы мог догадаться, что пустые слова, падающие с губ Джеральдо, окажутся такими приятными? Или что его руки могут гладить, и скользить, и заставлять ее резко вдыхать воздух? Или о том, как он пожирает глазами ее наготу, отчего у нее внутри все начинает кипеть?

Садху, которые использовали ее для половых сношений, на протяжении многих лет изучали Тантру. Страсть и желание делают нас рабами, говорили садху. Они обращали все свое желание к Богине и таким образом становились рабами божественного. Они могли силой воли управлять шакти[46]: лингамы твердели по приказу, и они часами совокуплялись с девадаси. Они медленно и почтительно входили в Майю и в течение многих часов без движения обнимали Богиню, которой Майя становилась для них. Рядом с ними Джеральдо казался невинным и безобидным, как ребенок.

К своему удивлению, она обнаружила, что вся мудрость Джеральдо жила в местах, в которых она никогда бы не подумала искать ее: и кончиках пальцев, в ладонях, в черных волосах, которые вились у него на груди. Ни у одного садху не было таких сосков, которые становились твердыми, словно жемчужины, когда он ее обнимал, а его язык плясал по ее коже, живой и влажный. Он проскальзывал между ее губ и между ног. Все его тело двигалось и извивалось на ней и вокруг нее.

Он не был святым. У него были плоть, и кровь, и дыхание. Скорее, он был животным. И она обнаружила, что и сама становилась такой же.

В складках его живота, в сильных бедрах и крепких плечах Майя обнаружила мудрость не слов, а прикосновений. Он знал поэзию поглаживания, ласк, объятий. Он знал, как ласкать руками и языком. Его руки вызывали у нее трепет, пробуждали ее кожу. Она вздыхала, чувствуя их тепло на своей груди и бедрах и внезапную пустоту и прохладу на покидаемом месте, когда они скользили к ее плечам или бедрам.

«Страсть делает нас рабами», — учили ее садху. «Страсть делает нас рабами», — отвечала она.

Но она не знала страсти до тех пор, пока он не вошел в нее, смелый, как лев, пока она не почувствовала желание у себя внутри, а ее йони начала отвечать на его толчки, пока она не сотряслась на пике желания, хватая ртом воздух. Майя сжимала бедрами его бока и кусала его губы, пока из них не пошла кровь, желание нарастало, нарастало и нарастало, а потом удовольствие накатывало, словно дождь в сезон муссонов. Она чувствовала, как он взрывается внутри нее, она слышала, как он стонет, произнося ее имя, и думала: «Я сделала это для него. Я сделала это». Она обнимала его, пока они оба не приходили в себя, пока она не чувствовала его благодарной сонливости, как и своей собственной. Его лингам становился мягким в ее йони, их дыхание выравнивалось, и Майя чувствовала поцелуи и шепот у своего уха.

«Страсть делает нас рабами», — говорили ей садху, и внезапно она это поняла.

Она стала его рабыней.

* * *

Она никогда раньше не видела лингам таким мягким и сморщенным, потому что у садху они твердели до того, как она к ним прикасалась. У Джеральдо он напоминал бледного червяка, слепую, лысую мышь. Майя засмеялась, когда от ее прикосновений он начал пульсировать жизнью. Она наслаждалась тем, как дыхание Джеральдо становилось неровным, по мере того как она его гладила. Ей нравилось, как он откидывал голову назад и закрывал глаза. Чистый, нечистый — теперь эти слова не имели для нее значения. Она хотела слышать, как он вздыхает, кричит и просит пощады.

Потом ее губы накрыли его член. Руки Джеральдо схватили ее за плечи, его бедра напряглись. Майя почувствовала, как его лингам набухает под ее языком. Она использовала покусывание губами сторон, посасывание, словно плода манго, — каждый из восьми способов совокупления через рот, о которых она только читала. И теперь с удивлением слышала стоны мужчины в ответ на свои манипуляции.

«Я сделала это для него, — думала она. — Я сделала это».

При мысли об этом у нее начинало покалывать во рту. Она вся горела. А он на вкус был теплым и горьковатым.

Она планировала один половой акт — час, не больше. Они провели вместе всю ночь.

Потом тонкие занавески стали развеваться и трепетать. Это вздыхал ночной бриз. Она услышала пение вдали.

«Пурнима, — подумала она. — Праздник полной луны, который длится всю ночь».

А она сама лежала, прижавшись к спящему фарангу, покрытая его потом и поцелуями, вместо того чтобы быть в храме и танцевать для Богини.

На следующий день Майя мечтала только о закате. Она вплела цветы в надушенные волосы и, как только стемнело, нашла его дверь.

Она попробовала на нем пять поцелуев и четыре объятия.

Он показал ей искусство, которому не учили ее книги, искусство из земли чая, в тысячах милях от них. Его язык задабривал ее йони, пока у нее не задрожали бедра. Она укусила подушку, чтобы не закричать. Он не желал останавливаться, даже когда она попросила.

Когда он наконец поднял голову, она снова попросила — на этот раз продолжения. Он улыбнулся, погладил ее руку и наклонился, чтобы поцеловать ее. Она чувствовала океан, когда посасывала его язык. Затем он снова исчез у нее между ног.

После того как Майя снова смогла дышать, она перевернула его на спину. Он был длинным и красивым. Цветы свисали с ее волос, улыбка искажалась тяжелым дыханием. Она прижалась грудью к его груди. Его темные глаза горели. Они вместе вдыхали сочные ночные запахи цветов, ароматических палочек и желания. Внутрь проникал лунный свет, и в нем блестел их пот. Майя пошевелила бедрами, и вскоре дыхание мужчины превратилось в стопы, которые соединились с ее собственными. Она обняла его в момент страсти — когда их бедра бились друг о друга, пульсировали и стремились друг к другу. Его голодный рот пожирал ее жадный язык. Их тела взорвались страстью, словно огромный кусок материн, разрываемый на две части. Наконец они затихли в изнеможении.

«Я сделала это, — подумала она. — Я сделала это».

Странно, но днем, когда она видела Джеральдо на веранде или проходила мимо него во дворе, она даже не бросала взгляда в его сторону. Ей было нечего ему сказать. Сама мысль о разговоре с ним вызывала у нее раздражение. Когда она видела его в солнечном свете, она замечала только бледное лицо с пустым выражением, отсутствие мыслей, эгоизм, тщеславие. Она собиралась рассказать всем о том, что запачкана его руками, но теперь опасалась, сможет ли он сохранить тайну. Теперь Майя понимала, что Джеральдо выглядит как человек, который оценивает и собирает свои связи и может продать тайну, если это пойдет ему на пользу.

При дневном свете, видя его, она приходила в ужас от своих чувств. Она презирала и его, и свой собственный голод, но не могла противиться страсти, которая щекотала ее йони. Наблюдая за садящимся солнцем, которое опускалось болезненно медленно, она то и дело смотрела на его закрытую дверь и чуть не плакала. Она страстно желала почувствовать руки Альдо у себя на груди, его губы у себя на шее. Она хотела сжимать его набухший лингам, пока он покусывал то место у нее на руке, чуть выше локтя. Она хотела затянуть его в себя, прижать икры к его плечам, когда он глубоко заходит в нее. Она страстно желала пика наслаждения, а потом сонливого, мирного слияния их тел. Нравилось ей это или не нравилось, но она не могла держаться от него подальше. И ночью она будет тихо стучаться к нему в дверь.

В темноте ее чувства к нему становились чистыми. В темноте не имело значения, какой он, — только то, что он делал с ней, а она с ним.

* * *

На следующее утро Лакшми нашла Майю на веранде и за руку повела к Читре. Они вместе покинули дворец, втроем прошли по насыпной дороге и отправились в храм у края озера.

Храм богини Махалакшми был маленьким, но чудесным. Благодаря пожертвованиям щедрой леди Читры он напоминал дворец. Там было чисто, спокойно и тише, чем в каком-либо из храмов, которые доводилось посещать Майе. Они сидели в грихе, внутреннем храме, занимаясь даршаном[47] Богини. Она казалась совершенной — маленькое божество из белого мрамора с нарисованными нежной рукой чертами лица. Когда пришло время пуджы, брахманы сопровождали тихие песнопения звоном крошечных цимбал вместо громких гонгов и больших бронзовых колоколов, к которым привыкла Майя.

В храме Читра избавилась от своей меланхолии, в которой пребывала во дворце. Она поддразнивала брахманов, как девочка. Некоторые ее шутки были такими непристойными, что Майя не могла сдержаться и хихикала.

За обедом в тени дерева во внешнем дворе Читра раскачивалась из стороны в сторону, сплетничая.

— Ты кажешься очень веселой, сестра, — заметила Майя.

— О-о, как я ненавижу этот ужасный дворец! Он полон грустных воспоминаний, которые там маячат, словно невежливые призраки.

— Но тогда почему ты не уедешь?

— М-м-м? — спросила она и повернула невидящие глаза к Майе, словно не услышала ее вопрос. — Ну, у меня нет выбора, не правда ли? Кроме того, он мой. — Лакшми зашептала ей в ухо. — Да, да, — кивнула Читра девочке и повернулась к Майе: — Как я понимаю, женщина из фарангов испытывает чувства к дервишу[48].

— К кому?

— К этому дервишу — капитану Патану…

— Патану? Ты считаешь, что он дервиш?

Глаза Читры шевельнулись в глазницах.

— Конечно, дервиш. Разве ты не можешь определить? Очевидно, он из более спокойных. Слава Богине. Время от времени к нам наезжают крутящиеся. Она ужасны, крутятся всю ночь, но, конечно, самые худшие — это воющие.

— Воющие?

— Богиня, неужели ты их не слышала? Считай, что тебе повезло: их полно в Биджапуре. Воют на пределе возможностей. Как только позволяют легкие.

— Они поют?

— Некоторые дервиши поют. Этих можно вытерпеть. А те, о которых я говорю, просто воют, как собаки. Всю ночь, — она продемонстрировала, и все трое засмеялись. — Кто знает, почему они воют? — спросила Читра после того, как отдышалась. — В любом случае ты должна сказать своей подруге из фарангов, что это безнадежно. Он не будет обращать на нее внимания. Думаю, что это одна из их клятв, — она сидела лицом к Майе, но ее слепые глаза словно смотрели в сторону. — Однако Лакшми говорит мне, что господин из фарангов очень симпатичный.

Майя радовалась, что Читра не видит ее лица, хотя Лакшми видела все. Девочка наклонилась, чтобы начать шептать в ухо Читры, но Майя так гневно взглянула на нее, что та замерла и снова села.

— Некоторые могут посчитать его красивым, сестра, — она попыталась произнести слова небрежным тоном, но лицо Читры показало, что слепая женщина все поняла.

— Тебе следует быть осторожной, маленькая сестра. Фарангам можно доверять не больше, чем хиджрам.

— Ну, может, мы слишком суровы, — ответила Майя. — Я сама не люблю хиджрей, сестра, но на самом деле что такого ужасного евнухи сделали тебе или мне?

Читра пришла в страшное возбуждение, и Майя забеспокоилась, что их могут услышать.

— Они ограбили меня, вот что они сделали! Они украли у меня мою любовь, а потом украли мою плоть и кровь. Разве я не говорила тебе, что евнухи украли моего ребенка?

Она упоминала что-то подобное, но Майя решила, что она преувеличивает. Теперь лицо Читры исказилось от злости, и Майя поняла, что это — главное в истории Читры.

— Хиджры! Они пытались, но не смогли победить меня! Я любила мужчину, к которому они отправили меня, чтобы предать его. Я отдала ему свое сердце, самому султану, и они не могли меня остановить! Я открылась ему! Я дала ему сына, его единственного сына!

Казалось, Читра обращается к пустому воздуху, больше не осознавая присутствие Майи, а также то, как ее голос эхом отдается от стен храма:

— Хиджры уничтожили все и украли то, что не могли уничтожить. Они не могли позволить, чтобы у султана был сын, рожденный индуской. Они забрали его! Забрали моего маленького мальчика и увезли меня. Если бы не защита Шахджи, то я теперь была бы мертва. Я рада, что фаранг прогнал этого хиджру! Я ненавижу их, всех их ненавижу! Они все одинаковые.

Читра поднесла к лицу конец сари. Майя не могла определить, для чего она это сделала — прикрыть лицо или утереть слезы. Лакшми похлопывала леди Читру по плечу.

— Меня привезли в этот дворец. Евнухи сказали султану, что у меня был выкидыш, и мне требуется отдых, и держали меня здесь, словно в тюрьме, — Читра замерла на месте, потом снова заговорила, но очень тихо: — На следующий день после рождения сына один хиджра выкрал его, толстый маленький хиджра, не знающий хороших манер и не умеющий вести себя. Он велел слугам сказать, что мальчик умер, но я все равно выяснила правду, — из затянутого пеленой левого глаза Читры катились слезы. — Я пыталась все выяснить. Они сделали его евнухом! Мой несчастный мальчик, мой изуродованный невинный мальчик! Я знала, что ему не повезет, бедному ребенку. На нем тоже был знак.

— Какой знак?

— Дурной глаз. У меня он тоже есть. Ты должна была заметить.

Читра раскрыла левую ладонь и показала ее Майе. Темная полоса тянулась от указательного пальца к запястью.

— Это знак моей семьи. Я столкнулась с несчастьями, когда стала старше, но его несчастья начались с рождения! — она сжала руку в кулак и прижала его к груди. — Теперь ты видела знак и станешь бояться разговаривать со мной.

— Я не думаю, что ты проклята, сестра.

— А как иначе объяснить все случившееся?

Майя посмотрела в ее полное боли лицо и не ответила.

— Дай мне обещание, сестра. Когда отправишься в Биджапур, поищи моего сына среди евнухов. Найди его. Передай мне сообщение каким-то образом.

Она потянулась к Майе непроклятой рукой.

— Конечно, обещаю, — ответила Майя.

Понемногу они обе успокоились. Женщины сидели в окружении красного жасмина и тубероз, в тени большого мангового дерева, которое нависало над ступенями храма, ведущими к озеру. Они дремали во дворе храма во время жаркой части дня, точно так же, как Богиня спала в грихе, пока брахманы не отвели в сторону занавески и не разбудили ее. После произнесения гимнов, что делалось шепотом, они украсили Богиню гирляндами свежих цветов, и один из брахманов подошел к леди Читре.

— Сестра, — обратилась слепая женщина к Майе. — Тебе пришла пора танцевать. Только поэтому я привела тебя сюда.

— Сейчас?

Обычно в храмах танцевали только утром, чтобы разбудить Богиню, или поздно вечером, перед тем как она отойдет ко сну.

— Мы должны вернуться во дворец до заката. Таково правило. Но Богине неважно время.

«Чье это правило?» — думала Майя, поднимаясь по каменным ступеням храма. У входа в гриху брахманы отступили в сторону, шаркая ногами. Они освобождали место для Майи.

Маленькая девочка наблюдала, как Майя тянет мышцы в углу.

— Ты хочешь быть девадаси? — спросила Майя. Лакшми кивнула, глядя широко раскрытыми глазами. — Это трудная жизнь, — улыбнулась Майя. — Ты знаешь, тебя ведь назвали в честь нее, — добавила она, затягивая юбку сари и кивая на мурти[49]. — Лакшми. Богиня богатства.

Лакшми, у которой глаза теперь почти вылезли из орбит, бросилась к Читре, чтобы прошептать что-то ей в ухо.

Музыки не было, но, используя один из золотых браслетов, Читра стала выбивать ритм на каменных плитах пола. Это был особый ритм, из двенадцати ударов, самого сложного из танцев. Когда голые ноги Майи ударили по плитам, она начала забывать обо всем. Разбойники исчезли, Слиппер исчез, затем Люсинда и Патан, даже Читра и Лакшми. Для остального потребовалось время, но, когда она прыгала и кружилась, не отводя глаз от глаз Богини, даже лицо Джеральдо стало исчезать, и она наконец забыла даже прикосновение его рук к ее бедрам. Камни под ее ногами стали мягкими, как облака, мерцающие лампы храма засветили ярче. Мудры[50], каждая из которых была тщательно изучена, отрепетирована и выполнена, больше не требовали мыслей. Теперь у нее все это получалось легко и свободно, как течение воды. Это было абсолютным выражением сердца Майи.

Закончив, она долго выдерживала последнюю позу, видя только спокойный взгляд Богини. Майя медленно узнавала то, что ее окружает, ее дыхание эхом отражалось от темных стен, пот капал на холодный пол. Маленькая Лакшми с благоговением смотрела на Майю. Брахманы поклонились ей и вернулись к прислуживанию Богине.

— Ты — великая девадаси, — сказала Читра, когда они под руку шли назад ко дворцу.

— Откуда ты знаешь, сестра?

Читра остановилась и положила руку на щеку Майи.

— Я знаю.

Но ее лицо было полно грусти. Когда они подошли к воротам дворца, Читра сжала руку Майи.

— Ты снова пойдешь к нему сегодня ночью?

— Что ты об этом знаешь? — спросила Майя, резко вдохнув воздух.

— Только то, что ты женщина, и ты молодая, — ответила Читра. — Что ты будешь делать, сестра?

Но Майя не могла сказать. Или не хотела.

* * *

Джеральдо снова поразил ее. В ту ночь Майя вместе с ним тренировалась в искусстве нажатия, оставления отметок, царапания ногтями и кусания. Она чувствовала на бедре след от зубов Джеральдо, словно там были рассыпаны драгоценные камни.

Она всю ночь пролежала без сна, но не от покалывания в месте укуса, и не от воспоминаний о том, как ее тело горело огнем. Она думала над простым вопросом Читры, и ее мысли беспорядочно блуждали и раздражали ее.

«Что ты будешь делать, сестра?»

Утром она обнаружила, что Джеральдо нет, значит, она заснула. Сторона, где он лежал, прижимаясь к ней, теперь казалась пустой, словно часть ее куда-то ушла.

Когда Майя одевалась, у нее в сознании вдруг вспыхнуло одно воспоминание, как это иногда бывает. Оно проявилось настолько ярко, что было похоже на видение. С поразительной ясностью увидела Майя лицо матери, умирающей в лесу.

Комната словно исчезла, и девушка видела только то бледное лицо. Губы становились серо-синими в лучах рассвета. Майе тогда было примерно три года, тем не менее воспоминание оказалось свежим и болезненным, словно ожог.

Она чувствовала, как тело матери холодеет, хотя прикрыла его листьями. Она целовала ее щеки и наблюдала, как меняется красивое лицо. Наконец из леса вышел тучный мужчина, большой тучный мужчина с медведем. Он привел ее в храм, где она провела детство.

Никто там не верил в ее рассказ. Они думали, что она сбежала и что кто-то за ней придет. Когда никто не пришел, шастри отправили ее работать на кухню. Однажды, по велению судьбы, она встретилась со своей гуру, Гунгамой, которая, только раз взглянув на девочку, отправила ее танцевать.

Порой самой Майе казалось, что она все придумала: об умирающей матери, о незнакомце и его медведе. Но, несмотря на это, при первой же возможности она отправлялась гулять по лесу рядом с храмом. Она не теряла надежды.

Прошли годы. Она выросла стройной и грациозной, стала танцовщицей, стала красавицей. Шастри научили ее Тантре и обещали, что когда-нибудь она станет помощницей для садху, ищущих божественное.

* * *

В последний день своей девственности Майя вышла из реки, в которой совершала омовение. С нее капала вода. На берегу ее ждал святой по имени Двенадцать Одежд, а рядом с ним сидел коричневый медведь. Зверь поднял голову, посмотрел на девушку и зевнул, и она увидела, что он стар, зубы у него пожелтели, на морде бросались в глаза седые волоски. Святой держал старого медведя на поводке, сделанном из завязанных узлами тряпок. Майя поняла, что мужчина на самом деле худой, но на нем была надета дюжина одежд, одна натянута на другую, поэтому он выглядел толще медведя.

Старик молча кивнул ей и подозвал пальцами, похожими на тонкие веточки. После этого он дернул за поводок и вместе с медведем исчез в тени леса.

Не говоря ни слова, Майя последовала за ними.

Уже почти стемнело, когда медведь сел рядом с горкой камней и листьев. Святой кивнул на этот холмик. Майя очень нежно коснулась камней. Ее прикосновение напоминало поцелуй ребенка. Затем она наткнулась на кость, сухую и твердую, и остановилась. Потом она снова и снова касалась листьев и плакала.

Когда она наконец подняла голову, то увидела, что Двенадцать Одежд копается у конца пустого бревна; потом он что-то достал из него — грязное и покрытое паутиной. Майя не могла определить, что это. Старик опустил находку на землю и рукой смахнул паутину. Это был сверток, завернутый в старую, рваную одежду. Внутри находились две простые деревянные коробки, одна длинная и тонкая, вторая маленькая и квадратная.

Двенадцать Одежд показал на холмик, потом на коробки, а потом на нее. Отдав ей коробки, он положил костлявую руку ей на голову. Когда он отпустил ее, Майя была ошарашена, не могла произнести ни звука. Это заставило его улыбнуться, и какое-то время святой смотрел на нее так, как смотрит дядя на очаровательную племянницу. Медведь чесал за ухом, как собака. Наконец Двенадцать Одежд потянул за поводок, и они с медведем пошли прочь, предоставив ей самой искать путь домой.

В ту ночь привратник у ворот храма уставился на нее так, словно она была призраком.

— Мы думали, что ты умерла, — сказал он разочарованно. — Тут поблизости ходил медведь.

Майя открыла коробки в своей комнате при тусклом свете масляной лампы. В длинной оказался яркий сломанный меч, в маленькой — свадебный головной убор, сеточка из стеклянных бусинок. Некоторые были прозрачными, другие белыми. Девушка спрятала обе коробки. Наконец у нее появилась подсказка: кто она или, по крайней мере, кем когда-то была.

На протяжении многих лет Майя пыталась спрятать воспоминания подальше, похоронить их в каком-то темном месте, точно так же, как скрывала свои сокровища от глаз шастри. Однако иногда, как, например, в этот день, холодное, бледное лицо матери появлялось без спроса. Она вспоминала, а вспоминая — плакала.

Даже заплетая волосы в косу, она плакала. Слезы капали на пыльные сандалии, пока она шла. Майя отыскала в саду тихое местечко, среди розовых листьев с каплями росы, взяла в рот конец сари и плакала, пока у нее не заболело горло. Приглушенный звук ее рыданий даже испугал ворон, которые сидели на манговом дереве. Они сорвались с веток и стали бить крыльями вокруг нее. Они кричали так громко, что скрыли звуки ее плача.

* * *

Она не услышала шагов леди Читры и Лакшми, которая вела слепую женщину по саду. Читра на мгновение повернулась к Майе, словно ее слепые глаза на самом деле видели, а затем отослала Лакшми прочь. Робко, ощупывая дорогу, она подошла к тому месту, где сидела Майя. По пути она разгоняла ворон.

Слепая женщина долго сидела рядом с Майей перед тем, как заговорить.

— Эти шастри — ублюдки, сестра, — наконец сказала она. — Девочка должна вырасти в женщину, но они превращают ее в игрушку. Они играли с тобой, как играли со мной. Они говорили нам, что мы служим Богине, но на самом деле мы служили только им.

Майя шмыгнула носом, но не могла ответить. Глаза Читры двигались, словно она наблюдала за чем-то вдали.

— Разве шастри когда-то говорили нам о страсти? Рассказывали нам про боль желания? Говорили нам о том, что значит чувствовать мужчину, или его запах, или его вес на нашей груди, когда он совершает толчки? Нет… Они давали нам садху, высохшие прутья, куски дерева, а не мужчин. Мужчина — это костер, пир агонии и удовольствия. Это так, и с этим ничего не поделаешь.

Читра погладила Майю по голове.

— Когда ты танцуешь, сестра, ты ощущаешь в сердце благословение Богини, ее спокойствие, ее доброту. Но когда ты с ним, то сила Богини находится в твоем сердце, она пробивается сквозь тебя. Богиня — это не кусок камня. Богиня — это дыхание, желание, отчаяние. Она — это зелень появляющейся листвы, крик младенца, укус любовника, аромат розы. Ты чувствуешь, как Богиня движется сквозь тебя.

— Это ужасно, — сдавленно произнесла Майя.

— Да, — сказала Читра.

— Я наслаждаюсь этим.

— Да. Да, — Читра опустила руку ей на колени. — Так что ты будешь делать теперь?

— Я не знаю.

Майя попыталась что-то еще сказать, но снова разрыдалась. Она прижала руки к лицу и убежала.

* * *

К этому времени Люсинда уже научилась сама завязывать сари. Она закапывала сурьму в глаза и наносила на лоб красное пятнышко вермильоном. Когда она вышла в коридор, залитый солнечным светом, то увидела девочку-поводыря Читры, Лакшми.

— Ты ищешь Майю? — ласково спросила Люсинда. Лакшми покачала головой. — Тогда кого?

У девочки округлились глаза, она подняла ручку и вложила ее в руку Люсинды.

Лакшми повела ее по коридору, а затем через другой двор.

— Куда ты меня ведешь? — спросила Люсинда. Девочка посмотрела на нее со страхом и не ответила.

Они пришли в ту часть дворца, которую Люсинда еще не видела. Девочка подвела ее к двойным украшенным орнаментом дверям, которые заскрипели, когда она их толкнула, и пропустила Люсинду вперед.

Комната была погружена во мрак, если не считать тусклого света, проникавшего сквозь все еще открытую дверь. Воздух пах персидскими розами и жасмином, курились благовония, от которых поднимался густой дым.

— Кто это? — спросил тихий голос, но Люсинда не могла определить, откуда он раздается.

Девочка отпустила ее руку, оставив Люсинду в темноте. Она была слишком не уверена в себе, чтобы сделать шаг.

Постепенно глаза Люсинды привыкли к темноте. Комната оказалась большой, как холл у дяди в Гоа, потолки — высокими. Потом Люсинда разглядела множество цветов, горами наваленных везде, словно на прилавках цветочников на рынке. Хотя воздух был наполнен цветочными ароматами, он казался спертым, как в давно не проветриваемом помещении.

Люсинда едва различала Лакшми, которая теперь шептала что-то на ухо леди Читре, возлежавшей на подушках на возвышении в центре комнаты. С потолка свисала клетка с белым попугаем, который склонил голову набок и засвистел.

— Подойди сюда, Люсинда, — прозвучал голос Читры из тени. — Среди фарангов считается вежливым стоять на таком расстоянии?

Лакшми подпрыгнула со своего места и повела Люсинду вперед. Теперь она не выглядела испуганной.

Раньше Люсинда считала, что Читра старая. Здесь, наедине с ней, и после некоторых размышлений, Люсинда поняла, что на самом деле Читра моложе, чем она думала. Мягкое лицо не портили морщины, руки, которые много жестикулировали, казались молодыми и полными энергии. Вероятно, ее шаг казался неуверенным и нетвердым из-за слепоты. И хотя Читра любила изображать надменность и властность, Люсинда теперь увидела, что она просто женщина, может, уже немолодая, но и не очень старая.

Читра протянула какой-то кусочек к клетке, и попугай схватил его.

— На тебе надето прекрасное сари из тяжелого шелка, светло-серого цвета, расшитое золотыми и серебряными нитями. Взятое у меня.

Люсинда долго молчала.

— Я думала, что вы сами временно дали мне его поносить, — наконец сказала она.

— Конечно. Мои слова тебя смутили, — судя по голосу, леди Читре было очень скучно. — Оставь его себе. Ты мне нравишься. Кроме того, какая мне от него польза? Моя жизнь закончилась. Зачем трупу еще одно сари? — Люсинда ждала, чувствуя себя очень неуютно. — Я бы хотела побольше узнать про фаранга. Он меня беспокоит.

— Вы имеете в виду Джеральдо? Но почему, госпожа?

— Именно он прогнал хиджру из моего дворца. Я презираю хиджрей, поэтому я решила, что он сделал для меня доброе дело. Ты знаешь, что один хиджра украл моего ребенка?

— Вы часто это говорили, госпожа.

Читра вздохнула, и на мгновение Люсинда подумала, что она может расплакаться.

— Я выяснила, что хиджра, которого выгнал фаранг, — это сам демон Слиппер, тот самый хиджра, который забрал у меня ребенка девять лет назад. Мне следовало его убить! Я могла бы вырвать ему глаза. Если бы я знала, я задушила бы его этими руками! — Люсинда видела, как Читра сжала кулаки, а потом опустила руки с колен. — Он собирается на тебе жениться?

— Кто, госпожа?

— Кто? Конечно, этот фаранг, Джеральдо. А кого, ты думала, я имела в виду?

Люсинда чуть не задохнулась.

— Этот человек — мой кузен.

— Но тогда почему он на тебя так смотрит? — спросила Читра, протягивая другой кусочек птице.

— Как? — спросила Люсинда.

Но казалось, мысли женщины витают где-то в другом месте.

— Удлиняющиеся тени, коричневые листья на розовых кустах, воздух такой холодный по утрам, что требуется одеяло, — сказала она. Ее глаза снова двигались. — Скоро лето закончится. Фаранги женятся на своих кузинах?

«Какое ваше дело?» — подумала Люсинда.

— Я помолвлена с другим, — произнесла она вслух.

— А где он? — спросила женщина.

— Далеко.

— Понятно, — женщина подняла невидящие глаза на Люсинду. Какое-то время Читра держала в руке еще один лакомый кусочек, и Люсинда даже подумала, не собирается ли Читра скормить его ей. — Послушай меня вначале. А потом оставь меня, как оставляют труп. Я прошу слишком многого?

Женщина какое-то время держала кусочек у клетки, вне пределов досягаемости попугая, и долго молчала.

Наконец она заговорила:

— Молодая женщина далеко от дома, молодая женщина одна среди незнакомцев, молодая женщина в чужом мире. Молодая женщина, которая смотрела смерти в лицо и теперь знает, какой короткой может оказаться жизнь. Молодая женщина, красивая, любопытная и доверчивая.

Люсинда покраснела.

— Вы считаете меня дурой?

— Ты видишь моего попугая? Предположим, я оставлю дверцу клетки открытой, и птица улетит. Кто из нас будет большим дураком? Сколько он протянет за пределами клетки? Он поднимется высоко в небо и упадет на землю, ослепленный солнцем.

Люсинда напряглась, распрямила спину и чувствовала себя так, как обычно во время споров с Еленой.

— Если вы думаете указывать мне, как мне следует…

— О-о, — вздохнула женщина. — Прости меня. Я говорила не про тебя.

— Вы собираетесь притворяться, будто говорили о своем попугае?

— Нет, — опуская голову, сказала Читра. — Я говорила о своей сестре, Майе.

* * *

— Конечно, это может увидеть каждый, — позднее сказал Люсинде Патан. — Она сходит по нему с ума. Ты одна не заметила этого, потому что ты слишком невинна, дорогая Люси.

Люсинда только что рассказала ему про разговор с леди Читрой. Он крутил изюм в длинных пальцах и так внимательно рассматривал его, что Люсинда поняла: он не хочет встречаться с ней взглядом.

— Я не такая уж невинная, — ответила она.

Патан поднял на нее темные глаза, и она почувствовала силу его изучающего взгляда, словно он сжимал ей сердце своими красивыми пальцами.

— Ты думаешь, это продлится вечно? — они продолжали смотреть друг на друга, не в состоянии оторвать глаз. — Я имею в виду: для Майи?

Они оба знали ответ.

— Может, продлится, — сказала она.

— Ты знаешь, что этого не может быть. Здесь, в этом старом дворце, не тронутом ветрами перемен, вероятно, действует какая-то магия, но лишь короткое время. Все равно наступит день, когда она пойдет по дороге через озеро, и в тот день в печальном, бессердечном мире на другом берегу все закончится. И ты это знаешь. Она — рабыня, — Патан грустно отвернулся. — Может, она забыла.

— Может, она хочет забыть.

Патан какое-то время молчал, рассматривая изюм, как можно рассматривать жемчуг.

— Может, тебе следует напомнить ей, Люси.

Он бросил изюм в рот и беззаботно ей улыбнулся. Но взгляд у Патана был обеспокоенным. Люси поняла это, едва посмотрев на него. Он пытался демонстрировать ту глупую храбрость, которую надеются показать мужчины, когда у них разрывается сердце. Но, как и все мужчины, Патан в результате только выглядел бесчувственным.

Она не могла видеть его таким и отвернулась.

— Мое сердце еще не высохло, как твое, Мунна. Я думаю, что она должна быть счастливой, пока может. Даже если только на миг.

— Люси, я бы сделал ее счастливой навсегда, если бы это было в моей власти. Но на пути стоит слишком многое.

— Что? — Люси посмотрела на него с вызовом, она была открытой и уязвимой. Патан не видел такого выражения ни у одной женщины. Несмотря на всю очевидную мягкость, Люси в это мгновение напоминала острие ножа и рубила словом, как рубит нож. — Что стоит на пути ее счастья?

— Крепость, дорогая Люси.

Он уже много дней использовал это более мягкое имя, и ему казалось, что оно ей подходит… Точно так же Люси начала звать его Мунна, маленький брат. Так его семья называла его много лет назад.

— Крепость, построенная, чтобы бороться против неподходящей любви.

— А когда любовь неподходящая?

Солнце отразилось от озера, и по воде словно рассыпали множество бриллиантов. Мужчина и женщина стояли в дальнем конце балкона, две тени на фоне бесконечного неба, отдельно от всех, кроме друг друга. Слышались только крики павлинов вдали, тихое позвякивание далекого колокольчика коровы и лай какой-то невидимой собаки. Их головы склонились так близко, что Патан чувствовал дыхание Люси у своего уха. Он протянул руку к ней, нашел ее ладонь, и сто темные пальцы сжали ее маленькие золотистые пальчики.

— Я хотел только сказать, дорогая Люси, что желание ее сердца недостижимо.

— А как насчет Альдо? Его желания ничего не значат?

Патан ответил со вздохом:

— Может, он ее любит. Может, он хочет быть с ней всегда, может, он хочет сделать ее своей невестой. Но даже и тогда он многое потеряет — свое имущество, свое положение. Хотя какое они имеют значение в сравнении с его любовью к ней? Он будет дураком, если станет ценить мертвое золото больше, чем живое сердце.

Люси внимательно посмотрела на Патана — в лицо человека, которого теперь называла Мунна. У Альдо не было собственности, не было положения, не было сокровищ — они оба это хорошо знали. Если у Люси раньше и возникали сомнения, то теперь она точно знала, что Патан говорил не про Майю с Джеральдо.

— Но что может сделать этот несчастный человек, Люси? Она принадлежит другому, не ему. Он может только позаимствовать время с ней или украсть его. Она никогда не может принадлежать ему по-настоящему.

— Она может отдать ему свое сердце. Этого никто у нее не отнимет. Только ей решать, кому его отдать. И свое тело. Ему надо только попросить.

Она гладила пальцами его кисть, а потом и всю руку.

— Ты говоришь это, Люси? Ты так хорошо знаешь ее сердце?

— Я знаю ее сердце, Мунна, — ее дрожащая рука подняла его руку и положила себе на грудь. Она чувствовала ее тепло сквозь шелк. — Мы не так уж отличны. Ее сердце бьется, как мое.

— Люси, это неправильно, — хрипло прошептал Патан, его глаза горели и неотрывно смотрели в ее глаза.

— Меня это больше не волнует.

В конце балкона, на фоне бесконечного неба, две тени слились в одну.

* * *

В тот день, во второй половине, Люсинда раскачивалась на качелях в женском саду, облокотившись о бархатную подушку. Ее мысли текли неотчетливыми образами, бесформенные, как тени листьев, которые дрожали на ее полуприкрытых глазах.

Ее разбудил звук приближающихся шагов. Леди Читра, которую, как и всегда, вела Лакшми, подошла к краю платформы, а Люсинда этого не заметила.

— Ну? — спросила Читра. — Что она сказала?

Люсинда виновато отвернулась и стала теребить складки сари.

— Я еще не говорила с ней, госпожа.

У Читры так высоко поднялись веки, что взору открылись деформированные белки слепых глаз.

— Еще нет? А когда, хочу я тебя спросить, ты собираешься это сделать?

Люсинда ответила после секундного колебания:

— Я не собираюсь, госпожа. Это порыв ее сердца. Я не смею направлять его, — она улыбнулась, но поняла, насколько это бесполезно в разговоре с человеком, который ничего не видит. — Может, вы сами с ней поговорите.

Читра напряглась, лицо у нее вытянулось.

— Я пыталась. Неужели ты думала, что я не попробую? Она слушает, но не слышит. Это глупость молодых, — Читра схватила Лакшми за плечо. — Ты тоже меня предашь, — грустно сказала она. Лакшми вырвалась и закатила глаза, глядя на Люсинду, словно они разделяли какой-то секрет. Но Люсинда поняла, что Читра говорит правду. — Все теперь в руках Богини. Да. Неважно, — Читра вздохнула.

Затем она кивнула девочке, и Люсинда увидела, что Лакшми держит небольшой холщовый мешок, который она теперь передала Читре.

— Мои люди нашли эти вещи в реке. Я показала их молодому фарангу. Он сказал, что они принадлежат тебе.

Женщина протянула мешок в том направлении, где примерно находилась Люсинда. Она взяла его у нее из рук и поставила себе на колени. Девушка узнала большой платок серовато-коричневого цвета, завязанный по углам. Развязав узел, она мгновение молчала. На ткани в беспорядке лежали смутно знакомые предметы. Затем она резко вдохнула воздух.

Там были кусочки бутылки из синего стекла, в которой хранилась белладонна. Там оказался золотой медальон, верхняя часть которого пострадала и изогнулась. Внутри хранился миниатюрный портрет ее жениха, маркиза Оливейры. Нос у него почернел, съеденный водой.

Наконец нашлась и маленькая серебряная коробочка, о которой она к этому времени почти забыла. Казалось, она вибрирует у нее в руке.

Люсинда коснулась замочка, и маленькая крышка резко открылась. Внутри хранилась красная паста, которая блестела точно так же, как в день отъезда из Гоа. Казалось, что пасты меньше, чем она помнила. Не осознавая, что делает, Люсинда опустила в нее палец и коснулась языка. Появились знакомые ощущения: она почувствовала холод в сердце и слабость в руках и ногах.

— Коробочка с резко раскрывающейся крышкой… Что в ней? — спросила Читра.

— Лекарство, которое принимают женщины фарангов, госпожа.

— Хм-м-м. Твой кузен взял немного себе. Он, похоже, очень обрадовался тому, что она нашлась.

Хотя Люсинда удивилась услышанному, она не хотела отвечать на какие-то другие вопросы Читры про мышьяк и решила сменить тему.

— Я не надеялась снова увидеть эти вещи, госпожа.

— Это знак, — темные, постоянно двигающиеся глаза Читры опять остановились на Люсинде. — Желтеющие листья розы в засуху, в колодце так мало воды, что в поднимаемом ведре оказывается грязь, сосуд с зерном наполнен червями. Знак бед, сестра, и того, что следует ожидать худшего.

С этими словами они с Лакшми пошли прочь, оставив Люсинду с мрачными неясными мыслями, которые было не выразить словами.

* * *

Возможно, слепая Читра увидела то, что Люсинда только чувствовала, точно так же, как люди видят приближающийся шторм в перемене ветра или шуме листвы. Но к тому времени, как солнце село за горами, знаки были везде: в шепоте служанок и взглядах поваров. Ожидая ужина, Люсинда поняла, как ее тянет к балкону рядом с комнатой Джеральдо, и нашла Майю уже там. Она разговаривала с Патаном, на котором была надета длинная официальная джама и туго затянутый тюрбан. Так мужчина одевается для встречи со старшим. Люсинда не могла определить по его темным глазам, что он думает.

Майя взяла ее за руку и потянула на ближайшую подушку.

— Что происходит? — спросила Люсинда.

Майя покачала головой, а Патан уже перевел взгляд на погруженные в тень горы.

Люсинда не сразу узнала звук: прошло столько времени, после того как она его слышала в последний раз. Это был стук кожаных сапог о белые плиты, который эхом отдавался среди стен из песчаника и напоминал выстрелы. Появился Джеральдо, одетый как фаранг. После нападения разбойников на перевале он носил только джаму. Эта перемена, по мнению Люсинды, была не к лучшему. Она задумалась, всегда ли на нем так плохо сидели камзол и брюки и всегда ли он в них выглядел таким вороватым и подавленным.

Громко топая, он подошел широкими шагами к краю ковра, на котором сидели женщины.

— Подарок от дяди Викторио, — сказал он, не глядя на Майю, и бросил большой плоский сверток у ног Люсинды. Сверток приземлился с глухим стуком.

Люсинда уставилась на перевязывающие его ленты, но не пошевелилась.

— Итак, — снова заговорил Джеральдо, поправляя рубашку. — Я получил сообщение. Посылка из Биджапура, как вы видите, — сказал он, с улыбкой глядя на свою одежду. — И письмо от Да Гамы.

Он опустил руку в камзол и достал лист жесткой бумаги цвета слоновой кости.

— И что? — Патан прямо смотрел на Джеральдо. Создавалось впечатление, что Патан абсолютно спокоен и мысли его витают где-то в другом месте.

— И есть много новостей. Его письмо касается каждого из нас. Поскольку вы спрашиваете, капитан, позвольте мне прочитать часть, касающуюся вас.

— Если можно, я сам ее прочитаю.

Патан протянул руку, и после некоторых колебаний Джеральдо вручил ему письмо. Мусульманин посмотрел на лист и нахмурился.

— Оно на португальском, капитан, — сказал Джеральдо, сдерживая улыбку. — Позвольте мне.

Но Патан отвернулся.

— Люси, прочитай его мне.

Он протянул письмо ей. Она не поднимала опущенных глаз.

— Я не могу, господин.

Патан глядел на нее мгновение, потом вернул письмо Джеральдо.

— Вот новости для вас, капитан. Они также касаются и баядеры, — при этом слове Майя резко подняла глаза, но Джеральдо смотрел только в лист бумаги. — Мой дядя Викторио шлет наилучшие пожелания и сообщает, что не собирается заключать сделку с Вали-ханом.

— Что? Почему нет?

— Он достиг другой договоренности. Баядеру продадут другому человеку.

— Так не пойдет! — воскликнул Патан. — Он не имеет права!

Джеральдо пожал плечами.

— Кому? — тихо спросила Майя.

Джеральдо снова колебался, словно понимая, как возрастает его важность с каждой минутой молчания.

— Мне не следует говорить… — пробормотал он.

— Кому? — спросил Патан.

— Хасваджаре, если хотите знать.

— Что? Евнуху? А зачем евнуху… — Патану удалось восстановить спокойствие, и он не закончил вопрос, но Майя резко побледнела. Кровь отлила от лица.

— В письме говорится, что Да Гама и Викторио вместе с сопровождающими вскоре прибудут в Бельгаум и доставят баядеру в Биджапур. Да Гама передает, что вы, капитан, может отправиться с нами или один. Как пожелаете. Он напоминает вам, что в связи с новым положением дел ваша официальная работа как бурака заканчивается.

— Посмотрим, — пробормотал Патан.

— Заканчивается, — многозначительно повторил Джеральдо. — Но наша семья всегда будет помнить спасение вами Люсинды и поэтому относиться к вам с благодарностью и уважением.

— Значит, вот каким образом ваша семья проявляет уважение и благодарность? — Патан гневно смотрел на Джеральдо, потом повернулся к Люсинде, но обнаружил, что не может негодовать при виде ее опущенных глаз, поэтому снова повернулся к Джеральдо и нахмурился. — Кто будет выступать в роли бурака хасваджары?

Джеральдо не мог скрыть своего веселого настроения.

— Ваш старый друг, капитан. Мукхунни Слиппер.

Джеральдо наслаждался, видя удивление Патана.

* * *

Когда Джеральдо произнес это имя, Люсинда почувствовала, как Майя схватила ее за руку. Она впервые подняла голову после того, как сверток приземлился у ее ног. Другой рукой Майя закрывала рот, из карих глаз с золотистыми крапинками текли слезы.

— А что насчет меня, кузен? — прошептала Люсинда.

Джеральдо снова колебался и долго смотрел на Люсинду, перед тем как заговорить.

— Надеюсь, новость тебе понравится, кузина. Твоя помолвка с маркизом Оливейрой расторгнута.

Люсинда вздохнула с облегчением и сорвала испорченный медальон, который недавно снова надела на шею.

— Слава Богу, что я не выйду замуж за эту отвратительную старую лягушку! — воскликнула она и изо всей силы швырнула медальон. Он приземлился у ограждения веранды и поскакал по мраморному полу.

— Это не все, кузина. У тебя будет другой муж. Его ты хорошо знаешь, — сообщил Джеральдо. — Да Гама говорит, что дядя Викторио собирается на тебе жениться.

— Нет! — выпалил Патан, но никто на него не смотрел.

У Люсинды округлились глаза и открылся рот.

— Дядя Викторио? Да ему, должно быть, восемьдесят лет!

— Сомневаюсь, что значительно больше семидесяти, кузина, — у Джеральдо блестели глаза.

— Как ты смеешь наслаждаться ее страданиями?! — выпалил Патан.

— Ты язычник и ничего не понимаешь, — ответил Джеральдо. — Извинись.

— Не стану.

— Значит, никогда больше ко мне не обращайся.

Джеральдо сверкнул глазами, когда Патан поднялся. Они мгновение смотрели друг на друга, напряжение между ними нарастало. Казалось, от него уже потрескивает воздух. Наконец Джеральдо, не произнеся больше ни звука, развернулся на каблуке и вышел широкими шагами. Стук его сапог эхом отдавался в сумерках.

— Люси, — Патан протянул к ней руку, но она покачала головой и не пошевелилась.

Майя опустила руку на плечо Люсинды, и Патан смотрел на них с грустью и завистью.

— Все еще может наладиться, Люси, — мягко сказал он. — Путь еще не определен, и конец пути увидеть нельзя.

Люсинда не могла поднять голову. Патан снова протянул к ней руку, затем покачал головой, распрямил плечи и опустил руку. Он заговорил тихим голосом, глядя вдаль, потому что не мог смотреть на нее. Он боялся, что расплачется.

— Почему, спрашивает поэт, мой путь такой безотрадный и однообразный? Почему камни не дают мне отдохнуть? Почему мой путь такой трудный, о Боже, в то время как путь моего брата такой приятный? «Это твоя задача, — отвечает Бог. — В твоем пути нет радости, но он предназначен для тебя». Делай все, что можешь, говорит поэт, затем закрой глаза и увидишь лицо Бога.

Патан развернулся и неслышными шагами ушел в тень.

— Я ненавижу его стихи, — прошептала Люсинда.

Майя думала, что Люсинда расплачется, но глаза девушки оставались сухими.

— Сестра, он прав, — поднеся губы к уху Люсинды, тихо произнесла Майя. — Мы должны принимать уготованный нам путь, каким бы трудным он ни был. Другого выбора нет.

Наконец Люсинда молча кивнула и сжала руку Майи. Они тихо сидели, каждая думала о своем. Наконец Майя вздохнула и попыталась изменить тему.

— Что в этом свертке? — спросила она.

В ответ Люсинда только подтолкнула его к ногам Майи.

— Открой его, если хочешь.

Майя начала возиться с узлами веревки из сизаля[51]. Наконец Люсинда заговорила, словно сама с собой:

— Однажды ты сказала, что я рабыня, а я это отрицала. Но теперь я вижу, что ошибалась.

Майя развязала веревки и развернула хлопковую ткань. Внутри находилось новое платье, пара чулок, шелковые туфельки и тугой корсет.

— Что это такое сестра? — спросила она.

— Это мои цепи, — ответила Люсинда.

* * *

Да Гаме казалось, что они никогда не отправятся в Бельгаум. Он послал письмо и одежду Джеральдо неделю назад, обещая вскоре приехать. Сколько времени потребуется, чтобы найти паланкины, лошадей и нескольких охранников? Он сам мог бы добраться до Бельгаума за два дня, если бы не позволял себе подолгу отдыхать.

Он не рассчитывал, что Викторио окажется таким упрямым и медлительным, да еще и для Мауса самые простые задания оказывались невыполнимыми. Сборы растянулись на целую вечность. Одежду нельзя было паковать, пока ее не выстирают, старые сундуки заново красили, и так далее, и тому подобное. Викторио соглашался со всем, что предлагал евнух.

— Но нам нужно скорее трогаться в путь! Мы не знаем, что происходит в Бельгауме! — гневно сказал ему Да Гама.

— Ты слишком много беспокоишься, — ответил Викторио. — Ты состаришься раньше времени, — Викторио жестом показал Да Гаме, чтобы подошел поближе, словно хотел сообщить какую-то тайну. — Будь повнимательнее к моему евнуху. Прислушиваясь к Маусу, я помолодел. Клянусь Пресвятой Девой Марией, когда я проснулся сегодня утром, мой член был твердым, как камень. Он умеет готовить великолепные отвары! Не могу дождаться, когда затащу эту маленькую убийцу к себе в постель. Удовольствие — вот лучшая месть!

Да Гама не сразу понял: Викторио говорит про Люси. Он постарался, чтобы его лицо ничего не выражало.

Внезапно повсюду вокруг оказались евнухи во главе со Слиппером. Похоже, старый знакомый поднялся в этом мире, поскольку теперь у него имелись собственные слуги, даже маленький африканский мальчик, который следовал за ним, словно щенок. Какое-то время Слиппер притворялся, будто выступает с предложениями или вежливо просит о каких-то услугах. Прошло всего несколько дней, и он уже указывал Да Гаме, как все организовать, и краснел от гнева, если к его указаниям не прислушивались.

Слиппер тоже решил отправиться в Бельгаум. Евнух видел, как Патан ехал с караваном, и намеревался последовать примеру капитана.

— В конце концов, я ведь бурак Виспера, точно так же, как Патан был бураком Вали-хана. Но я, в отличие от него, выполню свою работу, и мы заключим сделку. После этого я стану специалистом по заключению сделок, Деога! Ты должен быть внимательным, или я лишу тебя работы!

Все слуги смеялись над шутками Слиппера, за исключением африканского мальчика, который не говорил на хинди, но был красивым, как кукла.

Затем Викторио, несмотря на возраст и медлительность, решил, что тоже должен отправиться в Бельгаум. Небольшая группа быстро превращалась в караван. Да Гама поехал бы налегке, спал бы по пути в Бельгаум под открытым небом, а возвращаясь вместе с женщинами, останавливался бы в дхармсалах. Но Слиппер на это не соглашался. Он требовал шатры, а Викторио под влиянием Мауса его поддерживал. Конечно, шатры означали, что потребуются люди, чтобы их ставить и разбирать, а также носильщики, повара и служанки. И вскоре выяснилось, что нужны две дюжины людей, а ведь у каждого из них свой багаж. И еще требовалось составить планы передвижения, выплатить авансы и многое другое.

Когда Маус заявил, что ввиду женитьбы его хозяина караван должен сопровождать свадебный кортеж, то есть лошади и музыканты, Да Гама понял, что сыт по горло. Он спорил с евнухом в течение четверти часа, потом достал пистолет и стал обтирать его носовым платком.

— Не беспокойся, — сказал Да Гама Маусу, нервно следящему за качающимся стволом. — Я уверен, что он не заряжен. В любом случае они обычно не стреляют, когда я их чищу. Ну, если только я бываю очень-очень небрежен.

Маусу пришлось бегом бежать в туалет, чтобы не описать одежду. После этого у Мауса было уже значительно меньше предложений.

Слиппер дал знать, что снова является правой рукой Виспера. Никто не знал, почему после позорного изгнания Слиппер получил такие почести по возвращении. Но Да Гама был в курсе, или думал, что все понимает. Ответ лежал спрятанным в доме Шахджи, а пока путешествие все откладывалось, в голове Да Гамы начал выстраиваться план.

Однажды он отправился назад во дворец Шахджи. Генерала дома не оказалось, что очень устраивало Да Гаму. У него была приготовлена версия для слуг, он извинился, заплатил небольшой бакшиш и очень скоро оказался в гостевой комнате, где провел первую ночь в Биджапуре. Там он приподнял неплотно прилегающую плитку — одну из тех, из которых были сделаны стены, — и извлек из тайника головной убор, который ему вручила Майя. Этот тайник Да Гама нашел в первую ночь.

Затем он отправился на базар. Он шел пешком: во время ходьбы у него прояснялись мысли. Люди оборачивались на фаранга в высоких сапогах, с заткнутыми за пояс пистолетами. Да Гама не обращал на них внимания. Каждые несколько ярдов он осматривался и спрашивал дорогу. Центр города представлял собой муравейник из маленьких лавок и узких переулков. Обычно советы ему давали весело, с готовностью и неправильно.

Каждая улица отличалась от другой. Да Гама прошел мясной рынок, где ужасно пахло и на тушах, свисавших с железных крюков, сидели мухи. Мухи вообще жужжали везде вокруг. Потом он вышел к фруктовым лавкам. Фрукты на прилавках были выложены пирамидами. За ними оказался цветочный рынок. Владельцы сидели, скрестив ноги, на кучах роз, ноготков и бархатцев и плели гирлянды. Затем его взору представились большие, покрытые подушечками прилавки Золотой улицы. Ювелиры развешивали серьги и ожерелья на обтянутых бархатом стояках и взвешивали их на маленьких весах. У одной лавки стояла женщина с покрытой тонким покрывалом головой и вытягивала руку. Золотых дел мастер примерял на нее браслеты, украшенные большим количеством драгоценных камней. Рядом ждал ее муж и хмурился.

Да Гама шел дальше. Через несколько ярдов ювелирные лавки стали менее роскошными. Тут купцы торговали серебром. На следующей улице Да Гама нашел то, что искал, — простенькие лавки торговцев позолоченными товарами, свинцом и стеклом. Там босые женщины разглядывали ювелирные украшения, которые блестели так, как никогда не будет блестеть настоящий драгоценный камень.

Да Гама смотрел на лица владельцев этих лавок, которые работали прямо на рынке, у маленьких наковален. Он выбрал одного, у которого, судя по всему, было много работы. Мужчина трудился с унылым выражением лица и явно не имел склонности к шуткам. Да Гама повернул к прилавку, стащил сапоги и уселся на полу, скрестив ноги.

— Давай заключим сделку, — заявил Да Гама.

— Мне она не понравится, — ответил владелец, опустил маленькие щипчики и потер глаза. — О чем бы ты ни собирался меня попросить, мне это не понравится. Фаранги приходят сюда лишь по ошибке. Они хотят только золото или то, что может сойти за золото. Я делаю безделушки для бедных, которые они надевают, когда выходят замуж. У меня нет ничего, что бы ты захотел купить.

— Вот что хочу я, — ответил Да Гама и достал украшение Майи из кармана, завернутое в белый носовой платок. Он небрежно бросил его на колени владельцу лавки. — Мне нужна копия, — заявил ему Да Гама. — Срочно.

Владелец лавки осмотрел головной убор и присвистнул.

— Это хорошая вещь. Очень хорошая. На мгновение я даже подумал, что настоящая.

Он перебирал руками золотую паутину. Жемчужины и бриллианты заиграли на свету.

— Да. Это настоящие камни. Это Паутина Ручи.

— Что?

— Неважно. Если бы это были настоящие камни, сидел бы я здесь? Сколько за копию?

Владелец осмотрел украшение.

— Триста рупий.

— Пятьдесят. И мне она нужна завтра.

— Невозможно. Двести, и мне потребуется неделя.

Они еще какое-то время торговались, пока, как они оба знали с самого начала, не сошлись на ста рупиях. Но, тем не менее, ювелир покачал головой и заявил:

— Послушай, говорю тебе, как брату, мне нужна по крайней мере неделя.

— Я должен получить ее раньше.

— Копия пострадает. Даже евнух увидит, что это подделка.

У Да Гамы округлились глаза.

— А почему ты это сказал?.. Про евнуха?

Владелец лавки фыркнул.

— Они славятся плохим зрением. Ты должен это знать. К сорока годам большинство из них едва видят, если вообще доживают до этих лет. Разве ты не слышал этого выражения?

— Среди фарангов почти нет евнухов, — ответил Да Гама.

— Фарангам повезло, — сказал ювелир. — Послушай, для изготовления очень плохой копни мне нужно три дня, может, два. То, что я говорю тебе, понимает даже ребенок.

— Я приду через два дня.

— Мне нужен какой-то аванс.

— У тебя же остается украшение. Разве его недостаточно?

Да Гама расстался с несколькими рупиями и отправился назад в покои Викторио в Гаган-махале.

* * *

Через два дня он вернулся к ювелиру с грустным лицом и забрал и оригинал, и копию. Как владелец лавки и предупреждал, копия оказалась не очень хорошей.

— Оригинал отличный. Работа прекрасная, — заявил он Да Гаме с грустью. — Жемчуг почти как настоящий. Конечно, слишком большой для настоящего жемчуга, но все равно очень хорошо сделано. Стекло, которое выбрали под бриллианты, тоже очень хорошее, твердое и чистое. Моя копия вызывает жалость в сравнении с оригиналом. Тебе следовало дать мне больше времени. Кто делал этот головной убор, господин? Я заплачу за него две анны.

— Он связан с сентиментальными воспоминаниями, — ответил Да Гама и убрал в карман и оригинал, и копию.

Но, осматривая их позднее, Да Гама увидел, что владелец лавки был неправ. Копия была хорошей. По крайней мере, достаточно хорошей.

* * *

Да Гама поддерживал связь с Шахджи. Генерал помог ему выбрать надежных охранников. Вечером перед отправлением Шахджи еще раз пригласил Да Гаму к себе домой. За кубком вина Да Гама рассказал ему все, умолчав лишь про украшение Майи. Он хотел послушать мнение Шахджи.

Но генерал ничего не понимал:

— Зачем хиджрам профессиональная танцовщица? Для совокуплений не может быть, а за эту цену она должна танцевать просто как богиня. В любом случае танцы их не волнуют. Правда, они иногда устраивают грубые танцы с себе подобными… Но она-то тут при чем?

Освещаемый мигающим светом дюжины масляных ламп, которые были расставлены в помещении, Шахджи уставился на Да Гаму:

— А ты что думаешь, Деога. Она знает какую-то тайну?

— Она — сирота… — сказал Да Гама.

— Понятно, — Шахджи повеселел. — Может, потерянная принцесса, а хиджры обнаружили, от кого она происходит? — Шахджи покачал головой. Эта версия его самого не устраивала. — Но какая принцесса? Никакие принцессы не пропадали. И я сказал бы, что в ней течет кровь фарангов. Кожа у нее светлая, глаза светлые и с золотистыми крапинками.

Да Гама улыбнулся.

— Не говори мне, что не заметил этого! — возмутился Шахджи. — Если бы у меня было больше денег, я сам бы за нее поторговался! В любом случае за такие деньги дело должно быть связано с какими-то сокровищами, но я не могу себе представить с какими и как.

Да Гама быстро сменил тему. К счастью, Шахджи был рад обсудить то, что его беспокоило, — политику двора. Кто станет регентом при молодом султане? Похоже, при дворе почти ни о чем другом не говорили.

Ни Вали-хан, ни Виспер пока не удостоились поста регента. Выбор будет делать вдова султана, но она пока не могла решить, кого из двух предпочесть.

— Как я думаю, в итоге регентом станет Виспер, и тогда у Биджапура возникнут большие трудности. Хиджры уже стоят за тронами во многих странах, этакие темные силы в тени. Евнух в роли регента приведет своих братьев еще на шаг ближе к власти над всеми нами.

Раньше Да Гама мог бы рассмеяться от такой мысли, но теперь он лучше знал хиджрей и считал, что опасения Шахджи вполне могут быть оправданны.

— А что вы сделаете, генерал, если Виспер победит? Покинете Биджапур?

Шахджи робко улыбнулся:

— Вот что странно. Мы с Виспером одинаково смотрим на многие вещи. Я спорю с Вали-ханом, а не Виспером. Если регентом станет Вали-хан, то он заставит меня подать в отставку и после этого сделает главнокомандующим племянника вдовы султана, — Шахджи пожал плечами. — То, что лучше для моей страны, может оказаться совсем не лучшим для меня. Тогда в чем заключается долг солдата, Деога?

Да Гама посмотрел на Шахджи и понял, что они не очень отличаются друг от друга.

— Я сам себе задаю тот же вопрос, генерал.

— И что ты себе отвечаешь, Деога?

Да Гама пожал плечами.

— Я говорю себе, что нужно выпить еще один кубок вина, генерал.

Шахджи улыбнулся и передал графин.

Еще после нескольких кубков у них сильнее развязались языки. Шахджи рассказал Да Гаме про самые тайные слухи, которые ходили при дворе: молодой наследник на самом деле может быть не сыном султана.

— Он не похож на старого султана и, по правде говоря, не похож на его вдову, или, по крайней мере, так говорят. Но кто знает, как она выглядит, скрытая под всеми этими одеждами? Тем не менее, служанки видели ее лицо, и евнухи видели, а слухи идут от них.

Да Гама почувствовал себя обязанным открыть в ответ какой-то секрет, и рассказал Шахджи о брачных планах Викторио.

— Но он же такой старый! А девушка из фарангов такая молодая и красивая. Как жаль! — воскликнул генерал.

— Может, это и к лучшему.

Да Гама рассказал ему про сумасшествие и убийства, совершенные женщинами Дасанов.

Шахджи выпил еще вина.

— Вы, фаранги, не лучше турков, — сказал он.

Когда генерал посмотрел на Да Гаму, тот увидел, что глаза Шахджи потемнели. Да Гама узнал этот взгляд. Шахджи хотел открыть ему какой-то секрет, но не мог.

Наконец появились слуги и новели Шахджи в постель. Да Гама, шатаясь, отправился назад в Гаган-махал под черным безлунным небом, на котором даже звезды мерцали, как недружелюбные глаза.

* * *

Один этаж, второй, третий… А покои Викторио находятся на седьмом! Пока Да Гама взбирался по каменной лестнице Гаган-махала, у него между ног проносились крысы. Снаружи поднимался полумесяц. Довольно скоро рассветет, но внутри здание освещалось только слабым светом маленьких ламп, прикрытых плафонами, которые располагались на каждой площадке. В их тусклом пламени поблескивали глаза крыс.

Вверх, вверх, шаг, еще один. Да Гама слишком устал, чтобы думать, — он с трудом добирался до следующего пролета. В темноте, пьяный и сонный, он очень туго соображал. Сознание словно заснуло само по себе.

Наверху он чуть не рухнул, когда поднял ногу, а там не оказалось больше ступенек. Он шагнул на длинную веранду, которая вела в покои. Перед ним открывался прекрасный вид: поднимающийся полумесяц и яркая утренняя звезда. Далеко-далеко внизу виднелись крошечные фигурки. Стражники не спали всю ночь, повара и слуги вставали до рассвета. Полусонные проходили мимо наполовину проснувшихся. От высоты у Да Гамы закружилась голова. Стук его каблуков эхом отдавался от стен, и даже был слышен на улице внизу. Другие звуки почти отсутствовали. Это было время шепота, тихих приветствий, кивков, легких взмахов руки. Даже собаки проходили друг мимо друга молча.

Возле дверей Викторио Да Гама остановился и посмотрел на спящий город. Поднимающаяся луна освещала белые фасады Биджапура. Мужчина понял, что в это мгновение он единственный не спит в Гаган-махале и наблюдает за происходящим в мире. Только он и Бог могли видеть наступление утра с этой высоты, да еще ночные птицы. От этого Да Гама почувствовал себя особенным и крошечным.

Однако в этот момент в покоях Викторио раздался шум, дверь с грохотом распахнулась, и, шатаясь, появился сам Викторио. Старик был босиком и в ночной рубашке. Вьющиеся волосы развевались. Он подошел к краю балкона, не заметив Да Гаму. За ним полз Маус.

— Нет, господин! Пожалуйста, не надо! — шептал евнух, но Викторио только крякнул и жестом показал, чтобы тот убирался прочь.

Викторио поднял ночную рубашку к толстому, обвислому животу и прижался к каменной балюстраде.

— Пожалуйста, не надо! — хныкал Маус.

Но Викторио уже начал мочиться. Тонкая струйка блестела в лунном свете и, словно дождь, падала на стены и улицу внизу.

Маус тихо стонал. Затем евнух обреченно покачал головой и взял старика за руку. Викторио потряс своим членом, громко пукнул. Этот звук эхом отразился в тишине от стен. Викторио фыркнул, моргнул, причмокнул губами и тяжелыми шагами потопал назад в постель. Хотя старик так и не заметил Да Гаму, но Маус увидел его и грустно, беспомощно пожал плечами, перед тем как последовать за Викторио назад в комнату.

* * *

Да Гама сидел, скрестив ноги, перед тлеющими углями очага. На нем была только ночная рубашка. Заснуть не удавалось. Мысли кружились в голове. Он не мог не думать.

Он выложил пистолеты в ровный ряд перед босыми ногами и теперь по очереди смазывал их кокосовым маслом и ламповой сажей. И думал. Да Гама смотрел в свое будущее так, как человек смотрит на стену, которая вот-вот должна рухнуть. Он любил думать о себе, как человеке действия, солдате. Но ситуация, в которой он оказался теперь… План Викторио будет трудно осуществить, вероятно невозможно. Да Гама по очереди обдумывал задачи, которые взвалил на себя. Обман Вали-хана. Продажа Майи евнухам, у которых ее ждет Бог знает какая судьба. Женитьба Викторио на Люсинде. При мысли о том, что будет в случае успеха, у него в животе все переворачивалось.

Каков долг солдата?

«Ты обязался служить Дасанам, — напомнил он себе. — Ты дал слово. Но тогда почему же мне так тошно? Потому что они отвратительны, и самый худший из них Викторио. Откуда я мог знать, что окажусь здесь, да еще и партнером в осуществлении его планов?»

Вытирая оружие Да Гама старался успокоиться. Он пытался представить себя богатым человеком. По его мысли все время возвращались к Люси и танцовщице. Их лица сливались у него в сознании, и наконец он не мог вспомнить, как выглядит каждая из них в отдельности.

Даже после того как последний пистолет был вычищен и смазан, Да Гама все еще чувствовал себя слишком расстроенным, чтобы ложиться спать. Он подбросил несколько щенок в огонь и достал из мешка небольшой набор: нож, железную формочку, небольшую свинцовую чушку и емкость из обожженной меди с привинченной ручкой. Пока языки пламени весело плясали в очаге, Да Гама настрогал ножом кусочки свинца в чашу, затем взялся за железную форму. После того как верх был откинут в сторону, открылись выемки, напоминающие виноградную гроздь. Да Гама извлек оттуда отдельные маленькие кусочки свинца кончиком ножа.

Да Гама любил отливать дробь. Ему нравился запах плавящегося горячего металла, быстрые движения собственных рук. Ему нравилось действовать быстро, ловко и не обжечься. Занятый делом, он не заметил, как приблизился Маус.

— Что вы делаете, господин? — прошептал евнух. Его округлившиеся глаза мерцали в отсветах пламени очага.

— Ты когда-нибудь видел, как отливают дробь?

Маус покачал головой, и Да Гама жестом предложил ему сесть. Евнух молча и грациозно опустился на пол и бессознательно положил здоровую правую руку так, чтобы Да Гама не видел высохшую левую. У Да Гамы все кипело внутри от одиночества и неуверенности, а по правде говоря, и от большого количества выпитого вина, и в это мгновение он почувствовал неожиданную нежность к евнуху. Мужчина улыбнулся юноше, как улыбаются любимому племяннику. Благодарность в глазах Мауса при виде этой улыбки чуть не разорвала Да Гаме сердце.

Да Гама показал ему все. Вначале он продемонстрировал все используемые предметы, а потом — как выливать расплавленный свинец из раскаленной докрасна медной чаши в железную формочку. Он показал, что лить нужно медленно, чтобы не разбрызгать слишком много. Он объяснил, что формочку можно открывать практически сразу же. Свинец принимает форму маленьких кругляшек, напоминающих виноградины. Они теплыми выпадают тебе на руку и уже недостаточно горячи, чтобы обжечь. На руку выпадает целая гроздь, дробины нужно от нее отрывать, как отрываешь виноградины от настоящей грозди. Потом следует поработать ножом, чтобы сгладить на дробинах все неровности. Маус зачарованно наблюдал, задавал шепотом вопросы. Да Гама позволил ему пару раз заполнить формочку, но евнух не мог пользоваться ножом из-за больной руки.

Да Гама увидел, что евнух из-за этого опечалился.

— Не расстраивайся, сеньор Маус. Есть и другой способ отлива дроби, который не требует двух рук.

И он рассказал о том, что раскаленным свинцом можно капать с башни. Да Гама заверил евнуха, что это считается лучшим способом изготовления дроби. Маус хотел знать больше, и Да Гама рассказал ему о людях со щипцами, которые держат ими раскаленные докрасна железные емкости над балконами высоких башен. Там используется хитрый механизм, который отмеряет капли чугуна, выливающиеся из емкости в воздух. Пока свинец летит к земле, получается круглая дробинка. Казалось, Маус горит желанием учиться, и вскоре Да Гама уже описывал, как дробь дождем падает на туго натянутую парусину, которую держат у подножия башни. Там работают мальчики, которые смахивают теплую дробь в ящики и с опаской смотрят вверх, боясь, что дробь упадет на них.

— Но как она получается круглой?

— Просто получается и все. Падая по воздуху. В свинец добавляют мышьяк. Я не знаю, как он называется на хинди… Мышьяк помогает дроби затвердеть и стать круглее.

Маус задал вопросы про мышьяк, пытаясь по описанию Да Гамы догадаться, как это средство может именоваться на хинди. Глаза евнуха заблестели, когда Да Гама сказал ему, что металл пахнет чесноком.

— Понятно! — улыбнулся Маус. — Харатала!

Не говоря больше ни слова, Маус отправился к своему небольшому сундуку в комнате Викторио. Он вернулся к Да Гаме с робкой и счастливой улыбкой, держа в руке маленькую деревянную коробочку.

— Вот, господин.

Да Гама поднял крышку, увидел блестящую красную пасту и почувствовал запах чеснока.

— Харатала, — счастливо сказал Маус.

— А зачем тебе это?

— Это лекарство, господин. Его используют некоторые братья.

— Для чего?

— Мне не следует говорить, — лицо Мауса внезапно потемнело. — Знаете ли, у нас не очень хорошее здоровье. Из-за того, что брат такой, какой есть, у него на протяжении всей жизни возникают проблемы. Также… — Маус смутился. — Также этим пользуются старики. Это возвращает им их… силу.

— Старики типа Викторио?

Маус кивнул. Да Гама нахмурился:

— Это яд.

Маус рассмеялся.

— Я видел графин из Китая, выточенный из красного камня. Один из братьев использовал его, чтобы разливать вино своим врагам. Он держал его в темноте… По его словам, свет превратил бы графин в пыль. Но харатала не всегда яд. Нужно быть осторожным, господин. И ведь им пользуются женщины фарангов.

— Но даже малое количество опасно… — пожал плечами Да Гама.

— Но и малое количество этого может убить, — Маус кивнул на дробь. — Сеньор Викторио говорит, что вы мастер в делах смерти.

Услышав эти жесткие слова из нежных губ Мауса, Да Гама почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

«Ты пьян, — отругал он себя. — Ты знаешь, что про тебя так говорят уже много лет».

Да Гама посмотрел на свои руки, неуверенный, что сможет справиться с выражением лица.

— Это правда. Я видел слишком много смертей. В моем возрасте человек узнает, что такое сожаление, сеньор Маус. Я гонялся за кровью, вместо того чтобы искать красоту. Все мои воспоминания связаны с убийствами. Я забыл остальное. Иногда я не могу спать.

— А-а… — вздохнул Маус. — Вы желаете мира и спокойствия, — у него горели глаза, когда он наблюдал, как плавящийся свинец начинает булькать на огне. — Но приносить смерть… Это же должно приносить мир, господин? Разве смерть не является величайшим успокоением из всех?

Маус проскользнул поближе. Да Гама подвинулся, чувствуя себя неуютно, но потом понял, что Маус во многом напоминает ребенка. Внезапно евнух протянул свою деревянную коробочку с мышьяком.

— Давайте попробуем, господин!

Да Гама в удивлении поднял голову.

— Что? Съесть немного?

Маус рассмеялся:

— Нет, господин. Сделаем дробь!

Хотя к этому времени Да Гама устал, он расплавил еще свинца, чтобы порадовать Мауса, и на этот раз добавил мышьяк. Они отлили еще несколько дюжин дробинок. Маус был так счастлив, что схватил Да Гаму за руку и положил голову на большое плечо. Да Гама заставлял себя думать только об изготовлении дроби.

— Достаточно, сеньор, — наконец сказал Да Гама. — Я должен попытаться поспать, — он взял несколько отлитых шариков дроби и опустил их в руку Мауса. — Вот возьми. Ты их сделал. Возьми их себе.

Да Гама отвернулся, чтобы не расчувствоваться из-за реакции Мауса. Рука евнуха оказалась очень мягкой.

Мгновение спустя Маус опустил дробины себе в карман, а затем стал помогать Да Гаме собирать инструменты. По когда Да Гама попытался отдать ему мышьяк, евнух отказался:

— Оставьте его себе, господин, а когда будете им пользоваться, думайте обо мне. Пусть в вашем сознании воцарится мир, когда вы вспомните о том времени, которое мы провели вместе.

Маус низко поклонился, проведя здоровой рукой по полу, не оглядываясь, вышел в темноту и свернулся на пороге перед дверью Викторио.

Да Гама опустил коробочку с мышьяком в мешок вместе с пистолетами, затем улегся на кровать и смотрел в потолок до первых утренних лучей.

* * *

Конечно, они должны были уехать на рассвете, но муэдзин уже призвал ко второй молитве за день к тому времени, как Викторио тяжело спустился с лестницы, держась за руку Мауса, чтобы не упасть.

Да Гама пытался не раздражаться из-за бесконечных отсрочек. Нашлось только одно достаточно большое место для сбора каравана — на улице перед Гаган-махалом, и это был кошмар. Один крестьянин провел длинную вереницу ослов прямо сквозь группу Да Гамы. Тощая корова, у которой капало из носа, чуть не рухнула в один из паланкинов. Грязные собаки гнали свинью по ближайшей канаве. К этой суматохе боги хаоса добавили еще торговцев кастрюлями и горшками, которые призывали всех покупать их товар. Потом появились красавицы из неприкасаемых с большими корзинами на головах, в которых несли лепешки коровьего навоза. Потом маленькие мальчики гнали по улице Козлов длинными стеблями осоки.

Да Гама устал от задержек. Носильщики паланкинов уже требовали дополнительной оплаты. Несколько охранников отправились в мечеть помолиться.

— Чего мы ждем? — проворчал Викторио, добравшись до нижней ступени. — Давайте трогаться в путь. Меня ждет невеста!

— Мы ждем проклятого хиджру, — сказал Да Гама. При взгляде на Мауса он пожалел о своих словах. — Мы ждем Слиппера. Я отправил посыльных. Трех или четырех. Его не могут найти.

— Ну и черт с ним. Поедем без него.

Да Гама моргнул.

— Ты что, серьезно? — спросил он.

Викторио распрямил плечи, втянул живот и выпятил грудь.

— Этот солдат очень груб, не правда ли? — обратился он к Маусу на хинди. — Я уже подумываю, стоит ли делать его партнером.

Маус тут же закивал, затем бросил взгляд на Да Гаму и покраснел.

— Я не потерплю неподчинения, — повернувшись к Да Гаме, заявил Викторио на португальском.

— Мы партнеры, а значит, я тебе ровня, а не подчиненный, — тихо ответил Да Гама.

Викторио раздраженно выдохнул воздух:

— Мы партнеры, когда я говорю, что мы партнеры!

Да Гама уже собирался ответить, но тут из-за угла появился строй солдат в тюрбанах принятого при дворе зеленого цвета. Они направились к собравшимся. Каждый был вооружен булавой из черного дерева с серебряными буграми.

Старший гневно посмотрел на фарангов.

— Вы Викторио Суза и Джебта Да Гама? — говорил он невежливо и специально коверкал слова.

— А твое какое дело? — ощетинился Да Гама.

— Вы должны проследовать с нами по доброй воле. Великий визирь желает с вами поговорить.

— Он в Голконде! — выпалил Маус и сжал руку Викторио.

— Он вернулся прошлой ночью, — солдат прищурился. — Если не пойдете сами, нам поручено помочь вам.

Викторио хотел отправиться в паланкине, но солдаты не позволили. И старик в ярости тащился по улице, причем так медленно, как только мог.

— Это из-за тебя, Да Гама, — прошипел Викторио. — Ты и выкручивайся!

— Я просто предложил цену! Ты решил продать танцовщицу евнухам, не я, — возразил Да Гама. — Неужели ты думал, что визирь никак не отреагирует?

— Ты — специалист по улаживанию дел. Так что улаживай это! Если ты на самом деле хочешь быть партнером, то ты с ним справишься.

* * *

Они вошли в резиденцию великого визиря через простую боковую дверь, явно предназначенную для слуг. Часовой приказал им оставить мечи. Затем он осторожно достал каждый из пистолетов Да Гамы и разложил их на столе. Он обращался с ними так, как будто это были спящие змеи. Да Гама подумал, не возмутиться ли, потом прикусил язык. Часовой нашел четырнадцать пистолетов, но пропустил маленький, который Да Гама прикрепил к бедру рядом с членом.

Командир подразделения быстро пошел по темным дворцовым коридорам. Да Гама беспокоился, не рухнет ли Викторио от прилагаемых усилий. Тому было трудно выдерживать такой темп.

Наконец узкий коридор открылся в огромный зал, блестевший в солнечном свете, который проникал в два высоко расположенных окна. Стены были покрыты яркой мозаикой из цветных камней и кусочков зеркала. У дальней стены ступени вели на платформу, подобную огромному куску зеркального камня. Она была окружена красными бархатными шторами.

— Пройдите вперед, — послышался низкий усталый голос.

Солдат кивнул в сторону возвышения, но сам остался сзади. Фаранги приблизились к ступеням. Да Гама обернулся и увидел, что командир подразделения уже покинул зал.

Когда они приблизились, маленький чернокожий мальчик-евнух раздвинул в стороны тяжелые шторы.

— Подходите, подходите, — сказал голос. — Ближе.

Теперь Викторио и Да Гама стояли всего в нескольких футах от платформы, но со своего места не могли видеть находившегося на ней человека.

Викторио низко поклонился, однако этот поклон видели только Да Гама и мальчик. Распрямившись, он тяжело вздохнул. Откашлявшись, Викторио заговорил монотонным голосом:

— О всемогущий и лучезарный! О воплощение мудрости Аллаха…

— Давайте пропустим всю эту чушь! — произнес низкий голос. — Я достаточно наслушался лести в Голконде. И к вашему сведению, сеньор Викторио, голландцы льстят гораздо лучше, чем вы.

На миг Да Гаме показалось, что визирь просто добродушно пошутил.

«Может, все не так плохо», — подумал он.

Но считал он так не дольше одной минуты.

— Что позволяет вам думать, что я позволю продать свою танцовщицу хиджрам? — рявкнул визирь.

Викторио гневно посмотрел на Да Гаму, кивнул и нетерпеливо зашевелил бровями, таким образом приказывая ему отвечать. Да Гама не знал, что сказать. Викторио нахмурился.

Великий визирь Вали-хан спустился по ступеням на толстых, как у слона, ногах. Он был полностью обнажен. Выглядел он так, словно проглотил гигантское яйцо. Темная кожа была туго натянута на широкой бочкообразной груди. Огромный круглый живот свисал так низко, что скрывал его член. Однако, к сожалению, его спина не соответствовала передней части тела. Когда он повернулся, стало видно, что его голый плоский зад трясется при каждом движении. Он хлопнул маленькими круглыми ручками.

— Где моя ванна? Принесите ванну!

Темнокожий мальчик-евнух мгновенно вылетел за дверь.

Вали-хан нахмурился, глядя ему вслед, затем повернулся к гостям:

— Ты решил поиграть со мной, Викторио? Ты подумал, что мне будет все равно? Со мной, великим визирем Биджапура? Ты собрался украсть мою вещь?

— Господин визирь… — тихо заговорил Да Гама.

— Я не к тебе обращался, Деога, а к этому жалкому старому дураку. В любом случае какое ты имеешь отношение к этому делу?

Да Гама уже собирался ответить, но вмешался Викторио:

— Теперь он мой партнер. Вы хотите знать, кто заключал сделку с хиджрами? Это он. Вините его, если хотите.

Вали-хан шагнул к Да Гаме, выпятив живот вперед. Он почти коснулся им фаранга. Да Гама пытался смотреть только в лицо визиря, а не на покрытую седым волосом грудь или, еще хуже, живот.

— Что ты на это скажешь, Деога?

Да Гама спокойно смотрел на Вали-хана, который был на несколько дюймов ниже него.

— Я не вижу, чтобы что-нибудь было украдено. Баядера никогда вам не принадлежала. Тысяча случайностей могла бы привести к такому же результату. Девушки у вас никогда не было. У вас была только надежда.

Глаза визиря заблестели.

— У меня было больше, чем надежда. У меня было обещание. Ваше обещание.

— Я понимаю, что велись какие-то разговоры о том, чтобы подарить вам танцовщицу, господин… — заговорил Да Гама, очень тщательно подбирая слова. С каждой минутой он ненавидел себя все больше и больше. — Но было ли что-то оформлено в письменном виде?

Вали-хан прищурился, глядя на Да Гаму, и у него на лице появилась шакалья улыбка. Он находился достаточно близко к Да Гаме, чтобы тот разглядел бусинки пота, висевшие на волосках груди.

— В письменном виде? Дошло до этого? До оформления в письменном виде?

В дверях, ведущих в большой зал, появилась процессия из почти одинаковых мальчиков-евнухов. Трое несли серебряные чаши, от которых вверх шел пар, трое — белые муслиновые простыни.

Вали-хан поднял руки, а мальчики стали кружить вокруг его обнаженного тела. Он продолжал хмуриться, глядя на Да Гаму. Мальчики с серебряными чашами поставили их у ног Вали-хана и начали странный танец. Они наклонялись, опускали руки в горячую воду, затем распрямлялись и терли голыми руками толстое тело Вали-хана. Как только первые трое заканчивали обмывание какого-то места, трое мальчиков с простынями вытирали его насухо. Мальчики с простынями отступали назад, и мальчики-мойщики приближались снова. Но, несмотря на их работу, Вали-хан глядел только на Да Гаму.

— Что хуже, Деога? Воровство или нарушение обещаний? Украденный товар можно вернуть… Но как поступить с нарушенным обещанием? — Вали-хан посмотрел на него почти с грустью. — Я еще готов был сомневаться. Я давал тебе возможность оправдаться. Почему ты не воспользовался ею?

Да Гама опустил голову.

Мальчики закончили манипуляции и теперь поспешили за одеждой Вали-хана. Пока они облачали его в джаму, длинный халат и тюрбан, пока завязывали церемониальный пояс, визирь не прекращал говорить с фарангами.

— Вы знаете, что я делал в Голконде? Этот город сейчас был осажден моголами. Я ездил к самому Аурангзебу[52], этому хитрому сыну шлюхи. И я добился мира — и только одним обещанием.

Лицо Вали-хана оказалось всего в нескольких дюймах от Да Гамы.

— Я добился этого одним своим словом, Деога! Никаких денег. Никакого оружия. Только мое обещание! Вот цена обещания. И вы это потеряли.

Да Гама кивнул, ему было стыдно.

— Обещания, Деога! Я обещал отправить эту танцовщицу принцу моголов Мураду. Он любит танцовщиц — любит на них смотреть. На большее он не способен. Это предложил Аурангзеб — взятку его брату-тупице, и я согласился. Я дал слово! Теперь она гораздо больше, чем просто танцовщица, Деога! Гораздо! Теперь она необходима для заключения мирного договора! Она его запечатывает!

Вали-хан сверкал глазами, и, хотя он еще не кричал, его голос эхом отдавался от покрытых драгоценностями стен.

— И я возвращаюсь и обнаруживаю, что вы ее продали! Братству! Мне теперь сказать Аурангзебу, что ничто не было оформлено в письменном виде?

Мальчики-евнухи, которые его одевали, теперь разбежались и стояли, прижимаясь спинами к стенам. Они молчали и явно были напуганы. Одетый в официальные одежды из бирюзового шелка и огромный расшитый золотом тюрбан, Вали-хан больше не казался глупым и толстым. Он был огромным и могущественным, настоящим великим визирем с бесконечными возможностями, стоит ему только хлопнуть в пухлые ладоши.

— Как я предполагаю, вы теперь собираетесь сдержать свое слово, — произнес он так тихо, что Да Гаме пришлось напрягать слух. — Я предполагаю, что вы… передумали.

— Он не передумал! — выпалил Викторио. Двое других мужчин удивленно повернулись к нему. Старик расхохотался. — Посмотри на него, Да Гама. Он же страшно напуган! — Викторио тяжелой поступью шагнул к визирю, продолжая посмеиваться и качать головой. — Чем ты занимался, Вали-хан? Продавал то, что тебе не принадлежит? А вдова султана знает про этот договор? Знает? — он уставился на визиря с усмешкой, глаза у него сверкали. — И что еще ты обещал Аурангзебу?

Викторио повернулся к Да Гаме и покачал головой.

— Он вызывает жалость, мой мальчик. Он безнадежен, — Викторио снова посмотрел на великого визиря. — Что скажет Виспер, узнав о твоих планах?

Да Гама удивился реакции Вали-хана: тот повесил голову, и у него опустились плечи, словно на них давила тысяча сомнений.

— Я добьюсь, чтобы это сработало. Я что-нибудь придумаю, — прошептал визирь и отвернулся от фарангов.

— Вали-хан, отправь маленьких шпионов прочь, и мы поговорим, — тихо произнес Викторио.

Да Гама понял, что он имеет в виду мальчиков-евнухов. Казалось, Вали-хан слишком ослаб и мог только легко взмахнуть пальцами. Но мальчики заметили этот жест и поспешили к двери.

Когда эхо от удара тяжелой деревянной дверью стихло внутри блестящих покоев, Викторио кивнул на ковер и валики, словно был тут хозяином.

— Вали-хан, Вали-хан, — сказал он, когда мужчины уселись, потом опустил тяжелую руку на толстое плечо визиря. — Неужели ты думал, что твои лучшие друзья тебя бросят?

— Мне нужна девушка, Викторио. Я ее получу, клянусь бородой Пророка.

— Конечно, получишь! Конечно! Неужели ты думаешь, что у нас нет чести?

Вали-хан уставился на Викторио.

— Но я слышал… И потом, Деога сказал…

Викторио вежливо рассмеялся.

— Он ничего не знает. Я ему не рассказывал. Только я один знаю правду, Вали-хан. Если бы Да Гама знал о моих истинных планах, то как он мог бы убедить хиджрей? Мы просто с ними играем, ради нашего блага. Я никогда тебя не предам… Ты — наш друг, наша самая большая надежда, — он стал говорить еще тише. — Ты не забыл, не так ли?

— Нет, конечно нет. Голландцы исключаются. Монополия на торговлю твоя, Викторио!.. Если я стану регентом.

— Конечно, ты имеешь в виду: когда ты станешь регентом, старый друг.

Да Гама увидел пот, выступивший на круглом лице Вали-хана, хотя было довольно прохладно. Визирь посмотрел на Викторио с благодарностью, которой совсем не стыдился, затем схватил старика за руку.

— Сеньор, я потерял голову…

— Вали-хан, в эти дни слухи летят во все стороны. Девушка твоя, старый друг. С хиджрами мы договоримся. Не верь ничему, что услышишь! А теперь мы должны идти…

— Да-да. Поезжайте. Привезите девушку как можно скорее, — Вали-хан встал, затем поднес руки ко лбу, потом махнул Да Гаме. — У меня для тебя есть сообщение от моих друзей.

Да Гама приподнял брови. Утро было полно странностей, и он едва ли знал, чего теперь ждать.

Вали-хан взялся за плечо Да Гамы, заставив его склонить голову, и заговорил ему прямо в ухо.

— От моих друзей из клана Трех Точек. Иногда полезно иметь таких друзей, Деога. Они прислали тебе сообщение. Их также предали, как предали тебя. Они рассказали мне о неприятностях на перевале Сансагар. Тех посыльных, с которыми ты встречался, убили соперники, из клана Нага. На вас напали именно наги.

Вали-хан подвел Да Гаму к небольшому сундучку рядом со спальной платформой, достал кошель и высыпал часть содержимого на толстую круглую ладонь. Там образовалась горка золотых риалов.

— Вот, они возвращают бакшиш, который ты им заплатил.

Да Гама взял кошель и склонил голову.

Вали-хан поднял руки:

— Пусть мой гнев тебя не беспокоит, Деога. Этот старик — настоящая гадюка, а не тупица, как притворяется. Он играет со всеми нами и считает нас всех дураками.

Викторио стоял в отдалении и смотрел в никуда.

— Мы должны держаться вместе, пока не решен вопрос регентства. Я рад, что Викторио сделал тебя своим партнером. Ты известен как практичный человек. Я вижу, что тебя ждут великие дела.

— А что станется с… танцовщицей?

Вали-хан посмотрел на него так, словно не понимал вопроса.

— Уезжай, Деога. И не беспокойся насчет этого хиджры, Слиппера. Мои друзья будут рядом на протяжении всего путешествия, — Вали-хан многозначительно посмотрел на Деогу, чтобы удостовериться: тот понял, что он имеет в виду клан Трех Точек. — Они делают это по моей просьбе, но и сами хотят поработать… Они чувствуют себя обязанными перед тобой после всех трудностей, которые тебе пришлось пережить. Если тебе потребуется помощь, просто подай сигнал.

— Вы отправляете разбойников, чтобы нас защищать? Вы ожидаете, что я попрошу разбойников о помощи?

Вали-хан нахмурил темные брови под огромным тюрбаном.

— Тебе не нравится, как я веду дела, Деога? Это плохо. Во всяком случае, если ты не подашь сигнал, то никогда не узнаешь, что они рядом.

— Какой сигнал? — выпалил Да Гама, прилагая усилия, чтобы говорить тихо.

— Откуда мне знать? — вопрос определенно вызвал раздражение у великого визиря. — Махни фонарем три раза, — Вали-хан повернул голову и гневно посмотрел на Да Гаму. — Я позаботился о тебе, Деога. И я ожидаю твоей благодарности. Ты хочешь, чтобы я это ему сказал вместо тебя?

— Сказать Викторио? Нет, — ответил Да Гама, поклонился и присоединился к Викторио.

«Ты хочешь, чтобы я это ему сказал?» — так один ребенок может угрожать другому.

«С какими людьми я имею дело?» — подумала Да Гама, причем не в первый раз и не в последний.

* * *

— Все прошло хорошо, — сказал Викторио у стола часового, когда они пристегивали мечи.

— Ты так думаешь? — ответил Да Гама.

Он тщательно осмотрел каждый пистолет перед тем, как заткнуть за широкий пояс.

— Да, мой дорогой друг! — Казалось, Викторио пребывает в прекрасном настроении. Да Гама задумался, не приготовил ли Маус какую-то новую смесь для старика, потому что у того покраснело лицо, а глаза ярко горели. — Ты посмотри на наше положение. Визирь сам все выяснил про евнухов. Он должен знать, что они нам предложили.

— А какая разница? Ты же только что сказал ему…

Викторио фыркнул.

— Не притворяйся наивным. Конечно, я ему врал. Не говори мне, что ты мне тоже поверил. Это был просто блестящий шаг с моей стороны. Теперь он вынужден дать любую цену, которую назовут евнухи, не так ли? И какой у него выбор? Раньше девушка была ничем — бакшишем. Теперь она — билет Вали-хана на регентство. А что лучше всего — он уже обещал ее Аурангзебу. Ты можешь представить, что сделает старый принц Тигриные Лапы, если Вали-хан изменит своему слову? Вали-хан заплатит что угодно, чтобы сдержать обещание. Что касается евнухов… — Викторио вздохнул и развел руками. — Они думают… Ну, они тоже хотят ее. Мне будет забавно наблюдать за поднятием ставок.

Викторио схватил за плечо Да Гаму, когда они выходили через боковую дверь, и держался за него, пока они шли назад к Гаган-махалу.

— Это игра, мой мальчик, это все игра! Ты не должен так хмуриться! Проникай в смысл происходящего и наслаждайся им, или сойдешь с ума! Мы будем сталкивать одну сторону с другой, пока кто-то не выйдет из игры.

«Или пока кто-то не перережет нам горло», — подумал Да Гама.

— А как насчет девушки? — спросил он вслух.

— Танцовщицы? Что насчет нее? Тебя должно беспокоить мое благополучие, а не ее. Кроме того, у тебя есть другие проблемы.

— Какие, например?

— Например, бурак. Ему не понравится подобный ход событий, не правда ли?

— Патану? Я предполагаю, что у него будет на этот счет собственное мнение, — согласился Да Гама, видя, что сегодня Викторио поразительно понятлив.

— И еще этот хиджра Слиппер. Лучше его также держать в неведении. Эти двое опасны. У них есть способы… Даже если ты ничего не скажешь, они получат нужные сведения. Ты должен направлять их в другую сторону, убеждать, путать. Если хочешь быть партнером, ты должен теперь думать головой, а не размахивать своими пистолетами. Это твое открытое лицо должно очень помочь, — Викторио снова рассмеялся. — Клянусь Пресвятой Девой Марией, мне нравится игра! Благодаря этому я чувствую себя на десять лет моложе, в особенности когда прижимаю этих ублюдков! Если это продолжится, то у меня скоро появится наследник. Клянусь Девой Марией, я могу выходить на половую охоту, как лис!

Энергия из Викторио била ключом. Он широким шагами пошел прочь, предоставив Да Гаме одному добираться к месту сбора. А Да Гаму одолевало беспокойство.

* * *

В конце концов они тронулись в путь. Слиппер появился, пока они отсутствовали, и изменил все по своему усмотрению. У него набралось множество вопросов. Да Гама предоставил Викторио вести разговоры.

Караван был маленьким: два паланкина, один для Слиппера, другой для Викторио; повозки, запряженные волами, доверху нагруженные свернутыми шатрами, шестами, веревками и приспособлениями для приготовления пищи; еще одна повозка — для слуг; наконец, верховые — Да Гама и полдюжины охранников, выбранных генералом Шахджи. В Бельгауме они раздобудут новые паланкины.

Что сказал бы Шахджи, узнав о связи Вали-хана с кланом Трех Точек, самыми печально известными разбойниками в южной части Деканского плоскогорья? Да Гама задумался.

— Где я поеду, Деога? — спросил Маус, шатаясь под весом своего мешка. Он все еще смотрел на него с благодарностью, как и прошлой ночью.

— Кто тебя звал? — прозвучал голос Викторио из-за занавесок паланкина.

Маус поднял голову в изумлении.

— Господин…

— Ты останешься здесь. Ты мне не нужен, Маус.

Евнух выглядел так, словно его ударили ножом.

— Я же еду за своей невестой. Я не могу взять тебя с собой, не правда ли? Жди на складе. Я представлю ей тебя в подходящий момент.

С этими словами Викторио плотно задернул занавески паланкина шелушащейся рукой. Он так и не увидел, как подавленно смотрит Маус, как евнух пополз прочь, словно сломанная кукла. Но Да Гама все это видел и ругал Викторио, правда, только себе под нос.

Наконец все было готово; правда, исчез Слиппер. Но вот и он появился из ближайшего туалета, поправляя одежду.

— Так неудобно останавливаться в пути, в дикой местности, не правда ли, Деога? — сказал он, фамильярно улыбаясь, когда проходил мимо Да Гамы к своему паланкину.

Слиппер отказался от помощи старшего носильщика.

— Мне поможет Деога, — объявил он достаточно громко, чтобы услышали все.

Да Гама, не веря своим ушам, покачал головой, но Слиппер просто стоял перед паланкином и ждал.

Наконец, раздраженно крякнув, Да Гама спрыгнул с лошади. Слиппер шагнул в паланкин только после того, как Да Гама подал ему руку.

— Ты очень добр, Деога, — сказал евнух, затем склонился поближе и зашептал в ухо: — Маус рассказал мне про хараталу. У тебя что-то нестерпимо чешется? И никак не проходит? Мой дорогой друг, тебе следовало сказать об этом мне! Я бы поставил тебе припарки. Я знаю много рецептов. И харатала у меня есть, и многое другое. Могу поделиться, как только захочешь.

Дыхание Слиппера щекотало ухо Да Гамы. Он холодно посмотрел на евнуха.

— Это не то, что ты думаешь, — проворчал он.

Но Слиппер приподнял брови и улыбнулся понимающе. Именно это видели окружающие их люди и пришли к собственным выводам. Да Гама широкими шагами отправился назад к лошади. Уши у него горели.

— Поехали в Бельгаум, черт побери! — рявкнул он.

Караван тронулся с места.

ЧАСТЬ VI

Сожаление

— Похоже, что ты один не утратил здравого смысла, — сказала леди Читра Патану.

Даже если бы Читра могла его видеть, Патан все равно не изменил бы выражения лица, на котором ничего не отражалось, и не пошевелил бы головой. Он впервые сидел в просторных покоях Читры, где аромат тысяч роз наполнял воздух. Туда его привела Лакшми своей крошечной ручкой. Теперь маленькая девочка выглядывала из-за плеча леди Читры. На мгновение Патан задумался, не подмигнуть ли ей, просто для того чтобы посмотреть на ее реакцию. Но разговор был серьезным, он пребывал не в лучшем настроении, поэтому он только что-то пробормотал, чтобы Читра знала: он все слышал.

— Хотя ты и мусульманин, ты вел себя в моем дворце достойно. Поэтому я решила поверить тебе, — глаза Читры двигались под полуприкрытыми веками. — Я хочу, чтобы вы все уехали отсюда, пока не появились эти чудовища.

Патан не мог скрыть удивления, хотя его заметила только Лакшми.

— Я не понимаю, госпожа.

Читра вздохнула, но ее спина, прямая, как шомпол, не пошевелилась.

— Ты все понимаешь. Только притворяешься, что не понимаешь. Многие мужчины используют эту стратегию.

Лакшми что-то прошептала в ухо Читры.

— Она говорит, что ты оскорблен.

— Нет, госпожа. Я в долгу перед вами за вашу любезность. Мы все в долгу перед вами.

Читра фыркнула:

— Это любезность генерала Шахджи. Я только управляю его хозяйством, я сама здесь гостья. Он был добр и ко мне, — она склонилась поближе. — Он сказал, что знал твоего отца. И что твой отец был хорошим человеком.

Патан не отвечал.

— Он сказал, что я могу тебе доверять.

Мгновение спустя Патан ответил:

— Да.

— Аромат роз, влажных от росы, крики павлинов, влажный запах озерного бриза. Ты один мог по-настоящему понять, насколько этот дворец особенный.

И снова Патан сделал паузу, затем, словно сбрасывая маску, ответил:

— Да.

Читра улыбнулась. Он никогда не видел, чтобы она улыбалась, и красота внезапно появившейся улыбки на нежном лице подействовала на него, словно удар. Теперь он видел, что она не старая, и еще не так давно была красавицей, и даже больше, чем просто красавицей.

— Я рада, что ты сейчас не лицемеришь и не притворяешься. Места, подобного этому, нет на много миль вокруг. Может, есть в Каши, рядом с Гангом, или на берегу озера Пушкар, или при слиянии рек в Насике, может, в Пури, или в Каньякумари, где находится мой дом. В тех местах, как и здесь, все еще продолжает жить старый Индостан. Я здесь сохраняю его своей волей, словно нежный цветок. Ты меня понимаешь?

— Да. Я это почувствовал.

Читра вздохнула.

— Я могу сказать, что ты, капитан, тоже особенный, — она подняла руку, ладонью к нему, пока Патан не успел произнести ни слова. — Я забеспокоилась, когда ты приехал сюда, ты и фаранги.

Патан посмотрел на Лакшми, которая в эту минуту что-то шептала Читре в ухо. Ему было не по себе.

— Оставь нас, — сказала Читра Лакшми. Девочка, казалось, была поражена этим приказом. Она уходила прочь, но старалась идти медленно и не сводила глаз с Патана. — Ты должен быть честен со мной, капитан.

Она протянула руку в пустоту в поисках его ладони. Патан наблюдал, как она ищет его, а потом, смирившись, подвинулся к ней. Ее пальцы сжали его запястье.

Ее прикосновение словно отперло его сердце. Внезапно он обнаружил, что рассказывает Читре все.

— Что вы делаете со мной, госпожа? — спросил он, когда слезы брызнули у него из глаз.

Он не мог остановиться или даже замедлить речь. Он говорил о смерти разбойников, о спасении. О том, как он заметил Люси и как росло его чувство к ней. Он говорил о своем отвращении к Джеральдо из-за совращения Майи. На протяжении всего его рассказа Читра гладила его по руке и сидела неподвижно, если не считать движений невидящих глаз.

Она задала Патану много вопросов о Джеральдо и Майе. Казалось, что каждый его ответ — это иголка, которая вонзается в нее, но она все равно продолжала задавать вопросы. Наконец она прекратила спрашивать и долго сидела молча, поглаживая его руку. Снаружи пели птицы, где-то рядом кричали павлины.

— Ты никогда раньше не любил, капитан? — наконец спросила женщина.

У него возникло ощущение, будто ее рука сжимает ему сердце, и у него из глаз снова потекли слезы. Но Патан сглотнул рыдания и не ответил.

— Когда Кама выпускает свои стрелы, капитан, ни одно сердце не остается в безопасности, потому что их сладость полна яда. Ты говорил девушке из фарангов о своей любви?

Тыльной стороной свободной ладони Патан вытер слезы со щек.

— Она знает, госпожа.

— Ты путаешь разные вещи. Ты говорил ей? Да или нет?

Патан сглотнул слезы. Ему было стыдно из-за того, что он проявил слабость.

— Не прямо, госпожа.

— И, конечно, она ничего подобного не говорила тебе.

— Но я знаю о ее отношении ко мне. Ведь существуют не только слова. Есть другие способы.

— Не для слепых, капитан. Ты разве не слышал, что сердце слепо?

Патан поднял голову и посмотрел на Читру.

— Вы совсем другая, госпожа, — не такая, как я ожидал.

— Такой меня делает Богиня, капитан. Я такая не по собственной воле, — она вздохнула и отпустила его руку. — А теперь, капитан, к делу. Я не хочу, чтобы те, другие, приехали сюда. Этот караван из Биджапура. Может, я буду не против Деоги, но остальных здесь видеть не желаю. Ни этого хиджру, ни старого фаранга. Мне не нравится даже то немногое, что я про него слышала. Судя по всему, он — это просто состарившаяся версия фаранга Джеральдо, а Джеральдо — яд. Я полагаюсь на тебя.

— Но что конкретно вы хотите, госпожа?

— Я хочу, чтобы вы уехали — ты и другие гости. Чтобы вы уехали отсюда до прибытия каравана.

Патан задумался над этим.

— Поместье моей семьи находится недалеко отсюда. Мы можем встретить караван там.

Читра снова потрясающе улыбнулась, но на этот раз Патан увидел, что за улыбкой скрывается сильная боль.

— Да. Если ты не против, капитан. Сделай это ради меня. А теперь оставь меня, как оставляют труп… С сожалением и воспоминаниями, но не оглядываясь.

Патан встал и поклонился, хотя знал, что Читра этого не видит.

— Еще одна вещь, капитан. Скажи ей о своей любви. Скажи о ней перед тем, как пройдешь по мосту. Сила этого места направит твои слова так, что они останутся глубоко в ее сердце. Она любит тебя, капитан, и она будет счастлива.

* * *

Теперь Майя проводила большую часть времени с Люсиндой. Они мало разговаривали и много думали, но каждая была спокойнее в присутствии другой.

После прочтения письма Да Гамы Майя какое-то время оставалась с Люсиндой, но потом ушла, чтобы еще раз пробраться в комнату Альдо. Она проскользнула в его дверь, словно лунный свет. Он выглядел совсем по-другому в одежде фарангов. Раньше, только почувствовав, что она пришла, он сразу же поднял бы голову, но теперь… Теперь все его внимание было направлено на заточку черного меча.

Майя подождала минуту, потом прошептала его имя, и он ответил ей, не поворачивая головы:

— Нам с тобой теперь не о чем говорить. То, что было, прошло. Будет лучше, если ты сейчас уйдешь. Лучше, чтобы никто тебя здесь не видел.

Майя почувствовала, как побледнела.

— Но ты должен рассказать о нас, Альдо. Меня нельзя продать хиджрам. Ты не представляешь, что они со мной сделают. Ты должен рассказать о том, что было между нами.

Наконец Джеральдо поднял голову, и на его красивых губах мелькнула улыбка.

— Теперь я все понимаю, — сказал он. — Ты играла со мной. Ты планировала это с самого начала, не правда ли? Ты собиралась использовать наши удовольствия в своих целях.

— Разве ты не делал то же самое?

Джеральдо фыркнул:

— Скажи им сама. Я ничего говорить не собираюсь.

Он вернулся к своему мечу.

— Но ты должен им сказать. Они мне не поверят.

— Ты права. Они тебе не поверят. А без моего подтверждения получится, будто ничего не произошло. О, не притворяйся такой невинной. Ты получила то, что заслужила.

— Альдо, прошу тебя!

— Побереги слезы. Я уверен, что они у тебя появляются и исчезают, как только ты этого захочешь. В отличие от тебя, моя дорогая, я совсем не желаю болезненной смерти, — он улыбнулся, но не посмотрел на нее. — И вообще, какая разница? Может, мусульманин испытал бы отвращение, узнав, что я проникал в тебя, или даже индус. Но какое дело евнуху? Разве они не считаются даже ниже фарангов? Кроме того, я думаю, у них на тебя другие виды.

Майя похолодела.

— Какие?

— Та твоя коробка с мечом внутри. Откуда у профессиональной танцовщицы, девадаси, меч фарангов, который стоит целый лак? Невольно задумываешься. А еще есть тот мешочек, отсутствующий мешочек, который ты отдала Да Гаме. Интересно, что в нем хранится? Предполагаю, что и евнухи об этом задумываются. Об этих вещах, о том, что еще может тебе принадлежать. И о том, что еще ты можешь знать, — губы Альдо растянулись в улыбку, но глаза оставались холодными. — Выглядишь ты не очень хорошо. Хочешь подышать воздухом?

— Но у меня больше его нет… — прошептала она.

— Да, я знаю. Ты отдала его Да Гаме, дорогому надежному Да Гаме, всеобщему дяде, всеобщему другу, — Джеральдо фыркнул. — Будь осторожна, моя сладкая. Не доверяй кому попало. Разве никто никогда не предупреждал тебя об осторожности?

Не осознавая, что делает, Майя вылетела из комнаты Альдо. Она пробежала половину двора и только тогда остановилась, сжала голову руками и заплакала. Ей каким-то образом удалось добраться до женской половины. Там она ворвалась в комнату Люсинды, рухнула рядом с ней и разрыдалась. Люсинда обняла ее и спросила, что случилось, но Майя не ответила.

Она спала на ковре рядом с кроватью Люсинды. Ни одна из женщин не отдохнула… Они всю ночь ворочались, боясь возможных снов.

На следующее утро Майя помогла Люсинде зашнуровать новый корсет и надеть тяжелую, пышную юбку, которую прислал Викторио.

— Вот так одеваются бедные женщины, — пояснила ей Люсинда. — Они не могут позволить себе плотный шелк для юбок на обручах и китовый ус. Вместо этого они заполняют выемки кусочками тряпок.

— Но разница едва ли заметна, — солгала Майя.

Лицо Люсинды, как и лицо Майи, ничего не выражало. Ее голова была заполнена мыслями, но она ушла в себя, и поэтому мысли не отражались на лице.

Одевшись, Люсинда достала из маленького сундучка, стоявшего ярдом с кроватью, серебряную коробочку и открыла крышку.

— Хочешь? — спросила она Майю и протянула ей мышьяк.

— Откуда у тебя это? — поинтересовалась Майя. — И почему ты предлагаешь мне дравану?

Люсинда удивленно посмотрела на подругу.

— Это мышьяк, который используется для отбеливания и очищения кожи. А что такое дравана, сестра?

— Ты не знаешь? Это средство для страсти, чтобы совокупление приносило больше удовольствия. Твой кузен предлагал мне то же самое.

— Не может быть! — воскликнула Люсинда.

— Может. Выглядело то средство точно так же. И точно так же пахло, как чеснок. От него у меня только закружилась голова. Твой кузен сказал, что я мало приняла, но я не хотела больше.

У Люсинды округлились глаза.

— Ты правильно сделала. Это яд, про который я тебе говорила. От малого количества бледнеешь. А от слишком большого…

Лицо Майи стало серьезным.

— Дай мне немножко.

Люсинда протянула коробочку.

— Нужно совсем чуть-чуть, на язык.

— Нет! — у Майи загорелись глаза. — Дай мне, сколько обещала. Достаточно, чтобы убить.

Люсинда подумывала, не отказать ли ей. Не спросить ли, что собирается сделать Майя? По она уже и так знала, знала по горящим глазам Майи, неотрывно смотревшей на нее. Собственные мысли Люсинды тоже были мрачными. Иметь мышьяк — значит иметь власть, быть способной распоряжаться своей судьбой. Мышьяк давал свободу, хотя и самый трудный вид освобождения. И она обещала Майе, в конце концов.

— Принеси кусочек ткани, — наконец сказала Люсинда.

Майя нашла небольшой шелковый носовой платок, и Люсинда выложила на него половину мышьяка. Она осторожно вытерла пальцы краем носового платка, а потом завязала уголки и передала узелок Майе.

Тут Люсинда увидела, что у нее на пальце осталось несколько маленьких красных точек. Она протянула руку и коснулась кончиком пальца губ Майи, затем собственных.

— Теперь мы на самом деле сестры, — сказала она.

* * *

На следующее утро Люсинда увидела Патана во дворе седлающим коня. Она не могла сдержаться и поспешила к нему. Заметив ее, он резко подтянул подпругу. Он злился. Она видела, как меняется его лицо по мере ее приближения. Глаза потускнели, рот принял жесткие очертания. Патан напрягся, словно солдат, вытягивающийся по стойке смирно. В целом он казался сдержанным, холодным и надменным, как во время их первой встречи в Гоа.

«Что случилось с моим Мунной?» — кричал голос у нее в сердце. Но тяжесть юбок и тугой корсет шептали ответ: Люси тоже исчезла.

Однако, несмотря ни на что, он встретился с ней взглядом и не отводил глаз, пока она не оказалась рядом.

— Ты уезжаешь? — ее голос прозвучал резче, чем ей хотелось бы.

— Ты же знаешь о моих планах. Я вернусь завтра вечером с паланкинами и лошадьми. Ты же все это слышала вчера вечером, не правда ли?

— Я думала, что ты со мной попрощаешься.

Ей стало не по себе от его холодности. Несколько футов между ними казались Люсинде пропастью. Глядя в его лицо, она вспоминала влажность и податливость его губ, касающихся ее собственных, и прикосновение его длинных пальцев к голой коже у нее на талии. Она вспоминала, как неожиданно скользил его язык, и отвернулась.

— Я хотела, чтобы ты попрощался.

— Я не мог этого вынести, — прошептал он.

Она поняла, что каменная неподвижность лица и отсутствие какого-либо выражение — это результат сильнейшего волевого усилия.

«Да он же словно ребенок! — подумала Люсинда. — Он думал, что мне понравится, если он не покажет свою боль».

Она подошла к нему, теперь их разделяли только ее широкие юбки. Патан не мог подойти ближе, не прижимаясь к ее пышной одежде.

— Ты будешь меня помнить, Мунна? — прошептала Люсинда и протянула руку. С того места, где она стояла, она не могла его коснуться.

Мужчина посмотрел на ее бледную руку, покрытое белой пудрой лицо и пышную неудобную одежду. Он вглядывался в нее, словно пытаясь заглянуть за маску, которую она надела. Патан поднял обе руки и сжал протянутые пальцы так нежно, как держат птичку.

— Ты мне ближе, чем мое дыхание, — сказал он. На мгновение его глаза утратили холодность, и Люсинда увидела, что он напуган. — Ты должна выходить за него замуж, Люси?

— У меня нет выбора, Мунна.

Его лицо посуровело.

— Что ты говоришь? Я мог понять, когда ты была помолвлена. Но та помолвка расторгнута.

— Теперь есть другая.

— Она ничего не значит! Я теперь это понимаю. Ты не давала никаких обещаний, Люси! Это воля другого, не твоя!

— Я приняла ее. Я — Дасана, и моя воля не принадлежит мне, — она опустила голову. — Я не больше, чем кукла, Мунна. Другой дергает за веревочки, — она отдернула руку. — Послушай, Мунна. Это мой долг перед моей семьей. Правда, ему будет принадлежать только мое тело, но не мое сердце.

— Разве у меня нет семьи? Никаких обязательств? Тем не менее я готов отказаться от всего этого ради счастья, ради любви. Ради тебя.

Люси подняла голову, словно увидела его в первый раз.

— Ты не христианин и не португалец. Мы такие разные, ты и я.

Он напрягся, лицо стало каменным.

— Предположим, я надел бы одежды фарангов и стал пить кровь, как христианин. Тогда я был бы подходящим?

— Нет! — закричала Люсинда и шагнула от него. Она отпрянула от подобной мысли.

— И я собирался отдать свое сердце тебе? Будь ты проклята, и будь прокляты все женщины! — закричал Патан в ярости.

Его словно объяло огнем. Один раз Люсинда уже видела его в такой ярости — тогда на перевале он убивал напавших на нее разбойников, и его руки были залиты их кровью. Больше не глядя на Люсинду, Патан шлепнул ладонью лошадь и вскочил на нее на ходу, а затем галопом понесся из ворот и по насыпной дороге.

— Мунна! — у Люсинды пересохло в горле, и она едва ли слышала собственные слова. Она ощутила вкус океана и поняла, что это ее собственные слезы. Потом она снова крикнула: — Мунна!

Слово эхом отдалось от стен дворца. Он уехал. Из ниоткуда появилось облако и закрыло солнце. Двор погрузился в тень.

— Я никогда не хотела этого, — прошептала она, обращаясь к пустым воротам. — Я никогда не хотела, чтобы ты менялся, дорогой Мунна, — она всхлипнула, у нее перехватило дыхание. — Возвращайся. Позволь мне тебе это сказать.

Люсинда вздрогнула, поправила юбку, глубже воткнула шпильки в волосы, потом развернулась и пошла прочь. Ее не видел никто, кроме одного человека, который только посмеивался над случившимся.

* * *

— Пока мы отсюда не уедем, почему бы тебе не поносить сари, сестра? — спросила Майя.

Они с Люсиндой пришли к широким качелям в саду леди Читры. Обе теперь лежали на спине и глядели сквозь листья мангового дерева на облака и голубое небо. Веревки по углам тихо поскрипывали. Девушки лежали так, что их головы слегка касались друг друга. От близости им обеим становилось легче. Майя рассказала Люсинде о своем разговоре с Джеральдо. После этого Люсинда рассказала Майе про Патана и про то, что произошло во дворе. Теперь у них не было секретов друг от друга.

— Я не смею об этом думать, сестра. Я должна думать о том, что есть, а не о том, что могло бы быть.

— Время еще остается.

В том месте, где голова Майи касалась ее собственной, Люсинда чувствовала легкую вибрацию при каждом слове. Это было щекотно. Люсинда улыбнулась. Когда Майя задала следующий вопрос, Люсинда почувствовала, как у нее гудит голова.

— Ты никогда не думаешь о смерти?

Вопрос Майи ее не удивил. Теперь у них обеих был мышьяк, а, когда носишь при себе яд, мысли о смерти естественны. Конечно, если бы рядом находилась леди Читра, Майя не стала бы касаться этой темы, но Читра не выходила уже несколько дней, с тех пор как пришло письмо Да Гамы.

— По правде говоря, я больше думаю об убийстве, чем о смерти, сестра, — тихо ответила Люсинда. — Но ты спросила, думаю ли я о ней… Отвечаю: да, думаю.

— Как ты ее представляешь?

Люсинда долго не отвечала. Майя ждала, затем снова заговорила.

— Я думаю, что это холод, словно тень, — Майя сделала паузу. — Так было, когда умерла моя мама.

— А что потом? — спросила Люсинда.

— Я думаю, что это сон. Какое-то время темнота. Затем ты видишь свое следующее тело. Оно сияет для тебя, освещая путь, ждет тебя. Ты надеваешь тело ребенка, как сандалию на ногу. Затем начинается другая жизнь.

— А разве нет конца? — теперь не ответила Майя. Люсинда продолжила: — Когда я умру, я хочу конца. Я хочу, чтобы меня обнимали его руки. Я хочу в последнюю минуту видеть его глаза, а своим последним дыханием почувствовать его поцелуй.

Люсинда говорила так тихо, что Майя едва слышала ее из-за скрипа качелей и веревок.

Майя протянула руку и коснулась лица Люсинды.

— Сестра, разве у тебя совсем нет надежды?

Люсинда сжала ее пальцы.

— Теперь для меня ничего не осталось, кроме смерти. Я умру или буду ходить среди живых с мертвым сердцем. Или, может, я убью.

— Кого? — спросила Майя.

— Кого бы убила ты, сестра? Кто разрушил твою жизнь?

В мыслях Майи промелькнуло полдюжины лиц.

— Я не должна так думать, — прошептала она.

— А я не должна носить сари, — ответила Люсинда. — Это то же самое: некоторые мысли слишком болезненны, чтобы их себе позволять.

Качели медленно раскачивались, сверху подрагивали ветки. Люсинда лежала в теплой одежде под дневным солнцем и стала медленно погружаться в сон.

Сквозь дремоту она услышала, как говорит Майя. Голос шел словно изнутри ее самой. Каждое слово, вибрируя в месте соприкосновения их голов, создавало яркий образ в сонном мозгу Люсинды.

— Прошлой ночью мне снился сон, — сказала Майя. — Мой дух перенесся на планету Гуру, где меня нашла моя любимая наставница. Она взяла меня за руку, и мы полетели. Она живет там наверху горы, на острове в океане из чистого молока. Небо было ясным и наполнено яркими звездами. Мы летели так высоко, что я уже думала коснуться солнца, но потом мы внезапно начали спускаться. Я думала, что мы падаем, но гуру крепко держала меня и показала на океан. Мы нырнули в молоко.

Я увидела, что океан — это та самая пустота, из которой появляются все создания. Он был абсолютно спокойным, безмятежным, готовым создать бесчисленные множества живого. Когда мы вдвоем плыли по нему, молоко принимало миллионы форм. Пузырьки превращались в предметы, которые мгновение спустя растворялись и исчезали.

Моя гуру привела нас к гигантскому строению, белому, словно побелевшие старые кости. Оно показалось мне огромной колокольней. У бесконечных стен бурлило молоко. Я увидела там миллион вырезанных ярких белых фигур. Мужчины и женщины — не боги, а люди, такие, как мы, — прижимались друг к другу, касались друг друга и переплетались друг с другом. Все они были парами. Все! Они обнимались, целовались и совокуплялись всеми возможными способами.

Затем я увидела, что это не резьба, а живые люди, которые вздрагивают и извиваются в яростных объятиях. Миллион, миллионы пар, соединенных в бесконечной страсти. Они были везде, где только мог видеть глаз.

Вскоре гуру повела меня назад, прочь от бурлящей воды и совокупляющихся пар, и наконец я увидела строение полностью. Огромная башня тянулась в бесконечное небо и уходила в бесконечную глубину. Каждый дюйм ее поверхности казался живым от различных форм страсти и желания.

«Что ты мне показала, гуру?» — закричала я. Но вместо ответа она только взяла мою руку, и мы полетели вниз, вдоль всей длины огромного шпиля. У меня кружилась голова. Башня была такой огромной, а мы — маленькими, как мошки, рядом с ней. Тогда моя гуру вытянула руку и показала мне, что основание башни далеко внизу окружено огромным и удивительно красивым кругом, пульсирующим, словно кольцо света. И я резко вдохнула воздух, поскольку наконец поняла, что вижу.

«Это желание, дочь, бесконечное проникновение, которое на протяжении вечности создает вселенную, — сказала мне моя гуру. — Это огромный лингам Шивы, источник всего созидания, а вон там — безграничная плодородная йони Богини, которая охватывает его и принимает в себя. Их бесконечное желание созидает сквозь время в трех мирах. Ты удивляешься, что страстно хочешь почувствовать эту пульсацию у себя в душе? Желание — это суть богов, дочь моя, и мы болезненно хотим почувствовать, как эта божественность живет внутри нас».

Голос Майи по мере приближения к концу рассказа становился все тише. Люсинда уже дышала глубоко и ровно. Они вместе качались и спали под длинными темными ветками и ярким небом — и вместе мечтали.

* * *

На следующий день Люсинда в одиночестве стояла на веранде и смотрела на озеро, туда, где прибрежная дорога подходила к насыпной. Вдоль всего дальнего берега на высокой траве сукновалы расстелили длинные куски яркого, только что сотканного шелка, чтобы он высох на солнце. Шелк трепетал на ветру, словно перья гигантской птицы. Но эта картина не могла отвлечь Люсинду. Она не отводила глаз от дороги.

Поэтому она не заметила, как подошел Джеральдо и сел на ограждение рядом с ней. Наверное, он нашел какой-то способ ходить так, чтобы его сапоги не стучали. Во всяком случае, он оказался рядом, глаза, как и всегда, блестели, на губах играла ироничная и двусмысленная, намекающая на что-то непристойное улыбка.

— Итак, кузина, — весело заговорил он. — Теперь ты выйдешь замуж быстрее, чем думала.

Люсинда гневно посмотрела на него, но глаза Альдо продолжала смеяться.

— Только что был старый дядя, теперь твой муж. Дорогой старый дядя Викторио.

— Я буду очень признательна, если ты прекратишь повторять «старый», кузен. Разве все и так недостаточно плохо?

— По крайней мере, твое будущее обеспечено. Ты знаешь, что с тобой случится. Твой дядя теперь твое будущее.

— Посмотрим, — сказала Люсинда после паузы. — Что ты от меня хочешь, Альдо?

Джеральдо склонился вперед, вытянул руку и положил ей на плечо.

— Я понимаю тебя, дорогая Люси. Я понимаю тебя больше, чем кто-либо другой. Разве мы не похожи во многом? Очень во многом? Иностранцы. Бездомные. Одинокие. И те, кого мы любим, нас покинули.

— Это ты бросил мою сестру, — ответила она. Джеральдо вопросительно приподнял бровь. — Я имею в виду Майю!

Джеральдо грустно покачал головой.

— Это она тебе так сказала? Где же ее гордость?

— Ты утверждаешь, что она лгунья?

Джеральдо выглядел обиженным.

— Я джентльмен, кузина. Я никогда не скажу ничего подобного. Однако разве ты не понимаешь, что она меня использовала?

— Я не видела, чтобы ты сопротивлялся.

— Конечно, нет. Я же мужчина. У меня есть желания. Точно так же, как и у нее. Точно так же, как и у тебя, кузина… — Джеральдо многозначительно посмотрел на нее. — Точно такие же, как у тебя.

Почему-то вдруг стало очень тихо. Только что птицы летали над самой поверхностью озера — а теперь исчезли. Слышалось только кваканье лягушек и стук ее собственного сердца.

— Какой будет твоя жизнь без настоящего мужчины, кузина? Ты готова отказаться от всякой надежды на удовольствие? Ради старого дяди Викторио? Боже мой, он залезет на тебя раз или два, перед тем как навсегда утратит такую способность. Раз, два, а что потом? Месяцы? Годы? И тогда какие у тебя останутся надежды, кузина? Что когда-нибудь тио Викторио удастся не заснуть достаточно долго, чтобы прийти к тебе в постель? Ты будешь женой, но будешь ли ты женщиной?

Люсинде хотелось закричать, ударить по довольному лицу Джеральдо, но ее губы словно замерзли, как и руки. Он знал, что она не может не слушать его голос.

— Что ты будешь делать? У женщин в гареме имеются приспособления. Ты сумеешь такое приобрести? Ты станешь им пользоваться? Или найдешь себе мерина с длинным мягким языком? Например, Слиппера, хотя, насколько я понимаю, он поднялся в этом мире. Ну, тогда какого-нибудь другого Слиппера, в таком же положении, как был наш, когда выражал готовность тебя мыть. Многие женщины любят хиджрей больше, чем мужей, или, по крайней мере, так говорят.

Хотя у Люсинды горели уши и покраснели щеки, она не могла найти ни слова в ответ.

— Но есть я, кузина. Подумай о том, что я предлагаю. Мы — семья. Наш язык, наши обычаи, наши темпераменты похожи. В этой чужой стране у нас с тобой много общего. Даже общие потребности, кузина.

Наконец она смогла шевелить языком.

— Уходи. Уходи прочь.

Джеральдо улыбнулся, встал, схватил ее за плечи и склонился к ее лицу, но поцеловал ее только в лоб. Словно случайно, его пальцы скользнули у нее по груди, когда он отступал.

— Спроси свою подругу — свою сестру, как ты ее называешь. Спроси ее, насколько было приятно время, которое мы провели вместе. Спроси ее, была ли она удовлетворена. И насколько часто. Спроси.

— Уходи.

— Когда дорогой старый дядя Викторио рухнет на тебя и будет хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, когда ты окажешься в капкане под его обвислым, старым телом, думай обо мне, дорогая кузина, думай обо мне. Думай обо мне, как я буду думать о тебе.

С этими словами Джеральдо пошел прочь. На этот раз его сапоги громко стучали по плитам. Люсинда повернулась и снова стала смотреть на озеро; она проклинала себя за последние слова, сказанные Патану.

* * *

В тот вечер Патан не вернулся, но появился на насыпной дороге, ведущей во дворец, на следующее утро, едва рассвело. Как только он с сопровождающими въехал во двор, то заявил о немедленном отправлении.

Майя с Люсиндой вышли во двор, обнявшись и склонив головы друг к другу. Им не требовались слуги и чья-либо помощь: у них осталось слишком мало вещей. Джеральдо наблюдал холодным взглядом и то и дело недовольно посматривал на холщовый мешок Майи.

— Готовы? — спросил Джеральдо.

Ироническая улыбка, которая казалась такой привлекательной в кабинете Карлоса в Гоа, теперь раздражала Люсинду, и она не ответила. Джеральдо усмехнулся и повернулся к Патану.

— Паланкин для этих двух, капитан?

Патан кивнул. Джеральдо с подчеркнутой официальностью проводил женщин к паланкину, который несли восемь человек. Ни одна из женщин не смотрела на Джеральдо. Когда они добрались до паланкина, он демонстративно улыбнулся, потом пошел прочь, безмятежно посмеиваясь.

— Вам удобно, госпожа? — спросил старый старший носильщик, когда они устроились на подушках. — А вам, госпожа?

Женщины ответили утвердительно. Майя устроилась в углу, достала книгу из пальмовых листьев и положила на колени. Люсинда поправляла верхние и нижние юбки.

— Не хватает только Слиппера, — уныло сказала Люсинда.

— Он скоро появится, — ответила Майя.

Старший носильщик собрал подчиненных, и они выстроились у шестов. Майя высунулась из-за занавесок паланкина.

— А что с нашей хозяйкой, капитан?

— Думаю, она не придет, — ответил Патан из седла.

— Ты не прав.

Появилась Читра, одетая так, как в тот день, когда они увидели ее впервые. Золотистая шаль трепетала на ветру у нее за спиной, длинная палка стучала по плитам при каждом шаге. Лакшми, державшая ее за руку, казалась более худой, чем раньше.

Патан спешился и, к удивлению Джеральдо, встал на колени и коснулся головой стоп Читры. Джеральдо стало забавно.

— Встань, мой мальчик, — сказала она.

Слепая женщина нашла его рукав и потянула вверх, а потом зашептала что-то ему в ухо. Люсинда увидела, как он качает головой и отвечает: «Нет». Читра снисходительно улыбнулась — так мать улыбается при виде чьего-то ребенка, который плохо себя ведет.

— К девушкам, — приказала Читра, и Лакшми повела ее к паланкину. Люсинда перебралась к краю, чтобы обнять хозяйку дворца. Когда щека Читры коснулась ее, Люсинда услышала шепот: — Мужайся, сестра, мужайся. Не забывай меня.

Открыв глаза, Люсинда увидела, как на нее смотрит Лакшми. Внезапно ей в голову пришла мысль.

— Иди сюда, — сказала она девочке, роясь в мешке. Наконец она нашла миниатюрный медальон маркиза Оливейры, все еще висящий на тонкой золотой цепочке. — Оставь цепочку и выброси остальное, — прошептала она.

Но по лицу Лакшми Люсинда поняла, что девочка сохранит все, как таинственный сувенир.

К этому времени Читра и Майя уже почти закончили прощаться. Читра шагнула назад.

— А теперь уезжайте, и пусть вас защитит Богиня. Не забывайте о проведенном здесь времени и помните меня!

Читра отошла от паланкина, и носильщики снова взялись за шесты. Люсинда почувствовала, как ее качнуло, когда они его поднимали. Она взглянула на Читру и с удивлением увидела, как та машет Патану, словно может его видеть.

— Давай, давай, капитан! Выполняй свой долг!

Казалось, что Патан с большой неохотой оставил лошадь, на которую садился, и медленно подошел к паланкину, потом повернулся к Люсинде. Он бросил взгляд на Читру, которая не сводила с него слепых глаз, затем посмотрел в глаза Люсинде. Сила его взгляда была такой огромной, что она почувствовала, как у нее все дрожит. Наконец он склонился к ней, его губы оказались в том месте, где ее ухо встречается со щекой. Она чувствовала его дыхание, словно молчаливый шепот, но он ничего не говорил. Затем мужчина распрямился и встретился с ней взглядом.

— Я тебя хочу, — сказала она по-португальски в ответ на его молчание.

Люсинда заговорила, не собираясь этого делать, слова выскользнули из нее, словно по собственной воле. Люсинда задрожала. Патан удивленно посмотрел на нее: хотя он все слышал, но, конечно, ничего не понял. Патан расправил плечи, а затем медленно, напряженно отправился назад к лошади. Люсинда следила за каждым его шагом. Он не обернулся. Джеральдо с лошади видел все и едва мог сдержать веселье.

— Трогаемся! — крикнул Патан, садясь в седло.

Он взмахнул рукой и повел медленную процессию через ворота. Читра и Лакшми махали им вслед.

Когда караван добрался до насыпной дороги, Майя перебралась поближе к Люсинде.

— Что ты сказала?

Но Люсинда не могла ответить.

Носильщики старалась не идти в ногу, и по большей части у них это получалось. Когда случайно их шаги сливались, паланкин дергался и кренился, но затем снова начиналось мягкое покачивание: носильщики опять шли каждый по-своему.

— Не так, как на слоне, не правда ли? — улыбнулась Майя, но Люсинда была слишком погружена в свои мысли, чтобы отвечать.

Когда они добрались до другого берега, Майя повернулась, чтобы еще раз взглянуть на озерный дворец.

— Мне жаль, что я так мало танцевала в храме, — пробормотала она себе под нос, словно разговаривала сама с собой. — Мне жаль, что я так мало времени провела с Читрой и Лакшми. Наверное, я больше никогда их не увижу.

— Я тебя хочу, — произнесла Люсинда. Майя подняла голову. — Вот что я сказала. Это просто вырвалось. Я произнесла это раньше, чем поняла, что говорю. — Майя приподняла брови в ожидании. — Он не понял. Как он мог понять португальский? — тихо продолжала девушка. — Это означает: «Я тебя хочу», — она повернулась к Майе, теперь в ее глазах блестели слезы. — Почему он ничего не сказал?

Майя протянула руку и взяла ладонь Люсинды в свою. За их спинами дворец терялся в тумане, поднимающемся от озера.

— Но разве ты не могла ничего понять по его взгляду? По его дыханию?

— Почему он молчал?

— Он мужчина. Мне очень жаль, сестра.

— Что с нами станется? — прошептала Люсинда.

Но Майя только покачала головой.

* * *

Будущий муж Люсинды Дасаны рыгнул.

Это был его час. Это был его караван. Это были его люди. Огонь, который освещал их лица, был его огнем. Вино, которое они пили, было его вином. Словно чтобы это подчеркнуть, он рыгнул еще раз.

— Вы ели слишком быстро, сеньор Суза, — улыбнулся с другой стороны костра Слиппер. — А может, слишком много? Может, повар, которого нанял сеньор Деога, не подходит?

— Нет, сеньор мерин, вы ошиблись, — Викторио широко развел руки и расплескал вино из кувшина. — Просто меня беспокоит пищеварение.

— А может, вы простудились, господин? — продолжал Слиппер сладким, словно мед, голосом. — Я вижу, что у вас слезятся глаза.

— Это только из-за дыма, — Викторио с трудом сдержал очередной позыв рыгнуть, надул щеки, потом выдохнул воздух. Он встал со складного стульчика и насмешливо улыбнулся, расплескав еще вина. — Господа… милые люди… — Викторио постарался встать прямо и кивнул Слипперу. — Я скоро вернусь. Мне нужно… принять лекарство.

С этими словами он, шатаясь, отправился к своему шатру.

— Лекарство? — пробормотал Да Гама с