Book: Темные кадры



Темные кадры

Пьер Леметр

Темные кадры

Купить книгу "Темные кадры" Леметр Пьер

Паскалине

Мари-Франсуазе, с самыми теплыми чувствами

Я принадлежу к тому невезучему поколению, которое пытается удержать хрупкое равновесие между днем вчерашним и днем сегодняшним и которому неуютно и там и тут.

Вдобавок, как вы, вероятно, заметили, я не строю никаких иллюзий.

Дж. Томази ди Лампедуза. Гепард

Pierre Lemaitre

CADRES NOIRS

Copyright © Calmann-Lévy, 2010

© Р. Генкина, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

До

1

Я никогда не был жестоким человеком. Как бы далеко я ни забирался в своих воспоминаниях, убить мне никогда никого не хотелось. Вспышки гнева случались, не спорю, но не желание действительно причинить кому-то зло. Уничтожить. Поэтому тут я поневоле сам себе удивился. Жестокость – она как алкоголь или секс, это не явление, а процесс. Ей поддаешься почти незаметно, просто потому, что уже созрел для этого, потому, что все происходит в должный момент. Я сознавал, что вышел из себя, но и подумать не мог, что это состояние перерастет в холодное бешенство. Что меня и напугало.

А еще то, что обратилось оно на Мехмета, если уж честно…

На Мехмета Пехлевана.

Он турок.

Живет во Франции уже десять лет, но словарный запас у него беднее, чем у десятилетнего ребенка. У него всего два способа самовыражения: или орать, или ходить с кислой рожей. Когда он орет, то мешает французский с турецким. Никто ничего не понимает, но всякий легко догадывается, чтó он о нем думает. В «Фармацевтических перевозках», где я работаю, Мехмет занимает пост контролера, и согласно законам, близким к дарвиновским, всякий раз, когда его повышают по службе, он тут же проникается глубоким презрением к своим прежним сослуживцам и смотрит на них как на червей ползучих. Я часто сталкивался с этим феноменом на протяжении своей карьеры, и не только со стороны бывших эмигрантов. В сущности, такое свойственно многим, выбившимся из низов. Стоит им продвинуться наверх, как они отождествляют себя со своими боссами, да еще с такой силой убеждения, какая самим боссам и не снилась. Этакий «стокгольмский синдром»[1] перенесенный на служебные отношения. Только не надо путать: Мехмет не воображает себя боссом. Все закручено еще интересней: он воплощает собой босса. Он «представляет» босса, когда того нет на месте. Разумеется, на таком предприятии, как наше, где работает около двухсот наемных сотрудников, никакого босса в прямом смысле слова нет, есть только начальники. Однако Мехмет слишком преисполнен сознания собственной значимости, чтобы отождествлять себя с каким-то простым начальником. Поэтому он отождествляет себя с некой абстракцией, высшим концептом, который он именует Дирекцией, что полностью лишено смысла (здесь никто в глаза не видывал ни одного из директоров), но весьма многозначительно: Дирекция – это звучит как Путь, Предназначение. На свой манер Мехмет, поднимаясь по лестнице служебной ответственности, приближается к Богу.

Я начинаю в пять утра, и, в сущности, это не работа, а подработка (подчинительный префикс отражается в данном случае и на размере оплаты). В мои обязанности входит сортировать ящики с медикаментами, которые затем отправятся в пригородные аптеки. Я этого не застал, но говорят, что Мехмет восемь лет занимался тем же самым, прежде чем стать контролером. На сегодняшний день он облечен властью командовать тремя «червями ползучими», а это не так уж мало.

Первого червя зовут Шарль. Забавное имечко для бомжа. Он на год моложе меня, худой как жердь и поглощает спиртное как бездонная бочка. Его называют бомжом для краткости, хотя место жительства у него имеется, и вполне определенное. Он живет в своей машине, которая встала на прикол лет пять назад. Он говорит, что это его «недвижимая движимость», – такой уж у него юмор, у нашего Шарля. А еще он носит водонепроницаемые часы величиной с тарелку и с кучей циферблатов. На зеленом светящемся браслете. Представления не имею, откуда он и что довело его до такой крайности. В чем-то он чудаковат, наш Шарль. Например, он не знает, сколько времени стоит в очереди на социальное жилье, но с точностью может ответить, как давно перестал подавать прошения о его получении. Пять лет семь месяцев и семнадцать дней назад, по последним выкладкам. Шарль подсчитывает, сколько времени прошло с того момента, как он окончательно потерял надежду вновь обрести кров. «Надежда, – говорил он, воздевая указательный палец, – суть мерзость, придуманная Люцифером, чтобы люди терпеливо переносили все невзгоды». Не он придумал, где-то я это уже слышал. Даже поискал, откуда цитата, но не нашел. И все же вот вам доказательство: за внешностью алкаша Шарль скрывает определенный культурный багаж.

Другой червь – молодой парень из Нарбонны по имени Ромен. Он небезуспешно играл в театральном кружке своего лицея, а потому возмечтал о карьере актера и сразу же после получения аттестата отправился в Париж, но его не взяли ни на одну, даже самую мизерную роль, потому что, со своим южным акцентом и раскатистым «р», он рычит, как д’Артаньян. Или как Генрих IV. И вот этим самым камнедробительным говором он зачитывал «Нас двинулось пятьсот; но воинство росло, / И к берегу реки три тысячи пришло…»[2] – все просто покатывались со смеху. Он записался на какие-то речевые курсы, но все без толку. Брался за любую подработку, лишь бы она оставляла ему время бегать по кастингам, где никто его не замечал. В один прекрасный день до него дошло, что его фантазиям не суждено реализоваться. С Роменом – актером кино было покончено. К тому же самым большим городом, который он до той поры видел, была Нарбонна. Париж быстро его раздавил и уничтожил. У него начались приступы детской хандры и ностальгии по родным местам. Вот только возвращаться домой с пустыми руками он не желал. Поэтому начал копить деньги и мечтал теперь о единственной роли – блудного сына. С этой целью он хватался за любой приработок, который ему подворачивался. Энтузиазм муравья. Оставшиеся свободные часы он проводил в Second Life, MSN, MySpace, Twitter, Facebook и куче других сетей, то есть там, где, как я полагаю, его акцент был не слышен. По словам Шарля, у него были большие способности к информатике.

Я работаю по три часа каждое утро и получаю за все про все пятьсот восемьдесят пять евро «грязными» (когда говорят о маленьких зарплатах, всегда добавляют «грязными», из-за взносов в фонд социального страхования). Домой возвращаюсь около девяти часов утра. Если Николь задерживается, то мы даже иногда пересекаемся. В таких случаях она бросает мне: «Я уже опаздываю» – и целует в нос, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

Итак, в то утро Мехмет так и кипел. Вот-вот лопнет. Полагаю, его допекла жена. Быстрыми неровными шагами он мерил погрузочную платформу, где выстроились ящики и картонные коробки. И так крепко сжимал свою распечатку, что аж костяшки пальцев побелели. Чувствовалось, что на этом парне лежит огромная ответственность и личные проблемы только добавили напряжения. Я пришел минута в минуту, но едва он меня увидел, как забулькал и зафыркал. На его взгляд, явиться вовремя – это недостаточное свидетельство служебного рвения. Вот он, например, приходит на час раньше. Его завывания были не вполне членораздельны, но главное я уловил, а именно: с его точки зрения, я был последней задницей.

Хотя Мехмет и гонит волну, сама по себе работа не очень сложная. Разбираешь пакеты и выкладываешь их в картонные коробки, на поддонах. Обычно коды аптек крупно написаны на самих пакетах, но иногда, не знаю уж почему, номера отсутствуют. Ромен говорит, что принтер плохо отрегулирован. В таких случаях можно найти код в длинной череде букв, мелко напечатанных на этикетке. Кодом являются одиннадцатая, двенадцатая и тринадцатая буквы. Но тут я не могу обойтись без очков, а это целая канитель. Нужно достать их из кармана, нацепить, наклониться, отсчитать буквы… Недопустимая потеря времени. Видела бы меня Дирекция! А именно в то утро первый же пакет, за который я взялся, оказался без маркировки. Мехмет развопился. Я наклонился. И в этот момент он пнул меня в зад.

Было чуть больше пяти утра.

Меня зовут Ален Деламбр, мне пятьдесят семь лет.

Я безработный.

2

Поначалу я пошел работать в «Фармацевтические перевозки», просто чтобы чем-нибудь себя занять. По крайней мере, так я сказал Николь, но ни она, ни девочки на это вранье не купились. В моем возрасте не вскакивают в четыре часа утра за сорок пять процентов от минимальной зарплаты с единственной целью слегка поразмяться. Довольно запутанная история. Хотя нет, не особо. Вначале моя зарплата была не так уж нужна, а теперь дело другое.

Вот уже четыре года я сижу без работы. Четыре года будет в мае (24 мая, я отлично помню число).

А поскольку этой работы недостаточно, чтобы свести концы с концами, и порой эти концы категорически не желают сходиться, то я подрабатываю по мелочи. Несколько часов то здесь, то там – подношу ящики с фруктами, заворачиваю разные штуковины в пузырчатую пленку, раздаю рекламные проспекты, иногда делаю уборку по ночам в конторах. Ну и сезонные работы тоже. Последние два года изображаю Санта-Клауса в супермаркете «Всё для вас», который специализируется на подержанных бытовых приборах. Я не всегда рассказываю Николь, чем именно занимаюсь, потому что она расстраивается. Чтобы оправдать свои отлучки, я изобретаю разные предлоги. С ночными работами это не так просто, и мало-помалу я придумал целую компанию приятелей-безработных, с которыми вроде бы играю в Таро. Говорю Николь, что я так расслабляюсь.

Раньше я был директором по персоналу на предприятии с парой сотен служащих. Я занимался набором сотрудников и их подготовкой, контролировал зарплаты, представлял дирекцию в совете предприятия. Я работал в «Берко», фирме по производству оригинальных украшений. Семнадцать лет метал бисер. Это была любимая шутка, многие говорили: «Мы у Берко бисер мечем». Вообще у нас ходило множество шуток насчет бисера, жемчуга, фамильных драгоценностей и всего в таком роде. Корпоративный юмор, можно сказать. Шутки кончились в марте, когда нам объявили, что фирму «Берко» перекупили бельгийцы. Я мог бы побороться за место с директором по персоналу бельгийской группы, но, когда узнал, что ему всего тридцать восемь, начал мысленно собирать вещички. Я говорю «мысленно», потому что в глубине душе понимаю, что на самом деле был совершенно не готов проделать это в реальности. Однако пришлось: ожидание оказалось недолгим. Объявление о перепродаже прозвучало 4 марта. Первая волна увольнений прошла шесть недель спустя; я попал под вторую.

За четыре года, по мере того как таяли мои сбережения, менялось и состояние ума: неверие сменялось сомнением, затем чувством вины и, наконец, ощущением несправедливости. На сегодняшний день я в гневе. Не самое позитивное чувство – гнев. Когда я прихожу в «Перевозки», вижу кустистые брови Мехмета, длинную пошатывающуюся фигуру Шарля и думаю обо всем, через что мне пришлось пройти, чудовищный гнев зарождается во мне. Главное, не думать о тех годах, что меня ожидают, о том, что на нормальную пенсию я так и не заработал, о пособиях, которые все уменьшаются, об унынии, которое порой охватывает нас с Николь. Я не должен об этом думать, потому что, несмотря на мой ишиас, начинаю понимать террористов.

После четырех лет знакомства я поневоле стал относиться к своему куратору из Центра занятости как к одному из близких. Недавно он мне сказал с долей восхищения в голосе, что я могу служить примером. Он имел в виду, что я отказался от надежды найти работу, но не отказался от ее поисков. Он полагает, что это свидетельствует о силе характера. Не хочу его разубеждать, ему всего тридцать семь, пусть сохранит свои иллюзии как можно дольше. Но в сущности, я просто подчинился чему-то вроде природного рефлекса. Искать работу – это все равно что работать, а поскольку я только этим всю жизнь и занимался, то рефлекс намертво врезался в мою вегетативную нервную систему и что-то движет мной, без определенного плана. Я ищу работу, как собаки внюхиваются в сумерки. Без всяких иллюзий, но это сильнее меня.

Именно в силу рефлекса я и отозвался несколько дней назад на одно объявление. Консалтинговая фирма ищет замдиректора по персоналу для крупной компании. Работа заключается в подборе персонала, определении сферы служебных обязанностей, проведении оценочных тестов и отслеживании их результатов, составлении отчетов о деятельности предприятия в социальной и экономической сфере и так далее – как раз то, что я умею делать, чем я и занимался на протяжении многих лет в «Берко». «Разносторонний, методичный, строгий, обладающий незаурядной способностью к общению с людьми». Это просто мой профессиональный портрет.

Когда я это прочитал, то собрал все ксерокопии и отправил им свое резюме. Разумеется, не уточнив, готовы ли они взять на работу человека моего возраста.

Потому что ответ очевиден: нет.

Тем хуже. Я все-таки предложил свою кандидатуру. И спросил себя, не движет ли мною желание по-прежнему вызывать восхищение у моего куратора из Центра занятости.


Когда Мехмет пнул меня под зад, я вскрикнул, и все обернулись. Ромен первым, Шарль с куда меньшей прытью, потому как уже успел пропустить стаканчик-другой. Я одним прыжком вскочил на ноги. Как молодой. И только тут осознал, что выше Мехмета почти на голову. До тех пор я не обращал внимания на его рост, ведь он был начальством. Мехмет сам не мог опомниться оттого, что дал мне пинка. Он словно протрезвел, гнев его испарился, я видел, как дрожат его губы, он быстро моргал и пытался подобрать слова, не знаю уж, на каком языке. И тут я впервые в жизни выкинул номер: очень медленно запрокинул голову, как если бы любовался куполом Сикстинской капеллы, и резко выбросил ее вперед. Как это делали в телевизоре. «Финт башкой» называется. Шарля, как всякого бомжа, не раз били, так что он в этом деле спец. «Технически безупречно», – сказал он мне. Для начинающего, похоже, просто высший класс. Мой лоб расплющил нос Мехмета. Прежде чем ощутить боль в черепе, я услышал зловещий хруст. Мехмет заорал (на этот раз явно по-турецки), но я не сумел развить собственный успех, потому что он тут же схватился руками за голову и упал на колени. Если б все происходило в кино, я должен был размахнуться и влепить ему ногой в морду, но у меня самого череп так раскалывался, что я тоже схватился руками за голову и упал на колени. Так мы и стояли на коленях друг против друга, держась за головы и склонившись к земле. Трагедия на рабочем месте. Монументальное полотно.

Ромен бросился к нам и заметался, не зная, с кого начать. Мехмет исходил кровью. «Скорая» приехала через несколько минут. Мы дали показания. Ромен сказал, что видел, как Мехмет меня пнул, и готов засвидетельствовать, так что я могу не волноваться. Я ничего не ответил, но мой опыт подсказывал, что вряд ли все будет так просто. Меня тошнило. Я пошел в туалет. Безрезультатно.

Нет, не совсем безрезультатно: в зеркале я увидел, что у меня рассечен лоб, а вокруг огромный кровоподтек. Я был весь бледный, взгляд потерянный. Жалкое зрелище. На какое-то мгновение мне показалось, что я становлюсь похожим на Шарля.



3

– Господи!.. Что ты с собой сотворил? – спросила Николь, прикасаясь к гигантской гематоме у меня на лбу.

Я ничего не ответил. Только протянул ей письмо якобы небрежным жестом, а потом прошел к себе в кабинет и сделал вид, что роюсь в ящиках письменного стола. Она долго вглядывалась в текст: «В ответ на ваше обращение с удовольствием сообщаю вам, что ваша кандидатура на пост замдиректора по персоналу прошла первую инстанцию. В ближайшее время вы получите приглашение пройти профессиональное тестирование, и, если его результаты будут положительными, мы пригласим вас на собеседование».

Учитывая, сколько времени у нее это заняло, думаю, она перечитала его множество раз. И все еще была в пальто, когда появилась на пороге моего кабинета и прислонилась плечом к косяку. Письмо она держала в руках. Склонила голову вправо. Это ее привычный жест и один из моих самых любимых, не считая еще двух-трех других. Кажется, она это знает. Когда я вижу ее такой, как сейчас, я испытываю утешение при мысли, что этой женщины коснулась благодать. В ней есть нечто скорбное, мягкость и, не знаю, как выразить, необычайно сексуальная томность. Она держала письмо в руках и смотрела на меня. Мне она показалась очень красивой или очень желанной, – словом, меня охватило безумное желание ее трахнуть. Секс всегда был для меня мощнейшим антидепрессантом.

Вначале, когда я еще воспринимал безработицу не как фатальность, а как бедствие и очень беспокоился, я постоянно трахал Николь. В спальне, в ванной, в коридоре. Николь никогда не отказывала. Она прекрасный психолог и понимала, что таким образом я доказывал себе, что еще жив. С той поры беспокойство переросло в тоску, и первым ощутимым результатом этой перемены стала моя почти полная импотенция. Наши сексуальные контакты стали редкими и тягостными. Николь проявляла чудеса понимания и терпения, что делало меня еще более несчастным. Наш сексуальный барометр совершенно разладился. Мы притворялись, что ничего не замечаем или не придаем этому никакого значения. Я знаю, что Николь по-прежнему меня любит, но наша жизнь стала куда тяжелее, и мне поневоле иногда приходит в голову, что вечно так продолжаться не может.

В данный момент она держала в руках письмо из «БЛК-консалтинг»:

– Но, дорогой, – проговорила она, – это же совершенно потрясающе!

Про себя я заметил, что нужно будет непременно отыскать автора цитаты Шарля о Люцифере и надежде. Потому что Николь была права. Подобное письмо действительно было чем-то из ряда вон выходящим, и напрасно я, в моем-то возрасте и не работая по специальности уже больше четырех лет, твердил себе, что у меня нет и одного шанса на три миллиарда получить эту должность, все равно мы с Николь уверовали в ту же секунду. Как будто прошедшие месяцы и годы ничему нас не научили. Как будто ничто не могло излечить нас обоих от надежды.

Николь приблизилась ко мне и одарила одним из тех влажных поцелуев, от которых я терял голову. Она очень мужественная. Жить с человеком в постоянной депрессии – это самое тяжелое, что только можно придумать. Если не считать собственной депрессии, разумеется.

– А не известно, для кого они набирают? – спросила Николь.

Я прикоснулся к экрану: там высветилась веб-страница «БЛК-консалтинг». Название было составлено из первых букв имени его основателя, Бертрана Лакоста. Птица высокого полета. Из тех консультантов, которые выставляют счет на три с половиной тысячи евро за день работы. Когда я поступил к «Берко» и передо мной распахнулось безоблачное будущее (и даже несколько лет спустя, когда я записался на курсы в КИР[3], чтобы получить университетский диплом инструктора-наставника), стать консультантом высокого уровня типа Лакоста было пределом моих мечтаний: эффективный, всегда опережающий запросы клиента, предлагающий молниеносный анализ ситуации и целый набор менеджерских решений любой проблемы. Я не окончил КИР, потому что к тому моменту у нас появились девочки. Такова официальная версия. Версия Николь. На самом деле мне просто не хватило способностей. По сути, у меня менталитет наемного служащего.

Я идеальный работник среднего звена.

Я ответил Николь:

– В объявлении все довольно расплывчато. Речь идет о «промышленном лидере международного масштаба». А что уж там… Сама вакансия в Париже.

Николь увидела на экране веб-страницы с регламентированием условий труда и новыми законами о постоянном образовании кадров, которые я просматривал сегодня. Улыбнулась. Мой письменный стол был усеян листками с записями, стикерами, отдельные страницы были прикреплены скотчем к торцам книжных полок. Кажется, только в этот момент она заметила, что я вкалывал весь день без передышки. А ведь она была из тех женщин, которые мгновенно замечают мельчайшие перемены в обыденной жизни. Если я переложу какую-нибудь вещь, она это увидит, едва зайдя в комнату. Единственный раз, когда я изменил ей, давным-давно (девочки были еще маленькими), она почувствовала это в тот же вечер, хотя я принял все меры предосторожности. Она ничего не сказала. Вечер был тягостным. Когда мы пошли спать, она всего лишь устало произнесла:

– Ален, не будем же мы в этом копаться…

А потом приникла ко мне в постели. Мы больше никогда и слова не сказали на эту тему.


– У меня нет и одного шанса на тысячу.

Николь положила письмо из «БЛК-консалтинг» на письменный стол.

– А вот этого ты никак не можешь знать, – заметила она, снимая пальто.

– Человек в моем возрасте…

Она повернулась ко мне:

– Как по-твоему, сколько претендентов откликнулось на эту вакансию?

– Думаю, около трехсот.

– И сколько из этих людей, на твой взгляд, получили приглашение на профессиональное тестирование?

– Я бы сказал, человек пятнадцать…

– Тогда объясни мне, почему они выбрали ТВОЮ кандидатуру из трехсот? Полагаешь, они не заметили, сколько тебе лет? Уверен, что они это просто проглядели?

Разумеется, нет. Николь права. Я полдня прокручивал в голове разные предположения. И все сводились к одному невероятному факту: от моего резюме за милю разило пятидесятилетним возрастом, и если уж меня вызывали, значит что-то их в этом резюме заинтересовало.

Николь очень терпелива. Пока она чистила лук и картошку, я подробно излагал ей все технические соображения, по которым меня могли выбрать. Николь слышит в моем голосе эйфорию, с которой я безуспешно стараюсь совладать, но она меня переполняет. Вот уже два года я не получал подобных писем. В худшем случае мне не отвечали, в лучшем – советовали отправляться куда подальше. Меня больше не приглашают, потому что тип вроде меня никого не интересует. Поэтому я голову сломал, пытаясь понять, что стоит за ответом из «БЛК-консалтинг». И кажется, нашел верный ответ:

– Думаю, это из-за премии.

– Какой премии? – спросила Николь.

План по спасению старшей возрастной категории работоспособного населения. Оказывается (если бы правительство спросило меня, я мог бы помочь сэкономить на исследованиях, которые, скорее всего, влетели им в копеечку), население старшего возраста работает недостаточно долго. Речь идет, разумеется, о тех, кто еще в строю. Оказывается, они прекращают трудовую деятельность, когда страна еще в них нуждается. Это само по себе ужасно, но хуже другое. Часть населения старшего возраста хотела бы работать, но работы найти не может. Вот и получается, что, с одной стороны, есть те, кто слишком рано прекратил работать, а с другой – те, кто вообще не работает, и в результате данная категория граждан представляет собой серьезную проблему для общества. Поэтому правительство решило оказать поддержку всему этому престарелому сообществу. Предприятия, которые согласятся приютить стариков, получат финансовую поддержку.

– Их интересует вовсе не мой опыт, просто их освободят от социальных выплат, и вдобавок они получат премию.

Иногда Николь, изображая скепсис, как-то по-особенному кривит губы и выпячивает подбородок. Мне и это очень нравится.

– А мне кажется, – заявляет она, – что денег у таких предприятий хватает, а на государственные выплаты им плевать, как на прошлогодний снег.

Оставшуюся часть дня я старался прояснить для себя эту историю с премиями. Николь опять оказалась права, аргумент выглядел хлипким: освобождение от выплат распространяется всего на несколько месяцев, а премия покрывает только малую часть зарплаты работника этого уровня. К тому же она снижается пропорционально доходу.

Нет, за несколько минут Николь пришла к выводу, на который мне потребовался целый день: если «БЛК» вызывает меня, значит их заинтересовал мой опыт.

На протяжении четырех лет я надрывался, пытаясь объяснить работодателям, что человек моего возраста так же активен, как и молодой, а его опыт – синоним экономии средств. Но это аргумент журналиста и годится только для приложения «Работа» крупных журналов, сами же наниматели плевать на него хотели. А тут у меня впервые возникло впечатление, что кто-то действительно прочел мое письмо и изучил резюме. Стоит мне об этом подумать, как я готов то ли горы свернуть, то ли разнести все в пух и прах.

Хорошо бы собеседование состоялось прямо сейчас, немедленно; мне хочется вопить во все горло.

Но я крепко держу себя в руках.

– Не будем ничего говорить девочкам, ладно?

Николь тоже думает, что так лучше. Девочкам тяжело видеть, как их отец бегает по мелким халтурам. Они ничего не говорят, но я-то знаю, что это сильнее их: мой образ в их глазах здóрово поблек. Не из-за того, что я лишился работы, нет, а из-за того, как это на меня подействовало. Я постарел, сгорбился, впал в уныние. Я стал нудным. А ведь они еще не знают, чем я занимаюсь в «Фармацевтических перевозках». Зародить в них надежду, что я получу достойную работу, а потом объявить, что у меня опять ничего не вышло, – это тот негативный пример очередной неудачи, которого я не могу себе позволить.

Николь прижалась ко мне. Осторожно приложила указательный палец к шишке на лбу:

– Может, объяснишь?

Я постарался как мог придать повествованию максимум живописности. Я даже уверен, что получилось очень забавно. Но сама мысль, что Мехмет дал мне пинка под зад, никакого смеха у Николь не вызвала.

– Что ж он за дрянь, этот паршивый турок!

– Не самая цивилизованная реакция для европейской женщины.

Но и эта шутка не возымела того эффекта, на который я рассчитывал.

Николь задумчиво провела рукой по моей щеке. Я видел, что она за меня переживает. Сделал вид, что настроен на философский лад. И все равно на сердце у меня тоже тяжело, а само прикосновение ее руки говорит мне, что мы вступили в эмоционально-деликатную область.

Николь посмотрела на мой лоб и сказала:

– Ты уверен, что на этом все закончится?

Решено, в следующий раз женюсь на идиотке.

Но Николь прикоснулась своими губами к моим.

– Ну и плевать, – заявила она. – Я уверена, что эту работу ты получишь. На все сто процентов.

Я закрываю глаза и молюсь, чтобы мой приятель Шарль, со своими присказками про надежду и Люцифера, оказался просто недалеким пессимистом.

4

Вызов в «БЛК-консалтинг» оказался настоящим потрясением. Я так и не смог заснуть. Меня кидало из эйфории в уныние. Что я ни делал, это не шло у меня из головы, и я прокручивал самые разнообразные сценарии до полного изнеможения.

В пятницу Николь просидела часть дня за компьютером на сайте своего архивного центра и распечатала для меня десятки страниц с юридической информацией. За четыре года я малость подрастерял навыки. Нормативные акты в моей области здорово переменились, особенно в том, что касалось увольнений, – тут наблюдались большие послабления. В менеджменте тоже было много нового. Мода чертовски переменчива. Пять лет назад все просто с ума сходили по трансактному анализу[4], а сегодня он кажется чем-то допотопным. Сейчас у всех на устах «переходный менеджмент»[5], «реактивность сектора», «корпоративное самосознание», развитие «межличностных сетей», «бенчмаркинга»[6], «деловых сетей»… Но больше всего рассуждают о «ценностях», принятых на данном предприятии. Работать теперь недостаточно, требуется «разделять ценности». Раньше предполагалось, что вы должны соглашаться с предприятием, теперь вам предлагается с ним слиться. Стать единым целым. А мне ничего другого и не нужно: наймите меня, и я сольюсь.

Николь рассортировала и отобрала документы, я сделал выписки, и с сегодняшнего утра она задает мне вопросы. Зубрим. Я расхаживаю по кабинету, стараясь сосредоточиться. Пробую прибегнуть к мнемоническим приемам, но в результате в голове возникает полная путаница.

Николь приготовила чай, принесла в кабинет и развалилась на диване, обложившись бумагами. Она так и осталась в халате. С ней это бывает, особенно зимой, когда у нее нет никаких дел на день. Старенькая майка, разномастные шерстяные носки, от Николь веет сном и чаем, она горяча, как круассан, и прекрасна, как день. Я обожаю ее непринужденность. Если б я так не нервничал из-за этой истории, немедленно на нее бы набросился. Но, учитывая мои нынешние достижения по сексуальной части, лучше воздержаться.

– Не трогай, – говорит Николь, видя, как я поглаживаю синяк на лбу.

О шишке я вспоминаю нечасто, но она сама о себе напоминает, да еще как, стоит мне глянуть в зеркало. Сегодня утром она приобрела отвратительный цвет. В центре сиреневый, а по краям желтый. Я надеялся, что будет выглядеть мужественно, но на деле смахивает на грязь. Врач из «скорой» сказал, что это как минимум на неделю. А у Мехмета сломан нос – больничный на десять дней.

Дневные и ночные бригады пришлось перетасовать, чтобы прикрыть наше отсутствие. Я позвонил своему коллеге Ромену. Попал на Шарля.

– Все расписания полетели, – объяснил он. – Ромен вышел в ночь, а я два или три дня буду работать с полудня.

Другой контролер отработал внеурочно за Мехмета, а тот уже сообщил начальству, что выйдет с больничного пораньше. Ему-то не нужны семинары по менеджменту, чтобы проникнуться духом корпоративных ценностей. Бригадир, который временно его подменяет, объяснил Шарлю, что Дирекция не потерпит драк на рабочем месте. «Если бригадиры будут попадать в больницу всякий раз, когда сделают замечание подчиненному, то куда мы скатимся?» – вроде бы заявил тот мужик. Не знаю, что конкретно это должно значить, но для меня – просто пустые звуки. Я не стал ничего пересказывать Николь, чтобы не волновать ее: если мне повезет и я получу работу, предложенную «БЛК», то на все предыдущие неприятности мне будет глубоко плевать.

– Завтра я замажу твой синяк тональным кремом, – засмеялась Николь, поглядывая на меня. – Нет, правда! Чуть-чуть, вот увидишь.

Увидим. Я говорю себе, что завтра только профессиональное тестирование, а не собеседование. До того времени синяк почти сойдет. Если я доберусь до собеседования, разумеется.

– Да конечно же доберешься, – заверяет Николь.

Истинная вера просто поразительна.

Я стараюсь это скрыть, но мое возбуждение дошло до предела. И это совсем не то, что вчера или позавчера: по мере того как приближается время тестирования моих знаний, во мне нарастает мандраж. В пятницу, когда мы приступили к проверке, я и не подозревал, насколько отстал. А когда понял, то впал в панику. Поэтому приезд девочек, который оторвал меня от подготовки и вроде бы заставил понапрасну терять время, оказался на самом деле весьма кстати.

Прямо с порога Грегори указал на мой лоб и спросил:

– А это еще что, Тёщ? Ноги больше не держат?

«Тёщ» – это его коронная шутка. Обычно в таких случаях Матильда, моя старшая дочь, пихает его локтем в бок, потому что думает, что меня это задевает. На мой взгляд, лучше бы она сразу заехала ему в морду. Я так говорю, потому что она замужем за ним уже четыре года, и все четыре года меня тянет сделать это вместо нее. Да и вообще, одно имечко Грегори чего стоит… К тому же он собирает волосы в конский хвост, а это верный признак. Если моей дочери нравится совокупляться с подобной образиной, то меня он, уж извините, раздражает. Николь права. Я становлюсь излишне чувствительным. Она утверждает, что таков результат бездействия. Мне нравится это слово, хотя не оно первым приходит мне на ум, когда я встаю в четыре утра, чтобы отправиться за пинком в зад.

Матильда – преподаватель английского, и она нормальная девушка, даже очень. Ею владеет необъяснимая страсть к обыденности. Она с воодушевлением бегает по магазинам за продуктами, предается размышлениям, что приготовить на ужин или где через восемь месяцев они будут проводить отпуск, помнит имена детей всех своих приятельниц и дни рождения всех на свете, планирует свои беременности. Та легкость, с которой она заполняет свою жизнь, приводит меня в изумление. В экзальтации, которую вызывает в ней управление банальностями, есть нечто завораживающее.

Ее муж Грегори – директор агентства в компании, которая занимается потребительскими кредитами. Он одалживает деньги людям, чтобы те покупали разные штуки: пылесосы, машины, телевизоры. Садовую мебель. В рекламных проспектах процент, который они взимают, кажется вполне приемлемым, но все равно возвращаешь ты раза в три-четыре больше, чем занимал. А если возникли сложности с выплатой, нет ничего проще: тебе одалживают снова, но тогда возвращать придется уже в тридцать раз больше, чем брал. Нормальный ход. Мы с зятем иногда цепляемся друг к другу целыми вечерами. Он воплощает почти все, что я ненавижу, – это настоящая семейная драма. Николь тоже все понимает, но она лучше воспитана, чем я, и, поскольку она-то работает, у нее не остается долгих часов на раздумья. А вот мне один вечер, проведенный в обществе зятя, стоит потом трех дней одинокого бешенства. Я прокручиваю в голове вчерашнюю беседу, как другие прокручивают уже виденный матч.



Приезжая домой, Матильда часто приходит ко мне поболтать на кухню, пока я заканчиваю готовку. Обычно она пользуется случаем, чтобы перемыть все, что валяется в раковине. Это сильнее ее, она ничего не может с собой поделать. Как будто она по-прежнему дома. У подружек она наверняка мгновенно находит полку со стаканами и ящик со столовыми приборами. Это вроде шестого чувства. Я искренне ею восхищаюсь.

Она обходит меня со спины и целует за ухом, как влюбленная:

– Так ты что, ударился?

Ее сочувствие должно было бы задеть меня, но она высказывает его так мило, что мне скорее приятно.

Я собирался ответить, но тут звонят в дверь. Это Люси. Моя вторая дочь. У нее очень маленькая грудь, и это сильно ее мучит. Все понимающие мужчины находят ее грудь волнующей, но попробуйте объяснить это девушке двадцати пяти лет. Она беспокойная, нетерпеливая, худенькая. Не всегда слышит голос рассудка, часто ею движут чувства. Она быстро впадает в ярость и может в запарке сказать такое, о чем тут же пожалеет, но у нее гораздо больше старых друзей, чем у сестры, которая никогда ни с кем не ссорится. Люси скорее из тех, кто врежет головой в нос Мехмету, а Матильда – из тех, кто предложит ему тональный крем.

Сегодня вечером Люси приехала одна. У нее сложная жизнь. Она целует мать и врывается на кухню как домашний ураган. Поднимает крышку:

– Ты положил ломтик лимона?

– Не знаю. Рагу готовит мать.

Люси сует нос в кастрюлю. Никакого лимона. Предлагает сделать соус. Я дипломатично отвергаю предложение:

– Лучше я сам.

На самом деле всем известно: единственное, что я умею готовить, – это соус бешамель. Попробуйте только лишить меня этого удовольствия…

– Думаю, я наконец нашла, – сообщает Матильда с видом довольной лакомки.

Люси удивленно вздергивает бровь. Она абсолютно не представляет, о чем идет речь. Чтобы дать ей время сориентироваться, я делаю вид, что потрясен:

– Правда?!

Люси делает вид, что изнемогает, но в душе забавляется вовсю.

Наши дочери – наглядный пример скрещивания родительских генов. Люси внешне похожа на меня, но темперамент у нее мамин, Матильда – наоборот. Люси пылкая и склонная к авантюрам. Матильда труженица и склонна подчиняться без долгих споров. У нее есть и мужество, и энергия, но она немногого хочет от жизни. Достаточно глянуть на ее мужа. У нее неплохо шел английский, так что она решила далеко не ходить и стала преподавательницей английского. В точности мой портрет. А вот Люси более своенравна и взбалмошна. Она изучала историю искусств, психологию, русскую литературу и еще бог знает что, не знала, куда кинуться, все вызывало у нее бурный интерес. Училась она успешно, но ни одно свое обучение не довела до конца, меняя курсы, как любовников. Матильда же, раз взявшись за учебу, завершила начатое и вышла замуж за однокашника.

Ко всеобщему удивлению, поскольку все ее считали не слишком пригодной для интеллектуальной деятельности, требующей строгости и тщательности (а может, именно поэтому), Люси стала адвокатом. В основном она защищает женщин, подвергшихся домашнему насилию. В этой области, как в похоронных услугах или налоговой службе, работы всегда хватает, но вряд ли Люси сделает на этом состояние.

– Там три спальни с гостиной, в Девятнадцатом округе, – продолжала Матильда, вся в своих заботах. – Рядом с метро «Жорес». Не совсем тот район, что мы хотели, ну да ладно… Очень светлая, как мне кажется. А для Грегори это по прямой от работы, очень удобно.

– Сколько? – спросила Люси.

– Шестьсот восемьдесят тысяч.

– Н-да, немало…

Я узнаю, что у них всего пятьдесят пять тысяч евро на первый взнос, и даже несмотря на связи Грегори в банковских кругах, им будет нелегко оформить заем.

Такие вещи причиняют мне боль. Раньше я был «папой, который поможет». У меня без колебаний просили, я с напускной холодностью начинал стенать как раб на галерах, одалживал суммы, которых мне никогда не возвращали, и все знали, что я счастлив. Хорошо быть полезным. А на сегодня мы с Николь свели наши жизненные запросы к минимуму, и это проявляется во всем: в том, что мы имеем, что носим, что едим. У нас были две машины, потому что так казалось удобней, а главное – потому что мы об этом даже не задумывались. На протяжении многих лет наш уровень жизни постоянно повышался благодаря тому, что обе наши карьеры параллельно шли вверх, зарплаты поэтапно росли, Николь стала замдиректора своего информационно-архивного центра, а я – директором по персоналу группы «Берко» и ее филиалов. Мы с уверенностью смотрели в ближайшее будущее, когда мы наконец выплатим кредит за квартиру. Например, после отъезда девочек Николь захотелось сделать кое-какой ремонт и перестройку: оставить только одну гостевую комнату, снести перегородку в гостиной, чтобы объединить ее со второй комнатой, расширить салон и перенести стояк с трубами, чтобы раковина в кухне была под окном, ну и так далее. Поэтому мы начали откладывать деньги. План был простой. Разделаемся с кредитом за квартиру, заплатим наличными за ремонт и уедем отдыхать. Мы были настолько уверены в себе, что даже начали выполнять план с опережением. Кредит предстояло выплачивать еще несколько лет, но деньги имелись, и мы приступили к ремонту. Начав с кухни. Что касается точной даты, вспомнить ее несложно: рабочие начали все разносить 20 мая, а меня уволили 24-го. Мы тут же остановили все работы. А потом стрелка пошла в обратном направлении, острый конец ее стремительно приближался к земле, и остановить это движение оказалось невозможно. Кухня была уже полностью снесена, от труб до кафеля, и мне все пришлось как-то восстанавливать самому. Я установил раковину на двух стойках, облицованных гипсовой плиткой, провел как мог трубы. А раз уж все делалось на скорую руку, мы закупили три кухонные секции, которые я закрепил на стене. Мы выбрали самые дешевые, а значит, самые уродливые. И самые хлипкие. Мне всегда было страшно ставить туда слишком много посуды. А еще я положил линолеум прямо на цемент. Каждый год приходится его менять. Обычно я устраиваю для Николь сюрприз. Широким жестом распахиваю дверь со словами: «У нас новая кухня». Как правило, она отвечает чем-то вроде: «А не открыть ли нам бутылочку игристого!» Оба мы понимаем, что бывают шутки и повеселее, но приходится довольствоваться тем, что есть.

Когда пособия по безработице перестало хватать на выплату за квартиру, мы залезли в сбережения на ремонт. А когда и эти сбережения иссякли, мы подсчитали, что нам нужно еще четыре года погашать кредит, чтобы квартира стала нашей, и тогда Николь сказала, что квартиру следует продать и купить другую, поменьше, за которую мы сможем расплатиться наличными. Я был против. Я проработал двадцать лет ради этой квартиры и не мог решиться ее продать. И чем больше проходит времени, тем сложнее Николь вновь завести этот разговор. Не сейчас. Но рано или поздно она окажется права. Особенно если эта история с «Перевозками» примет дурной оборот. Не знаю, удастся ли нам сохранить чувство собственного достоинства в глазах дочерей. Пока что они выкручиваются сами. И даже не могут сделать такой подарок, как попросить у меня денег.

Соус бешамель удался у меня на славу. То есть как всегда. И мы, как всегда, расселись за столом. Раньше наши вполне ожидаемые разговоры и повторяющиеся шутки меня совершенно устраивали, но вот уже год или два все для меня невыносимо. И я сам вынужден признать: мое терпение истощилось. Тем более что сегодня меня так и подмывает опередить события и объявить дочерям: мне предложили работу как раз моего профиля, такого случая не подворачивалось последние четыре года, через два дня я легко пройду все профессиональные тесты, а потом собеседование, вот тогда я всем покажу, и через два месяца тот папа, который вас так разочаровал, останется лишь в воспоминаниях. Но вместо всей этой тирады я молчу. Николь мне улыбается. Она суеверна. И счастлива. В ее взгляде такая вера в меня…

– И тогда этот парень, – продолжает Грегори, – записался на юридический. И первое, что он сделал… знаете?

Никто не знает. Кроме Матильды, которая не хочет портить мужу весь эффект. А мне и прислушиваться не обязательно, я и без того знаю, что мой зять козел.

– Он подал на свой факультет в суд! – заявляет он с восхищением. – Он сравнил свою плату за обучение с той, которая полагалась в прошлом году, и пришел к выводу, что повышение было незаконным, поскольку не оправдывалось «значительным повышением качества услуг, предлагаемых студентам». – И разражается гомерическим смехом, призванным подчеркнуть всю прелесть истории.

Просеянная смесь правых убеждений и левых вымыслов – мой зять обожает подобные истории. Он так и фонтанирует анекдотами, в которых пациенты выигрывают дела против своих психоаналитиков, суд вынужден оправдать братьев-близнецов или мать большого семейства подает в суд на своих детей. В некоторых вариациях клиенты выигрывают дело против супермаркета или получают возмещение от производителей автомобилей. Но мой зять впадает в истинный экстаз, близкий к оргазму, когда потребитель выигрывает дело у администрации. То железнодорожная компания проиграла процесс из-за испорченного компостера, то налоговая инспекция вынуждена оплатить стоимость марки, наклеенной на письмо с декларацией о доходах, то Министерство образования проигрывает разгневанному родителю, который, сравнив оценки в классе, решил, что его сын подвергся грубой дискриминации в том, что касается его сочинения о Вольтере. Ликование Грегори прямо пропорционально ничтожности предлога. Таким образом, он демонстрирует, что юриспруденция позволяет до бесконечности повторять праведную битву Давида с Голиафом. С его точки зрения, эта битва грандиозна. Он убежден, что юриспруденция суть вооруженная рука демократии. Стоит узнать его получше, и понимаешь, какое счастье, что он работает в банковской сфере. В качестве судьи этот парень мог бы натворить невообразимых дел.

– У меня это вызывает некоторое беспокойство, – высказывается Люси.

Грегори, которого нимало не смущает, что придется давать разъяснения в области права адвокату, коим является Люси, наливает себе еще стаканчик «Сент-Эмильона», им же и принесенного, выказывая все признаки полного удовлетворения тем обстоятельством, что положил начало восхитительной дискуссии, в ходе которой его теория докажет свое неоспоримое превосходство.

– Напротив, – заявляет он с ученым видом. – Уверенность в том, что ты можешь выиграть, даже будучи более слабым, действует успокоительно!

– Это означает, что ты можешь подать на меня в суд, если тебе покажется, что в рагу маловато соли?

Все повернулись ко мне. Возможно, их напряг мой голос. Матильда молит меня без слов. Приходит черед Люси ликовать.

– А что, я недосолила? – спрашивает Николь.

– Нет, это для примера.

– Мог бы выбрать для примера что-нибудь другое.

– В случае с рагу это довольно сложно, – соглашается Грегори. – Но важен принцип.

Несмотря на искреннюю обеспокоенность Николь, я решаю не уступать ни пяди:

– Именно принцип меня и смущает. Он мне кажется совершенно идиотским.

– Ален… – делает попытку Николь, накрывая мою ладонь своей.

– Что «Ален»?

Я очень взвинчен, но никто не понимает, с чего я так завелся.

– Ты не прав, – гнет свое Грегори, он не из тех, кто готов сменить тему, если чувствует себя на коне. – Эта история доказывает, что любой человек, – он особо подчеркивает «любой», чтобы каждый мог осознать важность вывода, – абсолютно любой может выиграть, если обладает достаточной энергией, чтобы это сделать.

– Выиграть что? – спрашивает Люси, чтобы разрядить обстановку.

– Ну как же, – лепечет Грегори, который не ожидал подобного удара в спину, – ну, выиграть…

– Столько энергии ради оплаты марки или ради тридцати евро за обучение – не вижу особого смысла. Эту энергию можно было бы потратить на более благородные цели, не находишь?

Вот вам в общих чертах схема происшедшего. С этого момента Матильда ринулась на помощь своему козлу-муженьку, Люси уперлась, и через несколько минут сестры вцепились друг в друга. В конце концов Николь стукнула кулаком по столу, но, как всегда, чуть позже, чем следовало. Когда мы снова остались одни, она надулась на меня и крепилась, сколько могла. Потом взорвалась, и теперь уже ругаются не дети, а родители.

– Ты действительно невыносим! – заявляет Николь.

В одном белье, она хлопает дверцей шкафа и исчезает в ванной. Сквозь трусики мне видны только ее просвечивающие ягодицы, но и это уже чертовски неплохо.

– Признаю, сегодня я был в форме.

Но мои шуточки ее не веселят уже лет двадцать, не меньше.

Когда она возвращается в комнату, я вновь погружен в свои записи. Николь приходит в себя. Она знает, что это волшебное предложение для нас – последняя ставка. И практически единственный шанс, который у меня остался. Вид мужа в постели, перебирающего записи, действует на нее успокаивающе. Она улыбается:

– Готов к великому свершению?

Она ложится рядом.

Очень осторожно берется за листки с записями и медленно вытаскивает их у меня из рук – так снимают очки с едва заснувшего ребенка. Потом запускает руку под простыню и тут же встречает меня.

Готовым к великому свершению.

5

От: Бернара Лакоста [[email protected]–Consulting.fr]

Кому: Александру Дорфману [[email protected]]

Дата: понедельник 27 апреля – 09.34

Тема: Отбор и прием на работу


Здравствуйте, президент,

возвращаюсь к основным пунктам нашего недавнего разговора.

В течение года Ваша группа должна добиться закрытия своего объекта в Сарквиле и принятия плана по соответствующим увольнениям.

Вы желаете выбрать из Ваших сотрудников того, кому будет поручена эта сложная миссия.

С этой целью Вы просили подумать над испытательной программой, которая позволила бы выбрать наиболее надежного, достойного доверия – одним словом, наиболее компетентного кандидата.

Вас привлек мой проект «Симуляция захвата заложников», согласно которому испытуемые без их ведома будут подвергнуты нападению вооруженных коммандос.

Данное испытание позволит оценить их хладнокровие, манеру поведения в ситуации интенсивного стресса и верность системе ценностей, принятой на их предприятии, – особенно в тот момент, когда нападающие потребуют предать эти ценности.

По согласованию с Вами данная операция пройдет в рамках отбора на пост заместителя директора по персоналу: именно кандидатам на эту должность будет поручено провести данную ролевую игру, что позволит нам оценить их профессиональные качества.

Объединение этих двух операций имеет ряд преимуществ: нам представится возможность оценить не только поведение Ваших сотрудников, но и оценочные способности кандидатов на пост замдиректора.

Я беру на себя обязанности по найму лиц, которые нам потребуются, и по подготовке материальной базы данной ролевой игры. Как Вы понимаете, это довольно сложная задача: необходимо оружие, актеры, особое место, хороший сценарий, оборудование, устройства слежения, позволяющие оценить поведение, и т. д.

Помимо всего прочего, следует продумать основания для вызова участников, гарантировавшие бы их присутствие. В этом, президент, нам необходима Ваша помощь и совет. А также Ваше соучастие. В должное время.

Я предлагаю назначить нашу двойную операцию на четверг, 21 мая (нужно выбрать день, когда офисы будут закрыты, так что праздник Вознесения, на мой взгляд, вполне подходит, если у Вас нет возражений).

В ближайшее время я пришлю Вам мои конкретные предложения.

Искренне Ваш,

Бертран Лакост.

6

Николь уверяет, что я всегда излишне негативно настроен и что на самом деле все обычно проходит лучше, чем я ожидал. Она опять права. Два дня назад я был в самом подавленном расположении духа. И то сказать: одиннадцать взрослых человек в одном помещении корпят над чем-то, как в школе… Само по себе не страшно (в конечном счете жизнь есть постоянный экзамен). Нет, ударом для меня стало другое: зайдя в комнату, я заметил, что я здесь самый старый. Даже больше: что я здесь единственный старый. Три женщины, семеро мужчин от двадцати пяти до тридцати пяти лет, и все разглядывают меня, как будто я ошибка кастинга или палеонтологическая диковинка. Нечто подобное можно было предвидеть, но все равно действует угнетающе.

Нас встретила девушка с польским именем Оленка, или что-то в этом роде. Хорошенькая, типаж польки, сияющая. Ледяная. Леденящая. Не знаю, чем она занимается в «БЛК», она ничего не объяснила. Но, глядя на ее властное поведение и крайне авторитарные манеры, чувствуешь, что она отдаст все, включая собственную душу, лишь бы оправдать доверие. За ее спиной стопка папок: задания, которые она раздаст через несколько минут.

Она начала с краткой лекции: нас, одиннадцать человек, отобрали из тридцати семи кандидатов. На долю секунды в комнате воцаряется легкая атмосфера молчаливого триумфа. Это пьянит. Затем она описала тот пост, на который мы претендуем, не называя фирмы, которая объявила набор. Работа, о которой она говорила, подходит мне настолько, что во время ее краткого выступления я целиком погружаюсь в грезу, где я и есть счастливый избранник.

Но мне пришлось быстро вернуться с небес на землю, когда нам роздали задания по тридцать семь страниц с прямыми вопросами, косвенными, наполовину прямыми, полукосвенными и косвенными на три четверти (не знаю, как они потом будут все это сортировать и анализировать) и дали три часа на все про все.

Анкетирование застало меня врасплох.

Я больше налегал на законодательство, а весь вопросник ориентирован на «менеджмент, формирование и оценку». Приходится скрести по закромам, я стараюсь припомнить информацию, которая, на мой взгляд, восходит к временам царя Гороха. С тех пор как я оказался за бортом, у меня притупилась реакция. Новые методики и всякие новомодные гаджеты, которые я открыл для себя два дня назад вместе с Николь, – я еще не успел с ними свыкнуться. Мне не удается вписать их в ситуацию, использовать в тех конкретных случаях, которые нам предлагаются. Иногда я пускаюсь в рассуждения, пытаясь, где могу, вставить модные выражения, и на этом мои возможности исчерпываются. Пустое многословие.

Во время тестирования я ловлю себя на том, что пишу неаккуратно, иногда почти неразборчиво, и мне приходится делать над собой усилие, когда требуется ответить на прямой вопрос. Там, где в ответе нужно просто проставить крестики, я чувствую почти облегчение. Настоящий шимпанзе. Ну… старый шимпанзе.

Справа от меня девушка лет тридцати, в которой я нахожу легкое сходство с Люси. Вначале я попытался послать ей заговорщицкую улыбку. Она глянула на меня так, будто я предложил ей перепихнуться.

К концу экзамена я совершенно вымотан. Все кандидаты выходят, обменявшись на прощание легким кивком, как незнакомые соседи, случайно встретившиеся где-то.

На улице тепло.

Такая погода отлично подошла бы для победы.

Я иду к метро и чувствую, как с каждым шагом все глубже увязаю в трясине, осознание наступает медленно, словно открывая слой за слоем. На кучу вопросов я вообще не ответил. Что до других, то правильные ответы приходят мне в голову только сейчас, и они совсем не те, что я вписал в тест. В такого рода конкурсных испытаниях те, кто помоложе, чувствуют себя как рыба в воде. Но не я. Это было соревнование, предназначенное для возрастной категории, к которой я больше не принадлежу. Я пытаюсь прикинуть число вопросов, где я допустил ошибку, но сбиваюсь со счета.

Выходя, я чувствовал просто усталость. Добравшись до метро, я уже пребывал в черной тоске. Я готов был заплакать. Понимал, что мне никогда не выбраться. В конце концов, удар головой в морду Мехмета показался мне единственно правильным решением – тем самым, которое соответствовало всему, что со мной случилось. Террористы направляют грузовики со взрывчаткой на школы или устанавливают осколочные бомбы в аэропортах – я чувствовал странное с ними родство. Но вместо того чтобы поступать как они, я опять подставился. Всякий раз я им подыгрываю. Объявление? Я отвечаю. Отборочные тесты? Я прихожу и сдаю. Собеседование? Я тут как тут. Подождать? Жду. Вернуться? Возвращаюсь. Я покладистый. С такими типами, как я, система может спокойно существовать целую вечность.

И вот я в метро, совершенно раздавленный. Конец рабочего дня, в вагонах полно народу. Обычно я иду по станции мимо билетных автоматов. Не знаю почему, но на этот раз я перехожу на другую сторону платформы, становлюсь на белую линию, за которую нельзя заступать без риска, что тебя не собьет прибывающий поезд. Я словно пьяный, голова кружится. Внезапно слева налетает сильный порыв ветра. Я не почувствовал и не услышал, как поезд влетел на станцию. Он скользил мимо меня, вагон за вагоном, всего в нескольких сантиметрах. Никто и не дернулся в мою сторону. Так или иначе, жизнь каждого здесь полна опасностей. В кармане завибрировал мобильник. Это Николь звонит, уже в третий раз. Ей не терпится узнать, как все прошло, но у меня нет сил ответить. Я просидел целый час на скамейке на станции, разглядывая тысячи пассажиров, толкающихся, чтобы добраться до дому. Наконец я решился зайти в вагон.

Довольно молодой мужчина зашел сразу за мной, но остался стоять в конце вагона. Как только поезд тронулся, он принялся вопить, пытаясь перекрыть шум движения и свист воздуха на виражах. Свою историю он излагает с такой скоростью, что долетают только отдельные слова. Можно различить «гостиница», «работа», «болен», от него несет спиртным, он просит купоны на обед, билеты на метро, говорит, что ищет работу, да никак не может найти, и еще масса всяких слов всплывает в его торопливой речи: у него дети, он «не попрошайка». Пассажиры пристально рассматривают носки своих башмаков или внезапно с головой погружаются в бесплатную газету – ровно в тот момент, когда он проходит мимо, протягивая пластиковый стаканчик с логотипом «Старбакс-кофе». Потом он выходит из вагона, чтобы зайти в следующий.

Его выступление заставило меня задуматься. Иногда люди подают, иногда нет. Из всех бомжей подают обычно тем, кто способен нас растрогать, тем, кто находит слова, способные нас встряхнуть. Вывод вызывает у меня легкую оторопь: получается, что даже среди изгоев выживают наиболее продвинутые, потому что им удается победить в конкурентной борьбе. Если мне суждено закончить бомжом, то я совсем не уверен, что окажусь среди тех, кому удается остаться на плаву, как Шарлю.

Вечером дома мне полагалось быть очень усталым, потому что встал я в четыре утра, отработал в «Перевозках», прежде чем отправиться на тестирование в «БЛК-консалтинг». На самом деле я уж не стал говорить Николь, что в «Перевозках» я покажусь не скоро. Когда я объявился там в понедельник, последовавший за «финтом головой» в нос Мехмета и двумя днями моего больничного, меня ожидало письмо «с вручением лично в руки, заверенным подписью». Я был уволен. Паршиво, потому что деньги нужны нам позарез.

Я тут же отправился в Центр занятости, узнать, нет ли у моего куратора на примете чего-нибудь подходящего. Вообще-то, я должен быть приписан к APEC, Агентству по работе с руководящими сотрудниками, но там не предлагают простых подработок. Так что я предпочел отдел для служащих и рабочих. Это на два порядка ниже, но зато сразу повышаются шансы выжить.

Встречи мы не назначали, поэтому он принял меня в предбаннике между залом ожидания и теми закутками, которые служат здесь кабинетами. Я просто сказал ему, что «Перевозки» больше во мне не нуждаются.

– Они мне не звонили, – удивленно заметил он.

По возрасту он годится мне в сыновья, но мне не слишком приятно воспринимать его в этом качестве. Он любезен со мной, как с родным отцом.

– Еще позвонят. А пока вы не могли бы мне быстренько что-нибудь подыскать?

Он кивнул на доску с короткими объявлениями:

– Всё там. На данный момент практически ничего.

Если б у меня было свидетельство водителя автокара или диплом повара, мне было бы куда проще держаться на плаву. А так приходится искать неквалифицированную работу, но мой ишиас – серьезное препятствие даже для редких предложений. Уходя, я кивнул ему сквозь стекло кабинета. У него собеседование с девушкой лет двадцати. В ответ он кинул мне чуть смущенный взгляд, как будто смутно со мной знаком, но затрудняется вспомнить.

Назавтра я получил заказное письмо от адвоката «Перевозок». Я внимательно прочел текст, чтобы вникнуть в дело, но ничего сложного в нем не было: я ударил своего начальника, который отрицает, что пнул меня в зад. Он говорит, что просто проходил мимо и случайно задел. Увольнение – еще не самое главное: я пойду под суд за умышленное насилие. У Мехмета железобетонное медицинское свидетельство, в котором отмечены боли, вызывающие потерю трудоспособности, и ряд возможных осложнений. Констатируется потеря как равновесия, так и ориентации, а также серьезный посттравматический шок, последствия которого трудно предсказать.

Он требует пять тысяч евро в качестве возмещения вреда, причиненного здоровью.

Дожив почти до шестидесяти лет, я получил пинок под зад от старшего капрала, но выходит, что я «нанес серьезный урон принципам иерархии на предприятии». Ни больше ни меньше. Я расшатал социальный порядок. Со своей стороны, «Перевозки» требуют двадцать тысяч евро в качестве возмещения ущерба. Пятьдесят месяцев зарплаты, которой я больше не получаю.

Николь, любовь моя, и так со мной намаялась. Хватит с нее. Я решил ничего ей не говорить. Мой отчет о тестировании заставил ее собрать все оставшиеся к концу дня силы, чтобы подбодрить меня и заставить спокойно дождаться результатов, никто не может трезво оценивать самого себя, и еще неизвестно, удалось ли молодым добиться чего-то лучшего, их уверенный вид вовсе не означает, что они действительно лучше ответили, тем более что в прямых вопросах все дело в опыте, а какой у них может быть опыт, да никакого, и, кстати, «если уж те, кто отвечал за набор, тебя вызвали, именно тебя, значит они рассчитывают на более обдуманный, более обоснованный подход к делу». Все эти разговоры я знаю наизусть. Я безумно люблю Николь, но эти слова ненавижу.

Ночью она наконец заснула. Я встал тихонько, чтобы ее не разбудить. Я часто так делаю, когда сон не идет: одеваюсь и выхожу пройтись вокруг дома. В последние годы это стало чем-то вроде ритуала. На этот раз я ушел дальше, чем обычно. Мое подсознание, наверное, стремилось воспроизвести те сцены, что нанесли наиболее глубокие травмы. Возможно, сцену в метро: так я оказался далеко от дому, у железнодорожного вокзала. Двери были открыты, и холод вместе с ветром проникал в пешеходные туннели. Мусорные баки были переполнены, пивные банки устилали голый цемент. Вокзал был залит вязким неоновым светом. Я толкнул ладонью дверь с маленькой железной табличкой «Только для персонала» и спустился по узкой лестнице. И вот я на путях, в ярких лучах прожекторов. Я не думал, что плачу, но слезы все-таки покатились. Стою. Ноги расставлены, ступни увязли в гравии. Жду поезда.

И все впустую.


Утром, увидев конверт с логотипом «БЛК-консалтинг», я испытал шок. Я не ждал от них вестей раньше чем через неделю, а прошло меньше трех дней. Я открыл конверт с такой поспешностью, что разорвал часть письма.

Мать твою перемать!

Я поднялся в квартиру, потом спустился, перепрыгивая через ступеньки, полдень наступил очень быстро, я жду на улице вот уже около часа, меря шагами тротуар, взъерошенный, как нервная кошка, наконец появляется Николь, замечает меня издалека, по виду понимает, что у меня хорошая новость, улыбается, подходя ближе, я протягиваю ей письмо, она едва бросает на него взгляд и тут же говорит «любовь моя», и ее голос обрывается. Мной овладевает мгновенная абсолютная уверенность, что в нашей жизни только что произошло чудо. Я еще борюсь с собой, но мне хочется позвонить дочерям. Особенно Матильде, не знаю уж почему. Наверняка потому, что из них двух она самая нормальная и схватывает все быстрее.

Сверх всякого ожидания, я успешно прошел тестирование.

Меня отобрали.

Персональное собеседование: в четверг, 7 мая.

Это невероятно: меня отобрали!

Николь сжимает меня в объятиях, но не желает, чтобы мы выставлялись на всеобщее обозрение у дверей ее информационного центра. Я целую в щечку нескольких ее коллег, выходящих из здания на обед, пожимаю руки. Каждый в курсе моей ситуации «человека, который ищет работу». Поэтому когда я там появляюсь, то стараюсь держаться бодро и выглядеть оптимистом, которого не так-то просто выбить из седла. Для безработного наблюдать, как люди выходят с работы, – не самое приятное времяпровождение. Дело не в зависти, нет. Трудно не столько быть безработным, сколько продолжать существовать в обществе, основанном на трудовой экономике. Куда бы вы ни кинули взгляд, всюду именно то, чего вам недостает.

Но теперь мое положение совсем иное. Мне кажется, у меня расправилась грудь и я задышал впервые за последние четыре года. Николь ничего не говорит, она ликует, берет меня за руку и уводит вниз по улице.

А вечером мы празднуем «У Поля», пусть даже каждый из нас про себя думает, не говоря вслух, что это непомерно большая трата. Мы делаем вид, что расходы не имеют значения, но блюда выбираем в зависимости от их цены в меню.

– Я буду только горячее и десерт, – решает Николь.

Но когда подходит официантка, я заказываю две закуски, яйца в желе – я знаю, что Николь их обожает. И бутылку «Сен-Жозефа». Николь сглатывает слюну, но бесшабашно улыбается.

– Я так восхищаюсь тобой! – говорит она.

Не знаю, почему она так говорит, но это всегда как бальзам на сердце. Мне не терпится высказать то, что сейчас кажется самым главным:

– Я подумал, как буду вести себя на собеседовании. По-моему, они вызвали троих или четверых. Я должен оказаться лучшим. Вот я и решил… – И меня понесло. Я горю энтузиазмом подростка, который рассказывает, как он возьмет верх над взрослым.

Время от времени Николь касается рукой моей ладони, давая мне понять, что я говорю слишком громко. Я сбавляю тон, но через пять минут обо всем забываю. Ее это смешит. Господи, уже столько лет мы не были так счастливы, как в этот вечер. К концу ужина до меня доходит, что я говорил практически без передышки. Я пытаюсь замолчать, но это сильнее меня.

На улице Лапп народу как летом; мы идем обнявшись, словно влюбленные.

– И ты сможешь бросить эту работу в «Перевозках», – говорит Николь.

Удар я принял, но реакции скрыть не сумел, Николь вопросительно выгнула бровь. Я изобразил на лице нечто вполне убедительное, на мой взгляд. Немного побледнел. Если меня на этот раз не примут и я предстану перед судом с перспективой выплаты двадцати пяти тысяч евро в качестве компенсации… Но Николь ничего не заметила.

Вместо того чтобы сесть в метро на Бастилии, она почему-то продолжала идти дальше, потом остановилась у скамейки и села. Порылась в сумочке, достала маленький пакет и протянула его мне. Я развернул. Это маленький шарик из ткани с оранжевым узором. На другом конце красной веревочки, к которой он прикреплен, крошечный колокольчик.

– Это амулет на счастье. Японский. Я купила его в тот день, когда ты получил приглашение на тестирование. Как видишь, прекрасно действует.

Глупо, но меня это растрогало. Не сам подарок. Ну, не только… уж не знаю, но я действительно растроган. Наверное, я в одиночку выпил почти всю бутылку «Сен-Жозефа». После всего, что нам пришлось пережить, эта женщина достойна самого большого счастья. Убирая талисман в карман брюк, я чувствую себя несокрушимым.

Начиная с этого момента я выхожу на финишную прямую.

Никто больше не сможет встать у меня на пути.


Шарль часто говаривал: «В одном можешь быть уверен: все всегда происходит не так, как мы ожидали». Такой уж он, Шарль, со своей любовью к историческим фразам и сентенциям в духе вселенского патриарха. Иногда я думаю, не сирота ли он. Короче, мне мерещились всякие кошмары в связи с этим собеседованием, но на самом деле все прошло отлично.

Меня вызвали в штаб-квартиру «БЛК-консалтинг», в районе Дефанс. Я ожидал в приемной, просторном помещении с роскошным паласом, мягким освещением, азиаткой-секретаршей, красивой до чертиков, и фоновой музыкой, великолепно подобранной для места, где все чувствуют себя не в своей тарелке. Я пришел на четверть часа раньше. Николь намазала мне лоб тонким слоем крем-пудры, чтобы скрыть следы синяка. Меня преследовало ощущение, что пудра потекла, и я боролся с желанием проверить на ощупь. Я теребил лежавший в кармане амулет.

Бертран Лакост вошел широким шагом и пожал мне руку. Это был мужчина лет пятидесяти, уверенный в себе сверх всякой меры, очень обходительный.

– Хотите кофе?

Я сказал: нет, благодарю вас.

– Нервничаете?

Он задал вопрос с легкой улыбкой. Опуская монеты в автомат, добавил:

– Да, искать работу всегда трудно.

– Трудно, но достойно уважения.

Он удивленно поднял на меня глаза, словно впервые увидел:

– Так не будете кофе?

– Спасибо, нет.

И мы так и остались стоять рядом с автоматом, пока он потягивал свой синтетический эспрессо. Он прислонился к стене и оглядывал приемную с обреченным и сокрушенным видом:

– Чертовы декораторы, никогда не надо их слушать!

В ту же секунду у меня внутри словно лампочка замигала. Не знаю, что именно произошло. Я так воспрянул духом, что все получилось само собой. Я выдержал паузу в несколько секунд, а потом бросил:

– Понимаю.

Он вздрогнул:

– Что именно вы понимаете?

– Вы решили сыграть на «неформальном» общении.

– Простите?

– Я говорю, вы решили сыграть на «между нами говоря», что-то вроде «встреча у нас деловая, но прежде всего мы люди». Ведь так?

Он испепелил меня взглядом. И казался искренне рассерженным. Я сказал себе, что для начала неплохо.

– Вы играете на том, что мы приблизительно одного возраста, и следите, не попадусь ли я на удочку фамильярности, а поскольку я это заметил, вы испепеляете меня взглядом, чтобы определить, не запаникую ли я и не дам ли задний ход.

Он просиял и широко улыбнулся:

– Ладно… Почву подготовили, не находите?

Я ничего не ответил.

Он бросил пластиковый стаканчик в большую урну.

– А теперь перейдем к делу.

Он пошел впереди меня по коридору, по-прежнему размашистым шагом. Я чувствовал себя солдатом конфедератов в последние минуты перед вражеским залпом.

Он хорошо знает свое дело и тщательно изучает личные дела. Если в резюме имеется какая-то слабина, он ее отмечает, если слабина имеется в самом кандидате, он этим пользуется.

– Он продолжал меня тестировать, но уже в другой тональности.

– А он сказал, для кого набирают? – спросила Николь.

– Нет, разумеется… У меня всего две-три догадки. Довольно смутные, но, может быть, мне удастся вычислить. Потому что мне важно быть на шаг впереди. Ты сейчас поймешь. В конце собеседования я сказал ему:

– И все-таки я удивлен, что кандидатура человека моего возраста могла вас заинтересовать.

Лакост заколебался, не изобразить ли удивление, но в конце концов уперся локтями в стол и посмотрел мне в глаза.

– Мсье Деламбр, – обратился он ко мне, – мы живем в крайне конкурентном обществе, где каждый из нас должен быть лучшим. Вы – в глазах работодателей, я – в глазах моих клиентов. Вы мой джокер.

– Но… что это может значить? – спросила Николь.

– Мой клиент ждет молодых дипломированных специалистов, я ему их предоставлю, он не ожидает кандидатуры вроде вашей, и я его удивлю. А потом – и пусть это останется между нами – на финишной прямой, как мне кажется, выбор будет сделан сам собой.

– А будет еще отбор? – вырвалось у Николь. – Мне казалось…

– В шорт-листе вас четверо. Окончательный выбор определится последним тестом. Не буду скрывать, вы самый старший из четверых, но очень может быть, что именно ваш опыт даст вам преимущество.

Николь одолевают сомнения. Она склоняет голову набок:

– И в чем будет заключаться этот тест?

– Наш клиент желает протестировать некоторых представителей своего руководящего состава. Вашей задачей будет провести это оценочное испытание. Вас же будут оценивать… по вашей способности тестировать, если можно так выразиться.

– Но… – Николь никак не может понять, к чему он ведет, – в чем конкретно это будет заключаться?

– Мы разыграем захват заложников…

– Что? – переспрашивает Николь.

У меня такое ощущение, что она сейчас задохнется.

– …а вашей задачей будет поставить этих сотрудников в ситуацию стресса достаточно мощного, чтобы мы имели возможность оценить степень их хладнокровия, их способность сопротивляться при жестком давлении и сохранять верность ценностям, принятым на предприятии, к которому они принадлежат.

Николь совершенно ошарашена.

– Но это просто безумие какое-то! – восклицает она. – Вы заставите людей поверить, что их захватили в заложники? Прямо на рабочем месте? Ведь так?

– Мы наймем актеров на роль диверсантов, оружие будет заряжено холостыми, установим камеры, чтобы фиксировать реакции сотрудников, а вашей задачей является ведение допросов и руководство действиями коммандос. Советую включить воображение.

Николь вскакивает вне себя.

– Это отвратительно! – заявляет она.

В этом вся Николь. Казалось бы, с возрастом ее способность мгновенно вспыхивать от негодования должна была притупиться, но ничуть не бывало. Когда ее что-то возмущает, ничто не может ее удержать. В подобных случаях лучше постараться успокоить ее сразу, пока она не вошла в раж.

– Ты все не так воспринимаешь, Николь.

– А как еще это воспринимать? Группа вооруженных коммандос врывается в твой кабинет, угрожает тебе, устраивает допрос, и сколько все это длится, час? Два? И ты думаешь, что можешь умереть, что тебя, наверное, убьют? И все это, чтобы развлечь начальство?

Ее голос дрожит. Такой я не видел ее уже много лет. Стараюсь проявить терпение. Ее реакция вполне нормальна. В сущности, я ведь особо и не вдумывался, я весь в том, что должно произойти через десять дней, весь нацелен на единственную очевидную реальность: любой ценой пройти это испытание.

Стараюсь смягчить ситуацию:

– Признаю, это не очень… Но взгляни на проблему под другим углом, Николь.

– А что, тебе такие методы кажутся допустимыми? Может, их еще и расстрелять, так, для смеха?

– Погоди…

– Или еще лучше! Положим на тротуар матрасы, но им ничего не скажем! И будем выбрасывать их из окна. Надо ж посмотреть, как они отреагируют! Слушай, Ален… Ты что, совсем с ума спятил?

– Николь, не надо…

– И ты на это пойдешь?

– Я понимаю твою точку зрения, но и ты должна понять мою.

– И речи быть не может, Ален! Я все могу понять, но далеко не все могу простить!

Она стоит посреди изуродованной кухни.

Я смотрю на две гипсовые подпорки, которые вот уже десятки месяцев поддерживают купленную вместо прежней раковину. Линолеум, настланный в этом году, еще менее качественный, чем прошлогодний, и уже вздувшийся по углам самым жалким образом. И посреди этого разгрома – яростная Николь, в поношенной шерстяной кофте, заменить которую она не может себе позволить и которая и ей самой придает затасканный вид. Вид нищенки. Она этого даже не осознает. А я воспринимаю как личное оскорбление.

– Мне одно важно, мать их: я еще могу удержаться на плаву!

Я заорал как бешеный. Моя вспышка приковала ее к месту.

– Ален… – лепечет она в испуге.

– Что «Ален»? Черт побери, ты что, не видишь, как мы превращаемся в бомжей? Вот уже четыре года, как мы медленно подыхаем и в конце концов сдохнем окончательно! Да, это омерзительно, но наша жизнь, она тоже омерзительна! Да, они настоящие скоты, но я это сделаю, слышишь? Я сделаю так, как они хотят. Все, что они хотят! И если потребуется стрелять в них, чтобы получить эту работу, значит буду стрелять, потому что меня достала эта скотская жизнь и… меня достало, что в свои шестьдесят я могу получить пинок под зад!

Я вне себя.

Хватаюсь за полку, которая висит на стене справа, и дергаю с такой силой, что она отрывается от стены. Тарелки, чашки – все сыплется с диким грохотом.

Николь вскрикнула и заплакала, спрятав лицо в ладони. Но у меня даже нет сил ее утешить. Я больше не могу. На самом деле это и есть самое страшное. Борешься плечом к плечу четыре года, пытаясь удержаться на поверхности, и вдруг в один прекрасный день понимаешь, что все кончено. Бессознательно каждый замкнулся в себе. Потому что даже в самой идеальной паре у каждого свое восприятие реальности. Именно это я и пытаюсь ей сказать. Но я в таком бешенстве, что у меня плохо получается.

– Ты можешь себе позволить угрызения совести и моральные принципы, потому что у тебя есть работа. Со мной все иначе.

Не самая складная фраза, но в данных обстоятельствах я ни на что лучшее не способен. Думаю, Николь уяснила общий смысл, но времени удостовериться у меня нет. Я выскакиваю вон, хлопнув дверью.

Только в подъезде я замечаю, что забыл куртку.

Идет дождь. И довольно холодно.

Я поднимаю ворот рубашки.

Как бомж.

7

Восьмое мая, нерабочий день, праздник Жанны д’Арк. А мы празднуем День матери[7], потому что следующее воскресенье Грегори хочет провести у своей матери. Николь сто тысяч раз объясняла Матильде, что День матери – это та традиция, на которую ей от души плевать, но все бесполезно. Матильде не плевать. Как мне кажется, она хочет, чтобы ее будущие дети ее соблюдали. Вот она и тренируется.

Девочки должны приехать к полудню, но в девять часов Николь еще в постели, лежит, отвернувшись к стене. После ее бурного возмущения тем тестированием, которое я намереваюсь пройти, мы не обменялись и парой слов. Николь не может с этим смириться.

Думаю, утром она плакала, но я не осмелился к ней прикоснуться. Встал и ушел на кухню. Вчера вечером она так и не убрала осколки, только смела их в кучу в углу. Куча получилась очень большая, я, наверное, разбил бóльшую часть нашей посуды. Но начать уборку сейчас я не могу – будет жуткий грохот.

Я крутился по кухне, не зная, чем заняться, потом включил компьютер, посмотрел, нет ли новых писем.

Я измеряю степень своей социальной значимости по количеству получаемых мейлов. Вначале бывшие коллеги из «Берко» посылали мне коротенькие сообщения, на которые я сразу же отвечал. Мы просто сплетничали, болтали о пустяках. Потом я заметил, что те, кто продолжал мне писать, были из уволенных. Так сказать, товарищи по несчастью. Тогда я перестал отвечать. Они перестали писать. Кстати, вокруг нас вообще все как будто поредело. Осталось два старых друга – лицейский приятель Николь, который жил в Тулузе, и мой приятель по армейской службе, с ним я иногда обедал. Все остальные были или коллегами по работе, или курортными знакомыми, или же родителями бывших одноклассников наших девочек, с которыми мы встречались, когда дочери еще жили дома. Возможно, люди немного устали от нас. А мы от них. Коль заботы разные, то и радости врозь. Теперь мы с Николь как бы одни. Мейлы мне шлет только Люси. Как минимум раз в неделю. Никакого особого содержания в них нет, просто дает понять, что думает обо мне. Матильда звонит матери – способ другой, но смысл тот же.

В почтовом ящике обнаружились информационные письма от обоих агентств по найму (и для руководящего состава, и для простых смертных), а также рекламные листовки от журналов по менеджменту кадрового состава, на которые я не подписываюсь уже больше трех лет.

Когда я открыл навигатор, «Гугл» выдал мне новости всей планеты. «…Хорошая новость: Соединенные Штаты потеряли в этом месяце не больше 548 000 рабочих мест». Все были готовы к худшему. По нынешним временам и то радость. «Финансовая преступность достигла невиданных высот. Ответственные лица поясняют, что это естественная реакция на…» Меняю тему, не испытывая особого беспокойства: я вполне доверяю способности ответственных лиц объяснить естественные реакции в экономике.

Слышу шум в спальне, подхожу ближе. Наконец появляется Николь.

Не говоря ни слова, наливает себе кофе в стакан из небьющегося стекла. Чашки лежат разбитыми под метлой рядом с входной дверью.

Ее поведение меня нервирует. Вместо того чтобы поддержать меня, она разыгрывает блюстительницу морали.

– Никакая мораль не поможет нам оплатить счета за квартиру.

Николь ничего не отвечает. У нее отекшее, очень усталое лицо. Вот дерьмо, во что же мы превратились…

Она ставит стакан в раковину, достает большие мусорные мешки и заполняет целых четыре, потому что они быстро становятся неподъемными. Острые фарфоровые края в нескольких местах прокалывают пластик. Посуда, которая бьется в семейных сценах, – это обычно для водевилей, чтобы заставить других посмеяться. А у нас это выглядит ужасающе прозаично.

– Мне плевать, что я бедная. Но я не хочу быть грязной.

Сразу не нахожусь что ответить. Пока Николь принимает душ, выношу мусорные мешки. В два приема. Когда мы снова оказываемся нос к носу, то не знаем, что сказать, и минуты текут одна за другой. Дети скоро придут, а ничего не готово. И надо еще сходить купить посуду. Время уходит, а главное, в этой свинцовой атмосфере нас покидает решимость.

Николь садится, напряженно выпрямив спину, и смотрит в окно, как будто там есть что разглядывать.

– Это общество грязное, – говорю я. – А не безработные.

Когда девочки позвонили в дверь, каждый ждал, пока другой не пойдет открывать. Я не выдержал первым. Выдавил из себя какие-то объяснения, достаточно туманные, чтобы отбить охоту выяснять подробности. Мы повели всех в ресторан. Дети были удивлены и решили, что у матери, несмотря на праздничные обстоятельства, не слишком радостный вид. А поскольку Николь старалась выглядеть веселой, получилось еще хуже. Я чувствовал, что они расстроились. Нет, не расстроились. Они чувствуют, что случившееся с нами может затронуть и их, и боятся нас. Матильда подарила матери свитер. Вот черт, свитер. Не знаю точно, когда это началось, но вот уже несколько месяцев они дарят нам полезные подарки. Если они заметят, что я разбил посуду, то на свой день рождения я получу шесть глубоких тарелок.

За десертом Матильда гордо объявила, что они подписали предварительный договор о покупке квартиры. Остались еще кое-какие неувязки с банком, но Грегори самодовольно улыбнулся: это он берет на себя. Нотариус оформляет бумаги, так что к отпуску они уже въедут в собственное жилище. Про себя я желаю, чтоб им удалось его оплатить.

Когда я собрался рассчитаться за обед, выяснилось, что Люси меня незаметно опередила. Мы оба сделали вид, что это не имеет никакого значения.


– Я во всем готова тебе помочь, Ален, – сказала Николь, прежде чем лечь спать, – но эта история, захват заложников… пойми, это несовместимо с тем, что я есть. Не желаю больше об этом слышать. Не заставляй меня с этим жить. – И тут же отвернулась к стене.

Мне грустно, но надежды переубедить ее нет никакой.

Кстати, на этой мысли я особо не задержался. Меня больше занимали размышления о последнем испытании. Ведь если мне удастся победить, пусть даже благодаря методам, с которыми она категорически не согласна, все наши разногласия быстро станут всего лишь дурными воспоминаниями.

Именно так и следует воспринимать сложившуюся ситуацию.

8

Давид Фонтана

Служебная записка вниманию Бертрана Лакоста

Тема: Ролевая игра «Захват заложников». Клиент: «Эксиаль»


Согласно нашей договоренности, представляю отчет о настоящем положении дел.

Что касается коммандос, я нанял двух сотрудников, к чьим услугам мне не раз приходилось прибегать и за которых я полностью ручаюсь.

На роль клиентов «Эксиаль» я подыскал двух человек, одного молодого араба и одного бельгийского актера лет пятидесяти.

Что касается оружия, я выбрал следующий комплект:

– три автомата «узи» (при весе менее трех килограммов они имеют скорострельность до 950 выстрелов в минуту пулями калибра 9 × 19 мм);

– два пистолета «Глок-17 Базик» (635 граммов, тот же калибр, магазин на 31 патрон);

– два пистолета «смит-вессон».

Разумеется, все оружие должно быть заряжено холостыми.


Место, которое я предлагаю, является достаточно престижным помещением, поскольку предполагается, что «Эксиаль» принимает там важных клиентов, и оснащено конференц-залом, пятью кабинетами, туалетами и т. д. Сам комплекс расположен на окраине Парижа, его большие застекленные окна выходят на Сену (см. фотографии и планы в приложении 3).

Планировка пространства идеально подходит для Вашего проекта. Нам потребуется несколько репетиций, поэтому следует незамедлительно составить хотя бы приблизительный сценарий. Вы найдете мои предложения в приложении 4.

Предварительная схема: руководящие работники Вашего клиента вызываются на очень важное совещание, носящее тем не менее конфиденциальный характер, чем и объясняется тот факт, что оно проводится в нерабочий день, а информация о нем поступила в последний момент.

Предполагаются переговоры с важными иностранными клиентами.

Диверсионная группа появится в самом начале совещания.

Глава европейского отделения «Эксиаль» господин Дорфман будет немедленно ликвидирован, что создаст мощный стрессовый эффект, благоприятный для проведения Вашего теста, а также позволит ему выйти из игры и наблюдать за дальнейшим развитием событий.

Задержанные сотрудники, у которых предполагается конфисковать личные вещи и мобильные телефоны, будут помещены под охрану в одном из кабинетов и поочередно допрошены. Согласно сценарию, заложники на несколько минут останутся одни, что позволит оценить их способности к самоорганизации, то есть к сопротивлению, – что и является одной из поставленных Вами задач. Командир диверсионной группы будет проводить индивидуальные допросы, руководствуясь указаниями тестирующих.

Установленные камеры обеспечат возможность наблюдения за ходом ролевой игры.

Полагаю, что мы не вышли за рамки намеченного Вами бюджета.

Благодарю Вас за оказанное доверие и существенную помощь со стороны мадам Оленки Збиковски.

С уважением,

Давид Фонтана.

9

Я думал, что теперь, когда моя работа в «Перевозках» закончилась, мне будет трудно подняться в четыре утра; ничуть не бывало. На самом деле я почти не спал, меня словно наэлектризовали, и выбраться из кровати стало почти облегчением. Обычно Николь прижимается ко мне во сне, как бы не желая отпускать, – такая у нас игра. Мы держимся друг за друга, потом делаем вид, что ослабляем хватку, и сливаемся снова. Мы никогда об этом не говорили, но так продолжается все двадцать лет.

Этим утром я прекрасно знал, что она не спит, только притворяется. Но каждый остался сам по себе. По взаимному согласию мы не прикасались друг к другу.

Как и собирался, в «Перевозках» я появился чуть раньше. Я был знаком с ребятами из других бригад и не хотел ни вопросов, ни сочувствия, а потому отыскал укромный уголок, откуда мог наблюдать за входом, оставаясь незамеченным, и стал высматривать длинный нескладный силуэт Ромена. Но на углу улицы показалась нетвердо шагающая фигура Шарля. Не знаю, как он умудряется, наверное пьет во сне: еще пяти утра нет, а выхлоп от него покруче, чем от грузовика. Но уж кого-кого, а нашего Шарля я знаю: он парень крепкий. Хотя этим утром… У меня сложилось впечатление, что он с трудом меня признал.

– Кабы я знал… – проговорил он, глядя на меня как на привидение.

Потом медленно поднял левую руку, на манер индейского приветствия. Это его привычный жест, исполненный робости. Жест робкого индейца. При этом его огромные часы съехали с запястья до самого локтя.

– Как дела, Шарль?

– Хорошие времена миновали.

Следует признать, что иногда Шарль изъясняется довольно туманно.

– Я жду Ромена.

Лицо Шарля осветилось. Он явно счастлив оказать услугу:

– Так ведь Ромен сменил бригаду!

Что до неприятностей, то за четыре года я в них стал докой. С одного слова нюхом чую – такой вот инстинктивный рефлекс выработался.

– С чего бы?

– Он полную ночь работает. Ведь его теперь контролером сделали.

Никогда точно не знаешь, что происходит в голове у человека вроде Шарля. Потустороннее состояние, в котором он постоянно пребывает, делает его отчасти непостижимым. Поди знай, то ли на него накатила невероятная прозорливость и эта новость, вроде бы вполне безобидная, породила в нем череду размышлений, то ли алкоголь окончательно превратил его мозги в кашу, а их владельца – в идиота.

– И что это должно означать, Шарль?

Разумеется, он почувствовал мою тревогу. Напустил на себя философский вид, вздернул худые плечи:

– Повысили его, Ромена-то. Сделали контролером и…

– Когда именно?

Шарль поджал губы, словно мы подошли к неизбежному финалу:

– В понедельник, после твоего ухода.

Мне оставалось только поздравить себя с развитой интуицией. Но главное – я в полном дерьме. Шарль сочувственно похлопал меня по плечу, словно принося соболезнования. Он соображал куда быстрее, чем можно предположить. Вот и доказательство.

– Если я тебе понадоблюсь… – предложил он. – Я ведь тоже там был и все видел.

А вот это не приходило мне в голову. Дабы подбодрить меня, Шарль воздел указательный палец, изрекая очередную сентенцию:

– Когда дровосек заходит в лес с топором на плече, деревья говорят: топорище – это кто-то из наших.

Байка о топорище что-то мне напомнила, но независимо от манеры выражаться достаточно было глянуть на Шарля, чтобы осознать все великодушие его предложения.

– Очень любезно с твоей стороны, Шарль, но я не хочу, чтобы из-за меня ты потерял и ту работу, которую имеешь.

У Шарля вдруг стало усталое и разочарованное лицо.

– А главное, на твой взгляд, я не самый презентабельный свидетель, верно? Ну что ж, должен признать, что ты чертовски прав. Если ты потащишься в суд с таким отребьем, как я, в качестве единственного свидетеля, то рискуешь получить… как бы это сказать…

Он искал подходящее слово. Я предложил:

– Прямо противоположный результат?

– Именно! – воскликнул Шарль. – Прямо противоположный результат!

Он был вне себя от радости. Найти правильное слово – это настоящая победа. Он даже забыл о всяком сочувствии ко мне. Только покачивал головой, очарованный точностью выражения. Пришел мой черед похлопать его по плечу. Но я-то искренне ему соболезновал.

Я собрался было уходить, но Шарль ухватил меня за руку:

– Заглянул бы как-нибудь вечерком ко мне на рюмочку… Я хочу сказать…

Пока я пытался представить себе, что имелось в виду под «ко мне» и что вообще означает это приглашение, он уже удалялся своей размашистой танцующей походкой.

Возвращаясь домой, я прикидывал и так и этак.

В метро я проверил, сохранился ли у меня номер мобильника Ромена. Кажется, «Перевозки» восприняли эту историю слишком всерьез. Они укрепляли свои позиции. Меня оставили совершенно безоружным.

Я быстро прикинул: если Ромен работает по ночам, возможно, он еще не заснул.

Звоню.

Трубку сразу же снимают.

– Привет, Ромен!

– А, привет!

Он меня мгновенно узнал. Можно подумать, ждал моего звонка. Голос приветливый, но не самый искренний. Я уловил некоторую скованность. Николь говорит, что безработица превратила меня в параноика, и, возможно, она права. Ромен делится со мной своим неожиданным назначением.

– А как ты, старина? – тут же спрашивает он.

«Старина»… Со временем мне это нравится все меньше и меньше. Николь говорит, что безработица сделала меня слишком чувствительным.

Я заговорил с ним о «Перевозках», о письме адвоката. Намекнул на возможность судебного разбирательства.

– Быть такого не может! – восклицает ошеломленный Ромен.

Нет никакого смысла продолжать. Он делает вид, что удивлен новостью, которая давно всем известна и наверняка обсуждается уже три дня. Если он решил запудрить мне мозги, то ничего у него не вышло.

– Если мне придется предстать перед судом, твое свидетельство очень бы помогло.

– Ну конечно, старина!

Вот теперь все ясно как день. Если бы он замялся, заколебался с ответом, будет ли свидетельствовать в мою пользу, у меня еще оставались бы шансы. Но так… Он сделал свой выбор, наш Ромен. За два дня до явки в суд он пропадет и перестанет подходить к телефону. Я все-таки решил перепроверить:

– Спасибо, Ромен. Правда, спасибо, ты молодчина!

Туше´. Он уловил иронию. Пауза в доли секунды перед последовавшим ответом подтверждает все мои опасения.

– Не за что, старина!

Я повесил трубку в некоторой растерянности. На мгновение задумался, не обратиться ли все-таки к Шарлю. Если я попрошу, он потеряет работу, но в суд придет. Но, как мне кажется, он не внушит ни малейшего доверия, и все это будет зря. Тем не менее, если ничего другого не останется, придется так и сделать. А какой еще выход?

Дамоклов меч над моей головой приподнялся еще на толику, и чем выше он поднимается, тем разрушительней будет эффект, когда он упадет. Чувствую, как во мне зарождаются самые что ни на есть дикарские мысли.

Почему они решили так со мной поступить?

Почему они из кожи вон лезут, лишь бы не дать мне приподнять голову над водой?

Ромена-то я понимаю. Я даже на него не сержусь. На его месте, если бы передо мной встал выбор – помочь приятелю или сохранить работу, я бы тоже не колебался. Но вот «Перевозки»…

Ночью я обдумывал возможные варианты собственной ответной реакции. Учитывая обстоятельства, я выбрал покаяние. Напишу им письмо с извинениями. Если пожелают, могут вывесить его на доску объявлений или разослать всем служащим вместе с расчетной ведомостью, мне плевать. Потеря этой работы сама по себе была жестоким ударом, но рисковать вдобавок судебным процессом, который сдерет с меня последнюю чистую рубашку…

Вернувшись домой, я кинулся в свой кабинет. Курьер наверняка явился спозаранок, потому что застал Николь. Она получила за меня довольно толстый пластифицированный конверт с логотипом «БЛК-консалтинг». Сердце заколотилось: быстро же они обернулись.

Обычно, если мы с Николь оставляем что-нибудь друг другу, то обязательно вместе с записочкой – шутливой, если настроение бодрое, или игривой, если чувствуем себя в ударе. Или же просто любовной, если ни того ни другого не наблюдается. Но этим утром Николь просто положила конверт на мой письменный стол, без всяких комментариев.

Прежде чем распечатать его, я достал письмо адвоката «Перевозок», которое спрятал в ящик, и позвонил. Я попал на девицу, которая переадресовала меня другой девице, та направила к какому-то парню, который в свою очередь объявил, что адвокат говорить со мной не может. Потребовалось десять минут объяснений, чтобы назначить время телефонной беседы с помощницей адвоката. Я должен перезвонить во второй половине дня, в 15:30, и она уделит мне пять минут.

10

В конверте из «БЛК-консалтинг» лежала папка с надписью «Замещение вакансии заместителя директора по персоналу». Документ, находящийся внутри, был озаглавлен «Участие в ролевой игре: захват заложников на рабочем месте».

На первой странице излагалась главная цель: «Вашей задачей является тестирование руководящих сотрудников в ситуации жесткого нарастающего стресса».

Вторая страница была посвящена описанию основных линий сценария. Поскольку захватом заложников будут руководить кандидаты на пост замдиректора по персоналу (мои конкуренты и я), то нам предписывался порядок действий, призванный предоставить каждому равные шансы.

Кандидаты на один пост отбирают кандидатов на другой пост: я заметил про себя, что предпринимательская система чертовски здорово отлажена. Ей даже не требуется проявлять свою власть: служащие все сделают за нее сами. Данный случай был особенно показательным – еще до того, как нас наймут, мы практически сможем уволить наименее эффективных руководящих сотрудников, находящихся при исполнении своих обязанностей.

Вступающие в должность обеспечивают нужное количество выбывших. Капитализму удалось-таки изобрести вечный двигатель.

Я быстро пролистал папку, но, как и опасался, все данные были обезличены и анонимны. Нам не оставили ни малейшего шанса догадаться, о каком предприятии идет речь, и уж тем более определить, кто именно из сотрудников будет подвергнут испытанию, иначе открывалось бы широкое поле возможностей для сговора между кандидатом на должность и одним из тестируемых.

У системы наличествует своя мораль.


Испытуемых было пятеро. Возраст указан приблизительно.

Трое мужчин:

– Тридцать пять лет, доктор юридических наук, юридическая служба.

– Сорок пять лет, дипломированный экономист, руководитель финансовой службы.

– Пятьдесят лет, горный инженер, референт.

Две женщины:

– Тридцать пять лет, Высшая коммерческая школа, инженер-маркетолог.

– Пятьдесят лет, специалист по дорожно-мостовому строительству, референт.


Это представители руководящего состава с высоким уровнем ответственности. Сливки компании. Чемпионы системы «М&М»: «Маркетинг и менеджмент», двух главных сосцов современного предпринимательства. Принцип известен: цель маркетинга – продать товар тем, кто его не хочет, а менеджмента – поддерживать работоспособность тех, кто больше не может. Короче, речь идет о людях, проявляющих высокую активность в рамках системы и полностью поддерживающих шкалу ценностей, принятую в данной компании (иначе их бы давным-давно там не было). Я задумался, почему было принято решение протестировать именно этих пятерых, а не других. Вопрос, который необходимо прояснить.

В досье приводилась информация об их образовании, карьере, интересах и круге обязанностей. Мысленно я прикинул размер их годовой зарплаты, получилось от 150 тысяч до 210 тысяч евро.

Чтобы все как следует обдумать, я пошел прогуляться. Такая уж у меня привычка. Вообще-то, я из нервных. Ходьба меня не успокаивает, но приводит голову в порядок. А сейчас все во мне бурлило. На секунду я остановился, придавленный тяжестью простой мысли: вокруг меня все рушится с нарастающей скоростью. Николь, Ромен, «Перевозки»… Заполучить этот пост становится жизненной необходимостью. Одно меня успокаивает: я проработал больше тридцати лет и могу сказать, что в своем деле я был хорош. Если буду хорош еще десять дней, то вернусь в седло и избавлюсь от всех нынешних напастей. Эта мысль помогла мне вновь сосредоточиться. Я зашагал дальше, но не мог избавиться от тихого голоса, который назойливо крутился в голове. Голоса Николь. Но не столько сам голос, сколько ее слова. Мне всегда нелегко действовать против ее воли, и с тех пор, как она ясно выразила свое несогласие, во мне зародилось сомнение. Я не колеблюсь в том, что касается применяемых методов, тут она меня никогда не поймет. Жизнь в ее конторе уютна и безмятежна. Николь, счастливица, никогда не узнает, на что приходится идти, чтобы выжить в промышленной сфере, где царит конкуренция. Но в том, как она отреагировала, меня смущало другое: в глубине души она в это не верила, а значит, вполне возможно, что я впал в раж из-за шансов скорее виртуальных, чем реальных. Если я решу, что прав я, то через несколько минут ввяжусь в борьбу. Если же…

Я прикидывал в голове и так и этак; я зациклился и не мог думать ни о чем другом. Моя тревога, словно ванька-встанька, постоянно возвращалась в исходное, оптимальное для себя положение. Тогда я решился.

Трубку сняла молоденькая полька. Мне нравился ее чуть глуховатый голос. На мой взгляд, очень сексуальный. Я представился.

– Нет, Бертран Лакост не может сейчас подойти к телефону, он на совещании. Чем могу вам помочь?

– Это сложно объяснить.

– Все же попробуйте.

Довольно сухой ответ.

– Мне предстоит подготовка к последнему тесту на замещение вакансии.

– Да, я знаю.

– Мсье Лакост заверил меня, что у всех кандидатов будут равные шансы, но…

– У вас есть сомнения.

Она не особо мне сопереживает. Я совсем смешался. И пошел напрямик:

– Именно так. Мне это кажется странным.

Хотя Лакост на совещании, она все-таки взяла на себя смелость его побеспокоить. Не самый глупый ход с моей стороны. Агентство по набору и тестированию персонала дорожит своей безупречной репутацией. Есть из-за чего побеспокоить патрона. Он взял трубку:

– Как ваши дела?

Можно подумать, он ожидал моего звонка и едва скрывает радость от беседы со мной. Но с легкой оговоркой:

– У меня сейчас совещание, но моя ассистентка сказала, что вас что-то беспокоит.

– Да, кое-что. Нет, на самом деле только одно. Я скептически отношусь к шансам человека моего возраста занять подобный пост.

– Вы уже задавали мне этот вопрос, Ален. И я вам ответил.

Ловкий он парень, этот шельмец. Придется держать ухо востро. Прием с «Аленом» – подлянка классическая, но неизменно срабатывающая: он по-прежнему напирает на приятельский тон, хотя мы оба знаем, что я не могу позволить себе назвать его Бертраном в ответ.

Мое молчание вполне красноречиво.

Он понял, что я понял. В сущности, мы неплохо понимаем друг друга.

– Послушайте, – продолжает он, – я был с вами достаточно откровенен и могу повторить еще раз. Вас будет немного. И все вы различаетесь по характеристикам. Ваш возраст является неблагоприятным фактором, а ваш опыт – козырем. Что еще я могу сказать?

– Каковы намерения вашего клиента?

– Моего клиента интересует не внешний блеск, а компетентность. Если вы чувствуете себя на высоте, как о том свидетельствуют результаты ваших тестов, то не снимайте свою кандидатуру. В обратном случае…

– Понимаю.

Он заметил мою сдержанность:

– Я возьму другую трубку. Одну минуту…

Коммутатор развлекает меня музыкой сорок секунд. Послушав эту версию «Весны» Вивальди, трудно представить себе, что лето будет хорошим.

– Прошу прощения, – раздается наконец голос Лакоста.

– Ничего страшного.

– Послушайте, мсье Деламбр…

Больше никаких «Аленов». Маски сброшены.

– Компания, проводящая набор, – один из самых крупных моих клиентов, с ним я не могу себе позволить ошибочных суждений.

Его голос звучал не дружески, а серьезно. Сейчас он делает ставку на искренность. С менеджером его уровня никогда не знаешь, до какой степени он врет.

– Эта должность подразумевает высокий уровень профессионализма, и мне удалось найти не так уж много РЕАЛЬНО подходящих кандидатов. Я не могу предсказать результат, но, между нами говоря, вы совершили бы ошибку, отказавшись от участия в конкурсе. Не знаю, достаточно ли ясно я выражаюсь…

Так, это что-то новое. То есть совершенно новое. Окончание его тирады я почти не слушал. Мне следовало бы записать на магнитофон, чтобы дать прослушать Николь.

– Это все, что я хотел бы знать.

– До скорого, – бросил он, вешая трубку.

Мы быстро распрощались.

Сердце рвалось из груди. Я снова зашагал. Нужно было проветрить перегревшиеся нейроны. И я принялся за работу. Как же это было приятно!

Прежде всего – объективные данные.

По моим прикидкам, нас, кандидатов, – человека три-четыре, иначе дело становится неуправляемым. Я решил исходить из того, что нас трое, потому что принципиально это расклад не меняло.

Значит, чтобы заполучить должность, я должен устранить двух конкурентов. А для этого я должен показать себя лучшим при выборе из пятерых руководителей. Следует исключить наиболее слабых. Тот из нас, кто наберет больше охотничьих трофеев, будет признан лучшим, поскольку его принципы отбора окажутся наиболее эффективными. Говоря проще, цель такова: их пятеро, если уложить четверых, то, считай, ты попал в яблочко. К этому и надо стремиться.

Я получу работу, если один из них потеряет свою.

А желательно не один, а несколько.

Машинально я свернул налево, двинулся дальше, не прерывая размышлений, и заметил, что оказался в метро, не имея представления, куда направляюсь. Ноги несли меня сами. Я поднял глаза к схеме. От дому, куда бы я ни ехал, сначала нужно попасть на станцию «Республика». Я проследил глазами за разноцветными линиями и не смог сдержать улыбку: подсознание направляло мои шаги. Я присел в ожидании посадки.

Я должен сделать так, чтобы все преимущества оказались на моей стороне. А для этого нужно выбрать наилучшую стратегию – ту, которая обеспечит максимум проигравших.

Я проехал «Республику» и продолжаю движение к «Шатле».

Возьмем на вооружение принцип номер один любого менеджмента: руководитель признается компетентным, если обладает способностью предвосхищать события.

Я вижу две возможные стратегии.

Первая подсказана самим содержанием досье: прочесть анонимные личные дела, изучить сценарий и представить чисто теоретически – ну или почти – как заставить этих руководящих сотрудников уступить требованиям террористов, растеряться, выказать свою трусость, предать компанию, коллег, предать самих себя и т. д. Классический вариант. Каждому придется доверять своей интуиции, понимая, что в подобной ситуации вопрос заключается не в том, предадут ли они (с дулом-то у виска!), а в том, до какой степени предадут.

Будь я помоложе, я бы пошел именно по этому пути. А от Лакоста мне известно, что все мои соперники моложе меня, значит они наверняка так и поступят.

Мне остается выбрать вторую стратегию, с тем чтобы победить их. Мысленно я потер руки.

Менеджмент гласит: чтобы достичь цели, следует ставить промежуточные цели. Таковых я вижу три. Необходимо узнать, какая фирма является клиентом «БЛК-Консалтинг», затем – кто те шесть руководящих сотрудников и, наконец, составить на каждого досье, позволяющее досконально изучить его жизнь, надежды, ожидания, сильные стороны, а главное – слабости, что и позволит определить, каким из способов я с большей вероятностью уложу их на лопатки.

До испытания оставалось всего дней десять – времени в обрез.

Мое подсознание привело меня сюда. К дверям штаб-квартиры «БЛК-консалтинг».

В самый центр района Дефанс, огромного пространства, ощетинившегося небоскребами, напичканного туннелями автострад и метро, заполненного открытыми всем ветрам эспланадами, на которых кишат и суетятся мириады муравьев вроде меня. Одно из тех мест, где мне предстоит завершить свою карьеру, если я сумею победить. Я зашел в просторный вестибюль, быстро огляделся и направился к креслам, откуда можно наблюдать за выходящими из лифтов.

Времени и так впритык, а я собираюсь поджидать, возможно много часов подряд (и, конечно же, без всякого результата), появления кого-то, кто приведет меня неизвестно куда… Нелучшая стратегия, но раз уж все равно нужно сесть и подумать, так лучше это сделать в месте, которое, пусть с минимальной вероятностью, может оказаться полезным. Я устраиваюсь чуть в стороне, чтобы взгляд того, кто выходит из лифта, не упирался сразу в меня, и достаю блокнот. Каждые двадцать секунд бросаю взгляд в сторону лифта. Вот уж не думал, что в это время дня здесь так оживленно. Маленькие, высокие, невзрачные – всякие.

Я стараюсь сосредоточиться на первой цели. Клиент «БЛК-консалтинг» – крупная фирма (располагающая очень внушительными средствами), работающая в одном из стратегических секторов (если ее руководящий состав должен регулярно проходить тестирование, значит на них возложена ответственность, превышающая их личные возможности), но стратегических секторов не так уж мало. Начиная с военных и заканчивая защитой окружающей среды, не считая всех отраслей, которые работают на госзаказ или с международными корпорациями, это касается и промышленных секретов, и оборонки, и фармацевтики, и безопасности… Слишком много всего. Я принимаюсь вычеркивать. Оставляю два ключевых момента: очень крупная фирма и стратегический сектор.

Люди волнами заходят и выходят из неистощимых лифтов. Проходит час. Я продолжаю набрасывать заметки.

Устроить ролевую игру с захватом заложников не так уж просто. Нужны актеры, бутафорское оружие, что еще? В памяти всплывают размытые кадры из телефильмов, я вижу каких-то типов, они врываются в банк, снаружи завывают полицейские сирены, они с криками баррикадируют двери и заходят за стойку под взглядами перепуганных служащих и нескольких клиентов. Все лежат на полу. А что дальше?

Прошел еще час. Появляется стажерка. Она и впрямь очень красива, светлые волосы просто невероятного золотистого цвета. Она выходит из лифта твердым шагом, ни на кого не глядя. Из тех девушек, которые ясно дают понять, что идут своей дорогой, не отклоняясь в сторону. На ней светло-серый строгий костюм и туфли на высоченном каблуке. Она пересекает вестибюль, доходит до вращающихся дверей – с полдюжины мужчин обернулись ей вслед. Не считая меня. Я встаю через несколько секунд и иду за ней, выхожу на тротуар и вижу, как она удаляется в направлении метро своей прекрасной походкой победительницы. Вообще-то, она меня немного пугает. Не знаю, будет ли она присутствовать при захвате заложников и что именно предполагается ей поручить. Я только надеюсь, что у меня не будет противников такого калибра, потому что эта девушка – как клинок. Слишком молода, чтобы причинить весь разор, на который она способна, но чувствуется, что час скоро пробьет.

Как раз в тот момент, когда я прохожу через крутящиеся двери, чтобы вернуться в вестибюль, я вижу, как прямо напротив меня из лифта выходит Бертран Лакост.

В панике я наклоняю голову и остаюсь в дверях, делая вместе с ними полный круг, потом перехожу на другую сторону улицы. Сердце колотится, ноги как ватные. Если он увидел меня и узнал, прощай все мои надежды. Но ничего подобного не случилось. Я так торопился, что не обратил внимания на детали. На самом деле Лакост вышел из лифта в сопровождении мужчины лет пятидесяти, довольно приземистого, словно всю его мышечную массу собрали в плотный комок. Казалось, он не двигается, а струится – такой плавной была его походка.

Оба мужчины вышли в холл, не прерывая разговора.

Я удостоверился, что мой наблюдательный пост надежно скрывает меня от их глаз. Через несколько секунд они были уже на улице и пожимали друг другу руки. Лакост вернулся в здание и направился к лифтам, а второй мужчина остался спокойно стоять на тротуаре.

Он машинально поглядывал налево-направо.

Прямоугольное лицо, узкие губы, стрижка ежиком.

Слегка расставленные ноги. Абсолютная уверенность в себе.

Я внимательно разглядываю его сверху донизу. Задерживаюсь на середине, на уровне груди и подмышек. Готов поклясться, что он носит оружие. Все, что я знаю об этих штуках, – только из кино. Но вот то вздутие по очертаниям очень напоминает пистолет. Он медленно порылся в правом кармане, достал пластинку жвачки и принялся неторопливо ее развертывать, глядя по сторонам.

Он почувствовал, что кто-то на него смотрит. Его взгляд зашарил вокруг и на долю секунды задержался на мне. Потом он запихнул обертку от жвачки в карман и двинулся в сторону метро.

В это краткое мгновение я заледенел.

Этот тип мог быть кем угодно, но той доли секунды мне вполне хватило для полной уверенности, что как раз кем угодно он точно не был.

Я покопался в своей профессиональной памяти в поисках какого-нибудь эквивалента: мужчина вроде этого, безликое лицо, экономные движения, очень коротко стриженные волосы и типичная походка…

Из глубин мозга всплыло общее определение: бывший военный. А если брать еще выше, то кто? Ответ поразил меня: наемник.

Если я не ошибаюсь, Лакост нанял специалиста, чтобы организовать захват заложников.

Я ушел.

Пора звонить адвокату.

В блокноте я набросал в общих чертах то, что собираюсь сказать. Часы показывали 15:30, когда женский голос сухо ответил мне:

– Мсье Деламбр? Мэтр Стефани Жильсон. Чем могу быть полезна?

Молоденькая девушка. У меня ощущение, будто я говорю со стажеркой из «БЛК-консалтинг». На краткий миг я представил свою дочь Люси, в ее адвокатском костюме, беседующей с безработным вроде меня, тем же безапелляционным тоном, с таким же раздраженным видом. Почему все эти люди так друг на друга похожи? Может, потому, что неудачники типа меня тоже все на одно лицо?

Ей потребовалось всего несколько секунд, чтобы подтвердить мое увольнение по причине профнепригодности.

– А в чем моя профнепригодность?

– В том, что вы ударили своего начальника, мсье Деламбр. За это вас уволили бы с любого предприятия.

– А что, на любом предприятии бригадир имеет право давать пинок под зад своим подчиненным?

– Ах да, я читала это в вашем заявлении. К сожалению, все было совсем не так.

– Что вы можете об этом знать? Я получил пинок под зад в пять утра, интересно, что вы делали в это время?

Я вышел из себя. Краткая пауза дала мне понять, что наша телефонная беседа сейчас прервется. Следовало срочно исправлять положение, мне необходимо было найти лазейку. Я бросил взгляд на свои записи:

– Мэтр Жильсон, простите за мой вопрос… но не могли бы вы сказать, сколько вам лет?

– Не вижу связи.

– В этом вся загвоздка. Видите ли, мне пятьдесят семь лет. Я уже четыре года безработный и…

– Мсье Деламбр, сейчас не самый лучший момент для оправданий.

– …и я потерял единственную работу, которую сумел найти. Вы вызываете меня в суд и…

Я снова повысил голос.

– Вы напрасно говорите мне все это.

– …и вы требуете от меня возмещения убытков, которое равно четырем годам моей единственной зарплаты! Вы что, хотите меня прикончить, да?

Не знаю, слушает она меня или нет, но думаю, что слушает. Перехожу к плану Б:

– Я готов принести извинения.

Короткая пауза.

– В письменной форме?

Мне удалось пробудить в ней интерес, я на верном пути.

– Безусловно. Вот что я предлагаю. Все было совсем не так, ну да ладно. Я приношу извинения. Я даже не прошу, чтобы меня приняли обратно. Я только хочу, чтобы все закончилось. Понимаете? Никаких судов, и кончим на этом.

Девушка быстро соображала:

– Думаю, мы можем принять ваши извинения. Можете отправить их нам побыстрее?

– Прямо завтра. Нет проблем. А вы, со своей стороны, остановите все судебные преследования.

– Всему свое время, мсье Деламбр. Вы приносите обстоятельные извинения мсье Пехлевану, а также вашему бывшему работодателю, а там посмотрим.

Надо будет все взвесить, но я получил отсрочку. Я уже собирался повесить трубку, но меня одолело любопытство.

– Кстати, мэтр Жильсон… Откуда у вас такая уверенность, что события разворачивались именно так, как описывает мсье Пехлеван?

Девица прикинула, имеет ли смысл колоться. Но ее молчание и без того красноречиво. Наконец она решилась:

– Мы располагаем свидетельством. Один из ваших коллег, присутствовавший при случившемся, заверяет, что мсье Пехлеван всего лишь задел вас и…

Ромен.

– Хорошо-хорошо, не будем об этом. Я пришлю вам извинения, и поставим на этом точку. Договорились?

– Я жду вашего письма, мсье Деламбр.

Меньше чем через десять минут я снова оказался в метро.

Несколько месяцев назад Ромен одолжил мне жесткий диск для моего компьютера, и я заезжал за ним к нему домой. Точного адреса я не помню, но полагаю, что сумею найти. У меня перед глазами стояла улица, аптека на углу и его дом чуть подальше справа, у него еще номер такой знакомый, в голове что-то вертелось, и вдруг я сообразил: 57, мой возраст. Я нажал кнопку домофона под надписью «Ромен Алкье», и заспанный голос мне ответил.

На самом деле заспанным Ромен вовсе не был. Он стоял передо мной бледный, дерганый, с трясущимися пальцами. Я уж и не помнил, какая крошечная у него квартира. Мини-студия. Раздвижная дверь отделяет «кухню» – пол квадратного метра полок, втиснутых по вертикали над раковиной шириной в ладонь. Бóльшую часть жилой комнаты занимает письменный стол, притиснутый к стене и заваленный всякой электроникой. На оставшемся пятачке стоит диван, который на ночь должен раскладываться. На него и сел Ромен, жестом приглашая меня разместиться на некой бесформенной массе из алого кожзаменителя, очевидно разновидности пуфа, но я предпочел остаться стоять. Внезапно Ромен тоже встал.

– Послушай, – начал он, – я должен тебе объяснить…

Я остановил его движением руки. Мы стояли нос к носу в этой конуре, как два кролика в клетке. Он осекся и уставился на меня, быстро моргая. Он боялся, и не зря, потому что мне было совершенно необходимо получить то, за чем я пришел. Все зависело от него, и это действовало мне на нервы. Я различил мелкие капельки пота у корней его волос. Я покачал головой: не нужны мне никакие объяснения. Главное – сохранить спокойствие. Я понимал, что наша мелкая историйка – то, что произошло между ним и мной, – вписана в одну большую историю, историю нашей жизни. И его собственную понять нетрудно. Ромен – сын крестьянина, и эти ментальные шоры управляют всеми его действиями и реакциями. Он привык цепляться за то, что имеет. Изо всех сил. За работу, как и за все прочее. Нравится она ему или нет, это его собственность. Я отрицательно покачал головой, хотя означало это прямо противоположное: я был полностью с ним согласен.

И чтобы продемонстрировать, как мало волнует меня все, что он собирался сказать, я отвернулся к столу и с восхищенным видом уставился на возвышающийся на нем огромный экран. Такая техника совершенно не вязалась с этой крысиной норой. Я обернулся к нему. Он зажмурился. Его огромные пятерни барышника свисали плетьми вдоль бедер. Он скорее позволил бы убить себя на месте, чем уступил бы хоть толику того, что на самом деле не имело никакой ценности. Но мне плевать. У меня свое дело не терпит.

– Сохранить работу, Ромен, – это святое. Я тебя понимаю. И зла не таю. На твоем месте я бы поступил точно так же. Но я хочу попросить тебя об одной услуге.

Он недоверчиво морщит лоб, как если бы я предложил ему телушку за полушку. Большим пальцем я указываю на экран:

– Это как раз работы и касается. У меня тут наклевывается один вариант. И мне нужно, чтобы ты кое-что для меня нашел…

Его лицо светлеет. С огромным облегчением, что ему удалось так дешево отделаться, он расплывается в широкой улыбке и тянется пальцами к клавиатуре компьютера. В его каморке можно дотронуться до чего угодно, не сходя с места. Всплеск электронной музыки приветствует нас, приглашая в иную жизнь, и я объясняю Ромену, что именно мне нужно.

– Это может оказаться сложнее, чем ты думаешь, – роняет он.

Но пока он это проговаривает, его пальцы уже порхают по клавишам. Появляется сайт «БЛК-консалтинг», высвечиваются три окна, зависают на мгновение, прежде чем убраться на свое место по углам экрана. Подводное плавание. Еще несколько кликов, и одно, второе, восьмое окно раскрываются веером. Мы только начали, а я уже совершенно потерялся.

– У них вроде и защиты особой нет. Сдурели они, что ли? – поражается он.

– А может, им нечего скрывать.

Он поворачивается ко мне. Подобная мысль никогда не приходила ему в голову. Я уточняю:

– Я, например, не вижу, что мне нужно прятать на моем компьютере.

– Ну как же, а частная жизнь…

Он просто в шоке, наш Ромен. Идея, что можно не защищать свои данные, даже если они ни для кого не представляют интереса, его потрясает. А меня поражает его возмущение.

– Ну будет у тебя к ней доступ, к моей частной жизни, и что с того? Она такая же, как у тебя или как у любого другого.

Ромен недоверчиво мотает головой.

– Пускай, – упрямо возражает он. – Но она же твоя.

Я говорю со стеной. Проще плюнуть.

Его пальцы продолжают свой бег.

– Вот картотека их клиентов.

Список. Секунду спустя застрекотал принтер, установленный под столом. Заодно Ромен отсылает мне всю информацию по мейлу. Он немного разочарован тем, что все оказалось слишком просто:

– Может, тебе еще что нужно?

Но у меня уже практически все есть. Распечатка, довольно короткая, озаглавлена «Текущие клиенты» и открывает доступ к восьми файлам. Я быстро проглядываю их названия. Доезжаю до «Республики». Выхожу из вагона и двигаюсь по переходу на другую линию, продолжая просматривать список, который держу в руках. «Эксиаль». Резко останавливаюсь. Какая-то девица врезается мне в спину и вскрикивает, я отхожу в сторонку. Еще раз пробегаю список, проверяя. «Эксиаль-Европа» – единственное предприятие из восьми, которое соответствует техническим условиям. Очень крупное, стратегический сектор – все как я и думал. Опять пускаюсь в путь по переходу, но уже медленным шагом, так как вся моя энергия сосредоточилась на этом названии.

Даже у такого, как я, который ничего не смыслит в нефтяной промышленности, название «Эксиаль» четко ассоциируется с одним из этих чудовищных гигантов, с тридцатью пятью тысячами служащих на четырех континентах и годовым оборотом, превышающим госбюджет Швейцарии, и у которого, кстати, где-то в банковских подвалах пухнет теневой капитал, вполне достаточный, чтобы дважды погасить все долги Африки. Не знаю, каков удельный вес «Эксиаль-Европы» в этом мультинациональном образовании, но явно немалый. Чувствую, что я на верном пути. Еще раз проглядываю список: несколько фирм относятся к малому и среднему бизнесу, а деятельность оставшихся касается или производства, или сферы обслуживания и не отличается особым размахом. Дополнительная деталь: операция по захвату заложников кажется куда более вероятной в компании, которая занимается нефтью, чем в фирме, которая выпускает коляски или садовых гномиков.

День завершился фундаментальным прорывом. Достигнута первая цель: я практически точно установил, кто является нанимающей компанией.

На секунду я размечтался: стать директором по персоналу в объединении вроде «Эксиаль»! Высшее счастье. Я ускорил шаги и через несколько минут оказался дома, исполненный энтузиазма.

Ключ повернулся в замке, и дверь открылась. Я сразу осознал весь масштаб проблемы, которая меня поджидала. Глянул на часы: 19:45.

Зашел.

На кухонном столе стоят два бумажных пакета с надписью «Посуда по низким ценам». Николь еще в пальто. Она проходит мимо меня в коридоре, не говоря ни слова. Я кругом виноват.

– Мне очень жаль.

Николь слышит, но не слушает. Она, наверное, вернулась часов в шесть. Ужин никто не готовил. Мы кое-как перекусывали последние три дня, но сегодня я обещал сходить за посудой. Значит, она вернулась, потом снова вышла и купила все сама. И вот теперь между нами повисло напряжение. Николь, не говоря ни слова, выкладывает новые тарелки, чашки и стаканы в раковину. Все просто безобразное. Она меня хорошо изучила.

– Я знаю, что ты думаешь, но эти самые дешевые.

– Именно поэтому я и ищу работу.

Мы снова завели ту же пластинку. И начинаем жутко друг на друга злиться. Трудно смириться с тем, что в самые тяжелые времена мы были близки и с нежностью относились друг к другу, а именно в тот момент, когда появилась возможность выпутаться, мы так друг от друга отдалились. Она купила какое-то готовое блюдо с коричневым соусом в лотке – скорее всего, что-то китайское. Его даже греть не надо, и мы молча принялись за еду. Обстановка так накалилась, что Николь включила телевизор. Фоновый шум для нашей пары («Крупная американская компания „Тагвелл“ объявила о сокращении 800 рабочих мест на своем заводе в Реймсе»), Николь жевала, глядя в свою тарелку, которая с едой выглядела еще отвратительней. Я сделал вид, что увлечен теленовостями, как будто они сообщали мне нечто новое («…в процессе нарастания „Тагвелл“ получит 4,5 % при закрытии…»).

После ужина, измотанные той злостью, что отдаляла нас друг от друга, мы разошлись, не сказав ни слова: Николь принялась мыть посуду, как мне показалось, с непримиримым видом. Потом она отправилась в ванную, а я в свой кабинет.

На моем экране не было никакого грациозного танца окон, которые всплывали бы и исчезали, как в синхронном плавании, только солидная интернет-страница с логотипом «Эксиаль-Европы». Маленький мигающий конвертик возвещал о том, что пришел мейл от Ромена. В клиентских досье «БЛК-консалтинг» я просмотрел переписку между Бертраном Лакостом и его клиентом Александром Дорфманом.

Текст президента «Эксиаль-Европы»: «Выражусь яснее: по нашим предварительным выкладкам, увольнение 823 служащих в Сарквиле прямо или косвенно затронет более 2600 человек… что, в свою очередь, значительно и на длительный срок повлияет на рынок труда в регионе».

И чуть дальше: «Эта комплексная операция по увольнению, безусловно, выявит весь потенциал: работник, которому будет доверена эта ответственная миссия, приобретет уникальный опыт и испытает необычайные эмоциональные переживания. Он должен отличаться максимальной психологической устойчивостью, быстротой реакции и развитой способностью противостоять стрессовым воздействиям. Наряду с этим мы должны быть уверены в его приверженности нашим ценностям».

В блокноте я отметил:

Сарквиль = стратегическая цель «Эксиаль»

Необходимость выбора сверхэффективного сотрудника для проведения данной операции

Захват заложников как тест для выбора наилучшего среди возможных кандидатов

Осталось определить кандидатов. Но напрасно я перерыл все клиентские досье Лакоста, никакого списка на тестирование руководителей высшего звена там не обнаружилось. Я еще раз прочесал все с самого начала, просмотрел картотеки в других файлах на случай, если они просто не туда попали, но уже понимал, что все бесполезно. Может, у Лакоста их еще нет. Придется искать самому.

На сайте «Эксиаль» высветилась только организационная схема всей группы компаний, над которой парил портрет генерального директора Александра Дорфмана, помещенный в самом верху, в центре страницы. Лет шестидесяти. Редкие волосы, чуть великоватый нос, стальной взгляд; манера сдержанно улыбаться в объектив выдает непреклонную уверенность человека, облеченного властью, которому во всем сопутствует успех. И который, судя по всему, убежден, что этот успех – его по праву. Бывает высокомерие столь глубоко укоренившееся, что вызывает мгновенное желание дать пощечину. Я внимательно рассмотрел фотографию. Склонившись немного вперед и вправо, я могу увидеть собственное лицо в зеркале, висящем над небольшим угловым камином. Вернулся к фотографии. Вгляделся в свою противоположность. В свои пятьдесят семь я сохранил густые волосы, пусть и с проседью, у меня круглое лицо и безграничная способность предаваться сомнениям. Кроме силы воли, в нас нет ничего общего.

В клиентских досье Лакоста я нашел полную схему организации «Эксиаль-Европа» и распечатал ее. Вооружившись собственными эмпирическими критериями, я перебрал всех руководящих работников, которые могли бы соответствовать заданным параметрам, и в результате получил список из одиннадцати потенциальных кандидатов. Неплохо, но их все еще слишком много, и в этом-то и заключается трудность. Первый отсев всегда самый легкий. Но начиная с данного момента у меня нет права на ошибку, и каждый раз, когда я исключаю очередного кандидата, риск проиграть взлетает до максимального уровня. Я снова открыл файл, скопировал и вставил одиннадцать имен, потер пальцы, словно готовясь сделать ставку в рулетке.

Дверь открылась – это Николь.

Потому ли, что она ужасно устала, или потому, что на ней была ночная рубашка? Потому ли, что она прислонилась плечом к косяку и склонила голову в той позе, от которой мне всегда хотелось плакать? Я сделал вид, что потираю лоб. На самом деле я глянул на часы в углу экрана: было 22:40. Поглощенный своими выкладками, я не заметил, как прошел вечер. Я поднял голову.

Обычно в такие моменты, если она счастлива, то заговаривает со мной. А если нет, я встаю и обнимаю ее. На этот раз мы так и застыли друг против друга по разным углам комнаты.

Почему она не хочет понять?

Это единственный вопрос, которым я ни разу не задавался с тех пор, как мы живем вместе. До сегодняшнего дня. Никогда. Сегодня нас разделяет океан.

– Я прекрасно знаю, что ты сейчас думаешь, – говорит Николь. – Ты думаешь, что я не понимаю, до какой степени это для тебя важно. Ты говоришь себе, что у меня есть моя скромная жизнь, скромная работа, а к безработному мужу я в конце концов вполне приноровилась. И что я считаю тебя неспособным снова найти достойную работу.

– Что-то вроде этого. Не совсем… но близко.

Николь обходит стол и обнимает меня. Я сижу, она стоит, поэтому она берет мою голову и прижимает к своему животу. Я запускаю руку под ее рубашку и кладу ладонь на ее ягодицы. Мы так делаем уже двадцать лет, и ощущение всегда чудесное, а желание неизменно. Даже сегодня. Вот только сегодня разделяющий нас океан не между нами, а внутри нас. В нас обоих.

Я отстраняюсь от нее. Николь следит на экране за танцем рыбок, призванным экономить энергию. Я спрашиваю:

– Ну и что бы ты хотела, чтоб я сделал?

– Что угодно, но только не это. Просто… это нехорошо. Когда начинаешь делать такие вещи…

Надо было бы ей объяснить, что к полученному мною от Мехмета пинку под зад сегодня ночью добавится дополнительное унижение: придется писать письмо с извинениями. Но мне стыдно в этом признаться. И заодно сказать, что после увольнения за грубое нарушение агентству по трудоустройству будет куда сложнее подыскать мне хоть какую-нибудь работу. И по сравнению с тем, что нас ожидает, покупка безобразной дешевой посуды будет нам казаться символом самых прекрасных лет нашего счастья. Я сдаюсь:

– Ладно.

– Что «ладно»? – спрашивает Николь.

Она отстранилась от меня и теперь держит за плечи. Моя ладонь по-прежнему у нее на бедре.

– Я все брошу.

– Правда?

Мне немного стыдно за эту ложь, но она, как и все прочие, необходима.

Николь прижимает меня к себе. Я чувствую ее облегчение даже в том, как она меня обнимает. Она пытается объяснить:

– Ты ни при чем, Ален. Ты ничего не можешь поделать. Но такой способ нанимать людей… Стоит потерять уважение к самому себе, и тогда точно ничего не добьешься, ведь правда?

Я бы многое мог сказать в ответ. Думаю, я принял верное решение. Киваю в знак согласия. Николь запускает пальцы в мои волосы, ее живот приникает к моему плечу, ягодицы сжимаются. Чтобы сохранить все это, я и борюсь. Заставить ее понять невозможно. Значит, я сделаю все сам и преподнесу ей в дар. Я хочу вновь стать героем ее жизни.

– Ты идешь спать? – спрашивает она.

– Еще пять минут. Отправлю почту и приду.

У двери она оборачивается и улыбается мне:

– Ты скоро?

Не найдется и двух мужчин из тысячи, способных устоять против подобного предложения. Но я один из тех двоих. Поэтому отвечаю:

– Через две минуты.

Я задумываюсь, не написать ли сейчас письмо адвокату, но решаю, что могу это сделать и завтра. Тот список неодолимо притягивает всю мою энергию. Один клик, и вместо рыбок на экране снова всплывает сайт «Эксиаль-Европа».

Одиннадцать потенциальных кандидатов, а мне нужно выбрать пятерых, трех мужчин и двух женщин. Я еще раз сортирую их по возрасту и образованию, потом беру каждого в отдельности и пытаюсь проследить их карьерный рост. Нахожу их на разных сайтах – на предыдущих местах работы, в ассоциациях бывших выпускников, где некоторые рассказывают о ходе карьеры. Чтобы провести увольнения в Сарквиле, они должны располагать солидным опытом руководящей работы и успешно осуществить несколько сложных и деликатных заданий, что могло бы привлечь к ним внимание шефа. Этот подход позволил мне свести количество кандидатов к восьми. Трое все равно лишние. Двое мужчин и одна женщина. Но ничего лучшего я добиться не смогу. Будет гигантской удачей, если нужная пятерка осталась в моем списке.

Еще несколько путешествий из сайта «Эксиаль» в социальные сети и обратно, и я нахожу нескольких из них, после чего составляю индивидуальные карточки на каждого.

Мой письменный стол не очень велик, и на один из дней рождения Николь подарила мне конструкцию из больших досок с пробковым покрытием. На них можно прикалывать всякие документы. Всего у меня шесть таких досок, закрепленных на двери; они открываются и закрываются, как страницы гигантской книги.

Я снял с них все, что было пришпилено с незапамятных времен, – совсем пожелтевшие небольшие объявления, на которые я давным-давно ответил, списки потенциальных работодателей, стажировки, на которые я не проходил по возрасту, списки коллег, которые заведовали кадрами на других предприятиях и с кем я встречался в профессиональном клубе, куда мне больше не было доступа. Потом я распечатал крупные портреты кандидатов и описание карьеры каждого, оставив большие поля для своих заметок, и приколол все на пробковые доски.

Теперь я доволен: могу листать свое досье в натуральную величину. Я чуть отступил назад, чтобы полюбоваться на результаты своих усилий. Внешнюю сторону я оставил нетронутой. Таким образом, стоит мне прикрыть первую доску, и ничего не будет видно.

Я не заметил, как за моей спиной приоткрылась дверь. Я только услышал плач Николь. Обернулся. Она стояла на пороге в длинной белой рубашке. Два часа назад, а то и три, я пообещал, что сейчас приду. Пообещал, что все брошу, и вот она увидела цветные портреты и увеличенные личные дела, развешенные в одну линию. Без единого слова она лишь укоризненно качает головой. На больший укор она не способна.

Я открыл рот, но впустую.

Николь уже исчезла. Я быстро скидываю на флешку все файлы, которые прислал мне Ромен, ставлю ноутбук на подзарядку, выключаю компьютер, прикрываю верхней пробковой доской свое настенное творчество, выключаю свет, забегаю в ванную, влетаю в спальню – и нахожу ее пустой.

– Николь!

Мой голос в этой ночи звучит странно. Очень похоже на одиночество. Я иду на кухню, в гостиную – никого. Я снова зову, но Николь не отвечает.

Еще несколько шагов, и я оказываюсь у гостевой комнаты, дверь в нее закрыта. Пытаюсь повернуть ручку.

Заперто на ключ.

Я совершил ошибку, усугубленную ложью. Я зол на себя. Но посмотрим на это дело с философской точки зрения. Когда я заполучу работу, она вспомнит, что я был прав.

И я тоже отправляюсь спать. Завтра у меня трудный день.

11

Всю ночь я прокручивал в голове одни и те же вопросы. Как бы я действовал на месте Лакоста? Одно дело – принять решение об игре с захватом заложников, и совсем другое – эту игру организовать. Вспомнились слова Николь: «коммандос», «оружие», «допросы»…

Уже почти пять утра. Я ушел из дому в то время, когда обычно уходил на работу в «Перевозки», и устроился в огромном кафе у Восточного вокзала. На стойке заметил номер «Ле паризьен»[8] с заголовком: «Ажиотаж на Парижской бирже. Девятая неделя повышения». Пролистал газету в ожидании кофе: «полиция провела эвакуацию на заводе в Тансовиле. 38 работников, находившихся на территории»

Расположившись за столиком в углу самого большого зала, я открыл свой ноутбук. Пока он включался в работу, я выпил отвратительный кофе: вокзальный буфет, он и есть вокзальный буфет. В этот час, не считая тоголезских подметальщиков улиц, которые, пересмеиваясь, устроили небольшую передышку, компания жаворонков состояла из пьянчужек, страдающих бессонницей, рабочих, возвращающихся после ночной смены, таксистов, утомленных парочек и обкурившихся или обколовшихся юнцов. Утренняя публика производит на редкость гнетущее впечатление. В этом зале я был единственным, кто работал, но далеко не единственным, кто загибался. Я открыл файл, который вчера ночью скинул на флешку.

В почте Лакоста я обнаружил две служебные записки, составленные неким Давидом Фонтанá – возможно, тем самым типом, которого я заметил в штаб-квартире «БЛК». В одной говорилось о найме арабских актеров и приобретении оружия, заряженного холостыми. В другой содержался план помещений, где предполагалось провести захват заложников. По стилю и роду деятельности этот Давид Фонтана, скорее всего, бывший военный. В кафе был Wi-Fi, чем я и воспользовался, установил соединение и поискал Фонтана. Тот факт, что найти его не удалось, можно было считать подтверждением моих догадок. Из тех тихушников, которые не фигурируют почти нигде, по крайней мере под этим именем. Я мысленно сделал пометку: выяснить его личность и происхождение.

С самого начала я знал, что мне потребуется помощь. Умение использовать чужую компетентность – второй по необходимости навык, который требуется от любого специалиста в области человеческих ресурсов.

Я обожаю Интернет. Там можно найти все. Какая бы пакость вам ни потребовалась, это единственное место в мире, где вы точно ее найдете. Инет служит аналогом подсознания западных обществ.

Мне потребовалось чуть больше часа, чтобы найти нужный сайт. На этом сайте встречаются копы, бывшие копы, будущие копы, фанаты полиции – их гораздо больше, чем принято считать. Долгое время я без особого успеха обменивался сообщениями с какими-то любителями бродить по Сети. В такой час там только неудачники и безработные. Бессмысленное времяпрепровождение. Самое надежное – разместить объявление. Я романист, который ищет конкретные сведения относительно захвата заложников. Мне нужен пользователь, имеющий опыт подобных ситуаций. Я оставил интернет-адрес, специально созданный для этого случая, но тут же одумался. Время поджимало: я вписал номер своего мобильника и вычеркнул первую строчку в блокноте.

Следующий этап поисков принес очень плохую новость. Расценки частных детективов варьировались от пятидесяти до ста двадцати евро в час. Я выписал цифры. Катастрофа. Но другого выхода я не видел. Необходимо, чтобы кто-то провел расследование в отношении тех восьми работников и выяснил все об их личной жизни и профессиональной биографии. Я выбрал три-четыре адреса детективных агентств, которые предлагали свои услуги предприятиям и казались ни слишком преуспевающими, ни откровенно никчемными. Пусть это лотерея, но я выбрал тех, кто был поближе к месту, где я находился. Когда я закончил, было уже почти восемь, и я отправился в путь.


Офис был похож на любой другой в самой обычной конторе, а принявший меня сотрудник напоминал меня самого в те времена, когда я был уверен в собственной компетентности и еще имел поле деятельности, чтобы ее применять.

– Понимаю, – сказал он.

Филипп Месташ. За сорок, спокойный, организованный, методичный, с внешностью соседа по лестничной площадке. Ровно из тех людей, которых не замечают. Я решил играть в открытую. Рассказал о поступлении на работу, но не уточнил характер ролевой игры, довольствовался только объяснениями по поводу тестирования пяти сотрудников. Он отлично понял ход моих мыслей.

– Таким образом, вы желаете обеспечить себе максимум преимуществ, – резюмировал он. – Но сроки вам не благоприятствуют. Мы часто проводим расследования в отношении служащих по заказу их работодателей, это бурно развивающийся рынок услуг. К сожалению, в нашем деле качество результата часто напрямую зависит от того времени, которое потребовалось, чтобы его получить.

– Сколько?

Он улыбнулся. Разговор двух прагматичных людей.

– Вы правы, – подтвердил он, – это хороший вопрос. Итак, чего же вы желаете?

Он выписал все детали, которые я надиктовал, произвел некоторые подсчеты на маленьком калькуляторе, который достал из внутреннего кармана пиджака, и надолго задумался. Глянул на цифры, убрал калькулятор обратно в карман и поднял на меня глаза:

– В целом пятнадцать тысяч евро. Все включено. Никаких дополнительных трат. Тринадцать тысяч, если заплатите наличными.

– Что вы мне гарантируете?

– Четыре следователя на полный рабочий день и…

Я прервал его:

– Нет, меня интересуют результаты! Что именно вы мне гарантируете?

– Вы даете имена ваших «клиентов», мы находим их адреса и через сорок восемь часов сообщаем вам их социальное, семейное и имущественное положение со всеми деталями, основные этапы их карьеры, а также в общих чертах состояние их финансов на сегодняшний день: обязательства, свободные средства и так далее.

– И все?

Он обеспокоенно вздернул бровь. Я продолжил:

– И что я буду делать с этими общими сведениями? Вы просто опишете мне господина Кто-угодно.

– Вся страна населена такими людьми, мсье Деламбр. Я, вы, остальные – все.

– Мне требуется нечто более конкретное.

– Например?

– Долги, профессиональные ошибки на предыдущих местах работы, семейные проблемы, сестренка в приюте для неизлечимых, жена-алкоголичка, дурные привычки, превышения скорости, групповухи, любовники, любовницы, тайная жизнь, пороки… Вот что я имею в виду.

– Нет ничего невозможного, мсье Деламбр. Но и в этом случае время работает против нас. К тому же для такого углубленного изучения потребуется обращаться к весьма специфическим источникам, побуждать к сотрудничеству, проводить слежку и надеяться на удачу.

– Сколько?

Он снова улыбнулся. Ему нравилось не столько само слово, сколько ясность в постановке вопроса.

– Здесь нужен метод, мсье Деламбр. По-моему, лучше всего поступить так: через два дня после первой выплаты мы предоставим вам базовые сведения о каждом из ваших «клиентов», вы ознакомитесь с результатами и скажете, в каком направлении нам двигаться дальше, а я предложу вам смету.

– Предпочитаю общую сумму.

Он снова достал калькулятор, ввел цифры.

– За дополнительные расследования в течение двух дней: две с половиной тысячи евро за каждого клиента. Чаевые включены.

– А если наличными?

– Это и есть наличными. А если по счету… – Он склонился к калькулятору.

– Оставьте. Я понял.

Гигантская сумма. Если я решу заказать дополнительные расследования хотя бы для половины моих кандидатур, то попаду тысячи на двадцать три евро. Если взять за основу то, что осталось от наших сбережений, мне не хватает девяносто пяти процентов общей суммы.

– Подумайте спокойно, но и время зря не теряйте. Если решите к нам обратиться, мне придется в кратчайшие сроки собрать команду…

Я поднялся и пожал ему руку.

Снова сел в метро. Наступил момент истины.

Я знал это с самого начала. Споры с Николь, нервотрепка последних дней, напряжение профессиональных тестов и разговор с Лакостом – все вело к решающему моменту, когда придется окончательно определить главное: степень моей мотивированности. Вот уже двадцать лет менеджмент только об этом и твердит.

Чтобы преуспеть, мне придется пойти на все мыслимые риски.

Я никак не мог принять решение.

Настроение было самое подавленное.

Взгляд перебегал, ничего не видя, с рекламных афиш в метро на пассажиров, безостановочно входящих и выходящих. Я механически поднялся по эскалатору, обнаружил, что стою на улице, где мы живем, – этот квартал понравился нам сразу же, как только мы там оказались.

Это было в 1991-м.

Все у нас складывалось хорошо. Мы были женаты больше десяти лет. Матильде было девять лет, Люси – семь. Я говорил им всякие глупости: «Моя принцесса» и все такое. Николь тогда уже полностью расцвела, достаточно взглянуть на фотографии. Мы были очень французской парой, со стабильной работой, солидной и постоянно растущей зарплатой. Банк объяснил нам, что мы можем приобрести недвижимость. С присущим мне обостренным чувством ответственности, я набросал на плане Парижа те районы, где имело смысл подыскивать жилье, и мы нашли почти сразу же, правда в другом углу карты.

Именно тут я и оказался. Я вышел из метро. Я вспоминал. Картинка стояла у меня перед глазами.

Квартал очаровал нас с первых секунд. Он расположен на небольшом пригорке, улицы поднимаются и сбегают вниз, домам больше века, и деревьям тоже. Здания чистые, из красных кирпичей. Не говоря друг другу ни слова, мы понадеялись, что дом окажется из тех, где есть эркеры и подвесной лифт; я быстро прикидывал в уме, что все кухонное оборудование туда войдет, а вот диван нет. Агент по недвижимости, очень профессиональный, разглядывая носки своих ботинок, отпер дверь: квартира светлая, потому что расположена высоко, а цена всего на пятнадцать процентов больше, чем тот заем, который мы можем получить. Мы в восторге и панике. Это совершенно пьянит. Банкир потирает руки и предлагает дополнительные кредиты. Мы покупаем, подписываем, забираем ключи, отвозим девочек к друзьям, возвращаемся туда вдвоем, квартира кажется еще больше. Николь открывает окна, которые выходят на задний двор, а еще дальше – на двор школы с его тремя платанами. В комнатах витает эхо пустоты, которую предстоит заполнить, и грядущее счастье, Николь обнимает меня за талию, прижимает к стене в кухне и неистово целует в губы, у меня перехватывает дыхание, она взбудоражена, как пьяная блоха, я чувствую, что так и так получу свое, а она вновь принимается расхаживать по комнатам, летучими птичьими жестами рисуя в воздухе будущие пенаты.

Мы влезли в долги по уши, но, несмотря на все кризисы, уж не знаю, каким чудом, благодаря везению, которого мы даже не осознавали, нам удалось благополучно пережить эти годы. Секрет счастья тех лет заключался не в любви – она по-прежнему с нами, и не в девочках – они тоже с нами, а в том, что у нас была работа, а значит, мы могли без особых забот пользоваться всеми ее благами: оплаченными чеками, отпусками, походами в гости и в рестораны, университетами, машинами и уверенностью, что прилежный упорный труд приносит нам вознаграждение, которое мы заслужили.

Я снова стою на этой площади двадцать лет спустя, но постарел я на целое столетие.

Я слышу плач Николь, я снова в кабинете, смотрю на ее потрепанный свитер, уцененную посуду, ищу номер телефона, спрашиваю Грегори Липперта, линолеум на кухне снова вздулся, надо его поменять, говорю: «Привет, это Тещ», стараюсь придать тону шутливость, но голос выдает мои намерения, купленная по случаю раковина еще страшней предыдущей, нужно подыскать полку на стену, он говорит: «А?» – я редко ему звоню, говорю: «Мне нужно с тобой увидеться», он снова говорит: «А», меня от него уже трясет, но он мне нужен, я настаиваю, «прямо сейчас», он понимает, что это действительно, на самом деле очень срочно, и бормочет: «Я могу отлучиться на пару минут, давай в одиннадцать?»

12

Кафе называется «Ле Бальто»[9]. Таких во Франции наверняка две-три тысячи. Выбор вполне в духе моего зятя. Наверняка он обедает здесь каждый полдень, на «ты» со всеми официантами, балагурит с секретаршами об их сопляках и помогает соскрести защитный слой с лотерейных карточек. В углу при входе – табачная стойка, дальше большой зал с просиженными диванчиками, пластиковыми стульями, блестящий кафель на полу и на облицовке террасы, меню в картинках с нарисованными хот-догами и сэндвичами – для тех клиентов, у которых не хватает мозгов, чтобы прочесть «хот-дог» или «сэндвич».

Я пришел раньше времени.

Большой плоский экран, подвешенный высоко на стене, транслировал круглосуточный канал новостей. Звук был приглушен до минимума. Клиенты за стойкой все же поглядывали одним глазом в телевизор и выхватывали проплывающие новости: «Доходы предприятий: 7 % служащим и 36 % акционерам. Прогноз: три миллиона безработных к концу года».

Я вынужден признать, что, если я найду работу в такой момент, мне крупно повезет.

Грегори заставлял себя ждать. Не уверен, что для этого были объективные причины, я вполне допускал, что он нарочно слегка задержался, чтобы продемонстрировать мне собственную значимость.

За соседним столиком два парня в костюмах, по виду служащие страховых контор вроде моего зятя, допивали кофе.

– Да нет же, уверяю тебя, – говорил один из них, – это здорово! Называется «На улице». Ты бомж. Цель игры – выжить.

– А не вернуться в общество? – спросил другой.

– Кончай свои шуточки! Ну вот: нужно выжить. У тебя три обязательные переменные. Ну, три такие штуки, от которых никуда не денешься! Ты можешь только менять их степень. Это холод, голод и алкоголизм.

– Прикольно! – заметил второй.

– Еще как прикольно, слово даю, мы оторвались по полной! Бросаешь кости, но тут есть своя стратегия! Ты можешь выиграть талон на бесплатный обед, несколько ночей в ночлежке, место у метро на решетке с подогревом (их получить трудней всего!), картонки на случай, если холодно, доступ в вокзальные туалеты, чтобы умыться… Нет, честно говорю, это тебе не фунт изюму!

– А против кого играешь? – спросил второй.

Тот и на секунду не замялся:

– Да за себя играешь, старик! В этом-то и вся фишка.

Появился Грегори. Пожал руку тем двум парням (я был недалек от истины). Для них это послужило сигналом к отбытию. Грегори устроился напротив меня.

На нем серо-стальной костюм и одна из тех пастельных рубашек, которые с неизбежностью напоминают цвет кухонных стен: светло-голубые, бледно-сиреневые. Сегодня он красуется в палево-желтой с бежевым галстуком.

Когда я покинул фирму «Берко», у меня было четыре костюма и целая куча галстуков. Я обожал одеваться. Николь дразнила меня «старым пижоном», потому что одежды у меня было чуть ли не больше, чем у нее. Я был единственным папой, которому можно было спокойно дарить на День отца галстуки, не смущаясь тем, что то же самое дарилось и в прошлом году. Единственные галстуки, которые я никогда не носил, были подарены Матильдой – со вкусом у нее беда. Что видно по ее мужу.

Итак, у меня было четыре костюма. Через некоторое время после увольнения Николь стала настойчиво уговаривать выбросить хотя бы самые старые, но я никак не мог решиться. С первого дня безработицы я надевал костюм, когда мне нужно было куда-то пойти. И не только когда отправлялся в агентство по трудоустройству или на редкие собеседования, которые мне назначались, но и на работу в «Фармацевтические перевозки» в пять утра я тоже шел в костюме. И при галстуке. В духе тех заключенных, которые бреются каждое утро ради утраченного, как им кажется, чувства собственного достоинства. Но в один прекрасный день, ближе к вечеру, в метро швы на моем любимом пиджаке не выдержали. Они разошлись от подмышки до кармана. Две девушки рядом со мной зашлись от смеха, одна из них жестом попыталась извиниться, но это было сильнее ее. Я принял важный вид. Внезапно смех завладел и другими пассажирами. Я вышел на следующей станции, снял пиджак и небрежно перекинул его через плечо, как расслабленный деловой человек жарким днем, вот только дело было в январе. Вернувшись домой, я выбросил все, что было куплено больше четырех-пяти лет назад. У меня остался единственный пристойный костюм и несколько рубашек, которые я берегу. Я сохранил прозрачную пластиковую упаковку от последней химчистки, и моя одежда хранится под стеклянным колпаком, как антиквариат. Первое, что я сделаю, если получу эту работу, – закажу себе костюм по мерке. Даже когда я работал, такой роскоши я себе никогда не позволял.

Я натянут как струна.

– У тебя напряженный вид, – деликатно бросил Грегори.

Но, разглядев меня поближе, он заметил мою изменившуюся физиономию и вспомнил, что я просил об очень срочной встрече и что такое случилось впервые за все время нашего знакомства. Он подобрался, прочистил горло и послал мне ободряющую улыбку.

– Мне необходимы деньги, Грегори. Двадцать пять тысяч. Прямо сейчас.

Должен признать, для него это слишком много информации зараз. Но я прикидывал и так и этак, прежде чем решил, что лучше сразу перейти к сути дела. И стратегия возымела свое действие. Мой зять открыл рот, но не издал ни звука. Мне захотелось кончиком пальца вернуть его нижнюю челюсть на место, но я не шевельнулся.

– Грегори, это жизненно важно. Речь идет о работе. Мне подвернулся уникальный шанс получить должность как раз по моему профилю. Мне нужно двадцать пять тысяч евро.

– Ты покупаешь работу за двадцать пять тысяч евро?

– Что-то вроде этого. Долго объяснять детали, но…

– Это невозможно, Ален.

– Купить работу?

– Нет, одолжить тебе столько денег. Это невозможно. В твоем положении…

– Именно, старина! Как раз потому я и являюсь надежным клиентом. Ведь если я получу эту работу, то легко расплачусь. И занять мне нужно на очень короткий срок. Несколько месяцев. Не больше.

Ему нелегко уследить за моей мыслью. Я упрощаю:

– Ну, на самом-то деле, как ты понял, я не работу покупаю. Это…

– Взятка?

Я замялся и кивнул.

– Но ведь это просто позор! Никто не имеет права требовать от тебя денег за то, чтобы получить работу! Кстати, это же запрещено!

Сердце подскочило и снова замерло.

– Послушай, старина, о том, что можно и чего нельзя, мы поговорим в другой раз! Ты хоть представляешь, сколько я уже без работы?

Я сорвался на крик. Он попытался разрядить обстановку:

– Ну, уже…

– Четыре года!

Да, вся эта история так меня взвинтила, что я чуть что – повышаю голос.

– Ты когда-нибудь был безработным?

Эти слова я уже проорал. Грегори обернулся на зал: он боится скандала. Мне следует воспользоваться неожиданным преимуществом. Я еще больше повышаю тон. Мне нужны эти деньги, пусть даст мне их, пусть уступит немедленно, пусть согласится хотя бы в принципе, а я уж потом позабочусь, чтобы он сдержал слово.

– Ты достал меня своей мудацкой моралью! У тебя-то работа есть, и все, чего я прошу, – это помочь мне найти мою! Это что, трудно, а? Ну скажи, трудно?

Он повел рукой, пытаясь меня успокоить. Я решил пойти обходным путем. Придвинулся. Сменил тон на доверительный:

– Одолжи мне двадцать пять тысяч евро на что угодно, на машину или на новую кухню… Да, вот именно, на новую кухню, ты же видел нашу… Я верну через двенадцать месяцев. Тысячу семьсот евро в месяц процентов, без проблем, уверяю тебя, вы ничем не рискуете.

Он ничего не ответил, но глянул на меня с новой уверенностью. Уверенностью профессионала. В несколько секунд у меня сменился статус. Я веду переговоры по поводу займа. Я был его тестем. Стал клиентом.

– Вопрос не в том, Ален, – твердо проговорил он. – Чтобы одолжить подобную сумму, нам нужны гарантии.

– Я скоро получу работу.

– Да, возможно, но на данный момент у тебя ее нет.

– Это пост директора по персоналу. На очень крупном предприятии.

Грегори нахмурил брови: у меня снова поменялся статус. Он счел меня психом. Ситуация выходила из-под моего контроля. Я попытался вернуться на исходные позиции:

– Ладно, что же требуется, чтобы получить у вас двадцать пять тысяч евро?

– Достаточные доходы.

– Сколько?

– Послушай, Ален, таким способом ничего не добиться.

– Хорошо. А если у меня есть поручитель?

Его глаза загорелись.

– Кто?

– Не знаю. Вы.

Его глаза потухли.

– Но это невозможно! Мы покупаем квартиру! Наша норма задолженности никак не позволяет…

Я схватил его руки, лежащие на столе, и стиснул их:

– Послушай меня, Грегори.

Я знал, что у меня остался один-единственный патрон, и не был уверен, что у меня хватит мужества им воспользоваться.

– Я никогда ничего у тебя не просил.

Я опустил глаза на наши переплетенные руки, чтобы сосредоточиться. Ведь это трудно, так трудно.

– Кроме тебя, мне не к кому обратиться.

Каждое слово требует отдельного усилия, я стараюсь сосредоточиться на чем-то другом, как начинающая проститутка, которая впервые отсасывает клиенту.

– Эти деньги мне совершенно необходимы. Жизненно необходимы.

Господи, но не опущусь же я до такого или опущусь?

– Грегори…

Я сглотнул слюну: будь что будет!

– Я тебя умоляю!

Ну вот, я это выговорил.

Как и я, он ошарашен.

В своей профессии ростовщика он несчетное число раз присутствовал при семейных разборках, и вот сегодня напротив сижу я и выпрашиваю милостыню в виде займа. Это настолько не укладывается в голове, что довольно долгое время мы оба сидим как оглушенные. Я поставил на то, что эффект неожиданности сработает как удар с тыла. Но Грегори медленно качает головой:

– Если б это зависело только от меня… Ты же отлично знаешь. Но я никак не могу пропихнуть твое досье. У меня же начальство есть. Я не знаю в точности ни твоих доходов, Ален, ни доходов Николь, но полагаю… Если б тебе нужно было три тысячи, ну пять, еще можно было бы что-нибудь придумать, но столько…

Все, что произошло потом, случилось из-за одного-единственного слова. Мне не следовало его умолять. Делая это, я совершил нечто непоправимое. Я тут же осознал, что это ошибка, и тем не менее ее сделал. Когда я откинулся на стуле и развернул правое плечо, вот так, немного назад, как если бы хотел почесать левую ягодицу, я не вполне отдавал себе отчет в том, что делал, но это было неизбежным следствием того самого слова. Наверное, ужаснейшие войны были развязаны таким же образом – одним словом.

Я размахнулся, собрал все силы, которые во мне еще оставались, и заехал кулаком ему в физиономию. Он этого совсем не ожидал. Катаклизм разразился немедленно и неизбежно. Мой сжатый кулак попал ему между скулой и щекой, тело его отбросило назад, руки в последний момент инстинктивно попытались уцепиться за стол. Он пролетел метра два, врезался в другой стол, потом в два стула, рука в безнадежном поиске опоры сметала все на своем пути, голова впечаталась в опорную колонну, из горла вырвался хриплый, почти животный крик, все клиенты обернулись, грохот битых стаканов, сломанных стульев, перевернутого стола, оцепенелая тишина. Пространство передо мной было как следует расчищено. Я прижал кулак к животу – так болели костяшки. И все же я встал и вышел, вызвав всеобщее изумление.

Никогда в жизни со мной подобного не случалось, а теперь после бригадира-турка я уделал и собственного зятя. Двоих подряд за несколько дней. Я стал агрессивным, это очевидно.

И вот я на улице.

Я еще не представлял себе хорошенько всех разрушительных последствий своего поступка.

Но прежде чем этим озаботиться, я хотел решить одну проблему, мою главную и единственную проблему: найти эти двадцать пять тысяч евро.

13

Я отложил зятя в сторонку – для круглого счета – и продолжил свои поиски. Со стороны могло показаться, что я стал совершенно бесчувственным.

В какой-то период я себя неплохо знал. То есть мои поступки никогда меня не удивляли. Когда бóльшую часть жизненных ситуаций ты уже не раз проживал, то знаешь, какую линию поведения лучше выбрать. Ты даже умеешь вычислять обстоятельства, при которых не обязательно себя контролировать (как, например, семейные перебранки с таким козлом, как мой зять). После достижения определенного возраста жизнь по сути своей – череда повторов. А тому, что достигается (или нет) исключительно опытом, менеджмент с гарантией обучает за два-три дня благодаря шкале, в которой люди классифицируются по своим характерам. Это практично, увлекательно, льстит вашей проницательности, создает впечатление, что вы весьма умны, и даже позволяет думать, что вы способны научиться более эффективному поведению в профессиональном плане. Короче, это успокаивает. С течением лет моды меняются и шкалы сменяют друг друга. Сегодня вас тестируют, чтобы проверить, являетесь ли вы методичным, энергичным, решительным или склонным к сотрудничеству. На следующий год вам предлагается выяснить, свойственны ли вам трудолюбие, строптивость, настойчивость, эмпатия или мечтательность. Если вы смените коучера[10], то обнаружите, что на самом деле в вас скрывается защитник, руководитель, носитель порядка, генератор идей или утешитель, а если примете участие еще в одном семинаре, то вам помогут определить, ориентированы ли вы на действие, метод, идеи или процесс. Такова одна из форм современного лохотрона, от которого все без ума. Это как в гороскопах – в них всегда находишь какие-то черты, которые тебе соответствуют, но в реальности никогда не знаешь, на что ты действительно способен, пока не окажешься в экстремальной ситуации. Например, на данный момент я себя очень удивляю.

Мой телефон зазвонил, когда я выходил из метро. Я всегда нервничаю, когда события развиваются слишком быстро, – а это был как раз тот случай.

– Меня зовут Альберт Камински.

Тон приятный, благожелательный, но уж больно быстро все происходит. Я оставил свое объявление только этим утром, и уже…

– Думаю, я тот, кто вам нужен, – заявил он.

– А кто, по-вашему, мне нужен?

– Вы писатель. Наверняка вы пишете роман, действие которого вертится вокруг захвата заложников, и вам нужен человек, который может дать конкретные и четкие разъяснения. Точную информацию. Если только я правильно понял ваше объявление.

Он изъяснялся на хорошем языке и не дал себя сбить слишком прямым вопросом. И казался вполне надежным. Такое ощущение, что он звонил откуда-то, где не мог говорить в полный голос.

– И вы имеете личный опыт в данной области?

– Именно так.

– Так говорят все, кто мне звонит.

– Я имею опыт многочисленных реальных захватов заложников при различных и достаточно недавних обстоятельствах. Не более нескольких лет назад. Если ваши вопросы лежат в области проведения такого рода операций, то, полагаю, на большинство из них я смогу ответить. Если пожелаете со мной увидеться, оставляю вам мой номер: ноль шесть тридцать четыре…

– Погодите!

Бесспорно, этот парень не промах. Он высказал все спокойно, без раздражения, несмотря на мои нарочито агрессивные вопросы, и даже умудрился перетянуть одеяло на себя, поскольку я вынужден попросить его о встрече. Возможно, он действительно тот, кого я искал.

– Вы свободны сегодня после обеда?

– Смотря во сколько.

– Говорите, когда…

– После двух.

Мы назначаем время. Он предлагает увидеться в кафе на станции метро «Шатле».

Что там происходило после моего ухода? Моему зятю наверняка потребовалось некоторое время, чтобы подняться. Я представил себе Грегори, растянувшегося посреди зала: вот прибегает хозяин, подсовывает ему руку под голову, говорит: «Старина, ну и досталось тебе! Кто он был, этот парень?» В конечном счете я не так уж хорошо его знаю, своего зятя. Например, смелый ли он – представления не имею. Поднялся ли он, стараясь сохранить достоинство, или, наоборот, принялся орать: «Я его убью, этого говнюка!» – что всегда выглядит слегка театрально. Главный вопрос, конечно же, в том, позвонит ли он Матильде сразу или дождется вечера. От этого зависит вся моя стратегия.

Вход в лицей, где Матильда преподает английский, расположен на маленькой улочке. В полдень напротив дверей всегда толпятся подростки. Перешептывания, крики, толкотня, ребята, девчонки, фонтан рвущихся на волю гормонов. Я выбрал место в сторонке, недалеко от входа. Матильда сняла трубку почти сразу. Вокруг нее очень шумно, как и вокруг меня. Сюрприз. Я понял, что муж ей еще не звонил. Мне осталась узенькая лазейка, и я устремился в нее.

Внизу, прямо сейчас? Мама? С ней что-то случилось? Где я? На улице, но где именно?

Нет, дело не в маме, успокойся, ничего страшного, мне нужно тебя увидеть, вот и все, да, очень срочно, на улице, прямо у входа… Если у тебя найдется пять минут… Да, прямо сейчас.

Матильда более хорошенькая, чем сестра. Менее красивая, менее очаровательная, но более хорошенькая. На ней изумительное цветастое платье, из тех, которые я с первого взгляда замечаю на женщине. У нее прекрасная походка, в которой я различаю легкое покачивание бедрами Николь, но лицо ее напряжено, как у того, кто почувствовал приближение катастрофы.

Это так трудно объяснить, и все же мне удалось. Моя просьба не так уж ясна, но Матильда схватывает главное: двадцать пять тысяч евро.

– Но папа! Они же нужны нам на квартиру. Мы подписали договор запродажи![11]

– Знаю, рыбка моя, но выплата через три месяца. Я все верну намного раньше.

Матильда в страшном замешательстве. Она начинает прохаживаться по улице, три яростных шага в одну сторону, три задумчивых в другую.

– Но зачем тебе такие деньги?

Я опробовал этот ход на ее муже час назад, и сработало не очень хорошо, но ничего иного предложить не могу.

– Взятка? В двадцать пять тысяч евро? Безумие какое-то!

Я сокрушенно киваю.

Четыре нервных шага по тротуару, и она возвращается:

– Папа, мне очень жаль, но я не могу.

Она проговорила это с комом в горле, глядя мне в глаза. Ей пришлось собрать все свое мужество. Действовать следовало тонко.

– Рыбка моя…

– Нет, папа, никаких «рыбок»! Не надо играть на чувствах, прошу тебя!

Что ж, действовать придется очень, очень тонко. Спокойно, как только могу, я излагаю свои аргументы.

– Но как ты сумеешь все вернуть через два месяца?

Матильда женщина практичная. Она обеими ногами стоит на земле и всегда задает правильные вопросы. Еще совсем маленькой она первой кидалась помогать, если надо было организовать какой-нибудь выезд, пикник или праздник. Ее свадьба потребовала восьми месяцев подготовки. Все было выверено до миллиметра, в жизни меня ничто так не доставало. Может, именно поэтому она мне кажется иногда такой далекой. Сейчас она стоит передо мной. И я вдруг спрашиваю себя: что же я на самом деле творю? Отгоняю образ Грегори, валяющегося на полу в кафе, впечатавшись щекой в столб.

– Ты уверен, что они выдадут аванс человеку, которого только что наняли?

Матильда уже пошла на переговоры. Она еще этого не осознала, но момент отказа остался позади. Она по-прежнему прохаживается вдоль тротуара, все медленнее и медленнее, и отходит не так далеко, и возвращается быстрее.

Она страдает.

И это заставляет по-настоящему страдать и меня. Пока я двигался вперед под напором необходимости, я думал только о том, как добиться своего, и не испытывал никаких душевных волнений. Если бы потребовалось снова уложить ее кретина-мужа, я бы сделал это без тени колебаний, но тут я внезапно утратил уверенность. Передо мной была моя дочь, раздираемая непримиримыми обязательствами, истинно корнелевской[12] дилеммой: квартира или отец. Она скопила эти деньги, которые на сегодняшний день – вся ее жизнь и воплощение мечты.

Меня спасает ее платье с набивным рисунком: я замечаю, что туфли и сумка подобраны по цвету. Недопустимо, чтобы Николь не могла себе такого позволить.

Матильда очень умело пользуется периодами скидок, она из тех женщин, которые отправляются на разведку за два месяца, а потом, благодаря подготовке и стратегии, умудряются купить костюм своей мечты, стоивший раньше неизмеримо больше, чем они в состоянии себе позволить. Матильда – результат неожиданного генетического отклонения, потому что ни ее мать, ни я подобными талантами не обладаем. А вот Матильда обладает. Я даже уверен, что именно этим она и покорила своего мужа.

Я так и вижу этого мужа в его кабинете. Секретарша должна была принести ему пакет льда из морозильника, а он наверняка обдумывает жалобу, которую подаст в суд на своего тестя, и грезит о вердикте, громко и четко произнесенном судьей, таким же несгибаемым, как само правосудие. Грегори с наслаждением представляет себя в этой сцене: вот он победителем покидает здание суда под руку с заплаканной женой. Матильда опускает голову, вынужденная признать превосходство принципов мужа над принципами отца. Ее раздирают чувства. Но сам Грегори, облаченный, как в мантию, в свое поруганное достоинство, спускается, бесстрашный и прямой, по ступенькам Дворца правосудия, который, как никогда, заслужил это название. А позади – его тесть, поверженный и удрученный, тащится и умоляет… Вот слово, которого мне недоставало. Умолять. Мне пришлось его умолять.

Мне.

Я продолжаю:

– Мне нужны эти деньги, Матильда. Мне и твоей матери. Чтобы выжить. То, что ты одолжишь, я смогу вернуть. Но я не буду тебя умолять.

После чего я делаю нечто ужасное: опускаю голову и ухожу. Один шаг, второй, третий… Я иду довольно быстро, потому что динамика ситуации мне благоприятствует. Стыдно, но эффективно. Чтобы заполучить эту работу, чтобы спасти мою семью, чтобы спасти мою жену, моих дочерей, я должен действовать эффективно.

– Папа!

Есть!

Я закрываю глаза, потому что осознаю всю степень собственной низости. Возвращаюсь. То, что со мной выделывает эта социальная система… Никогда ей не прощу. Ладно, я вывалялся в грязи, я низок и гнусен, но взамен пусть бог системы даст мне то, что я заслужил. Пусть позволит мне вернуться в строй, вернуться в мир, снова стать человеческим существом. Живым. И пусть даст мне эту работу.

У Матильды слезы на глазах.

– Сколько именно тебе нужно?

– Двадцать пять тысяч.

Дело сделано, конец истории. Остальное – организационные вопросы. Матильда ими займется. Я выиграл.

Пропуск в ад мне гарантирован.

Могу вздохнуть свободно.

– Ты должен мне пообещать… – начала она.

Она видит во мне такую готовность, что не может удержаться, чтобы не послать улыбку.

– Могу поклясться в чем угодно, рыбка моя. Когда ты должна подписать?

– Точную дату не назначали. Месяца через два…

– К этому моменту я все верну, зуб даю…

Я делаю вид, что щелкаю по зубу.

Она замялась:

– Видишь ли… я не хочу ничего говорить Грегори, понимаешь? Поэтому я очень надеюсь, что ты…

Но прежде чем я успеваю ответить, она хватает свой мобильник и начинает набирать номер банка.

Вокруг нас молодые ребята орали, толкались, с удовольствием ссорились, пьяные от радости жить и желать друг друга. Для них вся жизнь сводилась к огромному обещанию счастья. И мы здесь, среди них, моя дочь и я, стоим, даже не пытаясь коснуться друг друга, нас раскачивает волна восторгов этой юности, уверенной, что им все уготовано. Внезапно Матильда показалась мне не такой уж хорошенькой, словно увядшей в своем платье, тоже не таком уж шикарном, скорее обыкновенном. Я поразмыслил и понял: в этот момент моя дочь похожа на свою мать. Потому что она боится того, что делает, потому что ситуация, в которой оказался отец, истощила ее способность к сопротивлению, Матильда кажется словно выцветшей. Даже ее элегантный наряд вдруг стал похож на поношенную кофту.

Она разговаривала по телефону. Послала мне вопросительный взгляд.

– Да, наличными, – подтвердила она.

Занавес. Она приподняла бровь, глядя на меня. Я прикрыл глаза.

– Я могу приехать к вам в семнадцать пятнадцать, – сказала она. – Да, понимаю, двадцать пять тысяч наличными – это много.

Банкир пытается чинить препятствия. Он любит свои деньги.

– Покупка состоится не раньше чем через два месяца, как минимум… За это время… Да, никаких проблем. В пять часов, да, отлично.

Она закончила разговор, явно страшась, что совершила нечто непоправимое. Дочь похожа на меня. Побитая.

Мы постояли еще, не говоря ни слова, разглядывая носки ботинок. Волна любви прокатилась по мне от пяток до головы. Ни о чем не думая, я сказал: «Спасибо». Матильду словно током пронзило. Она помогает мне, любит меня, ненавидит меня, ей страшно, ей стыдно. В ее возрасте отец ни за что не должен был вызывать в дочери столь сильные чувства, занимать столько места в ее жизни.

Не сказав ни слова, она идет обратно в лицей, опустив плечи.

Я должен вернуться сюда к пяти часам, чтобы поехать с ней в банк. Звоню Филиппу Месташу, детективу:

– Вы получите аванс завтра утром. В девять у вас в офисе? Можете набирать команду.

«Шатле».

Вроде бы кафе, но с клубными креслами. Стильно. Шикарно. Такое заведение мне бы понравилось в те времена, когда я получал зарплату.

Первое, о чем я вспомнил, когда увидел его, – голос. Этот голос казался чужеродным, словно он взял его напрокат и теперь стеснялся использовать. Он почти не шевелил губами, едва-едва, как в замедленной съемке. Очень худой. Мне он показался довольно странным. Похож на игуану.

– Альберт Камински.

Он не стал вставать, только приподнялся на мгновение, протянув мне вялую руку. Первая оценка: –10. Для начала забега это слишком большая фора, а я не могу себе позволить терять время. У меня свои цели.

Я присел, но на краешек кресла и напряженно выпрямившись: надолго я не задержусь.

Он моего возраста. Мы помолчали, пока гарсон принимал заказ. Я лихорадочно пытался нащупать, что меня в нем беспокоит. Понял. Этот тип сидит на наркотиках. Для меня это темный лес, потому что, как ни поразительно, я ни к чему подобному ни разу не прикасался. Для человека моего поколения это практически чудо. Поэтому я такие штуки не сразу замечаю. Но думаю, что попал в яблочко. Камински скатывается по наклонной плоскости. Я бы сказал, что мы сводные братья. Наши плоскости разные, но падения схожи. Инстинктивно я отстранился. Мне нужны люди сильные, компетентные, способные действовать эффективно.

– Я был майором полиции.

Лицо помятое, но глаза жесткие. Ничего общего с Шарлем. Алкоголь разрушает человека по-другому. На что он подсел? Я в этом ничего не понимаю, но своим человеческим достоинством он явно не поступился.

Оценка: –8.

– Бóльшая часть моей карьеры была связана со спецназом – Raid[13]. Поэтому я и ответил на ваше объявление.

– Почему вы там больше не работаете?

Он улыбнулся и наклонил голову. Потом:

– Если позволите, сколько вам лет?

– Больше пятидесяти. Меньше шестидесяти.

– Мы приблизительно одного возраста.

– Не вижу связи.

– В наши годы есть определенные категории, которые я распознаю сразу: педерасты, расисты, фашисты, лицемеры, алкоголики. Наркоманы. А вы, мсье?..

– Деламбр. Ален Деламбр.

– Вы же прекрасно видите, кто я, мсье Деламбр. Вот и ответ на ваш вопрос.

Мы улыбнулись друг другу. Оценка: –4.

– Я был переговорщиком, был уволен с полицейской службы восемь лет назад. За профессиональную ошибку.

– Серьезную?

– Смерть человека. Точнее, смерть женщины. Самоубийца. Я был частично ответствен. Экстези. Она выбросилась из окна.

Тип, который отбивает десять очков форы за несколько минут, умеет играть на сочувствии, близости, схожести – короче, отличный шулер. Вроде Бертрана Лакоста. Или кто-то очень искренний.

– И вы полагаете, что я стану доверять человеку вроде вас?

Он на мгновение задумался.

– Зависит от того, что вам надо.

Он выше ростом, чем я. Метр восемьдесят, если встанет. Плечи широкие, но книзу все истончается. В девятнадцатом веке его приняли бы за чахоточного.

– Если вы действительно романист и ищете информацию о захвате заложников, я вам подхожу.

Намек понятен, он не дал себя провести.

– А что это означает – Raid?

Он прищурил глаза с сокрушенным видом.

– Нет, я серьезно…

– «Поиск, содействие, вмешательство, разубеждение». Я был в «Разубеждении». Ну, пока окончательно не скатился.

Он неплох. Даже если на пару мы и кажемся командой утопленников. На что он живет? Одет бедно. Чувствуется, что он перебивается от случая к случаю, со здоровьем плохо, так что он не должен отказываться ни от какого приработка. Рано или поздно этот парень закончит свои дни в тюрьме или в мусорном баке дилера. С точки зрения расценок это означает, что я могу торговаться. Едва я подумал о деньгах, на меня навалилась печаль. Промелькнул образ Матильды, потом Николь, которая больше не хочет спать рядом со мной. Я устал.

Альберт Камински посмотрел на меня с тревогой и подвинул поближе графин с водой. Мне никак не удается перевести дух. Я зашел слишком далеко, все зашло слишком далеко.

– Вам нехорошо? – настойчиво переспросил он.

Я выпил залпом стакан воды. Встряхнулся:

– Сколько вы берете?

14

Давид Фонтана

2 мая

Служебная записка вниманию Бертрана Лакоста

Тема: Ролевая игра «Захват заложников». Клиент: «Эксиаль-Европа»


Идет процесс оборудования помещений. В нашем распоряжении будут две основные зоны.

С одной стороны, достаточно просторный зал (сектор А на плане), где будут содержаться заложники. Он отделен от коридора частично застекленной перегородкой, которую коммандос могут закрыть, если Вы хотите провести испытание изоляцией.

С другой стороны, кабинеты.

В секторе D – комната отдыха и дебрифинга[14]. Сектор B – комната для допросов. По сценарию сотрудники должны допрашиваться по очереди и тема допроса должна соответствовать их собственной деятельности.

Допросы будут отслеживаться руководителями тестов, находящимися в помещении C, посредством контрольных экранов.

Согласно данной конфигурации, кандидаты на пост директора по персоналу (обозначенные серыми ромбами на плане) будут сидеть перед контрольными экранами.

Мы провели испытания: звукоизоляция зала достаточная.

Два комплекта камер обеспечат передачу изображений руководителям тестов. Первый комплект будет установлен в «зале ожидания» заложников, второй – в комнате для допросов. Как только помещения будут оборудованы, мы начнем репетиции.

Мне кажется необходимым подчеркнуть, что предугадать реакцию участников не всегда возможно.

Во всяком случае, ответственность за данную операцию, разумеется, целиком и полностью лежит на ее организаторах.

Вы найдете соответствующий документ о снятии с нас ответственности в приложении 2. Подпишите его или предложите подписать вашему клиенту.

С уважением,

Давид Фонтана.

15

В 17 часов первым, что увидела Матильда, выходя из лицея, был ее отец. То есть я. Я стоял в потоке молодых ребят, которые выплескивались отовсюду с гомоном, криками и беготней. Она не сказала мне ни слова, просто пошла, поджав губы, словно на убой.

Ифигения[15].

Мне показалось, что она немного переигрывает.

Мы зашли в агентство и вот уже сидим перед менеджером по работе с клиентами. Копия моего зятя: тот же костюм, та же прическа, та же манера вести себя и говорить. Не знаю, сколько клонов этой модели было выпущено. Но лучше мне не думать о Грегори, потому что он провозвестник колоссальных проблем.

Матильда на минуту уединяется со своим банкиром и тут же возвращается. С ума сойти, насколько все просто. Дочь протягивает мне толстый конверт.

Я поцеловал ее. Она механически подставила щеку. Она корит себя за холодность, но уже слишком поздно. Ей кажется, что я обиделся, я пытаюсь подыскать слова, но безуспешно. Матильда пожимает мне запястье. Теперь, когда она отдала мне половину всего, что имела, ей вроде бы полегчало. Она только сказала:

– Ты ведь мне обещал, да?..

Потом улыбнулась, словно ей стыдно, что она повторяется, что выказывает недоверие. Или страх.

Мы расстались у входа в метро.

– Я немного пройдусь.

На самом деле я дождался, пока она не уйдет, и тоже спустился в подземку. У меня просто не хватило мужества оставаться дольше рядом с ней. Я поставил мобильник на режим вибрации и засунул его в карман брюк. По моим подсчетам, Матильда окажется дома меньше чем через полчаса. Станции мелькают за окном вагона, я сделал пересадку, пошел по переходам, мой телефон бьется о ляжку. На очередной пересадке, вместо того чтобы сесть в вагон, я опустился на пластиковое сиденье, подобрал чуть помятый номер «Ле Монд». Пробежал глазами статью: «Наемные работники на сегодняшний день представляют собой „главную угрозу“ для финансовой безопасности предприятий».

Глянул на часы, продолжая нервно листать газету. Страница 8: «Рекордная цена на аукционе за яхту эмира Шахида аль-Аббази: 174 миллиона долларов».

Я сижу как на раскаленных углях и стараюсь сосредоточиться.

Долго ждать не пришлось. Я поспешно достал мобильник, чтобы посмотреть на экран. Это Матильда. Я сглотнул слюну, не стал отвечать на звонки, никаких сообщений она не оставила.

Я попытался сконцентрироваться на чем-то другом. Страница 15: «После четырех месяцев забастовки с захватом заводских помещений рабочие „Дефоржа“ согласились на единовременную премию в триста евро и сняли блокаду».

Но две минуты спустя она звонит снова. Глянув на часы, я мысленно произвел подсчеты. Николь еще не вернулась, но дома она будет до моего прихода, и я не хочу, чтобы Матильда оставила сообщение на нашем домашнем автоответчике. На третьем звонке я снимаю трубку.

– Папа!

Она не находит слов. Я тоже.

– Как ты мог… – начинает она.

Но это все, на что ее хватает. Она дома. И только что обнаружила собственного мужа с расквашенной физиономией и узнала, что я обратился к ней, потому что с ним у меня ничего не вышло.

Матильде пришлось признаться мужу, что она отдала их общие деньги отцу.

Они оба в ярости, и я их понимаю.

– Послушай, рыбка моя, я тебе все сейчас объясню…

– ХВАТИТ! – Она заорала. Изо всех сил. – Верни мне эти деньги, папа! Верни НЕМЕДЛЕННО!

Я отвечаю, пока мне не изменило мужество:

– У меня их больше нет, рыбка, я только что их отдал за этот пост.

Молчание.

Не знаю, верит ли она мне, потому что все, чем я был в ее глазах, сегодня рухнуло и возник новый я, невероятный и невыносимый.

Дело не только в том, что ей придется пересмотреть все, что она, как ей казалось, знала о своем отце, – ей еще придется с этим жить.

Надо успокоить ее. Убедить, что она не должна тревожиться.

– Послушай, рыбка, я же дал тебе слово!

Ее голос серьезен, спокоен и прост. На этот раз она не подыскивает слова. Она произносит несколько слогов, к которым сводится главное, о чем она думает:

– Ты подлец…

Это не мнение, а констатация факта. Покидая станцию, я прижимаю конверт к себе. Мой билет в пантеон отцов семейства.

16

Матильда больше не звонила. Она была в таком бешенстве, что явилась прямо к нам. Нажала кнопку домофона столь разъяренным пальцем, что, по моему ощущению, он так там и оставался все то время, что она поднималась в квартиру и осыпала меня бранью на глазах у матери. Она требовала, чтобы я вернул деньги, которые она мне одолжила, и орала, что я жулик. Я отгонял мысль, что конверт с ее деньгами все еще лежал в верхнем ящике моего письменного стола, и достаточно было преодолеть несколько метров, чтобы успокоить ее, чтобы все вошло в норму. Я словно ушел в себя, черпая силы из внутреннего источника, – как в кресле у дантиста, когда он возится с трудным зубом.

Все обернулось ужасным образом. Этого следовало ожидать, разумеется, но мне было очень тяжело.

Что мешает им понять меня? Загадка. Ну, не совсем. Вначале безработица для Матильды и Николь была чем-то вроде голой идеи, концепта: об этом пишут в газетах, говорят по телевизору. Потом действительность добралась до них: безработица росла, и очень скоро стало невозможно не столкнуться с кем-то, кого это не затронуло лично или у кого не пострадал кто-то из близких. И тем не менее эта действительность оставалась туманной – отрицать данные обстоятельства было невозможно, а вот жить с ними вполне получалось, ты вроде и знаешь, что такое случается, но касается оно только других, как существующий в мире голод, бомжи или СПИД. Или геморрой. Для тех, кого это не коснулось, безработица просто шумовой фон. И вдруг однажды, когда никто не ждал, безработица позвонила в нашу дверь. Она поступила, как Матильда: приложила свой толстый палец к кнопке домофона, но не для всех ее звонок звучал одинаково долго. Например, те, кто уходил по утрам на работу, забывали о нем на весь день и могли расслышать исключительно вечером, когда возвращались. И то не всегда. Только если они жили вместе с безработным или если об этом говорили в новостях по телевизору. А Матильда вообще различала его только изредка, вечерами или в выходные, когда приходила к нам. В этом вся разница: мне безработица как начала буравить барабанные перепонки, так больше не останавливалась. Попробуйте им это объяснить!

Как только Матильда дала мне такую возможность, я попробовал объяснить, какой невероятный шанс мне представился (работа, которую я реально мог получить), но не успел я и слова сказать, как она снова принялась вопить. Она орала и била кулаком по столу. Николь молчала. Забившись в угол комнаты, она только смотрела на меня и тихо плакала, как если бы я являл собой самое душераздирающее зрелище, какое ей когда-либо приходилось видеть.

В конце концов я отказался от попыток объясниться. Я ушел к себе в кабинет, но этого было мало. Матильда рывком распахнула дверь и снова начала оскорблять меня, и ничто не могло ее успокоить. Даже Николь попыталась ее образумить, объяснить, что крики и вопли ничего не изменят, нужно подойти более конструктивно и подумать, что конкретно можно сделать. Гнев Матильды обратился на мать.

– Что значит «можно сделать»? Ты можешь вернуть мне то, что он взял?

Потом повернулась ко мне:

– Ты уж ДЕЙСТВИТЕЛЬНО постарайся все мне вернуть, папа! Ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО должен вернуть мне все до покупки квартиры, потому что иначе… – И тут она замолчала.

Дав волю гневу, она до сих пор не осознала: она ничего не сможет поделать. Если я не верну деньги, сделка сорвется и она потеряет бóльшую часть того, что уже выплатила. И ничего не попишешь. Она задохнулась. Я сказал:

– Я дал тебе слово, рыбка. Я все верну тебе полностью до этого срока. Разве я тебе когда-нибудь лгал?

Это было низко с моей стороны, но что мне оставалось?

Когда Матильда отбыла, в квартире надолго повисла звенящая тишина. Я слышал, как Николь ходила из комнаты в комнату, потом она наконец зашла ко мне. Ее гнев сменился глубокой подавленностью. Слезы высохли.

– А для чего они тебе, эти деньги? – спросила она.

– Чтобы все преимущества были на нашей стороне.

У нее вырвался гневный жест непонимания. Вот уже многие ночи, с тех пор как Николь спит в гостевой комнате, я задавался вопросом: на какое объяснение у меня хватит мужества в тот день, когда она меня спросит? Я перебрал кучу вариантов. Но Николь, того не ведая, выбрала ответ сама:

– Ты сказал Матильде, что это на… взятку?

Я сказал «да».

– Но кому?

– Агентству по найму.

Лицо Николь изменилось. Мне показалось, что я заметил проблеск света. Я надавил. Знаю, что мне не следовало заходить так далеко, но я тоже нуждался в передышке.

– Подбор кандидатур поручили «БЛК-консалтинг». Именно они и будут выбирать. Я заплатил за это. Я купил работу.

Николь устроилась на стуле в моем кабинете. Экран компьютера высветился, и на нем появился интернетовский сайт «Эксиаль» с бурильными скважинами, вертолетами и нефтеперерабатывающими заводами.

– Значит… это точно?

Я бы отдал все оставшиеся годы жизни, лишь бы не отвечать на этот вопрос, но ни один бог не пришел мне на помощь. Я остался один на один с огромной надеждой Николь и ее широко распахнутыми глазами. Слова не шли у меня с языка. Я удовольствовался тем, что улыбнулся и развел руками в знак неоспоримой очевидности. Николь улыбнулась. Ей это казалось настоящим чудом. Она снова заплакала и улыбалась сквозь слезы. И все же она продолжала искать подвох.

– А не могли они предложить то же самое и остальным кандидатам? – проговорила она.

– Это было бы глупо. Ведь там только одно место! Зачем же предлагать его другим, если потом придется возвращать деньги?

– Безумие какое-то! Просто в голове не укладывается, что они могли предложить тебе такое!

– Это я предложил. Было три подходящих по профилю кандидата. Мы все были на равных. Надо было чем-то выделиться.

Николь ошеломлена. Я испытал некоторое облегчение, но у него был весьма горький привкус: чем больше я расписывал Николь надежность той версии событий, которую ей предлагал, тем острее ощущал всю рискованность моего настоящего плана. На данный момент я выбрасывал за борт свои последние шансы быть когда-либо понятым, даже если мне не суждено выиграть.

– А каким образом ты собираешься вернуть Матильде деньги так быстро?

Всем известно: одна ложь влечет за собой другую. В менеджменте учат как можно меньше врать и по возможности держаться ближе к правде. Это не всегда получается. В данном случае мне пришлось пуститься во все тяжкие:

– Я сторговался на двадцать тысяч евро. За двадцать пять тысяч они постараются еще и убедить клиента выдать мне аванс по зарплате.

Интересно, до чего же я дойду такими темпами?

– Они выдадут тебе аванс в испытательный период?

В любых переговорах существуют ключевые моменты. Пан или пропал. Такой момент как раз настал. Я сказал:

– Двадцать пять тысяч – это и есть три месяца зарплаты.

Тень скептицизма еще маячила между нами, но я чувствовал, что вот-вот сумею убедить Николь. И знал почему. Все из-за надежды, необоримой надежды, этой гнусности.

– Почему ты не объяснил все Матильде?

– Потому что Матильда не слушала ничего, кроме своей ярости.

Я подошел к Николь и обнял ее.

– Ну ладно, – сказала она, – а что означает этот захват заложников?

Мне оставалось только доказать, что никакой трагедии в этом деле нет. Я прекрасно себя чувствовал, словно сам наконец поверил в собственную ложь.

– Это всего лишь предлог, душа моя, и ничего больше! В сущности, вполне бесполезный, потому что дело-то решенное! Появятся два парня с пластиковыми ружьями, попугают заложников несколько минут, вот и все. Ролевая игра, которая продлится не больше четверти часа, – просто чтобы удостовериться, что люди не теряют начисто голову, и клиент будет доволен. Все будут довольны.

Николь на мгновение задумалась, потом:

– Значит, тебе больше ничего не надо делать? Ты заплатил, и работа твоя?

Я ответил:

– Именно. Я заплатил. Остается только ждать.

Если бы Николь задала мне еще вопрос, один-единственный, пришел бы мой черед разрыдаться. Но вопросов у нее больше не было, она успокоилась. На мгновение у меня возник соблазн заметить ей, что захват заложников кажется ей намного более приемлемым теперь, когда она уверена, что меня наймут, но мне и так уже повезло, а если честно, то все это вранье с передергиванием меня порядком вымотало.

– Я знаю, что ты очень мужественный человек, Ален, – сказала она. – Знаю, какие усилия ты прикладываешь, чтобы снова встать на ноги. Знаю, что ты берешься за любые приработки и никогда мне ничего не говоришь, потому что боишься, что мне будет за тебя стыдно.

Меня потрясло то, что она была в курсе.

– Я всегда восхищалась твоей энергией и волей, но наших девочек вмешивать в это нельзя, мы должны все преодолеть сами, без них.

В принципе я согласен, но если выход зависит только от девочек, как тогда быть? Сделать вид, что ты его не видишь? Или солидарность действует только в одном направлении? Разумеется, ничего из этого я вслух не сказал.

– Ситуацию с деньгами и что ты купил работу – надо объяснить все это Матильде, – продолжала Николь. – Успокоить ее. Уверяю тебя, надо ей позвонить.

– Послушай, Николь, все мы еще не отошли от гнева, волнений и паники. Через несколько дней я получу работу, верну ей все деньги, она купит свою квартиру – и все войдет в норму.

На самом деле мы оба измотаны, что я, что она.

Николь поддалась на мои трусливые уговоры.

17

Мое досье о деятельности «Эксиаль-Европы» теперь довольно полное.

Я выучил наизусть организационную схему европейской группы компаний (как и основных акционеров американской группы), держал в памяти ключевые цифры развития за последние пять лет, этапы карьеры основных руководителей, подробное распределение капитала, наиболее существенные даты биржевой истории группы, проекты, особенно те, которые касались территориального сближения нефтеперерабатывающих предприятий с местами добычи и соответствующего закрытия многих нефтеперерабатывающих предприятий в Европе, одно из которых было расположено в Сарквиле. Самым сложным оказалось разобраться в деятельности «Эксиаль». Я потратил две ночи, чтобы освоить базовые понятия в этой области: месторождение, эксплуатация, добыча, бурение, транспортировка, материально-техническое обеспечение… Вначале все это меня пугало, потому что я не очень силен в технике, но мною двигал столь мощный стимул, что постепенно я втянулся. Удивительно, но иногда мне кажется, что я уже там, в этой компании. Я даже думаю, что некоторые ее сотрудники знают о корпорации меньше, чем я.

Я стал выписывать данные на карточки. Сейчас их у меня около восьмидесяти. Желтые для экономических показателей группы и ее биржевых реалий, синие для технических, белые для партнеров. Пользуясь отсутствием Николь, я зачитывал их себе вслух, расхаживая по гостиной. Я весь в этом – техника погружения.

Я зубрил уже четыре дня. Это всегда самый неблагодарный этап: сведения зарегистрированы мозгом, но еще путаются. Через пару дней начнется отсев информации. Я буду готов как раз ко дню испытания. С этой стороны все в порядке.

Исходя из их функций в компании, я начал прикидывать, какие вопросы я смогу задать захваченным в заложники руководителям, – вопросы, которые могли бы выбить их из колеи. Юристы должны располагать конфиденциальной информацией о контрактах с субподрядчиками, партнерами и клиентами; финансисты наверняка в курсе подоплеки переговоров о крупных рынках. Но все это еще довольно размыто, нужна более углубленная и тщательная подготовка, ко дню «Д»[16] я должен быть во всеоружии. Отдельные карточки я сделал для захвата заложников и просмотрел их вместе с Камински.

Вчера я получил первые отчеты от агентства Месташа.

Их чтение повергло меня в настоящий ужас: в своей частной жизни эти люди абсолютно заурядны. Похоже на среднестатистическую выборку зрительской аудитории. Учебы, браки, несколько разводов, дети учатся, опять браки и разводы. Род человеческий иногда просто вгоняет в уныние! Судя по их досье и послужным спискам, к ним ни с какого бока не подкопаешься, потому что они не представляют никакого интереса. Но именно у них я и должен обнаружить слабые места, именно их я должен раздеть догола и выставить напоказ.

Жду Камински. Хоть он и списан со счетов, но сумел воспользоваться срочностью моего дела и выторговать солидную оплату. Стоит он дорого, и с финансовой точки зрения я в глубокой яме, но мне нравится этот тип, он еще крепкий. Моя выдумка про сбор информации для романа продержалась недолго. Я рассказал ему всю правду, что значительно упростило нашу совместную работу.

Он спокойно прочел мои карточки про заложников, которые казались мне столь заурядными, и заметил мое беспокойство:

– Если бы вы прочли карточку про себя самого, то обнаружили бы нечто похожее. А ведь вы не просто безработный – вы готовите захват заложников.

Я это уже знал, но в отсутствие Николь некому сказать мне простые, глупые слова, которые мне нужно услышать.

Итак, я читал и перечитывал карточки. Как говорит Камински, «сколько ни корпи над подготовкой, а как дойдет до дела, действовать придется интуитивно».

С арифметической точки зрения, если признать возможность ошибки в составленном мною списке заложников, мои шансы на успех всего лишь умеренны, а далеко не максимальны. Но я ставлю на тот факт, что, даже если я совершил грубые просчеты при подготовке, ни один из моих конкурентов не будет так же хорошо информирован о личной жизни заложников.

Достаточно мне поставить на колени двоих или троих, чтобы без труда взять верх над остальными кандидатами.

А чтобы у меня получилось, я должен располагать «ударной» информацией.

Я могу заплатить за сбор дополнительных сведений о пяти персонажах, не больше.

После чудовищных колебаний я выбрал двоих мужчин (доктора экономики Жан-Марка Гено, сорока пяти лет, и пятидесятидвухлетнего референта Поля Кузена) и двух женщин (Эвелин Камберлин, сорока восьми лет, аудитора по безопасности, и Виржини Тран, ответственную за крупные счета, тридцати четырех лет). К ним я добавил Давида Фонтана, который в мейлах Бертрана Лакоста был обозначен как организатор.

Насчет Поля Кузена у меня не было и тени сомнений: банковские данные свидетельствовали, что его зарплата не переводилась ни на его персональный счет, ни на семейный! Мистика. У его жены отдельный счет, который он пополняет сам каждый месяц. Крупных сумм он не кладет, скорее всего, они разошлись. Или, если это стабильный брак, она, вероятно, ничего не знает о реальном положении вещей. Во всяком случае, зарплата Кузена (а это не пустяк, пятидесятилетний референт, проработавший в компании больше двадцати лет) нигде не фигурирует: она переводится куда-то в другое место, на счет под другим именем.

Весьма многообещающе.

Дополнительная информация.

Ситуацию с Жан-Марком Гено я изучил под микроскопом. Ему сорок пять лет. Он женился в двадцать один год на богатенькой мадемуазель де Буассье. У них семеро детей. Я практически ничего не нашел о родителях Жан-Марка Гено, а вот папаша его жены – не кто иной, как доктор де Буассье, ревностный католик и председатель воинствующей ассоциации против абортов. Соответственно, в семействе Гено плодятся как кролики в садке. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы представить, что там должно твориться за кулисами. Когда люди выставляют свои моральные принципы напоказ, как хоругвь, будьте уверены, что в шкафу у них немало скелетов.

Дополнительная информация.

Среди женщин я отобрал Эвелин Камберлин. На пятидесятилетних женщин такого уровня, да еще незамужних, всегда можно что-то накопать. Немалую роль в моем выборе сыграли фотографии: не знаю почему, но Эвелин показалась мне интересной. Когда я сказал об этом Камински, он улыбнулся: «Неплохой глаз».

Завершает список Виржини Тран. Она отвечает за несколько крупных счетов, то есть за самых важных клиентов «Эксиаль». Она амбициозна, расчетлива, быстро продвигается по службе; не думаю, что эта девица слишком щепетильна. Есть где поискать рычаг воздействия.

Вполне возможно, что дополнительные расследования не дадут мне ничего интересного. Но я на верном пути.

Вылезти из нищеты…

Иногда у меня начинает кружиться голова.

Тем более что в остальном тьма сгущается.


С того момента, как письмо адвокату «Фармацевтических перевозок» было отправлено, я не получил никаких известий. Каждое утро, делая вид, что возвращаюсь с работы, я с нетерпением опустошал почтовый ящик и, не найдя ничего, начинал названивать мэтру Жильсон по два-три раза в день, но ее никогда не было на месте. Я чувствовал, как во мне нарастает смутное беспокойство. Поэтому, когда почтальон попросил меня подписать заказное письмо и я увидел бланк кабинета «Жильсон и Фрере», я ощутил очень неприятное покалывание в позвоночнике. Мэтр Жильсон доводила до моего сведения, что ее клиент решил оставить в силе свою жалобу и в ближайшее время я получу вызов в суд, где и должен буду ответить за удары и травмы, нанесенные моему бригадиру Мехмету Пехлевану. В этот момент, словно по мановению волшебной палочки, я без труда дозвонился до мэтра Жильсон.

– Я не в силах что-либо изменить, мсье Деламбр, я и так сделала все возможное. Да и что вы хотите, мой клиент придает большое значение этой жалобе.

– Но ведь у нас была договоренность?

– Нет, мсье Деламбр, это вы предложили написать письмо с извинениями, мы от вас ничего не требовали. Вы это сделали по собственной инициативе.

– Но… зачем же обращаться в суд, если ваш клиент принял мои извинения?

– Мой клиент принял ваши извинения, это верно. Кстати, он их передал мсье Пехлевану, и, насколько я поняла, тот был крайне удовлетворен. Но вы должны понимать, что это письмо является также полноценным признанием.

– И что?

– И поскольку вы полностью и добровольно признали случившееся, мой клиент чувствует себя вправе потребовать по суду причитающееся ему возмещение убытков.

Когда я предложил написать письмо с извинениями, я понимал, что его можно использовать и таким образом, но мне и в голову не пришло, что, имея дело с кем-то в моем положении, работодатель и его адвокат могут повести себя столь цинично.

– Вы подлая тварь!

– Я понимаю вас, но это не вполне юридическая точка зрения, мсье Деламбр, и я бы вам посоветовала выработать более эффективную линию защиты.

Она повесила трубку. Я был не так возмущен, как ожидал. В моем распоряжении имелась единственная карта, которую я мог разыграть, – я ее разыграл и не видел, в чем мне себя винить.

Собственно, я не особо винил и другую сторону: трудно удержаться от соблазна сыграть, когда уверен, что выиграешь.

И тем не менее я швырнул свой мобильник в стену, отчего он и разлетелся на кусочки. Когда он мне снова понадобился, то есть через пять минут, мне пришлось ползать по полу и собирать под мебелью детали. Склеенный скотчем, он превратился в жалкий огрызок. Как очки старика в приюте.

Я потратил все, что одолжила мне Матильда, и, хотя Камински согласился снизить ставку с четырех тысяч до трех тысяч евро за два дня работы, мне пришлось снять с нашего сберегательного счета тысячу евро из тех тысячи четырехсот десяти, что там оставались. Надеюсь, Николь не придет в голову проверить баланс до конца всей этой истории.

С самого начала Камински предложил мне план работы: первый день будет посвящен материальному обеспечению захвата заложников; на второй день мы займемся психологическими аспектами допросов. Камински не знал Давида Фонтана, того типа, которого Лакост нанял, чтобы все это организовать. Прочитав его мейлы, он заметил, что парень свое дело знает. Каждый из нас, Бертран Лакост и я, обзавелся собственным советником, экспертом, коучером, мы словно два шахматиста в канун чемпионата мира.

С Николь пока что все обстояло хорошо. Она успокоилась и – подозреваю, что втайне от меня, – позвонила Матильде, чтобы ободрить ее и объяснить все тонкости ситуации.

Поэтому, когда Камински явился вчера к нам домой около десяти утра, у меня и мысли не мелькнуло о надвигающейся катастрофе.

Как и договорились, он принес камеру на штативе, которой мы должны были воспользоваться, чтобы отследить то, что он называл «взаимным расположением», подключив ее к телевизору, а также допросы.

Чтобы я мог изучить материальное обеспечение, он также принес два ствола, двенадцатизарядный пистолет «умарекс» калибра 4,5 мм и копию беретты, карабин «Комета-Байкал-QB 57», вместо автоматов «узи», которыми, судя по мейлам организатора Давида Фонтана, будут пользоваться во время ролевой игры. Поскольку план помещений у меня был, Камински предложил создать нечто вроде модели двух основных залов, чтобы на практике показать мне, как будут располагаться нервные узлы и основные линии действий при маневрировании. Мы отодвинули диван, стол и стулья, чтобы оборудовать зону, предназначенную для содержания заложников.

Было около четверти первого.

Камински объяснял мне, как коммандос будут передвигаться по помещению, чтобы держать ситуацию под постоянным контролем. Он занял место заложника, сел на пол, прислонившись спиной к стене и подогнув ноги.

Я стоял у входа в комнату с маленьким автоматом через плечо, который нацеливал на него, когда дверь распахнулась и зашла Николь.

Интересная получилась сцена.

Если бы я в этот момент трахал соседку, все было бы смешно и очень просто. Но тут… То, что обнаружила Николь, было более чем реалистично: оружие, которое принес Камински, чудовищно давило самим своим наличием. Это тренировка. Человек, который сидел на полу, обхватив руками колени, и бесстрастно ее разглядывал, был профессионалом.

Николь не произнесла ни звука. От потрясения у нее перехватило дыхание. Я же раньше убеждал ее, что это простая формальность. Перед ней открылась вся степень моего двуличия. Ее глаза остановились на оружии, которое я держал, скользнули по комнате, по сдвинутой в угол мебели. Это такой крах, что ни она, ни я не находим слов.

В любом случае моя ложь вопиет так громко, что больше никто меня не слышит. Николь качает головой в знак отрицания.

И молча выходит.

Камински повел себя очень любезно. Он даже расщедрился на пару слов. Я разогрел готовое блюдо в микроволновке, и мы наскоро перекусили. У меня мелькнула мысль, что ситуация просто гротескная. Николь практически никогда не приходит домой, чтобы пообедать со мной. Если ей это удается пару раз в год, то это уже предел мечтаний. И она всегда предупреждает меня, чтобы я точно был дома. И надо же, чтобы такое случилось именно сегодня! Весь мир ополчился на меня. Камински с улыбкой замечает, что как раз в таких ситуациях проявляются закаленные души.

После обеда атмосфера сгущается, и мне приходится собрать все силы, чтобы снова приняться за работу. Образ Николь на пороге двери, ее взгляд – все это не дает мне покоя.

Камински симпатичный малый. Он не жалеет сил и рассказывает мне истории из жизни, чтобы я имел представление обо всех возможных вариантах. Он более чем сдержан во всем, что касается его собственной жизни, но слово за слово, и у меня начинает понемногу складываться общая картина его биографии. До поступления в полицию он занимался клинической психологией. Потом стал переговорщиком в Raid, думаю, в тот период он еще не кололся или просто никто не замечал.

По мере того как тянулся день, Камински становился все более и более нервным. Ломка. Время от времени, под предлогом выкурить сигаретку, он выходил подзарядить батареи. Исчезал на несколько минут и возвращался умиротворенный, с блестящими глазами. Интересно, на чем он сидит? Лично меня его привычки не волнуют, а вот то, что он отвлекается, раздражает ужасно. В конце концов я сказал:

– Вы думаете, я идиот?

– А пошли вы!

Он в ярости. Готов вскочить. Я на секунду заколебался, но продолжил:

– Я знал, что вы колетесь с утра до вечера, но вы меня не предупредили, что за эту цену я получу человеческое отребье!

– А что это меняет?

– Все. Вы полагаете, что стоите тех денег, которые я на вас перевожу?

– Это уж вам судить.

– Так вот, на мой взгляд – нет. Та женщина, которую вы убили, она выбросилась в окно, пока вы отходили за грузовик уколоться…

– И что?

– …и это была не первая ваша оплошность с тяжелыми последствиями! Я прав?

– Не ваше дело!

– В полиции не то что в частной лавочке. После первой ошибки не выгоняют. Так сколько было до этого? В скольких смертях вы были замешаны до того, как они решили от вас избавиться?

– Вы не имеете права!

– А с той женщиной… на самом деле вы видели, как она падала или только тело на тротуаре? Говорят, это такой жуткий звук, особенно когда падает молодая женщина, верно?

Камински откинулся на стуле и спокойно вытащил из кармана пачку сигарет. Достал одну из пачки. Я с тревогой ждал его диагноза.

– Совсем неплохо, – заявил он с улыбкой.

Я испытал огромное облегчение.

– Действительно, неплохо: вы твердо держались своей линии, сосредоточились на том, что давало эффект, действовали путем коротких, острых, точно выбранных вопросов. Нет, уверяю вас, для любителя совсем неплохо.

Он поднялся, подошел к камере и отключил ее. Я и не знал, что она работала.

– Оставим это на завтра, разберем запись, когда будем говорить о допросах.

Мы хорошо поработали.

Он ушел от меня в 19 часов.

А потом наступил вечер.

Я один в квартире. Перед уходом Камински предложил мне расставить мебель по местам. Я ответил, что это не обязательно, – я уже знал, что Николь не вернется. Выскреб все ящики и отправился за бутылкой шотландского виски и пачкой сигарет. Я приканчивал второй стаканчик, когда пришла Люси за вещами матери. Я настежь распахнул окна – потому, что было тепло, и потому, что дым от первой сигареты ударил в голову. Когда она появилась, вид у меня, наверное, был совершенно поплывший, что не соответствовало действительности. Но видимость не изменишь. Она не позволила себе никаких комментариев. Только сказала:

– Я не могу остаться, мне нужно позаботиться о маме. Может, пообедаем завтра?

– Днем я не могу. Давай вечером?

Люси кивнула в знак согласия. Она очень тепло поцеловала меня. Мне это причинило сильную боль.

Но мне еще предстояло немало работы.

Я прикурил вторую сигарету, взял свои карточки и принялся просматривать их, расхаживая по пустой гостиной: «Капитал: 4,7 миллиона евро. Распределение: „Эксиаль групп“ – 8 %, «Тотал» – 11,5 %…»

За вечер Матильда оставила два коротких жестоких сообщения.

В какой-то момент она сказала: «Ты – прямая противоположность тому, чего я ждала от своего отца».

Это разбивает мне сердце.

18

Оленка Збиковски

«БЛК-консалтинг»

Служебная записка вниманию Бертрана Лакоста

Тема: Окончание стажировки


Как Вам известно, моя вторая стажировка заканчивается 30 мая этого года. Второй этап, длиной шесть месяцев, был продолжением первого, четырехмесячного этапа стажировки.

В приложении к данному документу Вы найдете полный отчет о моей деятельности в «БЛК-консалтинг», начиная с того момента, когда Вы удостоили меня своим доверием. Пользуюсь случаем горячо поблагодарить Вас за те задания, которые Вы мне поручали на протяжении этих десяти месяцев, часть из которых выходила далеко за рамки ответственности, обычно возлагаемой на стажеров.

Десять месяцев безвозмездной работы, поглощавшей все мое время и подразумевавшей абсолютную преданность, представляются достаточным испытательным сроком, позволяющим мне надеяться на принятие Вами окончательного решения о моем приеме на работу.

Настоящим еще раз заверяю Вас в моей заинтересованности деятельностью агентства и горячем желании продолжить работу под Вашим руководством.

Искренне Ваша,

Оленка Збиковски.

19

Шарль сказал мне: «Номер моего дома сорок семь», это означало, что его машина припаркована напротив номера 47.

Номер 47 единственный дом на улице, не считая номера 45, отстоящего от него метров на триста. Между ними – высоченная стена из песчаника, принадлежащая заброшенному заводу, который остается единственной достопримечательностью квартала. На другой стороне – палисады и леса на строящихся зданиях. Улица прямая, мрачная, фонари понатыканы каждые тридцать-сорок метров.

Шарль поднимает левую руку в индейском жесте приветствия.

– Раньше, – говорит он, – я жил вон там, прямо под фонарем. Попробуй поспи! Пришлось ждать, пока не освободится место в затемненной зоне.

Он здорово удивился, Шарль, когда я позвонил ему:

– Приглашение на рюмочку еще в силе?

Несмотря на то что за день он уже успел нагрузиться, Шарль искренне обрадовался:

– Правда? Ты зайдешь ко мне домой?

И вот мы стоим в одиннадцать вечера перед его домом – ярко-красным «Рено-25».

– Тысяча девятьсот восемьдесят пятого года выпуска, – гордо объявляет Шарль, кладя руку на крышу. – V6 турбо, шестицилиндровый, объем двигателя 2458 кубических сантиметров!

Тот факт, что машина не трогалась с места уже лет десять, если не больше, его совершенно не колышет. Кузов водружен на колодки – чтобы шины не изнашивались. Можно подумать, будто она парит на высоте нескольких сантиметров над землей.

– Один мой приятель заходит каждые два месяца, чтобы поддуть шины.

– Классно.

Самое поразительное – это бамперы. И передние, и задние. Абсолютно несоразмерная конструкция из хромированных труб, которая возвышается где-то на метр двадцать над землей, вроде тех, которыми оборудованы американские грузовики. Шарль заметил мое удивление:

– Это из-за соседей сзади и спереди. Бывших. Каждый раз, как они с прогулки возвращались домой, обязательно мяли мою тачку. В один прекрасный день лопнуло мое терпение. Ну и вот вам.

Действительно, вот вам. Это нечто.

– А чуть дальше, вон там, – он указывает на угол улицы, – был еще один «Рено-25». GTX восемьдесят четвертого года выпуска! Но парень переехал.

Он сказал это с искренней грустью по утраченной дружбе.

Бóльшая часть улицы занята сломанными минивэнами, машинами на колодках, где живут рабочие-эмигранты, многие с семьями. Почтальон засовывает их корреспонденцию за стеклоочистители, как штрафные квитанции.

– Тут в квартале приятная обстановка, не на что жаловаться, – доверительно сообщает мне Шарль.

Заходим, выпиваем по рюмочке. В квартире Шарля все очень ловко и умело устроено.

– А что остается! – восклицает он в ответ на мой комплимент. – Раз уж здесь так тесно, все должно быть…

– Функционально…

– Точно! Функционально!

Мой главный козырь с Шарлем – лингвистика.

Между сиденьями Шарль кладет поднос, который служит сервировочным столиком для бутылки и орешков. Погода теплая, поэтому я опускаю стекло, ночной ветер ласково обдувает мой затылок. Я принес приличный виски, не слишком дорогой, но и не дешевку. И несколько пакетов с чипсами и соленым печеньем.

Мы с Шарлем совсем не разговариваем. Смотрим друг на друга, улыбаемся. Светлые минуты спокойствия. Мы как два старых приятеля, устроившиеся в креслах-качалках на террасе после семейного ужина. Я позволяю мыслям свободно парить, и они возвращаются к Альберту Камински. Смотрю на Шарля. К кому я ближе? Не к Шарлю. Он потягивает виски, взгляд его блуждает по ветровому стеклу, уходя дальше, за гигантский бампер, вглубь тихого родного квартала. По своему складу Шарль – жертва. Мы с Камински попали во власть стихийных обстоятельств, в принципе мы оба могли бы стать убийцами. Это вполне возможное логическое развитие событий, потому что мы склонны к радикальным решениям. Шарль, отказавшийся от всякой надежды, возможно, самый мудрый из нас троих.

За вторым стаканчиком виски меня посетила тень Ромена, а вместе с ним – и та череда неприятностей, которая меня поджидала. Я понял, что уже принял решение. Я не попрошу Шарля давать свидетельские показания. Я сказал:

– Полагаю, я как-нибудь сам разберусь.

Конечно, вот так, ни с того ни сего, прозвучало это не очень понятно, и вряд ли Шарль действительно уяснил, о чем я говорил. Он мечтательно вгляделся в свой стакан, потом пробормотал несколько слов, которые при желании могли сойти за согласие. Наконец кивнул и покачал головой, словно хотел сказать, что так оно и лучше, он понимает. Я отвернулся к веренице машин, асфальту, блестящему под желтыми пятнами фонарей, тени заводской стены, похожей на тюремную. Для меня это был канун Великого Испытания, в которое я вложил все мои силы, и даже больше того. Я смаковал каждое мгновение покоя, как если бы завтрашний день мог стать для меня последним.

– Если вдуматься, это странно…

Шарль подтвердил, что да, странно. Только сейчас, благодаря виски, я задаюсь вопросом: а зачем я сюда пришел? Боюсь, что мне просто понадобились силы: ведь если завтра я все провалю, то вот моя наглядная перспектива: машина на колодках в пустынном предместье. Не очень-то любезно по отношению к Шарлю.

– С моей стороны это свинство…

Без колебаний Шарль кладет мне руку на колено и говорит:

– Не бери в голову.

И все же мне не по себе. Я пытаюсь отвлечься:

– А радио у тебя есть?

– Еще бы! – заявляет Шарль.

Он протягивает руку и нажимает кнопку: «…генеральный директор которого получил выходное пособие в размере 3,2 миллиона евро».

Шарль выключает.

– Во дает, а? – говорит он с восхищением.

Не знаю, относится ли его замечание к информации, или он просто рад продемонстрировать мне комфорт своего жилища. Мы посидели еще часок.

Потом я сказал, что мне пора. Я должен еще раз все просмотреть, как следует сосредоточиться.

Я ничего не сказал, но Шарль указывает на бутылку:

– По последней на дорожку?

Я сделал вид, что раздумываю. Я и в самом деле раздумываю. Это неразумно. Я отвечаю: нет, это неразумно.

Проходит еще несколько долгих минут, светлых и безмятежных. Покой. Мне хочется плакать. Шарль снова кладет руку и треплет меня по коленке. Я сосредоточенно разглядываю свой стакан. Пустой.

– Вперед, труба зовет…

Я поворачиваюсь, нащупывая ручку дверцы.

– Я тебя провожу, – говорит Шарль, открывая со своей стороны.

Стоя у капота машины, мы пожали друг другу руки.

Не говоря ни слова.

Направляясь к метро, я спрашиваю себя, не стал ли Шарль моим единственным другом?

20

Еще пять дней до четверга, и отступать будет некуда. Такой обратный отсчет и успокаивает, и ужасает. На данный момент я предпочитаю спокойствие.

Несмотря на полбутылки шотландского виски, выпитого накануне, вскочил я на рассвете в полной боевой готовности. Проглатывая кофе, констатировал, что просмотренные карточки начинают усваиваться. В понедельник или во вторник я должен получить результаты дополнительного расследования, и мне останется день или два на выработку стратегии. Лишь бы там было чем поживиться.

После ухода Николь в квартире стало очень уныло.

Матильда перестала оскорблять меня по автоответчику. Наверное, все ее силы уходят на то, чтобы удержать мужа от немедленной подачи жалобы. А может, он это уже сделал.


Камински, чопорный как всегда, прибыл в условленное время с точностью до секунды. У нас в программе чтение и анализ многочисленных документов, используемых при подготовке агентов Raid, психологические аспекты захвата заложников и допросы.

Сначала он набросал подробный список всех вариантов поведения, на которые могут решиться заложники – при условии, что их продержат достаточно долго, – и тех мер предосторожности, которые обычно принимают коммандос. Это позволит мне ознакомиться с различными психологическими стадиями, через которые проходят жертвы, а значит, определить, в какие моменты они будут наиболее уязвимы.

Ближе к полудню мы подвели итог проделанной работе, а после обеда занялись исключительно допросами. Мой опыт менеджера хорошо подготовил меня к подобным техникам манипуляции людьми. Допрос заложников – это не что иное, как собеседование при приеме на работу, умноженное на ежегодное собеседование по подведению итогов и возведенное в квадрат наличием оружия. Главное отличие в том, что на предприятии служащие пребывают в состоянии замаскированного страха, а при захвате заложников жертвы открыто рискуют жизнью. И то сказать… На предприятии тоже. В конечном счете единственная настоящая разница заключается в оружии и в инкубационном периоде.

А вечером, как и договорились, мы ужинаем с Люси.

Это она меня пригласила, и она же выбрала ресторан. Рано или поздно, старея, мы становимся детьми наших детей, и теперь уже они берут на себя заботу о нас. Но поскольку мне не хочется верить, что это уже свершилось, я предложил поменять ресторан. И мы отправились в «Роман нуар», который был в двух шагах. На улице тепло, Люси совершенно очаровательна и делает вид, что в нашем совместном ужине нет ничего необычного. В силу умалчивания и попыток говорить о чем-то другом это «необычное» вдруг превращается в отдельное событие. Люси пробует вино (всегда считалось, что в семье она наиболее продвинута в этой области, хотя никаких тому доказательств не существовало). Полагаю, она не знает, с чего начать. В любом случае она болтает обо всем и ни о чем: о квартире, которую она решила поменять, потому что там слишком мало света, о своей работе в ассоциации, о том, что иногда она выступает в качестве назначенного судом адвоката и это приносит какие-то деньги, позволяющие скромно существовать. Люси никогда не говорит о своих романах, пока они не заканчиваются. Раз уж она не касается этой темы, я спрашиваю:

– Как его зовут?

Она улыбается, отпивает глоток вина, поднимает голову и объявляет, будто скрепя сердце:

– Федерико.

– Ты определенно не можешь без экзотики. Как там звали предыдущего, а?

– Папа! – восклицает она, улыбаясь.

– Фусааки?

– Фусасаки.

– А какой-нибудь Омар, случайно, не мелькал?

– Тебя послушать, так можно подумать, что у меня их сотни было.

Мой черед улыбнуться. Слово за слово мы делаем вид, что забыли, зачем мы оба здесь. Чтобы ободрить ее, заказав десерт, я спрашиваю, как мама.

Люси отвечает не сразу.

– Ужасно грустная, – наконец говорит она. – И вся на нервах.

– Период сейчас такой нервный.

– Может, объяснишь?

Иногда к беседе с собственными детьми следует готовиться, как к профессиональным переговорам. Разумеется, у меня не было ни сил, ни желания это делать, поэтому пришлось импровизировать, касаясь только самых общих фактов.

– А конкретней? – спросила Люси, выслушав мой довольно сбивчивый рассказ.

– Конкретней: твоя мать ничего не желала слушать, а твоя сестра ничего не желала понимать.

Она улыбнулась:

– Ну а где мое место во всей этой истории?

– Есть одна вакансия в моем лагере, если пожелаешь.

– Это не поле боя, папа!

– Нет, и все же это бой, и на данный момент я веду его в одиночку.

Придется объяснять. И опять лгать.

Повторяя то, что я говорил Николь, я осознаю, какую же гору вранья я нагромоздил. И с трудом удерживаю ее в неустойчивом равновесии. При малейшем осложнении все рухнет, и я тоже. Объявление о работе, тесты, взятка… Тут-то все и застопорилось. Люси куда проницательней своей матери и ни на секунду не поверила моим россказням:

– Крупное кадровое агентство, которое решилось на такую дурь ради нескольких тысяч евро? Это ни в какие ворота не лезет…

Только слепой мог не заметить ее скепсис.

– Не ВСЕ агентство. Тот тип решил провернуть все в одиночку.

– Все равно риск есть. Он что, не дорожит своей работой?

– Понятия не имею, мне лишь бы контракт подписать, а там пусть его засадят, мне плевать.

Пока официант нес кофе, мы молчали, а потом никак не получалось начать разговор. Я знал почему. Люси тоже. Она не поверила ни слову из того, что я наговорил. Узнаю ее манеру дать мне это понять: она пьет кофе, поставив оба локтя на стол.

– Мне уже скоро пора…

Верный признак отказа от дальнейшего разговора. Она еще могла бы почесать там, где болит, но не делает этого. Она найдет, как запудрить мозги матери и сестре, она выкрутится. По ее мнению, я ввязался в какую-то темную историю, и она совершенно не рвется узнавать детали. Люси предпочитает сбежать.

Мы немного прошлись вместе. Наконец она повернулась ко мне:

– Ладно, надеюсь, все получится, как ты хочешь. Если я тебе понадоблюсь…

Но в том, как она пожала мне руку и поцеловала, было столько грусти…

Оставшаяся часть выходных была похожа на ночь перед боем.

В час битвы завтра вспомни обо мне[17].

Вот только я абсолютно один. Мне не хватает Николь не только потому, что я один, но и потому, что без нее моя жизнь лишена смысла. Не знаю, почему оказалось невозможным объяснить ей, что на самом деле происходит, почему все так запуталось. С нами такого никогда не случалось. Почему Николь ничего не захотела слушать? Почему она не поверила, что у меня есть шансы на успех? Если Николь больше в меня не верит, я умер дважды.

Мне нужно продержаться еще несколько дней.

До четверга.

Наутро я еще раз просматриваю свои карточки, еще раз подсчитываю, сколько я потратил, и у меня начинает кружиться голова при мысли, что будет, если все провалится. Я внимательно изучаю фотографии заложников и их биографии. Чтобы не расслабляться, я решаю пойти прогуляться. Прихватываю с собой все карточки, книжку о нефтяной промышленности из популярной серии «Что надо знать» и документы Raid, с которых Камински снял для меня ксерокопии.

Когда я вернулся, меня ждали три сообщения от Люси. Два на моем мобильнике, который я оставил дома, еще одно на автоответчике. После нашего неудавшегося вчерашнего ужина она хотела узнать, как у меня дела. Она немного беспокоилась, но не сказала почему. Мне не хотелось перезванивать, я не должен отвлекаться. Через четыре дня, когда я выиграю свой обратный билет на вступление в игру, я смогу рассказать им, как мне было без них трудно.

21

Из агентства Месташа мне позвонили вчера вечером, чтобы сообщить, что они готовы предоставить результаты дополнительного расследования. Я еще должен им половину гонорара, поэтому они не преминули напомнить, что следователи выполнили работу в крайне сжатые сроки и просто чудо, что они добились таких результатов, – старый прием по искусственному завышению стоимости продукта, меня на этом не проведешь.

Месташ пересчитал деньги, прежде чем вручить мне большой конверт. Он намеревался проводить меня до выхода, но я прошел в крошечный коридорчик перед его кабинетом и устроился в кресле.

Он понял, что, если я не получил за свои деньги того, что хотел, мы увидимся очень скоро.

Это деньги моей дочери, и я не намерен пускать их на ветер.

Но следует признать, что, учитывая сроки, работа проделана хорошо. Я не хочу этого показывать, поэтому, просмотрев первые результаты, тихо покидаю контору. Думаю, случая повидаться нам больше не представится.

Дома я убираю все с письменного стола и раскладываю все данные.

Жан-Марк Гено. Сорок пять лет.

Он мог бы родиться в девятнадцатом веке. В его роду на протяжении поколений браки заключаются только между семьями католиков. В его родословной генералы, кюре, учителя и огромное количество домохозяек, превращенных в кур-несушек. Генеалогическое древо ветвится, как тропический кустарник. Этот крошечный мирок, боязливый, как всякая буржуазия, осторожно обогащается за счет земельной ренты с начала промышленной революции, к которой испытывает презрение, поскольку от нее несет рабочим классом. Разумеется, как и следовало предположить, последние поколения бравируют своим фундаментализмом. Живут они в Шестнадцатом, Седьмом, Восьмом округах или в Нейи – все по классике. Мой Гено женился в двадцать один год и делал по ребенку каждые восемнадцать месяцев на протяжении десяти лет. На седьмом он остановился. Мадам, перекрестясь, наверняка мерит температуру строго в одно и то же время, а он все же в нужный момент увиливает в сторону, потому что лишняя осторожность никому не повредит. Естественно, периодически моему Гено хочется подышать спокойно, и желательно испорченным воздухом порока. У меня две его фотографии, на первой в 19:30 он заходит в весьма голубое злачное заведение на улице Сен-Мор. На второй он выходит оттуда в 20:45. Значит, домой он вернется где-то в 21:15. С собой у него спортивная сумка – мсье якобы ходил в свой «тренажерный зал».

Мне повезло. Его кредитка доказывает, что он еженедельно проводит свои два часа на улице Сен-Мор, преимущественно по четвергам. Среди завсегдатаев у него наверняка есть приятели. Меня это здорово повеселило. Этот тип у меня в кармане: считай, он спекся.

Поль Кузен, пятидесяти двух лет, случай куда более увлекательный, потому что менее классический.

На мой взгляд, с таким прошлым к нему не подкопаешься, тут у меня вряд ли получится обойти конкурентов. Нужно будет подсуетиться, чтобы его допрос вел не я, а кто-то из них. Поставим это целью.

На фотографиях он выглядел устрашающе: невероятно раздутый череп и глаза, вылезающие из орбит. Ежедневно является на работу в «Эксиаль», у него свое именное место на паркинге, на нижнем уровне здания компании, он референт по техническим вопросам, много ездит, пишет отчеты, участвует в совещаниях, инспектирует предприятия, и в то же время он уже четыре года состоит на учете в APEC и… получает пособие по безработице. Я внимательно изучаю его послужной список, просматриваю сопроводительные заметки, в которых содержится немало существенного, сопоставляю даты и некоторые факты, и наконец мне удается восстановить странный жизненный путь.

Поль Кузен работал на «Эксиаль» уже двадцать два года к тому моменту, когда четыре года назад его уволили по сокращению штатов в том отделе, куда он перевелся несколькими месяцами раньше. На то время ему исполнилось сорок восемь лет. Что на него нашло: непреодолимый ступор или стратегия отчаяния? Он решил продолжать ходить на работу, как если бы ничего не случилось. Его вызвало начальство, дело дошло до дирекции, и дирекция вынесла решение в его пользу: если он желает ходить на работу, нет проблем. Зарплату он получать не будет, но пусть работает, лишь бы это шло на пользу, и по-другому не скажешь: вот уже четыре года, как он доброволец!

Наверное, надеется снова проявить себя. Он работает, пока его снова не наймут.

В данном случае Поль Кузен осуществляет исконную мечту капитализма. До лучшего не мог бы додуматься и самый изобретательный хозяин. Он продал свою квартиру, потому что больше не мог за нее платить, поменял машину и ездит на дешевой малолитражке, он получает грошовое пособие, но при этом взвалил на себя сумасшедшие обязанности и ответственность. Я прекрасно понимаю, почему он так заинтересован в ликвидации промышленного объекта в Сарквиле: если именно ему поручат провести акцию по увольнению и он преуспеет, то получит свой обратный билет на возвращение в стратосферу группы «Эксиаль». Человек с подобной силой воли даст себя убить не дрогнув – он неудержим. Он никогда не уступит, даже под дулом автомата.

Зато в лице Виржини Тран, маленькой вьетнамки, я обрел прекрасного клиента.

Агентство Месташа не сумело выяснить, когда именно она встретила Губерта Бонневаля. Судя по распечатке телефонных звонков и паре проверок кредитной карточки, можно предположить, что их связи около восемнадцати месяцев. Я располагаю многочисленными фотографиями, на которых парочка совершает хозяйственные покупки на рынке на улице Пото. На последнем снимке они, обнявшись, входят в дом мадемуазель Тран. На мой взгляд, они вместе меньше восемнадцати месяцев, или же это настоящая страсть. Пояснительная записка уточняет, что они познакомились в профессиональной обстановке: на семинаре, выставке или чем-то в этом роде. Возможно. Главное тут не столько сама мадемуазель Тран, сколько ее любовник. Ему тридцать восемь, он руководитель проектов в «Солареме», филиале основного коммерческого противника «Эксиаль». Другими словами, мадемуазель Тран спит с конкурентом.

Прекрасно.

Я залез в Интернет и тут же нашел основные строительные объекты, которыми занимается «Соларем». Я мгновенно понял, в какое положение должен поставить малышку Виржини, чтобы она сломалась, а я продемонстрировал свои таланты в области тестирования людей: я толкну ее на эмоциональное предательство во имя родной компании, потребовав техническую информацию об офшорных платформах, которые строит «Соларем». Она должна будет позвонить своему другу и объяснить, что для работы ей «абсолютно необходимы» некоторые конфиденциальные технические данные о строительных проектах конкурента. Чтобы доказать верность своему работодателю, она вынудит любовника предать своего. Отлично. Хрестоматийный пример.

На Эвелин Камберлин нет ничего. Одни пустяки.

Самое впечатляющее я оставил на закуску.

Давид Фонтана. Профессионал, нанятый «БЛК-консалтинг», чтобы организовать захват заложников. Я узнал его по фотографии: тот самый мужчина, которого я видел в компании с Лакостом.

Шесть лет назад он основал агентство по безопасности. Экспертная оценка, установка, наблюдение. Дело более чем процветает благодаря царящей вокруг паранойе. Каждый год он устанавливает столько камер, сколько успевает закупать. Его отчетность не показывает сверхприбылей, и автор расследования выдвинул предположение, что существенная часть доходов, скрытая в закоулках бухгалтерских ухищрений, под тем или иным соусом уходит в карман управляющего. Скрытая часть его деятельности еще более мутная, как и его прошлое. Расследования по поручению фирм, выбивание долгов, защита во всех формах. Клиентам он представляет только респектабельный фасад своего профессионального опыта. Карьеру он начал в армии, в воздушно-десантных войсках, потом долгое время служил в Генеральном управлении внешней безопасности. Для клиентов его профессиональная биография на этом и завершается. Он никогда не упоминает о своих навыках «независимого агента». То есть наемника. Если слегка покопаться в его прошлом за последние двадцать лет, мы найдем следы Давида Фонтана в Бирме, Курдистане, Конго, бывшей Югославии… Любит он путешествия. Затем он возвращается в лоно цивилизации и начинает сотрудничать с различными частными военными компаниями, клиентами которых являются правительства, транснациональные корпорации, международные организации, владельцы алмазных копей. В основном он занимается боевой подготовкой. Его профессиональные навыки идут нарасхват в самых знаменитых агентствах: «Милитари профешенел ресурс Инк.», «ДинКорп», «Эринис»… Он не отказывает в посильной помощи и непосредственно на театре военных действий. Чувствуется, что парень просто душка.

В конце концов Фонтана был вынужден перековать свой меч на орало вследствие одного небольшого осложнения: возникло подозрение, что он принимал участие в убийстве семидесяти четырех человек в Южном Судане, когда компания, на которую он в тот момент работал, оказывала помощь отрядам «Джанджавид», ополчению, действовавшему при поддержке правительства.

С присущей ему осмотрительностью, он рассудил, что пришла пора уйти на вполне заслуженную пенсию, и создал свою собственную компанию по наблюдению и безопасности.

Бертран Лакост всего этого, конечно, не знал. Как и «Эксиаль». Рекламный проспект его предприятия безупречен, а биография тщательно подчищена. Хотя, даже если б они узнали, это их совершенно не смутило бы: в любой области следует прежде всего найти компетентных специалистов, а Давид Фонтана, безусловно, был экспертом.

Задним числом я припомнил, как испугался, когда он засек мою слежку у здания «БЛК-консалтинг». Интуиция никогда меня не подводила.

Я сделал карточку на каждого из трех высокопоставленных сотрудников и внес мои личные пометки. Я прикидывал, какие вопросы я им задам и как буду вести разговор, но меня грызло беспокойство. Мой выбор этих троих был чисто эмпирическим. Но если те, с кем я столкнусь в день тестирования, окажутся вовсе не теми, кого я изучил и в кого вложился, – это будет катастрофой, мне придется начинать с нуля.

Подобная перспектива вызывает у меня такую мучительную тревогу, что я немедленно запрещаю себе об этом думать. В жизни необходимо рассчитывать и на удачу тоже. Свою порцию невезения я за последние годы получил сполна, поэтому вправе надеяться, что пришел мой черед вытащить счастливый билет. И все же я еще раз проверил критерии отбора и, к счастью, укрепился в своем выборе. Налил виски, чтоб лучше думалось. Теперь, когда квартира пуста и рядом никого нет, мне приходится поздравлять себя самому.

22

Бертран,

я так и не получила ответа относительно окончания моей стажировки и обещанного мне постоянного контракта, а теперь узнала, что ты заключил соглашение о стажировке на бесплатной основе с Томасом Жоленом, выпускником той же бизнес-школы, что и я.

Должна заметить, что предложенный ему пост по всем показателям соответствует тому, который занимаю я в «БЛК» на протяжении последних десяти месяцев (очевидно, ты просто скопировал мой контракт, не потрудившись составить для него новый!).

Я пишу тебе «служебную» записку, но очень надеюсь, что неправильно истолковала полученную информацию!

Позвони, пожалуйста, вечером домой.

В любое время.

Оленка

P. S. Я забыла свои бусы на полочке в ванной, будь добр, поищи…

23

Бертран Лакост

«БЛК-консалтинг»

18 мая

Служебная записка вниманию Оленки Збиковски

Тема: Ваша стажировка


Мадемуазель,

возвращаясь к нашим неоднократным переговорам, сообщаю Вам, что на сегодняшний день нам представляется невозможным предложить Вам работу на постоянной основе.

Несколько последних заказов позволяют нам с уверенностью смотреть в ближайшее будущее нашего предприятия, но они недостаточно долгосрочны, чтобы мы могли позволить себе длительные обязательства по отношению к новым сотрудникам.

Ваше сотрудничество с «БЛК-консалтинг» в общем и целом оказалось вполне удовлетворительным, и, не считая мелких трудностей, мы были счастливы предоставить Вам возможность получить ценный опыт, который украсит Ваш послужной список и, безусловно, окажется дополнительным преимуществом в глазах Вашего будущего работодателя.

Я понимаю Ваше удивление кандидатурой господина Томаса Жолена, которому была предложена пятимесячная стажировка в «БЛК-консалтинг» на бесплатной основе. Наше согласие на данную кандидатуру основывалось на уверенности, что Вы не пожелаете продолжить Вашу стажировку после 30 мая, однако, учитывая Ваше знание специфики нашей деятельности и тот факт, что Вы сумели вписаться в работу нашего коллектива, мы, разумеется, немедленно отзовем наше предложение г-ну Жолену, если Вы пожелаете продолжить настоящую стажировку.

В ожидании Вашего ответа.

С наилучшими пожеланиями,

Бертран Лакост.

24

Ситуация очевидная и, очевидно, выигрышная.

По-моему, я окажусь наиболее подготовленным.

Я окажусь лучшим, потому что я хорошо поработал, и, безусловно, куда лучше, чем все остальные.

Как раз над этим я и размышлял, когда около семи вечера раздался телефонный звонок.

Автоответчик был включен на громкую связь.

Это не новая попытка Люси. Знакомый голос. Женщина. Молодая.

– Меня зовут Оленка Збиковски.

Заинтригованный и встревоженный, я подошел поближе к аппарату.

– Мы недавно виделись в офисе «БЛК-консалтинг», когда вы проходили тестирование. Это я вас…

Когда я понял, кто это, то ринулся к телефону с такой скоростью, что сшиб его, и начал шарить рукой по полу в поисках трубки. Я заорал:

– Алло!

Всего-то три шага и один наклон, но я запыхался, как после дальнего забега. Этот звонок привел меня в ужас, потому что не вписывался в нормальный ход вещей.

– Мсье Деламбр?

Я подтвердил, голос выдавал мою панику, девушка извинилась, я, кстати, хорошо ее помнил – она раздавала нам листочки с тестами.

Она хотела бы со мной встретиться. Прямо сейчас.

Что-то не так.

– Зачем? Скажите мне – зачем?!

Она поняла, до какой степени я взволнован ее звонком.

– Я недалеко от вас. Могу подъехать через двадцать минут.

Эти двадцать минут – как двадцать часов, как двадцать лет.

Мы встретились в маленьком сквере у площади. Сели на скамейку. Один за другим зажигались фонари. Народу на улице было мало. Девушка оказалась не так красива, как я запомнил. Наверное, просто не накрасилась. Она собралась с духом и объявила мне о конце света.

Простыми словами:

– Официально вас четверо кандидатов, но трое из вас только для виду. Пост займет кандидат по имени Жюльет Риве. У вас нет ни малейшего шанса. Вы просто фон, на котором она будет выигрышно смотреться.

Информация прошла через нейроны, но так и не пробила оболочку. Она прокрутилась еще раз и в конце концов просочилась между двумя синапсами. Передо мной вырисовывался весь масштаб катастрофы.

– Жюльет Риве очень близкая подруга Бертрана Лакоста, – продолжала девушка. – Вот ее и должны выбрать. Поэтому он взял еще троих кандидатов, чтобы оттенить ее. Первого – потому, что у него международная специализация и это льстит клиенту, другого – потому, что он работает приблизительно в этом направлении, но Лакост сумеет свести на нет его результаты. А вас из-за возраста. Как сказал Лакост: «На данный момент один старичок неплохо впишется в общую картину».

– Но ведь выбирать будет «Эксиаль», а не он!

Она удивилась:

– Откуда вы знаете, что это «Эксиаль» набирает?

– Ответьте мне…

– Не знаю, как вам удалось узнать, но «Эксиаль» не станет спорить с заключением Лакоста. При равной компетенции они возьмут того, кого порекомендует агентство, которому они доверяют. И точка.

Я огляделся вокруг, но как сквозь туман. Мне сейчас станет плохо. Желудок скрутило до самой поясницы.

– Этот пост не для вас, мсье Деламбр. У вас нет ни единого шанса.

Я настолько сбит с толку и растерян, что она начинает сомневаться, правильно ли сделала, что предупредила. Наверное, на меня страшно смотреть.

– Но… почему вы решили рассказать мне?

– Я предупредила и двух других кандидатов.

– А вам-то это зачем?

– Лакост меня использовал, выжал, выпотрошил, а в результате сказал спасибо и выставил вон. Я устрою так, что его блистательная операция провалится из-за отсутствия участников. Его кандидатура окажется единственной. Это как профессиональная пощечина и полный провал в глазах клиента. Пусть это ребячество, но мне так легче.

Она встала:

– Для вас самое лучшее не идти туда, поверьте. Мне жаль, что приходится это говорить, но результаты ваших тестов были очень плохими. Вы сошли с дистанции, вас даже не должны были вызывать на собеседование. Лакост оставил вас как выигрышный фон, потому что знает, что, даже если вам чудом удастся вывернуться, клиент никогда не возьмет человека вашего возраста. Мне очень жаль… – Она вяло махнула рукой. – Да, у меня есть свой интерес, признаю, но я говорю вам это еще и для того, чтобы вы смогли избежать бесполезных, а то и унизительных усилий. У меня отец вашего возраста, и мне бы не хотелось…

Она достаточно проницательна, чтобы понять, что с этим демагогическим аргументом зашла слишком далеко. Поджала губы. По моему опустошенному лицу увидела, что ей все удалось.

Мне как будто лоботомию сделали.

Мозг больше ни на что не реагирует.

– А почему я должен вам верить?

– Потому что вы в это не верили с самого начала. Именно поэтому вы и позвонили Бертрану… я хочу сказать, Бертрану Лакосту… несколько дней назад. Вам хотелось верить, пусть и вопреки всякой логике. Думаю, вы сами это знаете…

Я жду, пока мозг снова не заработает.

Когда я поднял голову, девушки уже не было, она мелькнула где-то в конце сквера, медленно двигаясь к метро.

Наступила ночь. Я не стал зажигать свет. В распахнутое настежь окно гостиной просачивались слабые отблески уличных фонарей.

Я был один в развороченной квартире.

Николь ушла.

Я подрался с собственным зятем. Дочь и он ждут своих денег.

Суд с «Перевозками» начнется через несколько недель.

Внезапно раздался звонок домофона.

Люси. Она внизу.

Она звонила, перезванивала, беспокоилась. Я встал, но, дойдя до двери, передумал. Упал на колени и заплакал.

Голос Люси стал умоляющим:

– Открой, папа!

Она знала, что я дома, потому что окна открыты и горит свет. Но я больше не мог шевельнуться.

Крах. Пора капитулировать.

Слезы текли и текли. Впервые за долгое время я испытал глубокое счастье – выплакаться. Нечто абсолютно настоящее, в отличие от всего остального. Рыдания полного смятения; я был уничтожен. И безутешен.

Люси в конце концов ушла.

Моим слезам не было ни конца ни края.

Наверное, уже очень поздно. Сколько времени я так и просидел у входной двери, рыдая? Пока не кончились слезы.

Наконец мне удалось подняться, несмотря на полный упадок сил.

В сознании пробивались какие-то мысли. С трудом.

Я глубоко вздохнул.

Меня охватил гнев.

Я поискал номер телефона, набрал его. Извинился, что звоню так поздно.

– Вы не знаете, где я могу достать оружие? Настоящее…

Несколько секунд Камински пребывал в неуверенности.

– В принципе знаю. Но… что именно вам требуется?

– Все равно… Нет! Не все равно. Пистолет. Автоматический пистолет. Вы сможете? И патроны.

Камински на секунду сосредоточился, потом:

– Когда он вам нужен?

Во время

25

За час до начала операции мсье Лакост подошел ко мне и сказал:

– Мсье Фонтана, у нас небольшие изменения. Кандидатов на пост директора по персоналу будет только двое, а не четверо.

Его послушать, так это всего лишь мелкая деталь, не имеющая значения, но по тому, как перекосилось его лицо несколько минут назад, когда он получил вторую эсэмэску, я бы поставил на противоположное. «Эксиаль», его клиент, ожидал получить набор из четырех кандидатов, и трудно предположить, что уменьшение их количества вдвое пройдет без всяких последствий. Мсье Лакост не объяснил причин, по которым два кандидата в последнюю минуту отказались от участия, и не мне было его спрашивать.

Я ничего не сказал, это не моя проблема. Мое дело организовать всю операцию в техническом плане, подыскать место, людей и т. д.

Но, видите ли, сложных операций я на своем веку организовал немало, причем куда более трудных, чем сегодняшняя, и пришел к выводу, что это как живой и очень уязвимый организм. В такой цепи важно каждое звено. И когда в последние минуты перед запуском начинаются мелкие сбои, то, если верить моему опыту, следует готовиться к худшему. Нужно всегда доверять своей интуиции. Но такие вещи обычно говоришь себе слишком поздно.

Я издалека наблюдал, как мсье Лакост беседует с мсье Дорфманом, патроном «Эксиаль-Европы». Он вел себя непринужденно, как человек, который доводит до вашего сведения плохую новость, представляя ее парой пустяков. Мсье Дорфман, возможно, и был недоволен, но виду не подал. Этому человеку хладнокровия не занимать. Он внушает мне некоторое уважение.

В девять с небольшим интерфон у входа сообщил мне, что прибыли два человека. Я спустился. Огромный вестибюль совершенно безлюдного здания являл собой настоящую картину запустения, с парой десятков огромных кресел, из которых были заняты только два, и то на расстоянии метров десяти друг от друга, а сидящие в них люди даже не осмеливались поздороваться.

Я сразу узнал мсье Деламбра. Пока я шел к нему, в голове отматывались назад последние дни. Стоп, вот он. Я выходил после встречи с Лакостом. Остановился на тротуаре, собирался пойти дальше, но почувствовал на себе чей-то взгляд. Это очень странное чувство, и за годы довольно опасных занятий я научился относиться к нему с полной серьезностью. Могу даже сказать, что оно дважды спасало мне жизнь. Так что я остановился там, где стоял. Для виду достал из кармана жвачку и, пока ее разворачивал, прикидывал в уме, откуда за мной наблюдают. Когда интуиция превратилась в уверенность, я быстро поднял голову. На углу здания напротив стоял мужчина и разглядывал меня. Он тут же прикинулся, что занят исключительно собственными часами, и мобильник его, словно по заказу, решил зазвонить, он выхватил его и приложил к уху, отвернулся, словно ничего, кроме звонка, его уже не интересовало. И это был мсье Деламбр. Наверняка в тот день он вышел на разведку. Но мужчина, которого я мельком заметил на тротуаре, не имел ничего общего с тем, кого я видел сейчас перед собой.

Во-первых, этот нервничал куда больше, чем предполагали обстоятельства.

От него просто искры летели.

У него было бледное, почти синюшное лицо. Он наверняка порезался, когда брился, и на правой щеке остался ярко-красный, довольно неприятный струп. Левый глаз периодически начинал дергаться в нервном тике, а руки сильно потели. Одного-единственного из этих симптомов уже хватило бы, чтобы без труда определить, что этот человек попал не по адресу и вряд ли продержится до конца.

Итак, двое претендентов неожиданно отказываются от участия один за другим, мадемуазель Збиковски не подает признаков жизни (мсье Лакост безостановочно шлет ей послания, все более и более настойчивые), еще один кандидат на грани инфаркта… История рискует оказаться куда опаснее, чем предполагалось. Но это не мое дело. Помещение было подобрано согласно требованиям, надлежащим образом оборудовано, аппаратура работает нормально, моя команда отлично подготовлена. Я свою часть работы выполнил, и чем бы ни закончились их выкрутасы, мне причитался мой гонорар.

И тем не менее, учитывая, что по договору в мои обязанности входили «консультативные услуги», я решил подстраховаться. Поэтому, пожав руки мсье Деламбру и мадам Риве… ах да, пардон, мадемуазель Риве… я попросил их обождать несколько минут. После чего подошел к конторке у входа и по внутренней связи соединился с мсье Лакостом, чтобы ввести его в курс дела:

– Мне кажется, мсье Деламбр в очень плохом физическом состоянии. Не уверен, что его можно задействовать.

Мсье Лакост некоторое время молчал. После череды неувязок, с которыми мы столкнулись, едва прибыв на место, эта новость, видимо, выбила его из колеи. Я даже сказал себе, что если и мсье Лакост даст слабину, то кончено дело. Но он очень быстро взял себя в руки:

– Что значит «в плохом состоянии»?

– Ну, мне кажется, он очень нервничает.

– Это нормально, что он нервничает! Все нервничают! Я тоже нервничаю!

К предыдущим симптомам сильного недомогания всей этой затеи я добавил и крайнее напряжение в голосе мсье Лакоста. Попросту говоря, он ничего не желал слышать. Дело было запущено, и, хотя оно все больше напоминало безумный локомотив из «Человека-зверя»[18], он не видел возможности дать задний ход, не скомпрометировав себя в глазах клиента. Поэтому он делал вид, что возникшие проблемы всего лишь мелкие неприятности. Я часто наблюдал нечто подобное с тех пор, как стал работать на крупные предприятия. Ведь это громоздкие махины, и, когда в какой-то проект уже вложены усилия, деньги и время, им не хватает мужества остановиться. Такое можно наблюдать во время рекламных кампаний, маркетинговых ходов, вообще любой операции по созданию «события». Задним числом, уже расшибив себе лоб о стену, ответственные сотрудники признавали, что все зловещие признаки были налицо и они просто предпочли их не замечать, но обычно признания такого рода никогда не озвучивались и оставались внутренними монологами.

– Разберемся, – уверенно заявил мне мсье Лакост. – И кстати, очень может быть, что в конце концов Деламбр окажется куда полезнее, чем мы предполагаем.

Я предпочел не спорить с таким несгибаемым стремлением ничего не видеть.

На другом конце холла скрюченная фигура мсье Деламбра походила на огромный комок тревоги, готовый в любую секунду взорваться. Кроме технического сбоя (в котором могли бы обвинить меня), лично для себя я в данной ситуации никакой угрозы не видел. Ведь это всего лишь ролевая игра.

Если быть честным до конца, мне не так уж не нравилось наблюдать, как вся эта операция разваливалась по частям. Скорее, меня это забавляло. По крайней мере, вначале. Вы ж понимаете, я провел больше двадцати лет в настоящем театре боевых действий. Дюжину раз, не меньше, я рисковал жизнью и видел немало смертей. Так что фирма, которая решила развлечься виртуальным захватом заложников… Ладно, согласен, все это не просто так и наверняка имеет под собой серьезные экономические обоснования, но, занимаясь технической организацией проекта от начала и до конца, я не мог не заметить, какое удовольствие они от него получали. На этих людях, Дорфмане и Лакосте, лежит огромная ответственность, но придумка с захватом заложников развлекала их, как игра в страшилки. Вот вам и результат.

Мсье Лакост присоединился к нам довольно быстро. Трудно сказать, объяснялась ли его нервозность сложившейся ситуацией, или же он смутно чувствовал, как и я, что вся эта история срывается в штопор. Так уж устроены люди, преуспевшие в жизни: они не ведают сомнений в себе и всегда уверены, что сумеют справиться с любыми трудностями. Они чувствуют себя неуязвимыми.

Вид мсье Деламбра резко отличался от изящного, почти воздушного облика мадемуазель Риве. Красивая женщина. На ней был серый узорчатый костюм, подчеркивающий фигуру. Выбирая этот наряд, она, без всякого сомнения, знала, что делала. Забившийся в огромное официальное кресло мсье Деламбр показался мне ужасно старым и потрепанным. Битва представлялась неравной, но это все-таки не модное дефиле. Это испытание, в котором предстояло доказать собственную компетентность в управлении людьми и настоящее мастерство, и в этом смысле мсье Лакост прав: шансы у Деламбра были. С арифметической точки зрения они даже удвоились, поскольку их осталось двое вместо четырех.

Оба кандидата одновременно встали. Мсье Лакост представил их друг другу:

– Мсье Деламбр, мадемуазель Риве… И мсье Давид Фонтана, наш главный распорядитель.

И все же у меня в голове зазвенел звоночек: по раскованности молодой женщины, настойчивости мсье Лакоста, определенной его манере держать себя я уверился, что между этими двумя все было… как бы это сказать… давно обговорено. Я невольно пожалел мсье Деламбра, потому что, если я не ошибаюсь, его участие, скорее всего, сводилось к роли простого статиста.

– Нас всего двое? – спросил мсье Деламбр.

Звук его голоса сбил мсье Лакоста с делового настроя. Голос сочился тревогой. Тихий, пронзительный, дрожащий от напряжения.

– Да, – ответил наконец мсье Лакост, – остальные отказались. Так что ваши шансы повысились…

Мсье Деламбру это вроде бы не очень понравилось. И то верно, шансы шансами, но наворотить такое ради всего двух кандидатов – это кажется странным. Мсье Лакост и сам это почувствовал.

– Не хотелось бы вас огорчать, – добавил он, – но главным в данной операции является все-таки не ваш наем на работу!

Он смотрел Деламбру в глаза, пытаясь взять ситуацию под контроль.

– Перед тем как приступить к крайне важной для него операции, наш клиент решил протестировать пятерых своих руководящих сотрудников с тем, чтобы выбрать наиболее подходящего. Вот это и является самым важным. Так получилось, что данное тестирование должно было проходить в тот же период, когда открылась вакансия замдиректора по персоналу, и первым заданием нового замдиректора и было тестирование персонала. Мы просто пытаемся убить двух зайцев.

– Спасибо, я понял! – сказал мсье Деламбр.

Трудно понять, была ли в его голосе горечь или едва сдерживаемый гнев. Я решил, что лучше переключиться на что-нибудь другое, предложил кандидатам следовать за мной, и мы поднялись наверх.

В зал заседаний мы зашли ровно в 9 часов 17 минут. Да, в этом я уверен. В моей работе точность совершенно необходима. Благодаря опыту я полностью овладел внутренним отсчетом времени и в любой момент дня могу с точностью до минуты сказать вам, который час. Но тут я еще и посмотрел на часы. Совещание было назначено на десять, сотрудники «Эксиаль-Европы» явятся минимум за десять-пятнадцать минут, и к этому моменту все должно быть готово.

Я представил команду мсье Деламбру и мадемуазель Риве, начав с двух актеров, которым предстояло исполнить роль клиентов. На Малике была просторная светлая джеллаба и фиолетовая куфия с геометрическим узором. Мсье Ренар был облачен в классический костюм.

Я пояснил:

– В начале ролевой игры Малик и мсье Ренар будут изображать клиентов, на встречу с которыми и приглашены сотрудники «Эксиаль-Европы». Малик быстро сойдет со сцены, а мсье Ренар останется до конца.

Пока они знакомились, я очень внимательно следил за реакцией кандидатов, потому что Андре Ренар хоть и не был известным актером, но несколько лет назад сыграл в одном рекламном ролике хозяйственных товаров, и этот ролик пользовался относительным успехом. Поэтому я опасался, что его лицо покажется игрокам немного знакомым. Но мсье Деламбр и мадемуазель Риве уже перенесли свое внимание на трех коммандос. Все-таки как ни убеждай себя, что все это ролевая игра, но комбинезоны, маски, черные высокие ботинки и три автомата «узи» вкупе с выложенными на столе магазинами – это впечатляет. Тем более что, скажу не хвастаясь, я отлично подобрал своих сотрудников. У Кадера, шефа коммандос, спокойное и решительное лицо, а Ясмин умеет напускать на себя суровый вид, нагоняющий страх. Что до Мурада, несмотря на присущие ему слабости, я выбрал его из-за грубых черт лица: толстые, плохо выбритые щеки придают его лицу свирепость, вполне подходящую для роли.

Все обменялись вежливыми кивками. Атмосфера была довольно тяжелой. Так всегда бывает в последние минуты перед началом операции, но впечатление может быть обманчивым.

Затем я показал им три помещения – конференц-зал, где начнется ролевая игра и где потом будут содержаться заложники, и комнату для допросов, куда сотрудники будут вызываться по одному или парами, если потребуется столкнуть их лбами. На маленьком столике стоял включенный ноутбук, подсоединенный к внутренней сети группы «Эксиаль». Наконец, помещение для наблюдателей, откуда два кандидата будут руководить допросами. По одному монитору они смогут следить за происходящим в конференц-зале благодаря двум камерам, расположенным в разных точках, а по другому – наблюдать за комнатой для допросов. О последнем помещении, которое позволит господам Дорфману и Лакосту отслеживать ход операции, остальным знать не полагалось.

Потом мсье Лакост нас оставил. Видно было, что у него полно забот. Думаю, он отправился снова звонить мадемуазель Збиковски, хотя мы оба понимали, что, судя по времени, она уже не появится. Не знаю, что между ними произошло, но нетрудно было догадаться, что она его кинула и с этого момента ему придется разбираться самому, без ассистентки.

Мадемуазель Риве предприняла попытку улыбнуться мсье Деламбру – разумеется, чтобы как-то разрядить атмосферу, но тот пребывал в слишком сильном смятении, чтобы отреагировать. Они уселись рядышком и повернулись к экранам, передающим изображения из конференц-зала.

Прибыл в свою очередь господин Александр Дорфман, глава «Эксиаль-Европы». Я встречался с ним только раз, во время единственной репетиции, несколькими днями раньше. Он внимательно прислушивался к моим рекомендациям, был очень послушен, что являлось весьма эффективным способом продемонстрировать свою власть. Для человека его возраста он оказался достаточно гибким и быстро научился убедительно падать.

Мы перешли в комнату отдыха, чтобы я провел необходимую подготовку. Заодно я повторил ему инструкции, но мсье Дорфман был менее любезен, чем в день репетиции. Ему действовали на нервы повторные советы. Я закруглился. Он тут же вернулся в конференц-зал. Все были на пределе.

Как и предполагалось по сценарию, мсье Ренар сел справа. Казалось, он старался сосредоточиться на своей роли клиента, пока Малик, сидевший справа от мсье Ренара, потягивал крепчайший кофе.

Мы стали ждать.

26

Камеры передавали изображение с абсолютной четкостью. С техникой все было нормально.

Мсье Лакост устроился с блокнотом прямо позади мсье Деламбра и мадемуазель Риве. Как и он, я подтащил стул и ограничился наблюдением. Я тоже немного нервничал. Не из-за результатов, меня они не касались, просто я люблю хорошо сделанную работу. К тому же треть гонорара я должен был получить только после завершения операции. Следует признать, что оплата была очень щедрой. Честно говоря, ролевые игры на предприятиях позволяют взвинтить тарифы, но особого интереса не представляют. Что до меня, то я предпочитаю более реальные задания.

В любом случае, независимо от того, предполагает ли задание конкретный результат, я всегда немного нервничаю перед началом. Но это и в сравнение не идет с тем, что испытывает мсье Деламбр. Он впился глазами в экраны, словно надеялся разглядеть в них скрытый смысл, а когда его взгляд переходил от монитора к монитору, двигались не только глаза, а целиком вся голова, как у курицы. Мадемуазель Риве, казалось, больше нервничала из-за подобного соседства, чем из-за самого испытания. Она исподтишка разглядывала его, как соседа по столику в ресторане, который неопрятно ест. Мсье Деламбр ее вроде бы не замечал. Он действовал чисто механически. Поскольку его поведение меня немного тревожило (в данных обстоятельствах можно и занервничать, но не до такой же степени!), я протянул руку и коснулся его плеча, чтобы спросить, все ли в порядке. Не успел я договорить, как он подскочил, словно его током ударило.

– А? Что? – вскрикнул он, резко обернувшись.

– Все в порядке, мсье Деламбр?

– Что? Да, все нормально… – ответил он с отсутствующим видом.

И вот что поразительно: с этого момента я твердо знал, что все обернется плохо. Моя тревога переросла в уверенность. Но я ничего не сделал. У мсье Деламбра что-то было неладно с головой. Имело смысл отменить тестирование на пост директора по персоналу, не отменяя операцию по оценке сотрудников. Вот только в моем понимании с самого начала эти две цели слились воедино, и подобная мысль просто не пришла мне в голову. А потом все покатилось очень быстро.

По мере приближения начала операции мадемуазель Риве теряла спокойствие. На самом деле с того момента, как она увидела отряд коммандос и черное блестящее оружие, лицо ее побледнело, а ведь для нее испытание еще и не начиналось. Я поднялся, чтобы показать им, как использовать микрофон для переговоров, вставленный в ухо каждого из коммандос. Мсье Деламбр отвечал чем-то вроде урчания, но отлично понимал, что ему говорят, потому что, когда пришел его черед попробовать, он все сделал правильно.

Сотрудники «Эксиаль» мало-помалу собирались.

Первым пришел мсье Люсей в сопровождении мадемуазель Тран.

Мсье Максим Люсей – юрист, и если желаете узнать мое мнение, то эта профессия подходит ему на все сто, потому что именно на юриста он и похож. Одет с иголочки, двигается чуть замедленно, как автомат. Даже взгляд его, кажется, перемещается рывками, будто он должен удостовериться в том, что увидел, прежде чем продолжить осмотр. Я внимательно прочел его личное дело и теперь вспомнил, что мсье Люсей – доктор юридических наук. Он подготовил и курировал множество контрактов группы «Эксиаль».

Что до мадемуазель Тран, то, как вы поняли, она торговец, и очень динамичный. Даже слишком, на мой взгляд. Словно ее допингом накачали. Походка у нее решительная, и она останавливается прямо перед вами, нос к носу. Такое ощущение, что напугать ее невозможно, но стоит замешкаться, и она закончит вашу фразу за вас. С такой внешностью и зарплатой в шестизначную цифру для мужчин ее возраста она наверняка весьма привлекательна.

А что до молодых служащих – достаточно было увидеть, как они заходят в зал, чтобы понять, до какой степени эти ребята идут в ногу со временем. Простым рукопожатием они умудрялись послать вам сигнал: «Мы динамичны, эффективны и счастливы».

По мере прибытия сотрудники «Эксиаль» направлялись поприветствовать своего босса, мсье Дорфмана, а его обращение с ними отличалось той же своеобразной фамильярностью, с которой я сталкивался на многих предприятиях и которую нахожу крайне двусмысленной. Сверху донизу служебной лестницы все друг другу друзья-приятели, все зовут друг друга по имени, даже если они на «вы». По мне, так это только тень на плетень наводит. В такой атмосфере люди начинают думать, что их офис вроде филиала кафешки напротив. Некоторую часть своей жизни я прослужил в армии, а там все четко и ясно. Все знают, зачем они здесь. Кроме коллег, имеется только начальство и подчиненные, и когда вы сталкиваетесь с кем-то, то можете быть уверены, что он либо одно, либо другое – либо выше вас, либо ниже. На предприятиях все стало куда сложнее. Кто-то играет с главным боссом в сквош, другой бегает трусцой с начальником собственного отдела, и все это чертовски обманчиво. Стоит расслабиться, и тебе покажется, что начальства больше нет, а твою работу оценивает исключительно компьютерная программа. Вот только рано или поздно иерархия берет свое, и никуда от этого не деться. Ну и полýчите проблему: когда программа вами недовольна и начальство соответственно начинает вас гнобить, вы даже разозлиться на это самое начальство толком не можете, потому что давным-давно привыкли путать его с приятелями-однокашниками.

Так мне кажется.

Короче, мсье Дорфман восседал во главе стола, а его сотрудники, появляясь, прежде чем похлопать друг друга по спине, представали перед лицом власти, пожимали руку мсье Дорфману (а также мсье Ренару и Малику, которых мсье Дорфман кратко представлял), после чего принимались рассаживаться.

В комнате наблюдателей, где мы находились, при появлении очередного сотрудника мсье Лакост называл его имя и уточнял для мадемуазель Риве и мсье Деламбра, как он обозначен в розданном им списке. Например, он говорил: «Максим Люсей – доктор юридических наук, тридцать пять лет, юридическая служба» или «Виржини Тран – Высшая коммерческая школа, инженер-маркетолог».

Мсье Деламбр хорошо подготовился. У него заготовлены карточки на каждого, и он постоянно что-то записывает – наверное, отмечает нюансы их поведения, но руки у него так дрожат, что я задаюсь вопросом: сумеет ли он прочесть свои записи, если они ему вдруг понадобятся? Мадемуазель Риве отнеслась к делу не с такой дотошностью, в руках у нее только то досье, что ей прислали, и она просто отмечает крестиком на полях прибывшего сотрудника. Создается впечатление, что она особо не готовилась.

С разрывом в пару минут явились мсье Жан-Марк Гено и мсье Поль Кузен.

Первый – экономист, и единственное, что можно о нем сказать, – он вполне доволен собой. Самоуверенная поступь, грудь вперед. Чувствуется, что сомнения его не гложут. Немного раздражает его расходящееся косоглазие: трудно определить, каким именно глазом он на тебя смотрит.

Его сосед по столу, мсье Поль Кузен, кажется прямой его противоположностью. У него огромная голова, и он устрашающе тощий. Похож на иезуита, испепеленного верой. Куча инженерных дипломов, бóльшую часть жизни проработал в Персидском заливе, вернулся на головное предприятие четыре года назад и сразу на пост, связанный с чудовищной ответственностью. Король техники, царь бурения.

Мадам Камберлин лет под пятьдесят, она руководитель проекта. Настолько уверена в себе, что решила явиться последней.

Мсье Дорфману не терпится перейти к делу.

Он постучал кончиками пальцев по столу и повернулся к мсье Ренару и Малику:

– Ну что ж, прежде всего позвольте мне от имени «Эксиаль-Европы» поприветствовать всех присутствующих. Представили вас друг другу немного наспех. Поэтому я сейчас…

В комнате наблюдателей атмосфера и так была не самой раскованной, но теперь она сгустилась до свинцовой тяжести.

Голоса из громкоговорителя звучат словно из иного мира и несут в себе страшную угрозу.

Я глянул на мсье Лакоста, который ответил мне легким движением головы.

Я вышел из комнаты и присоединился к своей команде, которая ожидала меня в соседнем помещении.

(«…Весьма обнадеживающее слияние, с которым мы можем себя поздравить…»)

Все трое были в полной готовности, настоящие профессионалы, я только поправил автомат Ясмин, чтобы дуло было расположено горизонтально, – чистый рефлекс. Потом я развел руки.

Жест был предельно ясен: начинаем.

Кадер кивнул.

Они тут же двинулись.

Я смотрел, как они идут по коридору («…и представляет собой радикальный поворот в глобальной стратегии действующих в данном секторе субъектов. Вот почему…»). Я пошел следом за ними, но тут же свернул и снова встал за спинами мсье Деламбра и мадемуазель Риве.

Группе коммандос потребовалось чуть меньше семи секунд, чтобы подойти к конференц-залу и рывком распахнуть дверь.

– Руки на стол! – проревел Кадер, пока Мурад занимал позицию справа от него, чтобы полностью перекрыть зал.

Ясмин быстрым решительным шагом обошла стол и подтвердила серьезность приказа резким ударом ствола своего «узи» о столешницу.

Общее оцепенение было столь глубоким, что никто не шелохнулся и ни один звук не вырвался ни из одного горла. Все замерли, едва дыша. Сотрудники «Эксиаль» уставились, ничего не понимая, на ствол автомата в нескольких сантиметрах от собственного лица. Буквально загипнотизированные, они даже не осмеливались поднять глаза на тех, кто эти автоматы держит.

Впившись в экран, мсье Деламбр попытался что-то черкнуть в блокноте, но рука его слишком сильно дрожала. Он глянул вправо. Мадемуазель Риве тщетно попыталась изобразить некоторую отстраненность, но сцена разыгралась столь внезапно, что лицо ее покрылось той же бледностью, что и у соседа.

Пользуясь дистанционным управлением, я включил камеру общего вида и быстро оглядел стол: все пять сотрудников застыли с выпученными глазами, ни один не осмелился шевельнуться, всех словно парализовало…

На экране мы увидели, как Кадер подходит к мсье Дорфману.

– Господин Дорфман… – начал он с сильным арабским акцентом.

Глава «Эксиаль» медленно поднял голову. Он вдруг показался и меньше ростом, и намного старше. Рот его был по-прежнему приоткрыт, глаза вылезали из орбит.

– Вы поможете мне прояснить ситуацию, если не возражаете, – продолжил Кадер.

Даже если б у кого-то и возникла нелепая мысль вмешаться, времени на это у него не осталось. Меньше чем в две секунды Кадер выхватил свой «зиг-зауэр», направил его на мсье Дорфмана и нажал на спуск.

Выстрел был оглушительным.

Тело мсье Дорфмана отбросило назад, кресло его на какое-то мгновение зависло в пустоте, затем тело качнулось к столу и рухнуло на него.

Затем события ускорились. Малик, который играл роль клиента, вскочил – его огромная джеллаба взметнулась вокруг него – и стал что-то орать по-арабски командиру коммандос. Слова налезали друг на друга, ярость выплескивалась в оскорбления, которые свидетельствовали об охватившей его панике. Речь лилась потоком. Поток иссяк, когда Кадер выпустил первую пулю ему в грудь; пуля вошла туда, где предполагается наличие сердца. Молодой человек начал поворачиваться вокруг собственной оси, но не успел завершить движение. Вторая пуля попала ему в живот, он согнулся от удара и тяжело рухнул на пол.

Поведение заложников традиционно делится на три категории: физическое сопротивление, словесное сопротивление, непротивление. Разумеется, мы стараемся подтолкнуть к непротивлению, которое значительно облегчает нашу задачу в ходе дальнейших операций. На подготовительной стадии я решил, что один из заложников воплотит проигрышную стратегию (и Малик только что вполне убедительно ее продемонстрировал), чтобы направить остальных по правильному пути, то есть по пути непротивления. Компания попросила нас протестировать их на сопротивляемость шоку, что означало, как неоднократно напоминал мне мсье Лакост, оценить степень их сотрудничества с противником, распределяющегося по шкале от категорического противодействия до безоглядного содействия. Для этого требовалось, чтобы они согласились вступить в переговоры, и лучше всего было показать им, что в реальности это единственно правильный путь.

Но вернемся к происходящему.

После первой же пули все участники едва сдержали крик. Представьте дальнейшее: в зале еще звучит эхо трех выстрелов, атмосфера более чем насыщенная, и двое мужчин лежат в лужах крови, которые все шире растекаются под ними.

Инстинктивно Эвелин Камберлин прижимает руки к ушам, а Максим Люсей, с закрытыми глазами и потерянным видом, упершись обеими ладонями в стол, мотает головой из стороны в сторону, словно перекатывая мозг внутри черепа.

– Полагаю, правила игры изложены достаточно ясно. Меня зовут Кадер. Но у нас еще будет много времени, чтобы познакомиться.

Голос доносится до них как сквозь вату.

Кадер опускает глаза на Жан-Марка Гено и досадливо хмурит брови.

Отчетливо слышен звук капающей жидкости.

Под стулом мсье Гено расплывается темная лужа, и она все растет.

Независимо от характера и темперамента, присущих каждому из них, заложники всегда реагируют более-менее одинаково. В конечном счете мозг отвечает на внезапность, ужас и угрозу ограниченным набором моделей поведения. Иногда от неожиданности нападения заложники – в данном случае, как мне кажется, это касалось мсье Кузена, который в настоящий момент держался за голову и глядел прямо перед собой, – отказываются верить в происходящее, как если бы предпочитали думать, что стали жертвой дурной шутки. Но довольно быстро они возвращались к более реалистичному образу мыслей, особенно если у них под носом убивали одного-двух человек. Именно из этих соображений я предпочел сразу же убрать мсье Дорфмана, который в их глазах олицетворял власть. Подобная акция позволила сразу же изменить иерархический порядок. Таким образом, коммандос заявили определенно и однозначно: власть здесь мы. Кстати, мсье Дорфман замечательно сыграл свою роль: раздавил пузырь с гемоглобином, которым я его снабдил, и упал ровно так, как я ему сказал. Вообще-то, я предупредил его: даже если он не сумеет сыграть как следует, никто этого не заметит – настолько внезапность сцены приводит в оцепенение нейроны.

Мсье Деламбр и мадемуазель Риве не шелохнулись. Захват заложников по телевизору и реальный захват заложников – совсем не одно и то же. Можете сказать мне, что наш захват тоже не был настоящим, но, не хвастаясь, отвечу, что он был крайне реалистичным, и наших два кандидата присутствовали при нем, как если бы сами принимали участие. Я говорю это, исходя из их реакций. Были констатированы девять вариантов состояния жертв в такого рода ситуациях: ошеломление, удивление, тревога, ужас, фрустрация, уязвимость, беспомощность, унижение и разобщенность. И состояние мсье Деламбра вполне соответствовало тревоге и разобщенности, а мадемуазель Риве – ошеломлению и ужасу.

По сценарию в случае, если смерть арабского клиента не даст столь устрашающего эффекта, как ожидалось, я должен был пресечь любые робкие попытки физического сопротивления со стороны заложников.

– Все сюда! – проорал Мурад, указывая на стену напротив оконных проемов.

Словно движимые собственным страхом, они мгновенно поднялись и зашагали маленькими аккуратными шагами, как если бы опасались опрокинуть ценные предметы, вжимая голову в плечи, чтобы уберечься от воображаемых снарядов.

– Руки на стену, ноги расставить! – добавил Мурад.

Мсье Люсей, который, совершенно очевидно, много раз видел это по телевизору, широко расставил руки и ноги и вроде бы даже выпятил зад для обыска. Рядом с ним мадемуазель Тран никак не может расставить ноги из-за узкой юбки. Ясмин подходит сзади и дулом оружия рывком задирает ткань. Потом несколькими резкими ударами стопы заставляет расставить ноги. Молодая женщина в свой черед кладет ладони на стену, растопырив пальцы. Задранная таким образом юбка выглядит достаточно непристойно, особенно в присутствии мужчин, и часто данный прием весьма эффективен, чтобы заставить заложника почувствовать себя уязвимым. Мсье Жено, в мокрых до колен брюках, дрожит всем телом, а мсье Кузен закрывает глаза, как будто в любую секунду ждет, что пуля разнесет ему череп. Стоя между двумя сотрудниками «Эксиаль», мсье Ренар, наш актер, тихонько бормочет непонятные слова. Мадам Камберлин, замыкающая ряд, вздрагивает, когда осознает, что он читает молитву (как я ему и велел). Это также хороший способ склонить заложников к сотрудничеству: показать, как один из них молится о спасении жизни.

Несколько секунд спустя все слышат у себя за спиной шум шагов и звук открывшейся и закрывшейся двери. Каждый ощущает силуэт, который прохаживается туда-сюда позади них. Они улавливают шум передвигаемых столов, потом тяжелое дыхание. Понимают, что сейчас выносят тела.

Проходит всего три-четыре минуты, и Кадер велит им повернуться. Столы составлены вдоль перегородки. Лужи крови впитались в палас и теперь отливают черным блеском. Центр зала пуст, и в данной ситуации эта пустота вызывает головокружение.

К моменту, когда в помещение возвращается Мурад, небрежно держа пистолет-пулемет, его запятнанная кровью грудь уже протерта обшлагом рукава. Как в выверенной до миллиметра хореографической постановке, каждый коммандос занимает свое место перед строем заложников: Кадер в центре, Ясмин справа и Мурад слева.

Проходит несколько секунд, в течение которых слышны только рыдания мсье Гено, уставившегося в пол.

– Ладно, – говорит Кадер, – всем вывернуть карманы!

Бумажники, связки ключей, плееры, мобильники присоединяются к двум женским сумочкам на большом столе для заседаний.

Потом вдоль шеренги проходит Ясмин и проводит обыск.

У нее руки профессионала. Ни одна мелочь не ускользает. Карманы, пояса – осматривается все без исключения. Мадемуазель Тран чувствует, как руки молодой женщины умело ощупывают ее груди, проходятся между ляжками. Мадам Камберлин ни на что не обращает внимания, стараясь только устоять на ногах, хотя ею, очевидно, владеет единственное желание: упасть и не вставать. Затем Ясмин обыскивает мужчин, так же профессионально ощупывая ляжки, промежности, даже промокшие брюки мсье Гено подвергаются тщательной проверке, потом она отходит на несколько шагов, делая знак главе коммандос, что все в порядке.

Заложники вновь выстроены в одну линию. Перед ними держит речь коммандос.

– Мы здесь во имя священного дела, – говорит Кадер спокойно, – дела, которое оправдывает любые жертвы. Нам необходимо ваше сотрудничество, и, чтобы добиться его, мы готовы пожертвовать нашими жизнями. А также вашими, если понадобится. Мы дадим вам некоторое время, чтобы подумать над этим. Аллах акбар!

Двое остальных коммандос в один голос повторяют за ним: «Аллах акбар!» – после чего глава коммандос выходит, Ясмин следом.

Остается один здоровяк Мурад, крепко стоящий на ногах лицом к заложникам.

Никто не знает, что делать.

Никто не шевелится.

Мсье Гено падает на колени, упирается локтями в пол и дает волю рыданиям.

27

Малик, который сыграл роль убитого клиента, переоделся. Теперь он в джинсах и свитере, спортивная сумка рядом на полу. Я передаю ему его конверт, мы пожимаем друг другу руки, и он исчезает в направлении лифтов, пока я направляюсь к мсье Деламбру и мадемуазель Риве.

Сменив рубашку и костюм в комнате отдыха, мсье Дорфман заглядывает в дверь. Я поднимаю вверх большой палец, подтверждая, что он отлично исполнил свою роль. Он улыбается мне, и в этот момент я осознаю, что еще ни разу не видел, чтобы он улыбался.

Он торопливо уходит, мсье Лакост за ним следом: они отправляются в комнату отдыха, где одни экраны демонстрируют им зал заседаний вместе с заложниками, а другие – комнату для допросов, где сотрудникам его компании предстоит усесться за стол, лицом к лицу с Кадером.

Начиная с этого момента Дорфман и Лакост работают в своей комнате. Они основные заказчики и должны вместе обсуждать результаты испытания и оценивать качества сотрудников. Я остаюсь один с двумя кандидатами, чтобы отслеживать техническую сторону захвата заложников. Это довольно забавно, могу сказать, что разработал для этого предприятия и этого босса масштабную операцию (во всяком случае, запомнится она надолго). И однако, думаю, что не обменялся с мсье Дорфманом и парой десятков фраз. Представления не имею, каково умонастроение этого человека. Он должен быть уверен в собственной необходимости и в том, что все делает на благо своей компании. Он царь и бог своего мира. А вот кто его бог? Совет директоров? Акционеры? Деньги? У меня не осталось времени, чтобы довести до конца свои рассуждения, потому что прямо передо мной мсье Деламбр начинает крутиться и вертеться на стуле, как будто ему приспичило в туалет. Мадемуазель Риве очень бледна, она набрасывает пару строк на листке, потом надевает колпачок на ручку и запахивает полы пиджака, будто ее внезапно пробрал холод.

– Мы сейчас расставим их по местам. А потом – ваш ход.

Мой голос заставил их обоих подскочить. Они повернулись ко мне. И я смотрю им в лицо. Они уже не те, какими были совсем недавно. Я часто замечал: сильные эмоции преображают людей, как если бы в экстремальных ситуациях их истинное лицо, их настоящее «я» всплывало на поверхность. Именно в данный момент мсье Деламбр являет то лицо, которое будет у него в день смерти.

Я подхожу к микрофону и говорю:

– Мурад, расставьте их по кругу, как договаривались, пожалуйста.

Пока я ему говорил, Мурад поднес собранную ракушкой ладонь к уху, словно собирался запеть.

Он кивнул в знак согласия. В пустоту. Потом двинулся. Наушник выпал.

– Хорошо, – говорит он.

Шесть пар беспокойных глаз немедленно уставились на него и на наушник, который по-дурацки болтался на проводе.

– Ну, сейчас, того… – произносит Мурад. – Поменяем. Места. Мы их поменяем.

Указание не слишком четкое. Так я и думал: даже на репетициях парень не блистал. Я его нанял из-за физических данных, но постарался свести к минимуму его участие в действии, потому что с головой он не дружил. Но он приходился кузеном Кадеру, и, раз уж речь шла о ролевой игре – будь то реальная операция, я бы и трех секунд не задержался на его досье, – я уступил. На самом деле, должен признаться, паренек меня немного забавлял. Но тут, прямо скажем, он превзошел самого себя. Если бы ситуация не была такой напряженной, можно было бы здорово повеселиться, но в данных обстоятельствах каждый удовольствовался тем, что с тревогой посмотрел на него.

Заложники поняли, что им предлагается действовать, но весь этот лепет с переменой мест вогнал их в ступор. Мадам Камберлин смотрит на мадемуазель Тран, та уставилась на мсье Кузена, мсье Ренар прервал свои молитвы. Мсье Люсей шмыгает носом и вглядывается в мсье Гено. Никто не знает, что должно произойти.

– Ну же, – говорит Мурад, – вы.

Он тычет пальцем в Поля Кузена, который мгновенно выпрямляется. Лицом к лицу с врагом – так уж он устроен, потому и вскинулся. Я беру себе на заметку, что с этим мужиком будет непросто.

– Вы станете здесь, – говорит Мурад (он указывает место мадам Камберлин). – Вы вот так, – показывает мсье Ренару, – вы пройдете сюда (точка расположена где-то между мадам Камберлин и мадемуазель Тран), рядом с вами, – тычет в мсье Гено, – а вы… – к мадемуазель Тран, – вы встанете здесь. – На этот раз жест неопределенный, куда-то в сторону мадам Камберлин, точнее понять сложно. – А вы, ну… – (мсье Люсей впился глазами в его губы), – ну так, вы здесь. – Он ткнул пальцем себе под ноги. – Но только в круг! – добавляет он, чтобы никому мало не показалось.

Заложники не ощущают никакой угрозы. Мурад изложил свои требования без всякой жестокости, старательно и даже с некоторым удовольствием. Тоном гурмана, который выбирает пирожное на витрине. Кстати, закончив, он выглядит скорее довольным. Вот только никто не двигается. В оправдание заложникам заметим, что и я сам, автор желаемого построения, тоже мало что уловил.

– Ну же, давайте! – говорит Мурад с самым поощрительным видом, который только смог изобразить.

Но вы же понимаете, когда тип вроде Мурада старается принять поощрительный вид, держа наперевес ручной пулемет, дулом которого небрежно поводит перед собой, эффект доброжелательности неизбежно снижается. Поэтому, несмотря на энергичное подбадривание, результат отсутствует. Каждый колеблется.

Тогда мсье Кузен решается. В такого рода деталях и проявляется характер. Никто не знал, как быть. Мсье Кузен перешел к действию. Оглядываясь назад… но мы еще до этого не добрались.

Итак, мсье Кузен выступает вперед и направляется к тому месту, которое было ему указано, мадемуазель Тран в свою очередь тоже начинает двигаться, за ней мсье Гено. Затем поднимается мадам Камберлин и идет направо, мсье Ренар идет налево, и наконец все останавливаются в нерешительности. Мсье Люсей наталкивается на мсье Кузена, а тот, соответственно, на мадам Камберлин.

Мурад обескуражен. А ведь он так доходчиво объяснил свой замысел.

И тут он совершает нечто невероятное. Честное слово, это просто поразительный парень: он кладет свой «узи» на пол и подходит к заложникам. Берет мадам Камберлин за плечи, уставясь в пол, как будто следуя невидимым знакам, нанесенным на ковер. Можно подумать, прилежный ученик, разучивающий танго и пригласивший мадам Камберлин, чтобы повторить пройденное. Он сдвигает ее на метр и говорит: «Тут». Он так поглощен своей задачей, что ему и в голову не приходит, что заложники могут этим воспользоваться, кинуться за его автоматом, схватить, напасть. Мадемуазель Тран, напряженная, как струна, делает шаг к оружию… У меня словно ледышка проскользнула по позвоночнику. Но Мурад как раз оборачивается. По-прежнему занятый своим делом, он берет за плечи мсье Ренара и пристраивает его чуть подальше, потом приходит черед мадемуазель Тран, мсье Люсея, мсье Гено и мсье Кузена. Заложники располагаются широким полукругом, спина к спине. Между ними расстояние около метра. Ни один не стоит лицом к двери.

– Садитесь.

После чего Мурад подбирает свое оружие.

– Вот так хорошо, – бросает он удовлетворенным тоном. – И поворачивается к объективу, как будто камера должна поздравить его с великолепным маневром.

Затем заложники слышат, как открывается и закрывается дверь.

Воцаряется тишина. Проходит две-три минуты.

Наконец мадемуазель Тран осмеливается бросить взгляд в сторону.

– Он вышел, – говорит она почти беззвучно.

28

– У меня… у меня телефон…

Все поворачиваются к нему.

Мсье Ренар бросает взгляд на остальных. Лицо у него очень белое. Он несколько раз сглатывает слюну.

– Это моей жены, я про него забыл… – говорит он оторопело.

Засовывает руку в один из внутренних карманов и достает мобильник, очень маленький.

– Я… Они не заметили…

Он недоверчиво разглядывает сотовый, лежащий у него на ладони.

Новость производит эффект бомбы.

– Вы нас всех убьете, идиот! – кричит мсье Гено, совершенно вне себя.

– Успокойся, – пытается вмешаться мадам Камберлин.

С ошеломленным видом мсье Ренар переводит взгляд со своего телефона на окружающих.

– Они нас видят, – приглушенным голосом добавляет мсье Люсей, почти не шевеля губами.

Чуть заметным движением подбородка он указывает в угол комнаты, где под потолком установлена маленькая черная камера. Каждый поворачивает голову к потолку, кто направо, кто налево.

– Если там мигает красным, значит она не работает, – уверенно заявляет мадемуазель Тран.

– Нельзя быть уверенным, – возражает мсье Люсей.

– Можно! Когда она работает, то горит зеленый, а когда красный, значит она отключена, – парирует мадемуазель Тран.

В том, как она говорит, чувствуется не просто раздражение – это уже похоже на ненависть.

– Эти камеры, – прерывает мадам Камберлин, – не передают звук. Они не могут нас слышать.

Только мсье Кузен ничего не говорит. Он по-прежнему стоит выпрямившись, словно аршин проглотил. Трупная окоченелость. Несгибаемый.

– Ну ладно, так что мне делать? – спрашивает мсье Ренар.

У него идеально дрожащий голос. Замечательно играет свою роль. После печального выступления Мурада я просто душой отдыхаю.

– Нужно вызвать копов, – говорит мадам Камберлин, пытаясь придать себе уверенности.

– Нужно его отдать им! – взвывает мсье Гено.

– Заткнись, бога ради!

Все поворачиваются к мадемуазель Тран. Она испепеляет взглядом мсье Гено:

– Не хочешь мозгами пошевелить, кретин несчастный?

Она поворачивается к мсье Ренару.

– Кинь его мне, – говорит она, протягивая руку.

Пора мне вмешаться. Я выдыхаю в микрофон:

– Мурад, быстро вернись к заложникам!

Слышу, как парень несется по коридору…

Мсье Ренар кладет мобильник на пол и готовится его толкнуть, как шайбу по льду. Он несколько раз трет его об пол, стараясь сосредоточиться, и наконец делает бросок. Телефон, крутясь как волчок, скользит по полу по направлению к мадемуазель Тран, но траектория оказывается неудачной.

На экране видно, как Мурад открывает дверь ровно в тот момент, когда мобильник заканчивает свое долгое скольжение рядом с мсье Гено. Застигнутый врасплох, тот судорожно запихивает его в правый рукав и принимает нарочито расслабленную позу, как если б он и на йоту не сдвинулся с момента ухода их тюремщика.

Прямо передо мной мсье Деламбр бешено строчит заметки, и на тот момент мне это кажется скорее добрым знаком. Возможно, все его поведение вначале объяснялось простым возбуждением перед стартом. Сейчас он сосредоточенно трудится. Мадемуазель Риве, со своей стороны, тоже делает записи.

Наступает долгое молчание. Мурад теребит себя за ухо – его наушник никак не держится. Поглощенный сложной задачей закрепления наушника, он вроде бы не обращает никакого внимания на заложников. Все взгляды, кроме его собственного, притянуты к мсье Гено, который в несколько заходов безуспешно пытается сглотнуть слюну. Я навожу увеличение на его руку: ясно видно, как он удерживает маленький мобильник в рукаве, стараясь запихнуть его поглубже. Потом он прочищает горло и наконец выдавливает:

– Пожалуйста…

Мурад поворачивается к нему. Наушник выпадает.

– Туалет… – говорит мсье Гено едва слышным голосом. – Мне нужно в туалет.

Этому человеку не хватает хладнокровия, но воображения у него и того меньше. Его брюки мокрые, как половая тряпка, а он просится в туалет… Но Мурад не из тех, кто задается подобными вопросами. Он даже счастлив, что ему представился такой случай.

– Это предусмотрено, – гордо заявляет он. – Но только в сопровождении, – повторяет он зазубренный урок.

Мсье Гено мгновенно соображает, что совершил стратегическую ошибку. Он бросает взгляд на мадам Камберлин.

– И я тоже, мне тоже нужно в туалет, – подхватывает она.

Мурад прикрывает глаза и тут же их распахивает.

– И это предусмотрено! – победно возглашает он. – Пойдете по очереди. Сначала вы, – говорит он мсье Гено, – потому что вы попросились первым.

Я шиплю «Отлично» в наушник Мурада, и тот расплывается в улыбке. Мсье Гено не знает, чем объяснить эту внезапную перемену. Он колеблется. Мурад тянет к нему руку.

– Ну же, – говорит он, все так же поощряя его своим видом.

Потом распахивает дверь. На пороге с каменным лицом стоит Ясмин, широко расставив ноги и будто врастая в пол. Она не мигая смотрит в глаза мсье Гено.

– Ну же! – повторяет Мурад.

Мсье Гено встает. Он сжал оба кулака и держит руки вытянутыми, стараясь не сгибать, – единственный способ удержать мобильник, который болтается у него в рукаве.

Мсье Деламбр поднимает глаза, словно ему в голову пришла любопытная идея, и что-то записывает в своем блокноте. Потом отбрасывает ручку.

И мы принимаемся ждать.

Проходит несколько минут.

Я знаю, что в данный момент, если мои инструкции выполняются досконально, мсье Гено под бдительной охраной уже прошел по коридору, ведущему к туалетам. Он зашел в кабинку, обернулся и попытался притворить дверь, но его рука наткнулась на дуло «узи». Ясмин осталась стоять у него за спиной.

– Вы не могли бы… – начал мсье Гено шокированным тоном.

Но остальные слова где-то застряли.

Ясмин холодно говорит:

– Вы решитесь или я отведу вас обратно?

Мсье Гено отворачивается и яростным движением поправляет очки. Потом расстегивает ширинку, роется там и начинает шумно мочиться. Он держит глаза опущенными, подталкивая телефон к запястью. На собственном мобильнике он способен напечатать сообщение с закрытыми глазами. Но они же все похожи, говорит он себе. Те же функции на тех же кнопках. По-прежнему не поднимая головы, он напрягает живот, чтобы выиграть несколько бесценных секунд. Клавиатура у него под указательным пальцем. Он нащупывает кнопку внизу и начинает незаметно выстукивать пальцами.

Именно в этот момент телефон звонит.

Настройка звука такая громкая, что мы слышим его оттуда, где находимся, с другого конца коридора.

Услышав эту музыку, которая грянула, раскатываясь гулким эхом в туалетной кабине, мсье Гено ощутил, как кровь покидает его тело. Он пытается ухватить телефон, вибрирующий у него в рукаве, но тот выскальзывает, как кусок мыла, у него из руки, и он едва успевает поймать его. И замирает на мгновение в той же позе, зажмурив глаза, – возможно, ожидает, что надзирательница выпустит очередь ему в поясницу. Но ничего не происходит. Щурясь, он поворачивается к Ясмин. Чего он ждет? Пощечины? Удара ногой? Пули в голову? Он представления не имеет, но дрожит всем телом. Ясмин не двигается. Телефон звонит во второй раз. Ясмин направляет свой автомат на аппарат, который продолжает вибрировать в его руке, вызывая, словно электрический разряд, волнообразные содрогания с головы до пят.

Ясмин делает выразительный жест дулом оружия.

Мсье Гено опускает глаза и, покраснев, застегивает ширинку, потом протягивает телефон Ясмин, которая просто повторяет свой властный жест.

Мсье Гено бросает взгляд на экран: вызов от неизвестного.

Он нажимает зеленую кнопку и слышит мужской голос.

– Вы полагаете, что подобная инициатива была разумной, мсье Гено? – говорит ему Кадер.

29

Первое, что видит мсье Гено, зайдя в помещение, – это автомат, лежащий на столе перед Кадером. Автомат всегда выглядит внушительней, чем простой пистолет. И если заложник попытается схватить его, то управиться с таким оружием будет сложней, что даст время вмешаться. Кадер человек очень опытный, и с любителями ничего опасного не случится, тем более что оружие заряжено холостыми. К тому же в своей команде я уверен. Обоих я задействовал во многих операциях, иногда весьма деликатных, и знаю все их достоинства. Кадер просто держит свой «зиг-зауэр», которым за несколько минут до того «прикончил» двух человек. Мсье Гено стремительно оборачивается. Его взгляд натыкается на каменное лицо Ясмин. Молодая женщина толкает его в спину дулом своего «узи», указывая на свободный стул.

Момент истины.

Первый допрос задаст тон всей ролевой игре. Если все пройдет хорошо, значит средства соответствуют цели. Пока что мой сценарий кажется вполне надежным и все идет по плану. Опыт – великое дело. Но мы вступаем в активную фазу, ту, в которой мсье Деламбр и мадемуазель Риве должны допросить сотрудников, чтобы оценить их поведение, и здесь неизбежна частичная импровизация. Поэтому я по-прежнему с особым вниманием отношусь к каждой детали.

Мадемуазель Риве подвигает к себе микрофон, который стоит между нею и мсье Деламбром. Прокашливается. Кашель сухой.

Мсье Гено садится. Его ужасно трясет. В мокрых брюках ему наверняка очень холодно. На экране мы видим, как он выговаривает слова, но до нас не доносится ни звука.

Не ожидая нашего указания, Кадер наклоняется к нему и спрашивает:

– Прошу прощения?

Мсье Гено бормочет:

– Вы меня не убьете?

Его голос едва различим, что лишь подчеркивает его ужас. Мадемуазель Риве наверняка это почувствовала, потому что она тут же переходит к действию:

– Это не входит в наши изначальные намерения, господин Гено. Если только вы нас не вынудите, разумеется.

Кадер с точностью повторяет ее слова и делает это отлично. В его устах – возможно, из-за акцента или же потому, что он вкладывает в них сдержанное напряжение, звучащее очень убедительно, – слово «намерение» приобретает оттенок угрозы. Мадемуазель Риве слышит свои слова, повторенные как эхо. У нас – у всех троих – возникает странное ощущение, что мы находимся и здесь, и не здесь.

Мсье Гено отрицательно мотает головой, закрыв глаза. Он снова принимается плакать и лепечет:

– Прошу вас…

Он медленно роется в кармане и достает оттуда мобильник, который кладет перед собой на стол, как если бы это был сосуд с нитроглицерином.

– Прошу вас.

Мадемуазель Риве поворачивается к мсье Деламбру и указывает на микрофон, предлагая ему в свою очередь принять участие, но мсье Деламбр не реагирует, продолжая вглядываться в экран. Я замечаю, как он потеет, что довольно-таки странно, потому что кондиционер прекрасно работает. Мадемуазель Риве не обращает внимания.

– Вы хотели позвать на помощь? – спрашивает она голосом Кадера. – Значит, вы желаете причинить вред нашему делу?

Мсье Гено вскидывает голову, смотрит на Кадера, готовый клясться всеми богами… но передумывает.

– Что… что вы хотите? – спрашивает он.

– Нет, мы будем действовать по-другому, господин Гено. Вы один из финансистов группы «Эксиаль». В этом качестве вы являетесь той точкой, куда стекается разнообразная конфиденциальная информация: контракты, соглашения, трансакции… Итак, вот мой вопрос: что вы готовы сделать для нашего дела в обмен на вашу жизнь?

Мсье Гено ошеломлен:

– Не понимаю… Я ничего не знаю… У меня ничего нет…

– Ну же, господин Гено, мы с вами оба прекрасно знаем, что нефтяные контракты как айсберги: самая крупная их часть не на поверхности. Вы же лично участвовали в обсуждении многих контрактов, или я ошибаюсь?

– Каких контрактов?

Мсье Гено вертит головой по сторонам, словно призывая в свидетели воображаемых слушателей.

Плохая подготовка.

С самого начала допроса чувствуется, что мадемуазель Риве недостаточно изучила персональную ситуацию мсье Гено и недооценила важность данного допроса. Она пытается наугад извлечь информацию, но промахивается. А вот мсье Гено догадывается об уловке, хотя и не может точно определить ее сущность.

На несколько секунд возникает заминка…

– Но что именно… вам от меня нужно?

– Это вы мне должны сказать, – настаивает мадемуазель Риве.

Беседа зацикливается.

– Вы ждете от меня… чего-то, верно? – спрашивает мсье Гено.

Он взволнован до крайности.

Заданные ему вопросы не вписываются в жесткость ситуации, замешенной на насилии.

У него складывается ощущение, что коммандос сами не знают, чего хотят.

Снова заминка, и мне это совсем не нравится. Я сглатываю слюну.

Именно в эту секунду мсье Деламбр, кажется, выходит из летаргии. Он протягивает руку, придвигает микрофон.

– Вы женаты, господин Гено? – спрашивает он.

Кадер удивлен сменой голоса в его наушнике. А также, безусловно, загробным тоном мсье Деламбра.

– Э-э-э, да… – отвечает мсье Гено на воспроизведенный Кадером вопрос.

– И у вас все в порядке?

– Простите?

– Я спрашиваю, все ли между вами с женой в порядке?

– Не понимаю…

– В смысле секса, между вами с женой? – настаивает мсье Деламбр.

– Послушайте…

– Отвечайте!

– Я не вижу связи…

– ОТВЕЧАЙТЕ!

– Ну… хм… все в порядке.

– Вы ничего от нее не скрываете?

– Простите?

– Вы меня слышали.

– Ну как… нет… не понимаю… нет…

– И от ваших работодателей вы тоже ничего не скрываете.

– То есть… это же совсем другое…

– Иногда смысл один и тот же.

– Я не понимаю…

– Разденьтесь.

– Что?

– Я сказал: разденьтесь! Здесь, сейчас же!

Кадер уловил настрой: он положил свой «зиг-зауэр» перед собой, протянул руку и взял автомат «узи». Мсье Гено с ужасом уставился на него. Он лепечет нечто невразумительное…

– Нет, пожалуйста! – умоляет он.

– У вас десять секунд, – повторяет Кадер, вставая.

– Нет, прошу вас…

Проходит две-три длинные секунды.

Мсье Гено плачет и по очереди вглядывается в лицо Кадера и в дуло автомата; можно догадаться, что он продолжает твердить: «Прошу вас, умоляю вас…» – но, не переставая говорить, начинает снимать пиджак, бросает его за собой, потом принимается за пуговицы рубашки, начав с нижней.

– Сначала брюки, – вмешивается мсье Деламбр. – И отойдите чуть дальше…

Мсье Гено останавливается, отступает на шаг.

– Отойдите еще!

Теперь он стоит почти посредине комнаты, весь на виду. Со стоном берется за ремень. Неловко вытирает глаза.

– Быстрее… – торопит его Кадер, следуя инструкциям мсье Деламбра.

Мсье Гено снял брюки. Голова у него низко опущена. На нем женские трусики. Ярко-красные. С кремовыми кружавчиками. Такие выставляют на витринах секс-шопов.

Положа руку на сердце, мне за него стыдно.

Я и гомосексуалистов-то не люблю, а уж стыдливые гомосексуалисты, на мой взгляд, вообще ни в какие ворота.

– Рубашку, – добавляет мсье Деламбр.

Когда мсье Гено снял все, выяснилось, что под костюмом он носит полный комплект – трусики и бюстгальтер. Зрелище невыразимо грустное. Он так и стоит с болтающимися руками, голова опущена, а слезы теперь поистине душераздирающие. Его полноватую грудь слишком хорошо питающегося человека сжимают чашечки лифчика. Ярко-красный комплект белья, разумеется, выглядит нелепо на этом слишком жирном волосатом теле с белым трясущимся животом. Трусики глубоко врезались в плоть между толстыми ягодицами и намокли от мочи.

Никто так и не понял, каким образом у мсье Деламбра сработала интуиция, но она сработала. Как он учуял слабое место этого человека? Мадемуазель Риве растеряна: первый же допрос далеко превосходит все, что она могла вообразить.

Мсье Деламбр снова берет слово:

– Господин Гено!

Тот поднимает на Кадера отупелое лицо.

– Полагаете ли вы, что человек вроде вас достоин доверия, господин Гено?

Мужчина скорчился от унижения, плечи сгорбились и опустились, грудь впала, колени, кажется, стучат друг о друга. Мсье Деламбр делает долгую паузу, прежде чем добить его:

– Из политических соображений, которые слишком долго вам объяснять, нам бы хотелось, чтобы пресса заговорила о группе «Эксиаль». Наше дело требует дискредитации крупных европейских компаний. Группа «Эксиаль» должна предстать в самом черном свете, вы понимаете, что я имею в виду? Для этого нам нужны реальные факты, которые можно предоставить прессе. Мы знаем, что вы располагаете информацией, способной послужить нашему делу. Конфиденциальные соглашения, взятки, тайные договоренности, скрытое партнерство, негласная поддержка, помощь, услуги, поощрения… Вы понимаете, о чем я говорю. Итак, выбор за вами. Я могу убить вас прямо сейчас. Но если вы предпочитаете, я могу предоставить вам несколько часов на размышления о нашем предложении в обществе ваших коллег. Их немало позабавит ваше появление в столь… декадентском облачении.

Мсье Гено начинает постанывать.

– О нет… – бормочет он.

Он крайне несчастен, его унижение беспредельно.

За спиной он должен ощущать присутствие Ясмин. Пусть и в военной форме, но это все же молодая женщина, которая его разглядывает. Он трет руки, как будто хочет содрать с них кожу.

– Если только вы не захотите послужить нашему делу?

Все произошло очень быстро.

Мсье Гено кинулся к пистолету. Прежде чем Кадер успел шевельнуться, мсье Гено схватил его и вставил дуло себе в рот. У Ясмин великолепная реакция. Она хватает его руку и резко дергает ее на себя. Пистолет падает на пол.

Всё замирает.

Мсье Гено, в своем алом женском белье, остается лежать на столе, распростершись на спине, одна рука на груди, другая свисает в пустоту. Он похож на смехотворное подношение на жертвенном алтаре. Напоминает кадр из фильмов Феллини. Чувствуется, что этот человек только что потерял часть уважения к себе и оно уже никогда к нему не вернется. Он больше не двигается и дышит с трудом. Потом поворачивается на бок, сворачивается в позу зародыша и снова плачет, на этот раз беззвучно.

Мсье Гено хочет умереть, это очевидно.

Мсье Деламбр снова склоняется к микрофону.

– Пора переходить к действию, – шепчет он Кадеру. – Его смартфон!

Кадер по-арабски обращается к Ясмин, та идет за коробкой, куда сложили все телефоны, часы и другие вещи, принадлежащие заложникам, и ставит ее перед носом мсье Гено.

– Ваш ход, господин Гено, – говорит Кадер, – что вы выбираете?

Это мгновение тянется бесконечно. Мсье Гено словно оцепенел, он действует очень медленно. Он совершенно потерян, но в конце концов ему удается повернуться и встать; конечно, его покачивает, и все-таки он стоит на ногах. Он делает движение, пытаясь расстегнуть лифчик, но мсье Деламбр кидается к микрофону:

– Нет!

Запрещено.

Мсье Гено бросает на Кадера исполненный ненависти взгляд. Но и его ненависть ничего не значит, вот он стоит в женском белье, промокший до костей, боясь лишиться жизни, хотя она ему больше не нужна, и совершенно раздавлен. Он медленно роется в коробке и достает свой смартфон, который включает одной рукой. Рукой профессионала. Сцена производит тем более жалкое впечатление, что она крайне растянута во времени; мсье Гено перечитывает органайзер своего ноутбука, подключенного к интернет-сети группы «Эксиаль-Европа». Кадер стоит теперь вплотную за ним, чтобы следить с максимально близкого расстояния. Мсье Гено вводит свои пароли и начинает, очевидно, рыться в отчетности некоторых операций; на наших экранах мы не можем разглядеть подробности того, что там происходит в реальности.

Начиная с этого момента мнения, как я полагаю, расходятся.

Со своей стороны, я уверен, что слышал, как мсье Деламбр сказал: «Сволочь». Нет, я не могу с точностью утверждать, было это в единственном числе или во множественном – «сволочь» или «сволочи». И произнес он это негромко, как бы разговаривая сам с собой. Мадемуазель Риве, кстати, говорит, что она ничего не услышала. Я же уверен в обратном. Допрос закончился, мсье Гено был повержен, мы не очень хорошо понимали, как нам это удалось, мсье Деламбр повернул голову, сказал «Сволочь», я в этом уверен, и встал. Дело, которое он начал, было далеко от завершения. При этом, однако, можно было подумать, что оно его больше не интересовало. Кадер повернул голову в сторону камеры, ожидая инструкций. Мсье Гено, скорчившись над клавиатурой ноутбука, продолжал всхлипывать, как ребенок, в своих красных кружавчиках. Ясмин в свою очередь тоже повернулась к камере. И вот, среди всеобщей неуверенности, мсье Деламбр встал. Я его видел со спины и не могу судить о выражении его лица. По ощущению, была в нем какая-то… как бы сказать… расслабленность. Вроде облегчения. Разумеется, задним числом легко говорить, но вы можете проверить, я это сказал еще в первых моих показаниях. Короче.

Итак, мсье Деламбр стоит в этой странной тишине. Мадемуазель Риве удивлена. Потом он берет свой атташе-кейс, поворачивается и выходит.

Эффект довольно странный. Можно поклясться, что он просто решил пойти домой. Как если бы закончил работу.

Но едва он вышел, я понял, что надо действовать. Немедленно. В комнате для допросов Кадер смотрел, как мсье Гено рыдает над клавиатурой, и ждал инструкций. Я протянул руку к микрофону и торопливо велел ему: «Останови его и одень!» – потом переключил микрофон на наушник Мурада, который с крайне сосредоточенным видом наклонил голову. Я сказал: «Не спускай с них глаз». Я уже повернулся, чтобы бежать за мсье Деламбром, пока он не натворил глупостей, но едва успел сделать шаг, как в нашу комнату вошли мсье Дорфман и мсье Лакост.

Они держались очень прямо и смотрели перед собой. Рядом с ними шел мсье Деламбр, с кейсом в левой руке. В правой он держал пистолет «беретту-кугуар», который был направлен в висок мсье Дорфмана. Я сразу увидел, что он не шутит, потому что взгляд у него был дикий, а вид очень решительный. А когда какой-то тип приставляет пистолет к виску другого, вам лучше предположить, что он действительно готов выстрелить.

Мсье Деламбр прокричал:

– Все в конференц-зал!

Он кричал, потому что испытывал страх, и глаза у него были широко распахнуты, что делало его похожим на одержимого.

Мадемуазель Риве закричала.

Я начал говорить: «Что происходит?» – но мсье Деламбр меня опередил. Он отвел пистолет от головы мсье Дорфмана, прицелился прямо перед собой, закрыл глаза и выстрелил. Ни секунды не колеблясь. Детонация была ужасная, два экрана взорвались (мсье Деламбр стрелял наугад), повсюду стекло, дым, запах горелого пластика, мадемуазель Риве, крича, упала на колени, оба мужчины, которых он держал на мушке, пригнулись при вспышке, заткнув уши.

Я сам поднял руки как можно выше, чтобы показать, что не окажу никакого сопротивления, потому что взорвавшийся экран и этот запах кордита… никаких сомнений… он мог всех нас убить.

Мсье Деламбр стрелял настоящими пулями.

30

«Руки вверх!» «Вперед!» «Шевелитесь!»

Мсье Деламбр орет не переставая. Чтобы заполнить звуковое пространство, помешать нам думать и воспользоваться эффектом неожиданности.

За несколько секунд он заставил нас пройти весь коридор, прихватив по дороге Кадера, мсье Гено и Ясмин; не прекращая орать, он жестко пихал нас в спину, пока мы не оказались в конференц-зале, где шестеро лжезаложников, сами того не подозревая, только что стали заложниками настоящими.

Потом, чтобы никому мало не показалось, он повернулся к камере справа, поднял руку и выстрелил: камера исчезла в облаке дыма. После чего он повернулся в другую сторону и снова выстрелил, но на этот раз ему повезло меньше: пуля прошла далеко от камеры и проделала в стене дыру величиной с футбольный мяч. Но мсье Деламбр, похоже, так просто сдаваться не собирался, он возопил: «Твою мать!» – выстрелил снова, и камера разлетелась вдребезги.

Вы и представить себе не можете, что могут сделать три выстрела из девятимиллиметровой беретты типа парабеллум в комнате величиной сорок квадратных метров. У всех возникло ощущение, что их головы взорвались вместе с настенными камерами. Эта беретта тринадцатизарядная, значит у него еще осталось девять выстрелов, и даже если он не прихватил запасную обойму, момент был неподходящий для непродуманных выходок.

Что меня поразило с самого начала, так это «профессионализм» мсье Деламбра. Я хочу сказать, он был крайне возбужден, орал и, конечно, утратил всякое хладнокровие – это было заметно по его торопливым, порывистым движениям (что и делало его опасным), он постоянно оглядывался вокруг с очень тревожным видом и явно должен был обдумывать каждый свой жест, каждое перемещение, но Кадер очень скоро бросил на меня взгляд, проверяя, заметил ли я то же, что и он: в последовательности его действий была определенная система, все подчинялось логике безопасности, и это означало, что он воспользовался советами профессионала. Например, он держал оружие двумя руками. Любители часто изо всех сил напрягают руки, как они видели в телевизоре, а не просто сжимают (и даже иногда кладут более слабую руку позади оружия). А вот мсье Деламбр держал оружие идеально, с учетом отдачи, если придется стрелять. Это было, конечно же, весьма удивительно, но, в конце концов, если я сам выступал в качестве советника мсье Лакоста и мсье Дорфмана, то почему бы и мсье Деламбру не иметь своего или своих советников? И если так оно и случилось, то это была мудрая предосторожность, потому что то, что собирался сделать мсье Деламбр, было очень и очень непросто. Понимаете ли, целиться из беретты в одного-двух человек – одно дело, а захватить в заложники дюжину – совсем другое. И следует признать, мсье Деламбр действовал довольно неплохо. Потому все так и обернулось. Иначе, если б у него не было системы и порядка, то, не хвастаясь, скажу, что с людьми вроде меня или Кадера среди прочих подопечных у него не было бы ни малейшего шанса.

Признаюсь, что в моем представлении расклад сил переменился.

Как если бы на сцене находился один человек, а другой держался за кулисами. У меня сложилось неприятное впечатление, что мною манипулирует другой профессионал, и в моем положении это здорово действовало на нервы. В данных обстоятельствах, следуя полученному приказу, мы до сих пор «играли» в захват заложников, но неожиданно кто-то поменял правила игры. Да, мне это пришлось не по вкусу. Не люблю, когда со мной тягаются. К тому же мсье Лакост заплатил мне за то, чтобы все прошло гладко. Он согласился на мои очень высокие гонорары, чтобы все прошло гладко. И какой-то жалкий безработный функционер под руководством не знаю уж кого взял нас на прицел, надеясь, что ему это сойдет с рук… Нет, мне это категорически не нравилось.

Он был вооружен береттой. Оружие, которое я отлично знаю.

Кадер, Ясмин и я посмотрели друг на друга и молчаливо пришли к одному и тому же выводу. Кому бы из нас троих ни подвернулась малейшая возможность, при первой же его оплошности мсье Деламбра можно считать мертвецом.

В эти секунды большинство присутствующих решили, что сошли с ума. Те, кто был в курсе, что речь шла о ролевой игре, мгновенно поняли, что они оказались по другую сторону реальности. Другие наверняка ничего не понимали, увидев, что коммандос, которые недавно взяли их в заложники, сами в свою очередь оказались захвачены. В голове у них наверняка царил полный сумбур. Сотрудники «Эксиаль», на чьих глазах один из коммандос убил мсье Дорфмана, обнаружили его целым и невредимым и должны были прийти к выводу, что они стали жертвами какого-то обманного маневра. Но теперь перед ними оказались люди, которых они не знали, и человек, держащий на прицеле их босса и расстреливающий из пистолета камеры видеонаблюдения. Эффект оцепенения был на руку мсье Деламбру.

Прежде чем кто-либо сумел проанализировать ситуацию, он уложил нас на пол животом вниз, с широко раскинутыми ногами и руками.

– И пальцы тоже раздвиньте шире! В первого же, кто шевельнется, стреляю!

Такое сам не придумаешь. Широко раздвинутые пальцы – это штука, которую надо знать. И все же, несмотря на дельные советы, которые он, скорее всего, получил, его техника исполнения оставалась техникой новичка. Кстати, он осознал это, когда решил приступить к обыску вновь прибывших: все повалились на пол как попало, и он не мог одновременно тщательно обыскивать человека и держать всех остальных в поле зрения. В этом главная проблема одинокого стрелка. В техническом плане работа в одиночку требует большой организованности, большой предусмотрительности, и если какую-то деталь вы упустили, то будьте уверены, что именно здесь возникнут проблемы. К тому же у мсье Деламбра был неподходящий менталитет. Он постоянно выкрикивал что-то вроде: «Не двигаться! Первого, кто дернется, убью!» Внутренне его мучила неуверенность. Во всяком случае, это то, что я ощутил, когда он был надо мной и ощупывал меня. Его движения не были достаточно неловкими, чтобы дать мне разумный повод перейти к действию, но они не отличались должной систематичностью и точностью. Этот человек мог совершить ошибки, и я даже был уверен, что он их в скором времени совершит. Лежа посреди комнаты, как самый обычный посетитель супермаркета в момент налета, я решил, что, если придет мой черед, я не оставлю ему ни одного шанса.

Возможно, он это знал, но никогда мсье Деламбр не был так близок к своей смерти.

Во время обыска, даже если его положение было не самым выгодным, у него было одно преимущество: он знал, что искал. Главным образом – мобильные телефоны. По одному на человека. А заодно и часы – чтобы лишить нас возможности ориентироваться во времени. Поэтому он без труда обчистил нас и сложил все в ящик, вытащенный из письменного стола.

Потом он дошел до окон, опустил внутренние шторы и приступил к следующему этапу, перетасовывая зал.

– Вы! – закричал он в направлении мсье Кузена. – Да, вы, там! Встаньте, руки держать ПОДНЯТЫМИ, и идите туда! ШЕВЕЛИТЕСЬ!

Он кричал все время, но в некоторые моменты просто вопил. Трудно сказать, было ли это предвестием паники, или же он продолжал заполнять звуковое пространство, чтобы не давать нам думать. Проблема в том, что это не давало подумать и ему. Я был одним из первых, кто должен был встать по его команде, и смог на мгновение его увидеть: он был крайне возбужден. Именно поэтому мы интуитивно передвигались бегом: он был так нетерпелив, так готов взорваться… Чувствовалось, что он способен совершить любую оплошность или принять любое убийственное решение.

Когда пересказываешь события, как я это делаю сейчас, все кажется замедленным. Описываешь каждый жест, каждое намерение, но, в сущности, все происходило очень быстро. Так быстро, что я не успел задать себе фундаментальный вопрос: а зачем мсье Деламбр все это делает? Чего он добивается? Почему работник, вызванный для прохождения тестирования при найме на службу, взял в заложники своих будущих боссов, используя настоящие патроны? За всем этим скрывался смысл, который на данный момент от меня ускользал, и я подумал, что самое лучшее – подождать, пока происходящее не прояснится.

Итак, он поднял нас одного за другим и указал каждому его место. После чего велел нам упереться руками в пол и сесть сверху, на ладони, спиной к перегородке. Подходящий случай действовать представится не скоро, потому что эта поза одна из самых неудобных с точки зрения возможных перемещений. Я сам много раз использовал ее во время операций…

Он не продумал свой план во всех подробностях, потому что часто указывал на кого-нибудь и бросал: «Туда!» – а потом передумывал: «Нет, туда!..» Очень тревожный признак.

Но в конце концов все заняли свои места.

Не знаю, такого ли результата он желал добиться, но логический порядок был. Справа от него расположились люди из «Эксиаль-Европы»: мадам Камберлин, мадемуазель Тран, мсье Кузен, мсье Люсей и мсье Гено (которому хватило времени натянуть брюки и накинуть пиджак от костюма). Слева – моя команда: Мурад, Ясмин, Кадер, мсье Ренар и я сам, и, наконец, посредине, одни, словно зажатые в тиски между двумя группами, мсье Дорфман и мсье Лакост. Результат, хоть и импровизированный, производил сильное впечатление: двое мужчин сразу же стали походить на обвиняемых, представших перед судом. Кстати, они и сами это почувствовали: оба сильно побледнели. Особенно заметна была бледность мсье Лакоста, с его загорелой кожей, – результат занятий зимними видами спорта, без сомнения.

В подобных случаях, вопреки расхожему мнению, плачут громче и сильнее вовсе не женщины. Мсье Гено, например, уже выплакал все свои слезы и упорно глядел в пол, в собственную промежность, запахивая полы пиджака. Зато ему на смену пришел мсье Люсей, который тихонько хныкал, как щенок, боящийся, что его побьют. Мадам Камберлин плакала молча, что оказалось губительным для ее макияжа: черные подтеки покрывали скулы и только на верхней губе еще виднелись остатки помады. На женщине под пятьдесят это смотрелось довольно мерзко. Что до мадемуазель Тран, она была бледна и словно постарела лет на десять за несколько минут, даже волосы примялись. Я часто замечал это. В экстремальных ситуациях люди мгновенно отказываются от всего, что составляло их внешний облик, потому что в счет идет только их жизнь, и обычно они становятся довольно уродливыми.

Но самое сильное впечатление производил мсье Кузен. В обычном состоянии его крайняя худоба сама по себе была поразительна, но в данных обстоятельствах он держался неестественно прямо, как пасхальная свеча, а его соколиный взгляд, казалось, пронзал все препятствия. В отличие от прочих, которые были готовы, если потребуется, пожертвовать собственным достоинством ради сохранения жизни, он смотрел на мсье Деламбра как на личного врага – не моргая, не отводя глаз, как если бы они были на равных, и подчинялся приказам мсье Деламбра движениями, в которых сквозило молчаливое, но категорическое сопротивление. Остальные старались сделаться совсем маленькими и двигались как можно меньше.

Больше всего было слышно мсье Люсея, который мучительно постанывал, и мсье Ренара, нашего актера, который выглядел так, как если бы старался просочиться сквозь ковер, и, без всякого сомнения, переживал худшие минуты своей карьеры.

На полминуты воцарилась тишина.

Мсье Дорфман, хозяин «Эксиаль», ничем не выдавал своих эмоций. Как я уже говорил, этот человек отличался огромным хладнокровием.

Мсье Лакост, мой заказчик, только-только начал приходить в себя. Он глянул на меня, вопросительно изогнув бровь. И готов был вмешаться. Я сделал ему знак, что беру это на себя. Помимо того что это входило в круг моих обязанностей как организатора операции, я еще и был именно тем, кто обладал самым богатым опытом в данной области. Я вопросительно глянул на Ясмин, потому что она тоже занималась психологией кризисных ситуаций. Та послала мне взгляд, в котором читалось сомнение: трудно было составить определенное мнение. Я подумал, что могу приступить. Выждал момент, когда мсье Деламбр остановился передохнуть, и попытался установить первый контакт:

– Чего вы хотите, мсье Деламбр?

Я постарался выбрать спокойный, уравновешенный тон, но не знаю, так ли надо было начинать разговор. Мсье Деламбр бросился ко мне. Инстинктивно мы все опустили голову. Я первым.

– А ты, чего хочешь ты, кретин?

Мсье Деламбр уткнул мне пистолет прямо в середину лба, под корни волос, а поскольку я не видел, чтобы он ставил оружие на предохранитель, я испугался, признаю. И крепко зажмурился.

– Ничего, я ничего не хочу…

– И ты из-за этого меня побеспокоил? ИЗ-ЗА НИЧЕГО?

Я почувствовал, как меня пробил холодный пот и тошнота подступила к горлу. Знаете, в моей профессии мне приходилось испытывать страх смерти, и могу вас заверить, что это чувство ни с чем не спутаешь…

Лучше было ничего не отвечать – меньше риска раздразнить его еще больше.

Ствол его оружия был нацелен мне в мозг.

Я сказал себе, что этот тип на волосок от того, чтобы окончательно свихнуться, и что при первом же случае я всажу ему пулю именно в это место.

31

Конечно же, я вмешался преждевременно, но сожалеть было поздно. Я проделал для мсье Деламбра брешь, и он туда устремился.

– Ну, крутышка! – сказал он мне. – И где она теперь, твоя прекрасно организованная операция? А, козел, где она теперь?

Не могу вам сказать, какова была реакция остальных, потому что мои глаза были закрыты.

– А как все было продумано, вот обида-то! И твоя маленькая команда, и твои камеры, и твои экраны, и твои дурацкие пустопорожние автоматы.

Он провернул свой пистолет у меня на лбу, как если бы хотел ввинтить ствол мне в голову.

– А этот-то настоящий, дружок. С настоящими пулями, чтобы делать настоящие дырки. Больше в ковбоев и индейцев не играем, хватит. Кстати, об индейцах, где у нас Большой Вождь?

Мсье Деламбр поднялся, сделал вид, что кого-то ищет, уперев руку в бок:

– Ба, да где же он, наша Большая Белая Бвана? А-а-а, вот он!

Он опустился на колени рядом с мсье Дорфманом, как только что опускался рядом со мной. Приставил ствол беретты ровно к тому же месту, в самой середине лба. Его манера выражаться ясно свидетельствовала о том, что им движет ненависть. Ему хотелось унижать, подчинять. Что отвечало на мой вопрос и было доказано последующими событиями: в сущности, у мсье Деламбра не было требований. Он был здесь не ради выкупа, не ради денег.

Нет, он здесь ради реванша.

Озлобление и горечь толкнули его на то, что он сейчас осуществлял: символическое мщение.

Но этот старый безработный функционер, держащий на мушке крупного босса европейского масштаба, явно получал от происходящего такое нездоровое удовольствие, что настоящая бойня становилась вполне вероятным исходом.

– Ну что ж… – продолжил он. – Наш Генералиссимус исполнен смирения. Он в расстройстве, это нормально. Э! На нем же огромная ответственность! Тяжкий груз, а? А? Ну да, еще какой тяжкий… – Мсье Деламбр говорил фальшиво-сочувственным театральным тоном. – Конечно, планировать увольнения – это так тяжко. Да что там! Это еще не самое тяжкое! Этим мы занимаемся повсюду, этим мы занимаемся столько, что уже руку набили, верно? Нет, нет, нет, самое тяжкое – это их организовывать. Вот что до чертиков сложно! Здесь требуется мастерство, и воля тоже. Нужно как-то договариваться с этими придурками. А значит, нужны люди, и хорошо подготовленные. Нужны солдаты, истинные бойцы капитализма. Нельзя ошибиться и выбрать кого придется, а, Цезарь? А чтобы определить лучшего, самое надежное – маленький захват заложников. Ну вот, тебе повезло, Лидер Максимо[19]: получи свой захват!

Он нагнулся еще ниже, слегка повернув голову, словно собирался поцеловать того в губы, и я смог разглядеть лицо мсье Дорфмана. Он сохранял достоинство. Сделал вдох, будто собирался что-то сказать, но поделать ничего было нельзя. Мсье Деламбра понесло:

– Кстати, скажите мне, Ваше Заоблачное Высочество… В Сарквиле вы скольких собирались выгнать, если точно?

– Что вы… хотите? – удалось выговорить мсье Дорфману.

– Я хочу знать, скольких вы там хотите выгнать. Я здесь могу убить вас всех, получится двенадцать. Но я мелкий ремесленник. А вы действуете в промышленных масштабах. В Сарквиле вы скольких собирались выставить вон?

Мсье Дорфман почувствовал, что не стоит ступать на эту скользкую почву, и предпочел промолчать. И очень правильно сделал, если желаете знать мое мнение.

– Я насчитал восемьсот двадцать три, – продолжил мсье Деламбр скептически. – Но не знаю, верны ли мои подсчеты. Так сколько именно?

– Я… я не знаю…

– Да нет же, вы знаете! – продолжал настаивать мсье Деламбр, исполненный доверия. – Ну же, отбросьте ложную скромность, сколько?

– Говорю же, не знаю! – закричал мсье Дорфман. – Чего вы хотите, в конце-то концов?

Мсье Деламбр довольствовался тем, что встал и бросил:

– Вы вспомните, вот увидите.

Он обернулся, вытянул руку и выстрелил в кулер с водой, который взорвался, выплеснув литров двадцать жидкости.

У него оставалось восемь пуль. И ни у кого не было сомнений, что с таким арсеналом он способен причинить куда больший ущерб, чем тот, что уже причинил.

Он снова склонился к мсье Дорфману:

– На чем мы остановились? А, да! Сарквиль. Итак, сколько именно?

– Восемьсот двадцать пять, – выдохнул мсье Дорфман.

– Ну вот видите, вспомнили! Скажите на милость, на двоих больше. Ладно, для вас-то двое – чепуха! А вот у тех двоих, на мой взгляд, другое мнение.

Если до сих пор мсье Деламбр проявлял организованность, тщательность и, казалось, знал, чего хотел, то с момента, когда он заговорил с мсье Дорфманом, его стратегия производила куда менее цельное впечатление. Это служило подтверждением того, что он взял нас в заложники с единственной целью – запугать и унизить. Поверить в такое, конечно же, сложно, но, учитывая его манеру поведения, данное предположение представлялось наиболее вероятным.

Напряжение – это что-то вроде нити, которую каждый несет в себе, не представляя до конца степени ее максимального натяжения. У каждого она своя. Мадам Камберлин оказалась на грани срыва, потому что она начала кричать, сначала тихонько, потом все громче и громче. Словно получив некий сигнал или разрешение, все тоже одновременно закричали, что создало эффект коллективной разрядки. В крике каждый дал выход своему страху, своей тревоге, и этот крик длился и длился, мужские и женские голоса смешались в истинно животном реве, заполнявшем комнату, и было ощущение, что это никогда не кончится.

При звуках этой невероятной какофонии мсье Деламбр встал, но не смог перехватить ничей взгляд, потому что все кричали, уткнув подбородок в грудь и крепко зажмурив глаза. Он отступил на середину комнаты и тоже закричал, но его крик был столь мощным, столь душераздирающим, его боль поднималась из таких глубин… Он перекрыл остальных в их едином порыве, и те остановились и подняли на него глаза. Это было любопытное зрелище, знаете ли: человек, стоящий посреди конференц-зала с пистолетом в вытянутой вперед руке, поднял глаза к небу и выл, как волк, как если бы в следующее мгновение должен был умереть. В долю секунды мы с Кадером переглянулись и пришли к соглашению. Мы кинулись на него. Кадер подкатился ему под ноги, я приподнялся, чтобы обхватить его за пояс. Но в ту же секунду мсье Деламбр рухнул на пол, как карточный домик, что было лучшим трюком. Его пуля попала мне в правую ногу, а Кадер как можно шире развел руки, показывая, что с его стороны опасаться больше нечего, когда мсье Деламбр опустил рукоять своего пистолета ему на макушку.

Несмотря на боль, я закричал: «Никому не двигаться! Оставайтесь на своих местах!» – потому что испугался, что кто-нибудь попытается броситься на него и он начнет палить во все стороны.

Кадер и я подползли к стене, держась один за голову, другой за ногу. Появление крови неоспоримо обозначило новый этап эскалации, и все это отлично почувствовали. До сих пор имели место шум и страх, но то, что предстало перед глазами сейчас, было более физиологичным, более органическим, это приближало нас к смерти. Я слышал, как попискивали заложники.

Я много раз задавал себе вопрос: оправданны ли были мои действия и выбор момента? Кадер заверял, что да. Он думает, что мы не могли позволить событиям развиваться и дальше, не попытавшись что-то сделать, и что именно то мгновение было самым благоприятным. А я полагаю, что правильно исключительно то действие, которое завершается благополучно. Данный эпизод только укрепил мое чувство фрустрации и решимость показать мсье Деламбру, что ему не удастся всегда столь удачно выпутываться.

Добравшись до стены, мы с Кадером удостоверились, что наши ранения несерьезны, ни у того, ни у другого. У него был лишь слегка задет волосяной покров, хотя кровоточило сильно. И выглядело довольно эффектно. Что до меня, я с гримасой боли держался за ногу, но, когда разорвал штанину, увидел, что пуля прошла по касательной и никаких серьезных повреждений не причинила. Мсье Деламбр в этом, конечно, совершенно не разбирался, и мы с Кадером, не сговариваясь, изобразили куда более сильную боль, чем испытывали.

Мсье Деламбр, придя в себя, так и остался стоять посредине комнаты. Он крутился во все стороны, не зная, что предпринять. Я простонал:

– Нужно позвать на помощь.

Он был дезориентирован и растерян. Совершенно неуправляем. Следовало предложить выход.

Поскольку он не отвечал, я решился. Я старался говорить очень медленно:

– На данный момент, мсье Деламбр, ничего страшного не произошло, вы еще можете выкрутиться. Без проблем. Мы только ранены, но вы же видите, я теряю много крови, Кадер тоже… Нужно позвать на помощь.

Часов у меня больше не было, но я знал, что к тому времени весь захват заложников продлился не больше двадцати минут. Мсье Деламбр выстрелил шесть раз, но здание находилось в деловой зоне, и в выходной день вроде сегодняшнего было мало шансов, что кто-нибудь встревожится тем, что здесь происходит. Оставался только один выход: если мсье Деламбр сам остановится. Для этого наши ранения могли послужить неплохим рычагом, но мсье Деламбр, по всей видимости, не собирался сдаваться без сопротивления. Он ничего не говорил, но раз за разом отрицательно качал головой, как если бы надеялся, что выход появится сам собой. Потом он сказал:

– Ранения… Здесь кто-нибудь в них разбирается?

Никто не ответил. Интуитивно каждый понимал, что это начало новой конфронтации.

– Ну же? Никто? Ладно, – проговорил тогда мсье Деламбр очень решительным тоном. – Сделаем по-другому! Черт, уж коль наносить непоправимые увечья, то хоть в правильном месте!

В два шага он оказался перед мсье Дорфманом, встал рядом с ним на колени и приставил дуло своего пистолета к его колену, говоря:

– Давай, Великий Кормчий, самое время показать, какой ты герой!

Учитывая, с какой скоростью он принял решение, не было ни малейшего сомнения, что он сейчас выстрелит, и в этот момент раздался громкий голос:

– Я все сделаю!

Мсье Кузен встал на ноги. Не знаю, как сказать по-другому: он был вылитое привидение. Молочно-белая, почти прозрачная кожа, взгляд безумца. Проняло даже мсье Деламбра.

– Я в этом немного разбираюсь. Дайте посмотреть. – И мсье Кузен двинулся в путь.

Это было настолько поразительно, что у всех возникло впечатление, что он идет как в замедленной съемке. Сначала он приблизился к Кадеру и наклонился. Сказал:

– Опустите голову.

Несколько секунд покопался в волосах.

– Пустяки, – проговорил он. – Задет только волосяной покров. Поверхностное ранение. Само пройдет.

Он говорил очень властно, как будто сам стал захватчиком заложников. Своей уверенностью и апломбом он вдруг взял верх над мсье Деламбром, который так и остался стоять на коленях перед мсье Дорфманом, не очень представляя, что дальше делать.

Потом мсье Кузен склонился над моей ногой. Он приподнял ее за голень, как делают спасатели, отодвинул ткань и объявил:

– Схожий случай, ничего серьезного. Все обойдется.

Он поднялся и повернулся к мсье Деламбру:

– Ну ладно… Чего именно вы хотите, и покончим с этим! И прежде всего, кто вы такой?

Мсье Кузен требовал отчета.

В несколько секунд этот захват заложников превратился в схватку двух характеров. Заложники сидели вдоль стен. А посредине, как на ринге, двое стоящих лицом к лицу мужчин. У мсье Деламбра было, разумеется, существенное преимущество: пистолет, из которого он произвел шесть выстрелов, понаделав дырки в стенах и ранив двоих. У него оставалось еще семь. Тем не менее мсье Кузен, казалось, не собирался уступать своему противнику. Напротив, он так распетушился, что можно было подумать, будто он рвется в рукопашную.

– Аааа! – вскричал мсье Деламбр, вставая на ноги. – Примерный служащий бросается на помощь боссу, как это трогательно!

Он начал осторожно отходить, не поворачиваясь и держа пистолет двумя руками, пока его спина не уперлась в дверь. Потом снова обернулся к мсье Дорфману:

– Браво, Ваше Превосходительство, с этим работником вы достигли высот. Идеальный образец, в некотором роде! Увольте его, и он продолжит работать на добровольных началах в надежде, что вы возьмете его обратно. У меня один вопрос: разве это не замечательно?

Говоря это, он поднял свое оружие в воздух, как бы призывая всех в свидетели, а может, собираясь выстрелить в потолок. Потом развернул пистолет в сторону мсье Кузена, покачивая головой с восхищенным видом:

– А вот ты… ты горишь желанием защитить ее, твою компанию! С риском для жизни, если потребуется. Это твой клан, твоя семья! Она месяцами выжимает из тебя последние соки, она собирается выкинуть тебя на свалку не моргнув глазом, не имеет значения: ты готов умереть за нее! Подобная покорность граничит со святостью.

Сохраняя полное самообладание, мсье Кузен посмотрел ему прямо в глаза.

– Повторяю, – сказал он, – кто вы и чего хотите?

Казалось, на него не производят никакого впечатления ни скетч мсье Деламбра, ни направленное на него оружие.

Мсье Деламбр с сокрушенным видом позволил своей руке упасть вдоль тела:

– Но… того же, чего и ты, старина. Все, чего я хочу, – это работу.

Мсье Деламбр приблизился к мсье Лакосту, который встревоженно нахмурил брови. Но вместо того чтобы приставить пистолет ему ко лбу, он направил его в область сердца:

– Я сделал все, что требовалось, чтобы получить ее, эту работу.

– Послушайте… – начал мсье Лакост неуверенным тоном. – Мне кажется, у вас…

Но мсье Деламбр заставил его замолчать простым движением рукояти оружия. Голос его оставался спокойным, но сосредоточенный тон внушал страх:

– Я трудился больше, чем все остальные, чтобы ее получить, эту работу. Вы заставили меня поверить, что у меня есть все шансы. Вы мне лгали, потому что для вас я даже не человек.

Он начал тыкать пистолетом в грудь мсье Лакоста.

– Ведь на самом деле я лучше ее! Намного лучше!

Движением головы он небрежно указал туда, где располагалась мадемуазель Риве, но ее присутствие, казалось, разбудило его гнев, потому что он внезапно начал кричать:

– Я ее заслужил, эту работу! А вы у меня ее украли! Слышите: вы у меня ее украли, а это ВСЕ, ЧТО У МЕНЯ БЫЛО!

Он замолчал. Потом наклонился к уху мсье Лакоста и произнес достаточно громко, чтобы все ясно расслышали:

– А раз уж я не получил того, что мне причиталось… я пришел вздуть должника.

Внезапно послышался шум торопливых шагов.

Как только мсье Деламбр понял, что мсье Кузен только что сбежал по коридору, он развернулся и выстрелил во входную дверь, но целился он слишком высоко и только проделал большую дыру в переборке. Он кинулся вон, споткнулся о стул, который мсье Кузен перевернул на ходу, и едва не шлепнулся вместе со своим пистолетом. И все же умудрился добраться до коридора. Мы видели, как он двумя руками поднял оружие, заколебался, потом руки его упали. Слишком поздно.

Теперь ему предстояло выбрать из двух зол: бежать за мсье Кузеном, оставив нам на откуп помещение и телефоны, или остаться с нами, предоставив мсье Кузену возможность вызвать помощь.

Он оказался в ловушке.

Еще могли произойти самые разные события с самыми разными последствиями, но независимо от того, пройдет все хорошо или плохо, выйдут ли из этой переделки одни живыми, а другие мертвыми, ничто не меняло глубокой уверенности: в некотором смысле это был конец.

Опыт научил меня, что человеку нужно всего несколько секунд, чтобы превратиться в буйнопомешанного. Все основные ингредиенты (чувство унижения или несправедливости, крайнее одиночество, оружие и мысль, что «терять нечего») сошлись воедино, чтобы мсье Деламбр забаррикадировался вместе с нами против полиции.

Когда он вернулся в комнату, опустив голову, как проигравший, с пистолетом, болтающимся в опущенной руке, я действительно подумал, что настала очередь мсье Деламбра плакать.

32

Он мог бы просто дать задний ход, но я думаю, что это было выше его сил. Он достиг точки невозврата и, без сомнения, не понимал, как все закончить. Это всегда самое трудное – заканчивать.

Он подтащил стул и теперь сидел спиной к двери, лицом к своим заложникам.

Перед нами другой человек.

Он разбит и измотан. Повержен. Уперев локти в колени, он небрежно держит оружие в правой руке, уставившись в пол с отсутствующим видом. В левой руке он вертит какой-то небольшой предмет из оранжевой ткани. Кажется, к нему прикреплено что-то вроде колокольчика, издающего сухое позвякивание. Похоже на талисман.

Он на другом конце зала, слишком далеко, чтобы кто-то мог надеяться добраться до него раньше, чем он успеет поднять оружие.

О чем я думаю в этот момент? Ну, я спрашиваю себя, на что он надеется? Он принес заряженное оружие, значит не исключал, что придется им воспользоваться, но с какой целью? Как я ни прокручивал этот вопрос у себя в голове, зрелище, которое он являет нам на данный момент, подтверждает: мсье Деламбр действовал как отчаявшийся человек. И в своем отчаянии он не исключал, что придется дойти до убийства.

Как и предсказал мсье Кузен до своего бегства, рана Кадера перестала кровоточить. Что до меня, я наложил жгут, который сдавил рану, кровотечение прекратилось, остальное было уже делом терпения.

Группа успокоилась и впала в состояние, близкое к бодрствованию перед боем. Плач прекратился, ворчание, стоны и жалобы тоже. Все заняло намного меньше часа. Но произошло столько всего, что люди буквально измотаны.

И вот наступил финальный акт.

Каждый боится его и собирает как может силы, наскребая по внутренним закромам. Если бы в своем намерении держать нас здесь мсье Деламбр дал слабину, появилась бы надежда, но достаточно глянуть на него, чтобы увериться: этот человек пойдет до конца. И никто не может предсказать, каков будет этот конец.

Поэтому, когда до нас доносятся первые звуки полицейских сирен, минут сорок пять спустя, каждый задается вопросом: чем обернется это испытание? Мсье Деламбр или сдастся, или окажет сопротивление. Орел или решка. Каждый ставит на свое. И ждет результата.

Когда сирены приближаются, мсье Деламбр даже не поднимает головы. Он не делает ни малейшего движения, совершенно упав духом. Я внимательно вслушиваюсь, различаю пять полицейских машин и две «скорые помощи». Мсье Кузен оказался энергичным и убедительным, а власти отнеслись к делу со всей серьезностью. Слышны торопливые шаги на парковке. Копы оценивают масштаб проблемы. Сначала оцепят здание. Через несколько минут прибудет и Бригада быстрого реагирования. И мы перейдем к фазе переговоров – на пять минут или на тридцать часов, в зависимости от того, насколько мсье Деламбр окажется понятливым, ловким и готовым к сопротивлению. Поскольку он по-прежнему разглядывает свои ноги, погрузившись в размышления, заложники смотрят друг на друга, безмолвно задают вопросы, и личная тревога каждого, суммируясь, превращается в тревогу коллективную. Мсье Дорфман собственным самообладанием пытается успокоить остальных, поочередно заглядывая каждому в глаза. А вот мсье Лакост с самого начала был застигнут врасплох и так и не сумел собраться. У него лицо проигравшего.

Засвистел мегафон, и зазвучал первый голос:

– Здание окружено…

По-прежнему сидя на своем стуле, ни секунды не колеблясь, мсье Деламбр с усталым видом протянул руку, даже не подняв головы, и выпустил пулю в окно, стекло которого за опущенной шторой разлетелось с диким грохотом. Все заложники, усыпанные дождем осколков, инстинктивно сжались в комок, прикрыв голову руками.

Потом мсье Деламбр встал. Он подошел к своему атташе-кейсу, открыл его, не принимая никаких предосторожностей на наш счет, как если бы мы не представляли больше проблемы. Достал две обоймы для беретты. Хватит, чтобы выдержать осаду. Вернулся и снова сел. Две обоймы лежат у него в ногах. Это очень дурная новость. Последняя фаза началась далеко не лучшим образом.

После первого заявления в мегафон полиция не стала настаивать. Несколько минут спустя мы снова услышали шум машин. Бригада быстрого реагирования прибыла. Им потребовалось двадцать минут, чтобы изучить планы здания, запустить, если это возможно, зонды с микрофонами и видеокамерами с целью наблюдения за тем, что происходит в нашем помещении, выдвинуть ближе команды невралгического воздействия с тем, чтобы полностью блокировать здание. Параллельно с этим ББР разместит в окнах напротив элитных стрелков, способных в случае малейшего недосмотра со стороны мсье Деламбра всадить ему пару пуль в голову.

Я отвел минут двенадцать на необходимую подготовку до первого звонка переговорщика, и, как мне кажется, не слишком ошибся.

Он позвонил по внутреннему телефону, который стоял на полу у стены, справа от мсье Деламбра.

Все взгляды обратились к аппарату, но потребовалось около дюжины звонков, чтобы побудить мсье Деламбра подняться. Он выглядел совершенно разбитым. Аппарат был чем-то вроде коммутатора с кнопочной панелью. Мсье Деламбр снял трубку, сказал «алло», сначала безрезультатно, потом нажал одну кнопку, другую, очень быстро впал в раздражение и стал тыкать во все кнопки подряд, и в конце концов мы услышали голос его собеседника, потому что среди прочих он нажал кнопку громкой связи. Его это вроде бы не смутило.

– Господин Деламбр, я капитан Прюно.

– Чего вы хотите?

Мсье Деламбр прошелся по комнате.

– Все хорошо.

– У вас двое раненых.

Беседа развивалась предсказуемым образом по обычным правилам. Мсье Деламбр очень быстро заявил, что никого не выпустит и пусть «приходят за ним сами». И чтобы придать веса своему заявлению, вытянул руку и выстрелил в два оставшихся окна. На пластиковых шторах, сквозь которые он стрелял, остались две большие обуглившиеся дыры, что давало отчетливое представление, к чему может привести стрельба мсье Деламбра, если в качестве цели он выберет кого-то из нас вместо окон. В эту секунду элитные стрелки из ББР, без сомнения, напряглись в надежде разглядеть мсье Деламбра сквозь отверстия в шторах, но он находился слишком далеко от окон, чтобы они могли на что-либо отважиться.

Ни у Кадера, ни у меня не оставалось шансов вмешаться. Пока мы дожидались приезда полиции, я тайком поглядывал на Ясмин, которая до сих пор вела себя крайне незаметно. За время долгого ожидания и до момента появления полиции, миллиметр за миллиметром, ей удалось сменить позу, подведя одну ногу под ягодицы, что обеспечивало хороший толчок, и перенеся вес тела на противоположную руку, что давало возможность сделать бросок. Настоящая профессионалка. Она сидела метрах в семи от мсье Деламбра, и я знал, что она готова прыгнуть на него, если он даст малейшую слабину. Поэтому чуть раньше, когда мсье Деламбр пошел за запасными обоймами, я дал ей понять, что нужный момент еще не настал. Правильным интервалом будет тот, когда мсье Деламбр расстреляет свой последний патрон. Пока он заметит, что магазин пуст, пока возьмет новую обойму, пока перезарядит – да перед Ясмин просто столбовая дорога проляжет! Я бы не дал и одного шанса из ста мсье Деламбру против этой девушки, быстрой, как горный поток, и прекрасно тренированной. На данное время у него оставалось три заряда, и он был готов стрелять по всему, что движется, что, как ни парадоксально, было добрым знаком, потому что приближало удобный момент для действия. Нам предоставлялась неожиданная возможность вмешаться до ББР.

Если быть до конца откровенным, в этом и состояла моя единственная цель.

Я чувствовал себя посрамленным, и для меня было делом чести урегулировать ситуацию самому до прибытия сил правопорядка. Это было тем более притягательным, что, поскольку у мсье Деламбра имелось оружие, я мог спокойно уложить его на месте, ничем не рискуя: статус законной самозащиты мне был обеспечен заранее. Достаточно было устроить так, чтобы на глазах у других заложников я был вынужден стрелять очень быстро, как если бы у меня не хватило времени как следует прицелиться. На самом деле мне было достаточно нескольких десятых секунды, чтобы всадить ему пулю в голову, что я и намеревался исполнить.

Но, как видно, ничему не суждено было пройти так, как я замыслил.

Мсье Деламбр, который при всем том казался совершенно сбитым с толку, очевидно, вспомнил о полученных советах. Он сидел на стуле спиной к двери, лицом к группе заложников, и, пока мы с нетерпением ждали, когда же он выпустит последнюю пулю, он неожиданно вытащил обойму, которой пользовался, и вставил новую. У него это заняло не больше четырех секунд, и, пока мы соображали, что же произошло, у мсье Деламбра уже оказалось перезаряженное оружие с тринадцатью полновесными пулями, готовыми к бою.

Ясмин оставалась на высоте, но я знал, что внутри у нее все опустилось.

Мы шли прямиком к штурму ББР со всеми возможными последствиями.

Наше помещение находилось на четвертом этаже, и через три окна из четырех, разнесенных пистолетными выстрелами, воздух врывался мощными порывами. То, что поначалу было даже приятно, сейчас причиняло реальные неудобства. Выберет ли ББР этот путь доступа? Такое тоже возможно. Я бы поставил на одновременное проникновение в двух разных точках: со стороны коридора и извне, – тиски, из которых мсье Деламбр, будучи в одиночестве, не сможет выбраться. И, увидев, как он без предупреждения стреляет по окнам, причем настоящими пулями, нападающие не оставят человеку, удерживающему двенадцать заложников, двое из которых ранены, ни одного шанса остаться в живых.

Расследование полиция и ББР провели с молниеносной скоростью: личность мсье Деламбра была быстро установлена, что позволило переговорщику обратиться к нему по имени при первом же контакте. В сущности, на основе сообщенных мсье Кузеном сведений было не очень трудно добраться от мсье Дорфмана до мсье Лакоста, а возможно, и наложить руку на его сотрудницу мадемуазель Збиковски, у которой имелись все ключи к данной истории.

Первый раунд переговоров оказался коротким и завершился тремя выстрелами из пистолета. Не придется слишком долго ждать, пока команда ББР возьмется за дело. Так и случилось минут десять спустя.

Мсье Деламбр встал на втором звонке. Ясмин, как и я, отслеживала его манеру поведения. Когда он разговаривает, отводит ли он глаза? Куда направляет оружие во время разговора? Перемещается ли он настолько, насколько позволяет длина телефонного шнура? Он яростно понажимал несколько кнопок, часть которых, без сомнения, работала взаимоисключающе, и громкая связь осталась включенной.

– Мсье Деламбр, чего вы хотите?

Снова голос капитана Прюно, ясный, спокойный, от его тембра так и веет профессионализмом.

– Не знаю… Вы можете найти мне работу?

– Да, я так и понял, что проблема лежит в этой области.

– Ну да, небольшая проблема. «В этой области». У меня есть для вас одно предложение.

– Слушаю вас.

– Все люди, которые здесь со мной, имеют работу. Если я уложу одного – не имеет значения, кого именно, – и освобожу остальных, вы дадите мне его должность?

– Поговорить можно обо всем, мсье Деламбр, подчеркиваю, обо всем, в том числе и о ваших поисках вакансии, но для этого сначала нужно освободить нескольких заложников.

– Поговорить о деньгах, например?

Переговорщик сделал секундную паузу, оценивая масштаб проблемы.

– Вы хотите денег? Сколько?

Но прежде чем он успел закончить фразу, мсье Деламбр выстрелил в последнее окно, осколки которого посыпались на согнутые спины заложников.

Когда мы снова открыли глаза, мсье Деламбр уже повесил трубку и вернулся на свое место. Внизу, на парковке, была слышна шумная возня. Не так просто полицейским было иметь дело с типом, который отвечал на вопросы, выбивая стекла выстрелами из пистолета.

Телефон зазвонил снова, минут через пять.

– Ален…

– Господин Деламбр, если не возражаете. Мы с вами на бирже труда вместе не сидели!

– Ладно. Господин Деламбр, как пожелаете. Я вам звоню, потому что тут рядом со мной кое-кто хочет с вами поговорить. Передаю ей трубку.

– НЕТ!

Мсье Деламбр закричал и бросил трубку. Но остался стоять на месте у телефона, парализованный, не говоря ни слова и не шевелясь.

Ясмин пристально на меня смотрит, ожидая знака, не настал ли нужный момент, но я знаю, что переговорщик после такого ответа не остановится. И точно, через несколько секунд телефон снова звонит, но на этот раз говорит не переговорщик из ББР. Это женщина. Молодая. Меньше тридцати лет, на мой взгляд.

– Папа?

Дрожащий, взволнованный голос. Мсье Деламбр переминается с ноги на ногу.

– Папа, ответь мне, пожалуйста…

Но мсье Деламбр говорить не может. Он держит телефон в левой руке, оружие в правой, но ничто, как кажется, не может помочь ему высвободиться из того положения, в которое погружает его этот голос. Ему труднее слышать этот голос, чем прикончить мсье Дорфмана пулей в голову, но, возможно, все сводится к одному и тому же: неоспоримому признаку безвыходного отчаяния. Еще немного, и мне станет его жалко.

Какое-то замешательство на том конце провода, никто не знает, что будет дальше.

Теперь говорит другая женщина, постарше.

– Ален, – произносит она, – это Николь.

Мсье Деламбр буквально застывает на месте.

Женщина захлебывается в рыданиях и не может произнести ни слова. Слышны только всхлипы. В нас это вызывает странное волнение, потому что она оплакивает не нашу судьбу, а того, кто держит нас пленниками и угрожает смертью вот уже больше часа.

– Ален, – говорит она, – умоляю… ответь мне.

И этот голос, и эти слова производят на мсье Деламбра сокрушительное действие. Он просто говорит, очень тихо:

– Николь… прости меня.

Только это.

Ничего больше.

После этого он кладет трубку, берет ящик, в который были сложены наши мобильники и часы. Потом подходит к окну, приподнимает штору и выбрасывает наружу все содержимое ящика. Одним движением. Все разом. Я не знаю, зачем он это делает, уверяю вас, это совершенно удивительно. В любом случае ответной реакции ждать не приходится.

Первая пуля проходит в нескольких миллиметрах от его правого плеча, вторая свистит в воздухе в той точке, где секунду назад находилась его голова. Он падает на пол и тут же разворачивается к нам с пистолетом в вытянутых руках. И правильно делает, потому что Ясмин уже на ногах, готовая к прыжку.

– На пол! – кричит он ей.

Ясмин подчиняется. Мсье Деламбр отползает и встает несколькими метрами дальше. Он направляется к двери, открывает ее и поворачивается к нам.

– Можете идти, – говорит он. – Все кончено.

Всеобщее изумление.

Он только что сказал «все кончено», но никто в это не верит.

Мсье Деламбр несколько секунд так и стоит с приоткрытым ртом. Он прав, все кончено. У меня мелькает мысль, что он хочет нам что-то сказать, но ему это не удается, слова остаются внутри, в его голове. Телефон продолжает звонить. Мсье Деламбр не делает ни малейшего движения, чтобы снять трубку.

Потом поворачивается и выходит.

Последний звук, который мы от него слышим, – это щелчок замка, который он запирает со стороны коридора.

Мы заперты.

Мы свободны.

Следующее мгновение не поддается описанию. Все заложники вскочили и кинулись к окнам. Едва они сорвали шторы, мне и моей команде потребовалась вся наша энергия и весь дар убеждения, чтобы помешать им влезть на подоконник и выпрыгнуть. Паника была еще та.

С парковки, увидев, как заложники прилипли к окнам, полицейские не сразу поняли, что происходит. Переговорщик позвонил по внутренней линии. Ответила Ясмин и описала полиции, какой ей виделась ситуация: мы не могли быть уверены, что мсье Деламбр не передумает. Все было очень неопределенно, и я разделял беспокойство полицейских. Например, никто не знал, где находится он сам со своим пистолетом и двумя полными обоймами. Действительно ли он отказался от своих намерений? Или устроил засаду где-то в здании?

Кадер изо всех сил пытался успокоить мсье Люсея, мадам Камберлин и мсье Гено. Самым возбужденным был мсье Ренар. Он орал: «Заберите нас! Заберите нас!» – и Ясмин не нашла ничего лучшего, чем залепить ему две звонкие пощечины, которые возымели немедленный эффект, мгновенно его успокоив.

Ковыляя как мог, я добрался до телефона и представился. После чего у меня состоялась короткая беседа с капитаном из ББР.

Минут через десять вдоль внутренней стены здания были установлены лестницы. Тут же поднялись две команды из ББР в пуленепробиваемых жилетах, касках, вооруженные винтовками с оптическим прицелом. Первая команда обеспечивала нашу защиту, в то время как вторая открывала внутренние двери, давая доступ другим командам, которые немедленно отправились на поиски мсье Деламбра.

Через несколько секунд мы все уже были на парковке, укутанные в серебристые одеяла…

Вот приблизительно то, что я рассказал полицейским и повторил судье.

Похоже, что мсье Деламбр положил свое оружие и две обоймы на пороге кабинета, где он закрылся. Команда ББР нашла его лежащим у письменного стола, головой он уткнулся в колени, руки держал на затылке.

Он не оказал никакого сопротивления.

В моем активе добрая дюжина операций, более сложных и опасных, чем эта. Кадер, Ясмин и я назавтра же устроили подробный разбор полетов. Потому что в каждой операции есть что-то поучительное и всегда нужно прокрутить пленку на малой скорости, кадр за кадром, чтобы вытянуть из каждой детали, пусть самой незначительной, все, чем можно обогатить наш опыт, который и обеспечивает нам средства к существованию. После чего каждый отбывает в своем направлении, к новому заданию.

Но на этот раз все обернулось иначе.

Картинки этих часов – всего-то не больше половины дня – циклично прокручиваются в моей голове, как если бы в них содержалось подсознательное послание, которое от меня ускользнуло.

Говорю себе, что это глупо, и перехожу к другим делам, но ничего не помогает: день за днем картинки возвращаются.

Всегда одни и те же.

Мы на парковке. Все испытывают облегчение. Команда ББР, которая обнаружила мсье Деламбра, связалась с агентами на парковке, чтобы дать сигнал к окончанию операции. Моя нога стала предметом тщательных забот. Машины «скорой помощи» окружают нас кольцом. Капитан ББР пожимает мне руку. Мы обмениваемся парой слов.

Со своего места я вижу освобожденных заложников. Каждый реагирует в зависимости от своего темперамента. Мсье Гено снова облачен в костюм, хотя костюм этот в плачевном виде, к мадам Камберлин вернулись краски жизни, и она уже стерла следы потекшего макияжа, покрывавшего ее щеки всего несколько минут назад. Они окружили мсье Дорфмана, который с улыбкой отвечает на их вопросы. Власти не нужно много времени, чтобы вновь занять свое место. Такое ощущение, что заложники нуждаются в ней как в некоем жизненно важном ориентире. Но вот что совершенно потрясающе: никто не держит зла на главу «Эксиаль-Европы» за то, что он организовал эту ролевую игру, столь же жесткую, сколь и жестокую. Напротив, все находят саму идею очень продуктивной. Одни – потому что реагировали правильно и теперь надеются войти в доверие, другие – чтобы заставить забыть свою слабость. Решительно, жизнь набирает ход с головокружительной скоростью. Высоченный силуэт мсье Кузена отчетливо выделяется на фоне других. Результат очевиден: он герой истории, тот, кто воплотил в себе коллективное мужество, он великий победитель этого дня. Он не улыбается. Похож на кандидата, которому только что объявили о его избрании, и он делает вид, что не придает этому слишком большого значения, дабы показать превосходство своего интеллекта. Но достаточно глянуть, какое место он занимает рядом с мсье Дорфманом, и оценить ту невидимую уважительную дистанцию, на которой держатся от мсье Кузена коллеги, еще менее трех часов назад глубоко его презиравшие, чтобы понять: он вышел безусловным победителем из этого испытания. Билет на нефтеперерабатывающие предприятия Сарквиля, по мнению всех присутствующих, ему гарантирован.

Мсье Лакост уже на телефоне. Природный рефлекс, не иначе. Он оживленно что-то говорит. По мне, так ему придется немало потрудиться. Ему еще предстоит объясняться со своим клиентом мсье Дорфманом, в чем и желаю ему всяческого успеха…

Чуть подальше мсье Ренар уже описывает прессе со сдержанными и оттого еще более выразительными жестами все обстоятельства нашего заключения и последующего освобождения. Эта лучшая его роль. Полагаю, что мсье Ренар может умереть сегодня вечером в своей постели – счастливым.

Мигалки медленно вращаются, моторы машин урчат, придавая всей сцене успокоительную атмосферу завершения кризиса.

Вот о чем я вспоминаю.

И еще о двух незнакомых мне женщинах. Матери и дочери. Жена мсье Деламбра очень красивая женщина. Я хочу сказать, очень привлекательная. Ее дочь, лет тридцати, обняла мать за плечи. Ни та ни другая не плачут. Они с тревогой вглядываются в двери здания. Им сообщили, что мсье Деламбр был задержан без оказания сопротивления и что он не ранен. Появляется третья женщина, тоже лет тридцати. Хоть и очень красивое, ее испуганное лицо осунулось и постарело. Все три женщины судорожно сжимают руки, когда команда ББР выходит с мсье Деламбром.

Вот именно эти картинки ко мне все время и возвращаются.

Я сижу дома. Один. Все это произошло около шести недель назад.

Сегодня вторник. У меня есть работа, но ничего срочного.

Позавчера позвонила Ясмин из Грузии узнать, какие новости. Спросила, продолжаю ли я пережевывать ту историю. Я со смехом заверил ее, что, разумеется, нет, но это не совсем правда. Еще сегодня утром, потягивая кофе под раскидистыми деревьями в сквере, я снова увидел, как выводили мсье Деламбра.

Забавно. Как иногда сцепляются воспоминания.

Было десять утра. У меня перед глазами возникли агенты ББР, несущие мсье Деламбра.

Как только они его окружили в комнате для допросов, они надели на него что-то вроде смирительной рубашки из черной ткани. Я этой системы не знал. Капитан Прюно объяснил мне, что это очень удобно. Короче, мсье Деламбр был запеленут в эту штуку, и его несли, как в гамаке. Он лежал на спине. Копы из ББР держали его на весу на четырех ремнях, и его тело раскачивалось в ритме их энергичных шагов, когда они направлялись к машине, куда должны были поместить его для транспортировки. Видно было только лицо. Его пронесли в нескольких метрах от трех женщин, которые заплакали, увидев его в таком положении. Жена потянулась к нему, но напрасно. Он промелькнул мимо них в одну секунду – так быстро пробежали копы из ББР.

И вот что не дает мне покоя после конца той истории.

Его взгляд.

Вот что засело в моем сознании и тревожило все эти недели. Его почти непроницаемое лицо. Никто бы ничего не заметил. Кажется даже естественным, что после всех перипетий лицо мсье Деламбра наконец обрело выражение покоя и облегчения.

Но все дело в том, как он посмотрел на меня, когда его проносили мимо. Это продлилось долю секунды. Он не выглядел проигравшим, побежденным, как я ожидал.

Он выдержал мой взгляд с полной безмятежностью.

У него был взгляд победителя.

А за ним угадывалось что-то вроде улыбки.

Картинка мимолетная, но стойкая.

Мсье Деламбр покидает сцену с удовлетворением победителя и едва заметной улыбкой, похожей на… подмигивание.

С ума сойти…

Я снова прокручиваю кинопленку.

Теперь, когда я ухватил нужное воспоминание, я отчетливо вижу его лицо. Эта улыбка – вовсе не прощальный реванш побежденного.

Это улыбка победителя.

Вот картинка.

Кадры бегут в обратном порядке, я запускаю фильм с конца. ББР появляется со своими дымовыми шашками. До этого заложники толпятся, пытаясь пролезть в окна. Еще раньше мсье Деламбр говорит: «Все кончено».

Вот дерьмо!

Мсье Деламбр один в комнате, где он ждет, когда придут его арестовать. Команда ББР нашла его лежащим у письменного стола, головой он уткнулся в колени, руки держал на затылке.

Именно поэтому я хочу подчеркнуть совпадение. Ведь как раз в тот момент, когда я все понял, зазвонил телефон.

Это был мсье Дорфман, руководитель «Эксиаль-Европы».

Я еще никогда не говорил с ним по телефону. Он был на вершине цепочки клиентов, ее завершающим звеном. Единственной договаривающейся стороной, с которой я имел дело, был мой собственный шеф, то есть мсье Лакост. Кстати, именно это я и попытался ему объяснить.

– Больше никакого Лакоста.

Тон был непререкаемым. Как вы, без сомнения, заметили, мсье Дорфман не очень привык, чтобы ему перечили.

– Господин Фонтана, возьметесь ли вы за новое задание в русле того, которое вам было поручено раньше?

– В принципе, да. Это вопрос…

– Деньги не проблема! – раздраженно прервал меня он.

После паузы мсье Дорфман просто добавил:

– Видите ли, господин Фонтана, перед нами… очень серьезная проблема.

И поскольку я сам только что все понял, то очень спокойно ответил:

– Меня это совершенно не удивляет. При всем моем уважении, мсье, у меня такое впечатление, что нас поимели. И по полной программе.

Молчание.

Затем:

– В сущности, можно сказать и так, – заключил мсье Дорфман.

После

33

Чтобы найти работу, я, как мне казалось, был готов на все, но вот тюрьма в этот список не входила.

Я сразу понял, что не обладаю ни малейшей генетической предрасположенностью к выживанию в подобном месте. В дарвиновской генеалогии приспособляемости к тюремному окружению я располагаюсь в самом низу лестницы. Есть и другие вроде меня, которые оказались здесь по воле случая, из-за несчастного стечения обстоятельств или по дурости (лично я по всем трем причинам) и которые барахтаются как могут в глубоком ужасе. Это вроде как прогуливаться с табличкой: «Идеальная добыча: налетай!» Именно среди таких жертв «тюремного шока» и набираются первые самоубийцы.

Достаточно сделать шаг из своей камеры, чтобы понять, к какой социальной страте ты принадлежишь: лично я отношусь к группе тех, кто немедленно получает удар кулаком в морду и из кого вытряхивают все, что еще не забрала администрация. Я даже не заметил, как этот тип приблизился: я оказался на полу с расквашенным носом. Он склонился надо мной, взял мои часы и обручальное кольцо, потом зашел в мою камеру и сгреб там все, что ему приглянулось. Поднявшись на ноги, я сказал себе, что последнее общение с Мехметом с точностью предвосхитило события моей будущей жизни, но с двумя существенными различиями: во-первых, победа переместилась в другой лагерь, а во-вторых, число потенциальных Мехметов явно превышало то, что предусмотрено для одного-единственного человека. Сражение началось не в мою пользу. Остальные глазели на меня, сложив руки. Унизительным было не только схлопотать по морде вот так, с первых же шагов; можно сказать, что нечто подобное случалось со мной с первых же дней моей безработной жизни. Нет, унизительным было оказаться жертвой действия, которое предвидели все, кроме меня. Парень, который перетряс все мое добро, просто оказался проворнее других, меня поджидавших. Он в два счета довел до моего сведения, что это место – зверинец и отныне за все придется сражаться.

С тех пор как я здесь, сюда прибыло человек тридцать новых заключенных, и единственные, кто умел за себя постоять, были рецидивисты. Стать новичком в моем возрасте не очень-то утешительно. Я заметил, кстати, что в дальнейшем поступал как другие: скрещивал руки и наблюдал за спектаклем.

Николь пришла повидаться со мной в самом начале моего заключения. Мой нос напоминал свиной пятачок. Мы представляли собой довольно «парадоксальную пару», потому что Николь, напротив, постаралась и была прекрасна, как день, – великолепно подкрасилась, надела пестрое платье с запáхом спереди, которое я обожал, потому что всегда дергал за маленький шнурочек… короче, она хотела выразить мне доверие, желание, она хотела сделать мне как лучше, придать спокойствия, которого ситуация совершенно не внушала, но которое она считала необходимым, чтобы вступить в грядущий период нашей жизни. Когда она увидела мое лицо, то сделала вид, что все нормально. Ей это дорогого стоило, потому что медбрат, не отличавшийся деликатностью, только что поменял мне повязки. Снова началось носовое кровотечение, в каждую ноздрю был воткнут большой ватный тампон, дышать приходилось ртом, а ранки по обеим сторонам шва все еще были покрыты кровяной коростой. Еще мне было немного больно открывать правый глаз, веко увеличилось раза в три. Заживляющая мазь была желтой, как моча, и блестела в неоновом свете.

Итак, Николь усаживается напротив меня и улыбается. Тут же отбрасывает вопрос «Как дела?» и начинает рассказывать о дочерях, вглядываясь в какую-то воображаемую точку в середине моего лба; заговаривает о доме, о всяких бытовых мелочах, и через несколько минут молчаливые слезы начинают катиться по ее щекам. Она продолжает говорить, словно не замечая их. Наконец слова застревают у нее в горле, а поскольку она думает, что показала себя слабой в то время, когда я нуждался в ее силе, она произносит: «Прости» – очень просто, вот так, «прости», – и опускает голову, раздавленная масштабом катастрофы. Решается достать из сумки платок и роется там бесконечно долго. Мы оба опускаем голову, побежденные.

Я осознаю, что впервые с момента нашего знакомства мы до такой степени разделены.

Это «прости», сказанное Николь, действительно надрывает мне душу, потому что ей сейчас очень трудно, а это только начало. Надо заполнять столько бумаг, проблемы так и сыплются. Я говорю ей, что она не должна чувствовать себя обязанной приходить сюда, но она отвечает:

– Я и так сплю без тебя…

От ее слов у меня буквально перехватывает горло.

А потом, когда ей удалось все-таки взять себя в руки, превозмочь свое горе, Николь захотела задать мне несколько вопросов. Она столько всего не понимала. Что на меня нашло? Физически я больше не походил на ее мужа, и мои поступки тоже не могли быть поступками человека, которого она потеряла.

В кого я превратился? Вот вопрос.

Это как при несчастных случаях: ее мозг зациклился на второстепенных деталях. Она до сих пор под впечатлением.

– Как ты нашел оружие с настоящими пулями?

– Купил.

Она хотела бы спросить где, за сколько и как, но очень быстро добирается до главного вопроса:

– Ты хотел убить этих людей, Ален?

А вот на это ответить сложно, потому что да, полагаю, что да. Я заверяю:

– Конечно же нет, ну что ты…

Разумеется, Николь не верит ни одному моему слову.

– Тогда зачем ты его купил?

У меня такое впечатление, что этот пистолет будет стоять между нами еще очень долго.

Николь снова начинает плакать, но теперь не скрывает этого. Она протягивает ко мне руки, хватает мои ладони, и я больше не могу скрывать очевидное: мое обручальное кольцо исчезло. Наше обручальное кольцо, конечно же, уже отдано за отсос молодому проституту, который несколько дней поносит его в ухе, пока не обменяет на дозу дури, колес или метанола… Николь ничего не говорит, она заносит информацию в ту колонку, которая в один прекрасный день позволит оценить объем наших совместных потерь. И возможно, итог нашего банкротства.

Я прекрасно знаю, что у нее вертится на кончике языка единственный вопрос, который она никогда не задаст: «Почему ты меня покинул?»


Однако хронологически самым первым посещением был визит Люси. Естественно. Копы арестовали меня и спросили, есть ли у меня адвокат, я назвал Люси. Кстати, она была готова прийти. С момента, когда меня арестовала ББР, Люси знала, что ей я позвоню первой. Она крепко обнимает меня, расспрашивает, как я себя чувствую, и ни слова о том, что сама думает о происшедшем, ни одного упрека – это такое облегчение! Именно поэтому я не стал бы звать ее сестру, даже если бы та была адвокатом.

Полицейские устроили нас в маленькой комнатке, и время пошло. Мы не стали давать волю излияниям, боясь, что нас обоих захлестнут эмоции, и я спрашиваю Люси, каковы следующие действия, как все будет развиваться дальше. Люси в общих чертах описывает мне процедуру, но, едва осознав, в чем недопонимание, мгновенно реагирует:

– О нет! Нет, папа, это невозможно!

– Не понимаю почему. Совсем наоборот: я в тюрьме, моя дочь – адвокат, что может быть логичней!

– Я адвокат, но я не могу быть ТВОИМ адвокатом!

– Почему? Это что, запрещено?

– Нет, не запрещено, но…

– Но что?

Люси посылает мне очень милую улыбку, которая напоминает мне ее мать, что при данных обстоятельствах вгоняет меня в полную депрессию.

– Послушай, – говорит она как можно убедительней, – то, что ты там сделал, папа, уж не знаю, отдаешь ли ты себе полностью в этом отчет, но это очень… серьезно.

Она обращается ко мне как к ребенку. Я делаю вид, что не замечаю этого: ее реакция кажется мне естественной, учитывая, в каком направлении пошел разговор.

– Я не знаю, как судья станет квалифицировать факты. Имеет место как минимум «незаконное лишение свободы», возможно «с отягчающими обстоятельствами», а поскольку ты стрелял в полицию…

– Я не стрелял в полицию, я стрелял в окна!

– Да, такое возможно, но за окнами была полиция, и это называется «вооруженное нападение на представителя власти».

Когда ничего не понимаешь в юриспруденции, подобные выражения вызывают мгновенный страх. И возникает единственно важный вопрос:

– И на сколько это тянет? По максимуму?

Горло пересохло, язык тоже, и такое ощущение, что голосовые связки скребут по наждачной бумаге. Люси вскидывает на меня глаза и какое-то мгновение пристально вглядывается. На нее легла самая трудная задача: заставить меня выдержать испытание реальностью. И она выполняет ее с блеском. Моя дочь – чертовски хороший адвокат. Она говорит медленно, тщательно артикулируя каждое слово:

– То, что ты сделал, – это почти самое худшее: максимальное наказание, папа… Тридцать лет лишения свободы.

До сих пор эта цифра была предположением. В устах Люси она превращается в безумную реальность.

– А всякие сокращения срока?

Люси вздыхает:

– Не тот случай, уверяю тебя…

Тридцать лет! Эта перспектива меня просто убила, и Люси это прекрасно видит. Я и так в плачевном состоянии. Ее подтверждение меня просто добило. Наверное, я расплылся на стуле и не мог больше себя контролировать – я плачу. Знаю, что нельзя, что плачущие старики – самое непристойное зрелище, но это сильнее меня.

Прежде чем ввязаться в схватку, то есть за два дня до захвата заложников, я отвел на все про все меньше двух часов, чтобы прикинуть юридические риски. Я открыл и пролистал две-три книги по юриспруденции, рассеянно почитал: мною владела бешеная ярость. Я знал, что ввязываюсь в нечто отчаянное, но последствия были куда более абстрактны, чем моя ненависть.

Я умру здесь – вот что говорю я себе сейчас.

И достаточно глянуть на Люси, чтобы понять, что она думает то же, что и я. Даже о половине этого срока, даже о пятнадцати годах невозможно и помыслить. Сколько мне будет, когда я выйду, – семьдесят пять, восемьдесят?

Даже если я умудрюсь сделать так, чтобы мне не расквашивали физиономию пару раз в месяц, – это невозможно.

Я плачу навзрыд. Люси сглатывает слюну.

– Мы будем бороться, папа. Во-первых, это максимальный срок, и нигде не сказано, что присяжные…

– Как – присяжные? Разве не судья?

– Конечно нет, папа! – Она в ужасе от глубины моего непонимания. – То, что ты сделал, подлежит суду присяжных.

– Присяжных? Но я не убийца! Я никого не убил!

Мои слезы, смешанные с возмущением, смехотворны. Для Люси ситуация становится все более и более сложной.

– Именно поэтому тебе требуется специалист. Я тут поспрашивала и на…

– У меня нет средств платить специалисту.

– Мы найдем деньги.

Я утер лицо тыльной стороной ладони:

– Правда? И где же это, интересно? Стой, у меня идея: давай попросим у Матильды и Грегори одолжить нам то, что я им оставил!

Люси раздражена. Я продолжаю:

– Оставь это. Не важно, я буду защищать себя сам.

– Даже не думай! Наивность в таких делах приводит только к одному результату: ты получишь по полной!

– Люси…

Я беру ее за руку и пристально смотрю в глаза:

– Если это будешь не ты, значит буду я. Но никто другой.

Моя дочь осознает, что не помогут ни убеждения, ни даже аргументы. Она понимает, что, возможно, ей ничего не остается, и чувствует себя совершенно беспомощной.

– Почему ты просишь меня об этом, папа?

Ко мне вернулось спокойствие. У меня перед ней огромное преимущество: я знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы моя дочь была моим адвокатом. Я думал об этом беспрерывно все последние часы. Для меня иного выхода нет. Мое решение окончательно.

– Мне скоро шестьдесят, Люси. На кону – оставшиеся годы моей жизни. Я не хочу доверять это кому-то, кого не знаю.

– Но это же не психотерапия, папа, – это заседание суда присяжных! Тебе нужен профессионал, специалист! – Она пытается найти слова. – Я не знаю, как работать с судом присяжных, это же совершенно особое дело. Это… это…

– Это то, о чем я тебя прошу, Люси. Если ты не хочешь, я пойму, но если не ты…

– Ну да, ты мне уже говорил! Это шантаж!

– Конечно! Я рассчитываю, что ты меня любишь достаточно, чтобы согласиться помочь мне. И если я ошибаюсь, скажи!

Голос мой поднялся и тут же заглох. Тупик. Больше мы ничего друг другу не говорим. Она нервно моргает. Думаю, она уступит. Пусть эта мысль пробьет себе дорогу у нее в голове. У меня есть шансы.

– Я должна подумать, папа. Я не могу тебе ответить вот так сразу…

– Не торопись, Люси, время есть.

Но на самом деле времени нет. Очень скоро придется совершать кучу всяких процессуальных, судья потребует сообщить, с кем ему обсуждать дело, мне нужны будут советы, какой линии защиты придерживаться, начнутся ужасные сложности…

– Я подумаю. Не знаю.

Люси нажимает на звонок. Больше ей сказать нечего. Мы быстро прощаемся. Не думаю, что она затаила на меня обиду. Пока еще нет.

34

Мое дело очень быстро попало на первые полосы. В том числе и в вечерние новости по телевизору, что вряд ли улучшит отношение ко мне судьи, которому такое внимание прессы наверняка не понравится. Через день после ареста у меня появилась надежда, что ко мне потеряют интерес, потому что крупный босс тоже оказался в тюрьме за экономические хищения в астрономических размерах (мы в одном и том же следственном изоляторе, только ему полагается камера для особо важных персон). Может, таких, как он, перебор, а потому связанные с ними дела становятся банальщиной, – во всяком случае, передышка длилась недолго, и внимание прессы вновь переключилось на меня. Моя история находит более широкий отклик, чем его, потому что куда больше людей способны отождествить себя с безработным, у которого отказали тормоза, чем ощутить родство с крупной финансовой шишкой, который украл сумму, в шесть раз превышающую весь его фондовый опцион[20].

Журналисты провели параллель между моим захватом заложников и происшествиями в Америке, когда подростки расстреливали преподавателей и одноклассников. Я выглядел человеком, на которого безработица подействовала как лоботомия. Одержимым. Репортеры поговорили с моими придурками-соседями («Ну что вы, он был очень спокойным соседом. Кто б мог подумать…»), кое-какими бывшими сослуживцами («Ну что вы, он был очень спокойным сослуживцем. Кто б мог подумать…»), с моим куратором из Центра занятости («Ну что вы, он был очень спокойным безработным. Кто б мог подумать…»). Любопытно было наблюдать подобное единодушие в данном вопросе. Полное впечатление, что присутствуешь на собственных похоронах или читаешь свой некролог.

Со стороны «Эксиаль» тоже не преминули высказаться.

Прежде всего его светлость Поль Кузен himself[21]. Проявленное им мужество, разумеется, позволило ему снова завоевать доверие его работодателей. Возвращен в лоно. Именно то, о чем я сам мечтал. Я так и вижу его в Сарквиле: руководит увольнениями, которые затронут больше трехсот семей; он будет бесподобен.

Он так же гениален перед камерами, как и передо мной в финале захвата заложников: несгибаем, непримирим. Чистая вертикаль. Концентрат первых кальвинистов и пуритан Нового Света в одном флаконе. Поль Кузен – это капиталистическая версия Торквемады. По сравнению с ним статуя Командора – просто Микки-Маус. Не из тех, кто дает слабину. Я его узнаю́ на экране. Как в тот момент, когда он встал лицом к лицу со мной: прямиком к сути дела. Он само совершенство. «Недопустимо, чтобы предприятие становилось местом преступных действий». Он даже набросал картину: если все безработные начнут брать в заложники своих потенциальных работодателей… Представьте себе. Дрожь берет. Идея, которую он желает донести, яснее ясного: руководящие работники глубоко осознают лежащую на них ответственность, и всякий раз, когда какой-нибудь правонарушитель соберется сорвать зло на своем предприятии, он рискует встретить на своем пути очередного Поля Кузена. Действительно устрашающая перспектива.

В качестве американской кинозвезды выступает президент и генеральный директор Александр Дорфман. Он жертва. Сдержан, глубоко удручен столь ужасным происшествием. Грандиозен. Александр Дорфман, как должно быть известно каждому, – это президент, который очень испугался за своих сотрудников, он воплощение человечности. Он вел себя стоически, что вполне естественно, учитывая возложенную на него ответственность, он отдал бы жизнь за своих работников, это совершенно очевидно, он не колебался бы ни секунды. В отношении меня он беспощаден в высказываниях. Я угрожал его руководящим работникам, а таких вещей он не прощает. Подтекст понятен: боссы не позволят, чтобы им досаждали всякие безработные, даже вооруженные. Многообещающий посыл для грядущего судебного процесса.

Когда он выступает перед камерой, у меня такое впечатление, что он смотрит на меня лично. Потому что за его словами стоит послание, адресованное именно мне: «Деламбр, вы крупно просчитались, приняв меня за идиота, и я, безусловно, не стану дожидаться окончания вашего тридцатилетнего срока, чтобы оторвать вам яйца!» Многообещающее начало моей тюремной жизни.

Слушая его речь, я не сомневаюсь, что вскоре он даст о себе знать. Но на данный момент я гоню от себя эту мысль, потому что в день, когда нечто подобное случится, я представления не имею, как мне удастся вывернуться.

Потом репортаж переключается на меня, на мою жизнь, показывают снятые под разными углами окна нашей квартиры, входную дверь. Наш почтовый ящик. Это глупо, но видеть нашу фамилию, написанную на маленькой пожелтевшей этикетке, которую мы прикрепили, едва перебравшись в этот дом, мне было чудовищно тяжело. Я представил себе Николь, которая, не смея выйти из квартиры, разговаривает по телефону с дочерьми, вся в слезах.

Это разрывает мне сердце.

Просто невероятно, как далеко мы друг от друга.

Люси объяснила матери, что та должна делать или говорить, если журналисты пристанут к ней по телефону, на станции метро, в супермаркете, на тротуаре, на лестничной площадке, в коридоре ее архивного центра, в лифте. В туалете ресторанчика. По ее словам, если не отвечать ни на какие вопросы, газетчики скоро о нас забудут и вернутся только на процесс, который состоится не раньше чем года через полтора. Я воспринял сообщение об этом сроке с мужеством. Разумеется, я произвел подсчеты. Исходя из самого мягкого приговора, я вычел все сокращения срока, на какие только мог рассчитывать, и еще период предварительного заключения. В результате срок все равно получился неимоверно долгим. Никогда еще мой возраст не представлялся мне столь угрожающим.

Вдруг, благодаря телевидению, в своем следственном изоляторе я удостоился пятнадцати минут славы; о моем деле говорили, обсуждали, каждый высказывал свое мнение, у меня выспрашивали подробности. Здесь все думают, что всё знают, одни считают, что я смогу сослаться на смягчающие обстоятельства, и это сильно веселит других, уверенных, что я послужу примером, призванным удержать тех безработных, которым могла бы прийти в голову такая же дикая мысль, как мне. В сущности, каждый судит о моем деле, исходя из собственного опыта, в зависимости от своих надежд и страхов, своего пессимизма или веры. И каждый называет это трезвым подходом.


Следственный изолятор вполне оправдывает свое название. Не считая купли-продажи всех видов, жизнь здесь останавливается, ну или почти. Единственное, что все время меняется, – это личный состав. Нас должно быть четыреста заключенных, а на самом деле семьсот. Если придерживаться точных цифр, получается что-то около трех и восьми десятых арестанта на камеру. Это просто чудо, если вас не запихнут вчетвером в камеру, предназначенную для двоих. Первое время было тяжело: за восемь недель я одиннадцать раз сменил либо камеру, либо соседей. Трудно себе представить, что население столь оседлое могло быть столь нестабильным. Я всяких повидал в своей камере: жестоких буянов, психов, депрессушников, фаталистов, налетчиков, наркоманов, самоубийц, наркоманов-самоубийц… Словно тюрьма прокручивала передо мной рекламный ролик.

Здесь царит дух предпринимательства. Всё покупается, продается, выменивается, выманивается и оценивается. Тюрьма – это постоянно действующая биржа первичных ценностей. Мой свиной пятачок стал для меня хорошим уроком: после него я больше ничего не держу при себе и свел свой гардероб к двум исключительно отвратным костюмам, которые ношу попеременно – неделю один, неделю другой. Я минимизировал свои запросы.

Советчиком у меня Шарль.

Не считая девочек, я имею в виду Николь и Люси, он был первым, кто со мной связался. Шарль получает мои письма через три дня после отправки, а вот когда он мне пишет, требуется больше пятнадцати дней, чтобы я получил свою корреспонденцию, потому что она проходит сначала через кабинет судьи, который ее фильтрует и пропускает, когда у него находится время. Я так и вижу моего Шарля в его машине, с блокнотом, пристроенным на руле. Без труда воображаю, как он пыхтит от усилий. Наверняка то еще зрелище. В своем первом письме он написал: «Если ответишь только ты не обязан скажи там еще Мориссе знаешь Жорж Мориссе хороший мужик я знаю его по тем временам когда я был на твоем месте».

Читать творения Шарля – это как вести с ним разговор. Он не пользуется знаками препинания, и так километр за километром, как ведет его мысль.

Чуть ниже: «Я приду повидаться с тобой совсем скоро не то чтобы я не мог когда хочешь всегда можешь но мне это напомнит тяжелые моменты лучше бы не надо но раз я хочу тебя видеть то все равно приду». Преимущество его прозы в том, что ты следишь за ходом его размышлений.

Жорж Мориссе, о котором он говорит, – это один из надзирателей с самой лучшей репутацией. Он прошел все ступеньки тюремной карьеры одну за другой. Я рассказал Шарлю, что теперь он старший прапорщик, и Шарль написал мне: «Что Мориссе старший прапорщик меня это не удивляет потому что он трудяга он хочет добиться и добьется вот увидишь он на этом не остановится не удивлюсь если он пройдет конкурс на лейтенанта вот увидишь».

Дальше идут еще несколько восторженных строк. Шарль просто в экстазе от стабильного карьерного роста старшего прапорщика Мориссе. Надо было попасть в тюрьму, чтобы узнать, что мой лучший, мой единственный приятель уже дважды там побывал. И именно здесь в первый раз находился под стражей. Разумеется, я не спрашивал у Шарля, что он такого натворил. Хотя желания спросить было хоть отбавляй.

А еще в своих посланиях Шарль писал: «Я знаю немного те места и мог бы наверно помочь тебе понять как там все устроено потому что поначалу ты само собой растерян и бывает что получаешь по морде сразу по прибытии а когда ты в курсе что и как иногда можно избежать самых неприятных проблем».

Предложение пришлось как нельзя кстати, потому что мне только что наложили еще два шва на левую надбровную дугу – следствие небольшого расхождения во взглядах сексуального характера в душевой комнате с несколько примитивным бодибилдером, которого мой возраст не обескуражил. Шарль стал моим ментором, и я в точности следовал его советам, должен прямо об этом сказать.

Совет по поводу одежды исходил от него, и еще масса других мелких уловок, которые позволяли сохранить бóльшую часть своей порции еды, не сунуться по недосмотру в «запретные зоны» различных кланов, чья протяженность и конфигурация изменялись по негласным, но строгим и довольно мистическим правилам, не давать спереть у тебя то, что ты только что купил, или не оказаться слишком быстро изгнанным со своей койки кем-то из вновь прибывших.

Шарль также объяснил мне, что в действительности самой большой угрозой был тот факт, что мне два раза подряд разбили морду: я рисковал тем, что ко мне станут относиться как к козлу отпущения, типу, которому в любой момент можно расквасить физиономию.

«Это дело надо тормознуть и дать обратный ход и тут есть два решения первое это набить морду самому крутому в твоем отделении а если это не пройдет или ты не сможешь этого сделать без обид думаю что с тобой так оно и будет нужно поискать защиту у кого-то кто заставит тебя уважать».

Он прав, Шарль. Это стратегии шимпанзе, но тюрьма и не до такого доводит. Я прокручивал эту мысль в голове и начал присматриваться к крутым парням, задаваясь вопросом: под каким соусом я смогу получить защиту одного из них?

Сначала мой выбор пал на Бебету. Это был чернокожий лет тридцати, которому наверняка сделали лоботомию в юном возрасте, и с тех пор он функционировал исключительно в двоичном коде. Когда он поднимает гири, то осознает только две команды: поднять/опустить, когда ест – разжевать/проглотить, когда идет – правая нога/левая нога и так далее. Он ждет суда за убийство румына-сутенера ударом кулака (кулак вперед/кулак назад). Ростом он под два метра, и если убрать кости, то останется около ста тридцати кило мускулов. Отношения с ним основываются на принципах, близких к этологическим[22]. Я сделал первые шаги, но этому типу потребуются недели только на то, чтобы запомнить мое лицо. И я даже не надеюсь, что в один прекрасный день он вспомнит мое имя. Первые контакты завершились успешно. Я добился выработки первого условного рефлекса: он улыбается, когда я подхожу. Но весь процесс затянется очень надолго.

То, что Шарль сказал мне о старшем прапорщике Мориссе, отложилось где-то у меня в голове, сам не знаю почему. В течение дня я ловил себя на том, что думаю о нем или наблюдаю за ним, когда он проходит мимо моей камеры или во дворе во время прогулки. Это мужчина лет пятидесяти, полноватый, но крепкий, чувствуется, что он давно работает в пенитенциарной системе и прямое столкновение, если таковое должно случиться, его не пугает. Он следит за всем окружающим опытным глазом. Я видел, как он делал замечание Бебете, который весил в три раза больше, чем он. Конечно, он представляет власть, но в самой его манере говорить, объяснять, что именно ему не понравилось, было нечто меня заинтриговавшее. Даже Бебета уловил, что этот человек воплощает власть. Вот тут у меня и появилась идея.

Я помчался в библиотеку, нашел программу конкурса на звание лейтенанта пенитенциарной системы. Проверил, что интуиция меня не подвела и что некоторые шансы на успех у меня были.

– Ну что, прапорщик, как конкурс? Непростое дело, насколько я себе представляю.

Прогулка. На следующий день. Погода хорошая, заключенные спокойны, а прапорщик не из тех, кто любит почем зря размахивать своей дубинкой. Он с беспредельным вниманием покуривает сигареты из светлого табака, как будто каждая из них стоит в четыре раза больше его месячного заработка. Он держит сигарету большим и указательным пальцем и холит ее с благоговением молодой матери, это просто удивительно.

– Нет, непростое, – отвечает старший прапорщик, осторожно дуя на фильтр, на который попала крошечная частица пепла.

– А на письменном, что вы выбрали, сочинение или реферат?

Тут его взгляд отрывается от цигарки и добирается до меня.

– А вы-то откуда про это знаете?

– Ну, эти административные конкурсы… тут я собаку съел. Я много лет преподавал людям, которые к ним готовились, причем к самым разным. В Министерстве здравоохранения, в Министерстве труда, в префектурах. Программы очень схожи. Всегда одна и та же проблематика.

Я испугался, что с этой «проблематикой» слишком поторопился. Вот что значит нетерпение. Я чуть было не прикусил губу, но сумел удержаться. Прапорщик вернулся к своей сигарете и долгое время молчал. Потом произнес, разглаживая ногтем шов на фильтре:

– С рефератом-то мне посложнее.

Есть! Деламбр, ты гений. Может, ты и огребешь тридцать лет, но что до манипулирования людьми, годы занятий менеджментом себя оправдывают. Я выждал несколько секунд и продолжил:

– Понимаю. Проблема в том, что почти все кандидаты выберут сочинение. Потому что почти все кандидаты – как вы, и боятся писать реферат. Поэтому те, кто сделал ставку на последнее, выделяются в глазах экзаменаторов. Они получают фору. И они, кстати, правы, потому что реферат, если знаешь, как за него браться… Это даже проще, чем сочинение. Намного яснее.

Это заставляет его задуматься, старшего прапорщика Мориссе. Я напомнил себе, что стоящий передо мной мужик не дурак, и мне не стоит настаивать, иначе есть риск потерять и то малое преимущество, которого удалось добиться. Я сказал:

– Ладно, старший прапорщик, желаю удачи. – И вернулся во двор.

Я очень надеялся, что он меня окликнет, но ничего не произошло. Когда прозвенел звонок, я встал в строй вместе с остальными.

Когда я обернулся, старший прапорщик Мориссе исчез.

35

Начало лета в тюрьме выдалось очень жарким. Воздух не циркулирует, тела потеют, атмосфера накаляется, парни становятся еще агрессивней, словно наэлектризованные. Тюремный дух начал подтачивать меня, как рак. Не знаю, как я выдержу постоянный страх провести здесь остаток жизни.

Два раза в неделю я проверяю реферат старшего прапорщика Мориссе. Он трудяга. Каждый вторник и каждый четверг он берет три часа в счет своих отгулов, чтобы сделать задание в тех же условиях, что и во время конкурса. К счастью для меня, он еще очень далек от совершенства и его техника просто никуда не годится. Мой подход, направленный на то, чтобы выделиться среди прочих кандидатов, его совершенно пленил.

Последняя тема, которую я ему задал, касалась состояния тюрем во Франции. Отчет Европейского наблюдательного совета против пыток (не больше и не меньше) был посвящен нашим тюрьмам. Когда я предложил эту тему прапорщику, он было решил, что я над ним издеваюсь. Но он хорошо знал, что именно такого рода темы могут быть предложены на конкурсе. Я же стараюсь цедить свои советы по капле, чтобы он как можно дольше нуждался во мне. Он очень доволен тем, что я делаю. Два раза в неделю он вызывает меня в свой кабинет, и мы работаем над его техникой. Я даю ему планы, советую, как выстроить структуру задания. Поскольку от администрации ему ждать нечего, он на свои деньги купил доску с бумагой и фломастеры. Мы работаем сеансами по два часа. Когда я выхожу из его кабинета, некоторые заключенные со смехом спрашивают, засадил ли мне прапор по самые помидоры и отсосал ли я ему по полной программе, но мне плевать: старшего прапорщика Мориссе уважают и все отлично знают, что с ним не забалуешь, а главное, я нашел свою защиту. На данный момент.


С Люси мой выбор тоже оказался удачным. Она проявляет большую активность. Конечно, ей трудно дается общение с судьей, который довольно скептично относится к тому, что столь малоопытный адвокат берется за дело, связанное с судом присяжных. Ей приходится много работать, потому что на каждой встрече с судьей она должна представить ответы на поставленные вопросы, высказать свою позицию; она делает кучу заметок, цитирует прецедентные решения, на ее лице лежит почти такая же усталость, как на моем, а впереди нас ждут еще месяцы и месяцы. Медлительность следствия ей на руку, потому что дает возможность подготовиться и быть на уровне. Она добилась помощи от некоего мэтра Сент-Роза, с которым регулярно беседует. Когда я высказываю сомнение или начинаю придираться к мелочам, она использует его как самый весомый аргумент – наверняка он светило. На меня это никакого впечатления не производит. Пусть он какой угодно знаток, но мой адвокат не он. Для него мое дело – теоретический пример. Похоже, у него огромный опыт и он действительно специалист. Лучше бы он поделился своими теоретическими познаниями с моим сокамерником, который с момента своего появления сжирает половину моего подноса при полном безразличии двух других.

Люси просто надрывается. Думаю, даже во время учебы ей не приходилось столько работать и никогда еще она не испытывала такого давления.

Она должна спасти отца, как в классической трагедии. Я доверяю только ей. Это драматично само по себе.

Что ее тревожит, так это дело с «Фармацевтическими перевозками».

– Истцы напомнят, что ты уложил ударом головы своего бригадира за несколько дней до того, как захватить всех этих людей в заложники. Он просидел на бюллетене десять дней. Ты будешь выглядеть человеком, склонным к жестокости.

И она это говорит тому, кто держал дюжину человек под прицелом пистолета…

Я решаюсь:

– С какой бы стороны ты ни подошла к этому делу…

– Возможно, – говорит она, роясь в желтом досье, папке с делом «Перевозок». – Но если бы твой бывший работодатель отозвал свою жалобу, было бы лучше. Сент-Роз говорит, что…

– Они ни за что такого не сделают. Более того, они здорово меня накололи, выманив признательные показания. Так что они не из тех, кто бросает кость, не обглодав ее дочиста.

Люси нашла бумагу, которую искала.

– Мэтр Жильсон, – говорит она.

– Ну да…

– Мэтр Кристель Жильсон?

– Может быть, не знаю, мы не так уж близки…

– В отличие от меня.

Я смотрю на нее.

– У меня есть приятельница по факультету с таким именем. Ну, я и навела справки. Это именно она.

У меня сердце подскакивает.

– Близкая приятельница?

– Еще бы, я была ее лучшей подругой. – Люси выдавливает смущенную гримасу. – Из тех, которые уводят вашего жениха.

– Кто увел у нее жениха?

– Я.

– Не может быть… Как ты могла!

– Уж прости меня, папа, но тогда я не могла знать, что мой отец станет налетчиком, что я должна буду его защищать перед судом присяжных и что…

– Ладно-ладно-ладно!

Я поднял руки в знак капитуляции. Люси успокаивается.

– Кстати, я ей услугу оказала. Редкий был козел.

– Ну конечно, но только это был ее собственный козел.

Очень характерный для нас с Люси диалог.

– Короче, – заключает она, – придется с ней повидаться.

Люси объясняет мне, что, если ей не удастся убедить свою бывшую лучшую подругу защитить наши интересы в глазах своего клиента и склонить его забрать свою жалобу и требование возмещения ущерба, придется мне совершить тот же маневр в отношении Ромена, ведь он главный свидетель. Я ничего не говорю. Показываю, что понял, но предпочитаю, чтобы на данный момент Ромен официально рассматривался как противник. Это должно скрыть тот факт, что он мне здорово помог. Я никоим образом не желаю, чтобы наше соучастие получило огласку.

Во время наших переговоров она делится новостями о матери, которая очень одинока. Вначале мне удавалось звонить ей по телефону. Люси говорит, что мать беспокоится, потому что больше я этого не делаю. Я ссылаюсь на то, что теперь все сложнее. На самом деле, когда я звоню Николь, один только звук ее голоса вызывает во мне неудержимое желание плакать. Это невыносимо.

Люси заверяет, что ее сестра Матильда скоро придет меня навестить. Я ни на секунду в это не верю. И меня это вполне устраивает, потому что я с опаской думаю о том моменте, когда мне придется с ней столкнуться.

Тяжело испытывать стыд за себя перед детьми.

И тогда я начал записывать свою историю. Это нелегко, потому что требует концентрации, а здесь, куда бы вы ни направились, телевизор орет с утра до вечера. В 20 часов настоящая какофония, каждый заключенный добавляет звук, чтобы прослушать свой любимый выпуск новостей. Заголовки репортажей налезают друг на друга, создавая полную неразбериху. «Франс-2»[23]: «Имея ежегодный доход в 1,85 миллиона евро, французские руководители высшего звена являются наиболее высокооплачиваемыми в Европе» – накладывается на «ТФ-1»[24]: «Ожидается рост безработицы на 10 % к концу года». Бардак еще тот, но общие тенденции проследить можно.

Практически невозможно укрыться от бесконечной волны сериалов, клипов, игр – они буквально барабанят по черепу, преследуют повсюду, телевидение проникает в каждую вашу клеточку. Я плохо переношу ушные затычки, поэтому купил противошумовые наушники. А поскольку я забыл уточнить цвет, то получил ярко-оранжевые. В них я похож на парня, который наводит самолеты на посадочные полосы в аэропортах, меня прозвали Авиадиспетчером, но мне плевать, зато в них мне лучше работается.

Я не самый хороший редактор, моей сильной стороной всегда был устный жанр, а не письменный. (Я отчасти полагаюсь на это свое качество во время процесса, хотя Люси и предупреждает, что от моего имени говорить будет она, а мне останется произносить только то, что я заучу наизусть за несколько часов до начала заседаний.) Я вовсе не пишу свои мемуары, я только стараюсь изложить свою историю. Делаю я это главным образом ради Матильды. А еще для Николь, которая не совсем понимает, что с нами произошло. И для Люси, которая знает не все. Увиденная под таким углом, вы не представляете, насколько она кажется банальной, эта моя история. И в то же время она оригинальна. Не всякий, нанимаясь на работу, приходит на тестирование с береттой, заряженной настоящими пулями.

Кстати, возможно, я заблуждаюсь. Безусловно, не один еще об этом задумается.

36

С момента, как я оказался здесь, с момента первого появления Александра Дорфмана на экране телевизора меня тревожило полное отсутствие вестей от «Эксиаль».

Это ненормально.

Не могут они хранить молчание месяц за месяцем.

Я как раз раздумывал над этим, как вдруг сегодня около десяти утра, заходя в прачечную, получил от них весточку.

Заключенный, который занимается бельем, берет мой тюк и исчезает в глубинах помещения.

Через несколько секунд вместо него возникает огромный Бебета. Я улыбаюсь ему и поднимаю правую руку, как будто давая клятву, – так я научил его здороваться. Но меня охватывает беспокойство, когда позади него вырисовывается силуэт Болта. Этот тип по прозвищу Болт намного меньше Бебеты, но вызывает куда большие опасения. Извращенец. Свое прозвище он получил из-за его любимого оружия: что-то вроде рогатки, довольно замысловатая штука с эластичной трубчатой рукояткой, в которой он заменяет камни на болты. Когда он был на свободе, то носил болты всевозможных размеров в своих бесчисленных карманах и мог с точностью попасть в цель с невероятной дистанции. Его последним подвигом было попадание тринадцатисантиметровым болтом прямо в мозг человеку с расстояния в пятьдесят метров. Чисто и быстро. Он известен несколькими примерами жестокости, которой трудно подобрать название, но хвастается тем, что ни разу в жизни не пролил ни капли крови. Возможно, вопреки видимости, у него чувствительное сердце.

Увидев, как он появляется в прачечной в сопровождении Бебеты, я сразу понял, что сейчас получу весточку от моего несостоявшегося работодателя. Я поворачиваюсь, чтобы бежать, но Бебете достаточно протянуть руку, чтобы ухватить меня за плечо. Я пытаюсь заорать, но в долю секунды он меня разворачивает и прижимает к себе, заткнув мне рот своей рукой на манер кляпа. Без малейшего усилия отрывает меня от земли, снова поворачивает к себе и сжимает. Я барахтаюсь, размахивая руками и ногами и пытаясь закричать. Они убьют меня. Я это знаю. Мои усилия ничего не дают, Бебета несет меня, как диванную подушку. Вот мы уже позади прилавка, среди рядов развешанных простынь и одеял. Там он хочет поставить меня на землю, но ноги не держат меня, до такой степени мне страшно, и ему приходится меня придерживать. Я продолжаю орать ему в ладонь, звук выходит из меня нечеловеческим хрипом, в котором я даже не узнаю собственного голоса. Я как машина на свалке, которую готовятся отправить под пресс. Бебета держит меня одной рукой, затыкая рот, а второй рукой хватает мое правое запястье и протягивает его в сторону Болта, который спокойно смотрит на меня, не говоря ни слова. Я пытаюсь отбиваться локтями, руками, ногами, но все мои усилия тщетны. Я знаю, что они могут причинить мне боль. Очень сильную боль. Я не оставляю попыток заорать. Но ситуация крайне безнадежна. Я так ужасно одинок. Я готов все отдать. Все вернуть. Всё. Образ Николь проносится в мозгу как молния. Я вцепляюсь в него, но предо мной предстает Николь в слезах, Николь, которая сейчас увидит, плача, как я страдаю и умираю. Я пытаюсь умолять, но с моих губ не слетает ни слова, все происходит только в моей голове. Болт просто говорит:

– У меня для тебя сообщение.

Только это.

Сообщение.

Бебета с силой расплющивает мою ладонь на полке. Болт сначала хватает мой большой палец и резким движением выворачивает его. Боль огненная, безумная. Я ору. Ощущение, что схожу с ума. Пытаюсь отбиться, пинаюсь ногами во все стороны, особенно позади себя, чтобы заставить Бебету хоть чуть-чуть ослабить хватку, но Болт уже схватил мой указательный палец и провернул его таким же образом. Он крепко держит палец и выворачивает его до тех пор, пока тот не касается тыльной стороны ладони. Раздается чудовищный звук. Боль ослепляющая. К горлу подступает тошнота, меня рвет. Бебета по-прежнему меня держит, как если бы приказ испытать отвращение не доходит до того, что служит ему мозгом. Когда Болт берется за третий палец, я теряю сознание. То есть думаю, что теряю. На самом деле я еще в сознании, и, когда палец выворачивают, электрическая волна пробегает по мне с головы до пят, я даже больше не кричу – это больше чем крик. Мое тело как вялая тряпка в тисках рук Бебеты. Я потею как про́клятый. Думаю, в этот момент я и обделался. Но Болт еще не закончил. Остается два пальца. Я умру. От боли. Сознание ускользает, мне так больно, что я теряю рассудок. По мне сверху донизу проходят волны. Даже волны боли впадают в безумие. Когда Болт выворачивает мне мизинец, последний палец, мой рассудок уже покинул меня, желудок вывернулся наизнанку, я хочу умереть – так мне больно. Бебета меня отпускает. Я падаю, не переставая кричать. Падаю на руку. Я даже не могу прижать ее к себе, не могу даже к ней прикоснуться. Я ору. Я весь – сплошной сгусток боли. Рассудок ускользает, распадается на кусочки, и собрать его я не в силах.

Болт наклоняется надо мной и спокойно говорит:

– Вот это сообщение.


Когда я прихожу в себя, моя рука напоминает футбольный мяч, надутый до отказа. Лежа на больничной койке, я снова плачу. Как будто я не прекращал плакать с того момента, как они меня схватили.

Мне так больно… Так больно… Так больно…

Я поворачиваюсь на бок, съеживаюсь в комок, прижав перевязанную руку к животу. Я плачу. Мне страшно. Так страшно… Я не хотел этого. Выйти отсюда. Я не хочу здесь умирать.

Не так.

Не здесь.

37

Преимущество тюрьмы в том, что в больнице здесь не залежишься. Четыре дня. Минимум услуг. Вычленения метакарпо-фалангеальных суставов, переломы и вывихи были прооперированы и вправлены хирургом, который был очень даже симпатичным – для хирурга.

У меня шины, лубки, гипсы и долгие месяцы надежды на возвращение к нормальному состоянию, во что специалист ни на йоту не верит. В любом случае бесследно это не пройдет.


Молодой человек встал при моем появлении в камере и протянул руку. Заметив повязку, не удержался от улыбки и протянул другую руку. Поздоровались не той рукой, это хороший знак.

На данный момент мне больше всего хочется прилечь.

До вчерашнего дня рука обеспечивала мне нестерпимую дергающую боль, а у медбрата не было достаточно мощного обезболивающего. Или он не хотел мне давать. Старший прапорщик Мориссе не только перевел меня в другую камеру, но и принес стианофил. Он немного отупляет, но, по крайней мере, боль стихает и дает мне урывками поспать. Прапорщик сказал, что будет расследование, но я должен назвать имена нападавших, не стал даже ждать ответа и вышел из камеры.

Жером, мой новый сосед, – профессиональный кидала лет тридцати. У него красивое лицо, волнистые волосы, природная представительность, внушающая доверие, и если вообразить его в костюме, то, глядя в фас, перед вами директор вашего отделения банка, со спины – ваш агент по недвижимости, в профиль справа – новый семейный доктор, а в профиль слева – друг детства, который преуспел на бирже. У него меньше дипломов, чем у крестьянина из Сьерра-Леоне, но он великолепно изъясняется, обладает ярко выраженной индивидуальностью, харизмой и немного напоминает Бертрана Лакоста в омоложенном варианте. Может быть, потому, что тот тоже кидала. Поскольку я больше двадцати лет занимался менеджментом, мы неплохо ладим, несмотря на разницу в возрасте. Он очень ловкий парень. Недостаточно, чтобы избежать тюрьмы, но тот еще пройдоха. В его активе уже десятки подделанных чеков, тонны воображаемого товара, проданного за наличные, фальшивые настоящие документы, сбытые по цене золота, фиктивные наймы на работу вкупе с махинациями с госсубсидиями и даже передача биржевых акций иностранным инвесторам. Сюда его привела продажа химерических квартир на стадии проектирования в несуществующей резиденции класса люкс где-то южнее Грасса. Он объяснил мне, в чем фокус, но для меня это было слишком мудрено. Этот тип набит баблом. Не считая свободы, он может купить все, что пожелает. Его бизнес неплохо его обеспечил. По сравнению с ним я просто нищий.

Я ничего не говорю.

Жером разглядывает мою голову и все еще распухшую правую руку. Он непременно желает знать, по какой причине меня так отделали. Его это заинтриговало. Он нюхом чует перспективное дело. Я должен следить за каждым своим словом, за тем, как я это слово говорю, и за тем, чего не говорю, и даже за манерой молчать.

Посттравматическим результатом моей встречи с Болтом и Бебетой стал стойкий страх, охватывающий меня, едва я выхожу из камеры. Я опасливо изучаю все окружающее – позади себя, по сторонам, и я все время настороже. Издалека вижу Болта, который занимается своими делами и делишками; он отворачивается, вроде бы не узнавая меня. Я для него – только одно из дел. Мое существование снова обозначится в его глазах, только если он получит новый заказ, и единственное, что его заинтересует, – это как далеко он должен зайти и сколько за это получит. Что до Бебеты, при встречах он мне безмятежно улыбается и поднимает руку ладонью ко мне, как я ему и показывал, он очень доволен, что может со мной поздороваться, как если бы тот факт, что при его участии мне расплющили все пальцы, установил между нами более сердечные связи. То, что произошло в прачечной, уже частично стерлось в его спинном мозге, который служит ему головным.

Жером вынужден признать, что я не слишком разговорчив. Он-то сам говорун, без болтовни не может, зато я пребываю в меланхолии. Возможно, все дело в лекарстве. Я все еще пережевываю «сообщение». Разумеется, меня больше беспокоит продолжение. В сущности, истинное «сообщение» в этом и заключалось: «мы только начали».

Господи, я совершенно не представляю, что делать.

С самого начала я действую, не зная, чем это все закончится.

С самого начала это была лишь череда краткосрочных стратегий.

Я без конца импровизирую.

Я реагирую только на то, что у меня перед носом.

Я огребаю по полной, едва меня сюда привозят, но потом нахожу старшего прапорщика Мориссе и добиваюсь его защиты. Мне ломают пальцы, но потом я устраиваюсь так, что меня переводят в камеру на двоих, в секцию, которая лучше охраняется.

В худшем случае мне удается выжить в очередном испытании.

В лучшем – мне удается отсрочить платеж.

Но в основе своей, с того момента, когда я узнал, что «Эксиаль» водит меня за нос, когда понял, что все предпринятое мною ради получения этой работы было бесполезным, что я напрасно украл деньги дочери, с того момента, когда мной овладела черная ярость, я только реагирую, стараюсь найти выход, но у меня вообще нет глобальной стратегии. Никакого плана, который включал бы в себя просчитанные последствия. Не гожусь я в преступники. Я не умею.

Я только отбиваюсь.

Кстати, если бы у меня была общая стратегия и она привела бы меня туда, где я сейчас оказался, мне пришлось бы признать, что это очень дурная стратегия.

Первое «сообщение» мне было передано.

Что ждет меня теперь?

Мне совершенно необходимо найти способ помешать второму «сообщению» до меня добраться.


Как ни странно, на мысль меня навел психиатр, которому было поручено проведение экспертизы.

Лет пятидесяти, в классическом стиле, склонный злоупотреблять профессиональным жаргоном, но незацикленный. Каждую свою фразу он выговаривает как истину в последней инстанции и придерживается очень высокого мнения о своем предназначении. И не так уж не прав. Вот только со мной овчинка выделки не стоит. Достаточно положить рядом мое дело и мою краткую биографию – вот вам и диагноз. От меня не потребовалось много усилий, чтобы убедить его в том, что он и так знает.

Что меня поразило, так это фраза, с которой он начал беседу: «Если бы вы захотели рассказать мне свою жизнь, что бы вы поведали в первую очередь?»

После нашего разговора я с головой погрузился в работу.

Поскольку писать я не могу, пришлось обратиться за помощью к Жерому: я диктую, он пишет, я перечитываю, он правит под мою диктовку. Продвигается довольно быстро, но только не для меня, хотя мне удается скрывать, что я вступил в гонку со временем.

Если все пойдет как надо, рукопись будет закончена через четыре-пять дней. Я раскручиваю мою историю. Многое добавляю, вношу символическую жестокость, пишу от первого лица, стараюсь добиваться нужного эффекта, кажется, получается неплохо. И навожу справки, какой из журналов может проявить интерес.


Мои отношения с Николь стали тяжелыми. Она очень угнетена, живет в атмосфере ожидания и угроз, видит, что у меня голова не тем забита. Николь совсем одна, ей очень плохо, а я ничем не могу ей помочь.

На той неделе:

– Я продам квартиру, – говорит мне она. – Я пришлю тебе бумаги, нужно, чтобы ты подписал и быстро отправил мне их обратно.

– Продашь квартиру? Но почему?

Я оторопел.

– Скоро суд с твоим бывшим работодателем, и, если тебя приговорят к возмещению ущерба, я хочу иметь возможность все оплатить.

– До этого еще не дошло!

– Нет, но скоро дойдет. И потом, эта квартира мне не нужна. Для меня одной она слишком велика.

Впервые Николь так ясно дает понять, что я, возможно, никогда больше не буду жить вместе с ней. Я не знаю, что сказать. Вижу, она сожалеет, что зашла так далеко и добралась до этой истины.

– И потом, надо платить за ведение дела, – продолжает она, пытаясь заговорить мне зубы.

– Но ведь никаких трат практически нет, адвокату платить не надо!

Николь поражена, и я не понимаю чем.

– Ален, я не говорю, что тебе там, в тюрьме, легко приходится, но ты совсем оторвался от реальности!

Наверняка у меня лицо человека, до которого не доходит, о чем речь.

– Я не хочу, чтобы Люси работала задарма, – жестко добивает меня Николь. – Я хочу, чтобы она получала плату. Ведь она бросила работу, чтобы заняться твоей защитой, и залезла в свои сбережения, чтобы восполнить зарплату, которой у нее больше нет. И…

– И что?

Раз уж на то пошло… Николь решается:

– И мэтр Сент-Роз стоит ей очень дорого. Очень дорого. И я больше не хочу, чтобы она платила.

Эта информация меня ошеломила.

После Матильды теперь Люси лезет в долги ради отца.

Я не смею взглянуть Николь в лицо.

А она мне.


Обращение Люси к мэтру Жильсон, ее бывшей подружке по факультету, разумеется, ничего не дало. Люси нечего было предложить взамен. Она просила лишь о толике доброжелательности и снисходительности. Напрасно я уверял ее, что «Фармацевтические перевозки» такого рода чувств на складе не держат, ей все-таки необходимо было попытать счастья, это было сильнее ее. Люси хороший адвокат, но в то же время она немного наивна. Наверное, это семейная черта, благодаря которой, конечно же, диалог очень быстро стал унизительным. Как если бы простого отказа ее клиента было недостаточно, без всякого сочувствия к тому, что я переживаю и чем рискую, факультетская подружка еще и насладилась от души, отыгрываясь на Люси. Как если бы девчонка, у которой увели ухажера, могла быть поставлена на одну доску с шестидесятилетним стариком, которому грозят тридцать лет тюрьмы. Просто поразительно. Короче, Люси хочет, чтобы я попробовал поговорить с Роменом. Если он откажется давать показания, «Перевозки» потеряют своего единственного свидетеля и, по ее словам, вся их подготовленная схема пойдет насмарку. Тогда по ее замыслу она сможет навалиться и разнести обвинение. Мне-то кажется смехотворным озадачиваться этим вопросом, когда мне предстоит суд присяжных, но, похоже, Сент-Роз, ее злой гений, считает это крайне важным.

– Он хочет придать твоему досье более достойный вид, – объясняет мне Люси. – Нужно представить тебя миролюбивым, показать, что ты не склонен к жестокости.

Я… не склонный к жестокости человек с девятимиллиметровой береттой.

Отлично.

И все же я обещаю, что напишу Ромену письмо или попрошу Шарля сходить к нему и поговорить, но знаю, что ничего подобного делать не буду. В моих интересах, как и в интересах безопасности Ромена, необходимо, напротив, чтобы все видели в нем моего врага.

38

Вчера я узнал, что скоро поступит второе «сообщение».

Я не спал всю ночь.

О визитах нас предупреждают накануне, но никогда не сообщают имен визитеров. Некоторых ожидает сюрприз, и не всегда приятный. Что и предстоит мне сегодня утром.

Прибыл вестник, я уверен. Николь на этой неделе прийти не должна, и уже давным-давно я перестал ждать прихода Матильды. А что касается Люси, она адвокат, у нее свой график посещений, там все по-другому. Да и вообще, ей хватает возни с моим делом, чтобы она могла найти время просто навестить меня.

Сейчас ровно 10 часов.

Мы стоим шеренгой в коридоре, ожидая, пока не выкликнут наше имя. Некоторые возбуждены, другие исполнены фатализма. А я в ужасе. Трепещу. Это выражение употребил Жером, мой любимый кидала, когда увидел, как я выхожу из камеры. В коридоре ко мне приглядывается один знакомый заключенный. Он за меня беспокоится. И не зря.

Давид Фонтана, в костюме и при галстуке. Почти шикарен. Если б я не знал, на что он способен, я бы принял его за кого-то из управленцев высшего звена. Но он нечто намного большее. Даже сидя, он излучает опасность. Он из тех, кто выбирает Болта в посланцы, но предпочитает сделать работу сам, если представляется случай.

У него очень светлые глаза. И он почти не мигает.

Его присутствие заполняет атмосферу маленького закутка, за которым каждые сорок секунд проходит охранник. От Фонтана исходит сила и ужасающая жестокость. Я уверен, что он может прикончить меня на месте в промежуток между двумя появлениями охранника.

Стоит его увидеть, и я снова слышу, как хрустят мои пальцы, когда их выворачивают до тыльной стороны ладони. Холод в позвоночнике.

Я сажусь лицом к нему.

Он спокойно мне улыбается. Повязки с меня сняли, но пальцы все еще очень распухшие, а на тех, которые были сломаны, до сих пор лубки, уже грязные. Я вполне похож на типа, с которым случилась крупная неприятность.

– Вижу, господин Деламбр, что вы получили мое «сообщение».

Голос у него холодный. Повелительный. Я жду. Не злить его. Выждать. Выиграть время. А главное, главное – не вызвать его гнев, не вынудить его дать Болту и Бебете приказ оттащить меня в мастерскую и зажать голову между губками тисков…

– Ну, не мое «сообщение»… Я имел в виду «сообщение» моего клиента, – поправляется Фонтана.

На мой взгляд, личность клиента претерпела изменение. Бертран Лакост сошел со сцены. Великий консультант проявил себя в деле, и результат оказался удручающим. Маленькая польская стажерка загнала его в такую глубокую задницу, из которой он не скоро выберется. Решительно не везет ему с набором служащих, этому королю менеджмента. Он должен задуматься над уроком, который стоил ему потери доверия, и сказать себе, что никакая осторожность по отношению к малым сим, к сирым и убогим, не бывает излишней. Его гениальная идея захвата заложников с целью оценки поведения сотрудников обернулась монументальной катастрофой. В «Эксиаль» наверняка не преминули поделиться информацией. Его карьерный рост получил по ушам на всем скаку. И у его конторы по оказанию консультационных услуг перспективы не краше моих собственных.

Итак, Лакост сошел со сцены, теперь выход Важной Шишки.

Александр Дорфман взял бразды правления в собственные руки. В силу возложенной на него ответственности.

Переходим в высшую лигу.

Вступительная часть была поручена полупрофессионалам, теперь дело за экспертами.

От Лакоста к Дорфману – и сразу чувствуется смена метода. Первый обещал устроить на работу, что не грозит особыми последствиями. Второй нанимает Фонтана, который посылает ко мне Болта и Бебету в качестве коммандос. Дорфман наверняка сказал: «Детали меня не интересуют». Как говорится, у этого человека чистые руки, только вот рук у него нет[25]. Впрочем, Фонтана наверняка был доволен: подобный расчет на конфиденциальность позволил ему утроить собственный гонорар и улаживать дело на свой манер. А общее представление об этом «манере» он мне уже дал.

Фонтана спокойно ждет, пока я не завершу свои размышления и не сложу в уме весь пазл. Организуя ложный захват заложников для «Эксиаль», он выступал в придуманной роли. А явившись сюда свести со мной счеты, он наконец в родной стихии. Это заметно. Он прекрасно себя чувствует и похож на спортсмена, который счастлив вновь выйти на гаревую дорожку после досадного растяжения связок.

Получил ли я его «сообщение»? Ну еще бы!

Я сглатываю слюну и молчаливо соглашаюсь.

В любом случае мне и слова не удалось бы выдавить. Едва я увидел его здесь, как мгновенно вспомнил и свой гнев, и «Эксиаль», и Бертрана Лакоста, и все, что привело меня в тюрьму. У меня и сейчас перед глазами Фонтана, когда он прыгнул на меня со сжатыми зубами. Если б еще тогда он мог убить меня, он бы это сделал. Потом он ползет к окну с окровавленной ногой. В комнате для свиданий снова запахло порохом, в пальцах я ощутил холод и тяжесть оружия, из которого стреляю по окнам. Хотел бы я и сейчас держать его, это оружие, обеими руками, прицелиться и всадить пару пуль в голову этому Фонтана. Но он пришел не для того, чтобы пасть жертвой моей ярости. Он пришел отобрать ту малость, что у меня осталась.

– Малость? – переспрашивает он. – Надеюсь, вы шутите!

Вот и добрались.

Я не шевелюсь.

– Мы еще об этом поговорим, но сначала примите мои поздравления, господин Деламбр. Очень приличная работа. Правда, просто отлично. Я и сам повелся, а это немало значит…

На его лице отражается восхищение. Губы у него по-прежнему сжаты, глаза не отрываются от моих. На подсознательном уровне он излучает одно сообщение за другим, и я воспринимаю их все до единого. И все они вертятся вокруг простой мысли: «Я размажу тебя, как кусок дерьма».

– Начинающий наблюдатель сказал бы, что дело было хорошо подготовлено, но я думаю – как раз наоборот. Иначе вы бы здесь не оказались… Вы человек реактивный, а не стратег. Вы импровизируете. А этого допускать нельзя, господин Деламбр. – Он поднимает вверх указательный палец. – Никогда.

Я бы охотно заметил, что его замечательная подготовка не помешала организованному им захвату заложников обернуться полным крахом. Но вся моя энергия, напротив, сосредоточена на том, чтобы ничего не выказывать, обратиться в камень. Сердце колотится со скоростью сто тридцать ударов в минуту. Я ненавижу его не меньше, чем боюсь. Он способен подослать мне убийц даже в камеру. Даже ночью.

– Впрочем, – продолжает он, – для импровизации, должен признать, все прошло неплохо. Мне понадобилось время, чтобы понять. И конечно же, когда я понял, было уже слишком поздно. Ну, насчет поздно… Мы сумеем наверстать упущенное, господин Деламбр, я уверен.

У меня не дрогнул ни мускул. Дышать животом. Ни одного движения, не выдать никакого волнения. Я из камня.

– Мсье Гено подвергся допросу первым. Тут, я думаю, вам повезло. Потому что, вопреки видимости, – он небрежно обводит рукой окружающую нас обстановку, – вам везло, господин Деламбр. Я хочу сказать, до сегодняшнего дня.

Я сглатываю слюну.

– Если бы мсье Гено был допрошен позже, – продолжает Фонтана, – ваш план тоже мог бы сработать, вот только вы сами… не думаю, чтобы вы перешли к действию. Вы бы более тщательно оценили риски. И в конце концов, вы бы не посмели. Но тут… само в руки шло… Это было сильнее вас. Вы не устояли перед искушением. Вы помните, как он боялся, этот господин Гено?

Жан-Марк Гено, с его косыми бегающими глазами. Я так и вижу, как он напрягается, когда молодой араб начинает задавать вопросы. А рядом со мной эта лакостовская тетеря, которая…

Фонтана отлично все разглядел.

– Допрос мсье Гено проходит плохо. Вы чувствуете, что мадемуазель Риве не на высоте, вопросы она задает неумелые и неточные, она в растерянности, ей не удается овладеть ситуацией, вследствие чего мсье Гено, естественно, начинает что-то подозревать, он вертит головой направо-налево, еще не уловив, в чем тут подвох, но и это не за горами, чувствуется, что вот-вот полыхнет…

Я снова вижу, как придвигаю к себе микрофон. И несколько минут спустя раздетого Жан-Марка Гено, в его женском красном белье с кружавчиками… Он стоит и рыдает. Потом кидается к оружию, дуло которого вставляет в рот.

– Он в полном отчаянии, этот человек. На самом деле вы недостаточно хорошо просчитываете, но должен признать за вами редкую интуицию.

Фонтана в восхищении. И надеется, что ледяное лицо, которое он видит напротив, рано или поздно расколется. Нужно только испробовать все.

– Вы его сразили. Он готов продать свою компанию, спустить ее по дешевке, готов сдать все: банковские секреты, тайные контракты, черные кассы… Именно этого вы и ждали.

Да, именно этого я и ждал, хотя не надеялся, что произойдет это так скоро. И что именно этот человек, на которого я и рассчитывал, подвергнется допросу первым – такого везения я тоже не ждал.

Он садится за письменный стол, на который ему указал шеф коммандос.

Подключает свой смартфон к ноутбуку и выходит в интранет «Эксиаль-Европы».

Щелкает мышкой один раз, второй. Открывает финансовый раздел.

Я выжидаю несколько мгновений, внимательно приглядываюсь.

Он вводит свои личные коды, первый, второй.

Что я подстерегаю, так это типичное движение, то, которое делают, когда коды уже прошли. Когда путь свободен и можно приняться за работу. Едва заметный рефлекс расслабления, который отражается в руках, плечах.

– Тогда вы встаете. И говорите: «Сволочь». Я постоянно задаюсь вопросом: скажите, это было «сволочь» или «сволочи»?

Я не шевелюсь.

Фонтана какую-то секунду вглядывается в меня.

И продолжает:

– Все последующее – не больше чем постановка. Вы в ужасе от того, что делаете, и в этом ваш великий фокус! Ваша находка! Потому что ваши чувства настоящие, ваш ужас настоящий, вы же совершаете нечто такое, что требует невероятной дерзости! И все принимают ваш страх за результат этого спонтанного захвата заложников, за страх чиновника, который внезапно слетел с катушек и не может опомниться от собственного поступка, но все это лишь для того, чтобы отвлечь наше внимание.

Я выстраиваю заложников в ряд, досконально исполняю все, чему меня учил Камински. Обыскивать людей по ходу часовой стрелки. Широко растопыренные пальцы. Стоять спиной к двери. Я стреляю по окнам…

– И наконец, вам представляется случай в лице мсье Кузена. Ага, ему захотелось поиграть в героя, этому парню! Но если бы случай не представился с ним, на его месте оказался бы кто-нибудь другой. Какая вам разница? Меня, например, вы остановили, только чтобы придать достоверности вашим действиям, но и мое вмешательство могло пойти вам на пользу. Потому что на самом деле вы хотели, чтобы вас остановили… Никто не мог этого понять.

Поль Кузен, привидение. Белый как мел. Вот он стоит, выпрямившись, лицом к лицу со мной. Неподражаем. Ровно то, что мне нужно, – это верно. Воплощение духа законности на защите родного предприятия. Словно на большом жанровом полотне: «Оскорбленный Работник, восставший против Супостата».

– Единственное, чего вы добивались, – это чтобы у вас был вид побежденного. Чтобы иметь возможность нас запереть. Чтобы притвориться, будто вы сломались и сдаетесь. И наконец, сделать то, что и было вашей изначальной целью: скрыться в той комнате, где остался включенным ноутбук со страницей мсье Гено… Доступ был открыт. Наш захват заложников распахнул вам ворота, ведущие к счетам «Эксиаль». Вам осталось только усесться поудобнее, протянуть руку и угоститься.

Давид Фонтана останавливается.

Он искренне восхищен. Подозрительный дух сообщничества, восхищение, которое дорого мне обойдется. Которое должно мне обойтись в…

– Десять миллионов евро, господин Деламбр! Вы особо не церемонились!

Я застываю.

Даже его клиент не сказал ему правды.

Я загреб 13,2 миллиона.

Невольно я ослабил защиту, и на моем лице, наверное, мелькнула легкая улыбка. Фонтана на седьмом небе:

– Браво, господин Деламбр! Нет, правда! Мне плевать на технические детали. По словам компьютерщика, который проводил экспертизу утечки, вы запрограммировали перевод на офшорный счет, который потом замел за собой все следы.

На самом деле все было намного хитрее.

Когда я бросаю заложников и устраиваюсь за ноутбуком, в запасе у меня всего минут пятнадцать, а мои познания в информатике находятся на зачаточном уровне. Я умею составлять таблицы и работать с текстом. А во всем остальном… Но я также умею подсоединять флешку и посылать мейлы. Ромен заверил меня, что этого достаточно. Он проработал тридцать часов не вставая, чтобы довести все до ума. Программа, которую он установил на флешку, делает все сама, как только ее активируют. Требуется меньше четырех минут, чтобы Ромен дома со своего компьютера запустил троян в интранет «Эксиаль», куда я ему предоставил доступ, а уже этот троян обеспечит ему возможность нанести визит в рабочие часы, время найти доступ к счетам, обезопасить перевод денег и стереть все следы.

Но хоть в одном Фонтана прав: результат тот же.

– Отлично сыграно, особенно потому, что безнаказанность вам гарантирована. Обчистить черную кассу нефтяной компании, деньги из которой идут на выплату разнообразных взяток, тайных комиссионных… по крайней мере, можно быть уверенным, что жалобу на вас не подадут.

Не реагировать.

Он не все понял, но главное уловил.

Детали несущественны.

Фонтана не двигается. Секунды текут одна за другой.

– В сущности, вопреки видимости, вы ничего не продумывали. Ваши действия – это в чистом виде рефлекс гнева. Вы убежали с кассой, а метров через сорок остановились. И вот теперь мы с вами лицом к лицу, господин Деламбр. Какой же скверный расчет… откровенно говоря. Для меня это просто загадка. Что ж, есть у меня одна мысль. Думаю, вы взяли эти деньги, не рассчитывая воспользоваться ими самому. Вы где-то аккуратно их припрятали для вашей дорогой семейки, а вовсе не для себя. После такого захвата заложников никаких иллюзий вы питать не могли: в лучшем случае вы выйдете отсюда лет через пятнадцать. Если рак не доконает вас раньше.

Фонтана позволил повиснуть тягостной паузе.

– Или я за это время не прикажу вас прикончить. Потому что мой клиент очень, очень, очень сердит, господин Деламбр.

Вообще-то, я представляю себе, какова была реакция. Административный совет «Эксиаль-Европы», конечно же, не был информирован обо всех деталях, но основных акционеров нельзя было оставлять в неведении. Как ни люби своего председателя, а пропажа тринадцати лимонов – это всегда немного напрягает, что вполне понятно. Разумеется, главу крупного предприятия не увольняют за дыру в какие-то тринадцать миллионов, это было бы смешно, но предпочтительнее, чтобы порядок все-таки соблюдался. Капитал по одну сторону, безработица – по другую. Дорфману пришлось дать акционерам определенные гарантии. Он пообещал найти черную кассу и вернуть ее.

Едва Фонтана бросает взгляд на мою руку, она начинает невыносимо болеть. В горле пересыхает.

– Сколько вы хотите?

Мой голос не слышен. Приходится повторить вопрос:

– Сколько вы хотите?

Фонтана удивлен:

– Всё, конечно, господин Деламбр. Абсолютно всё.

О’кей. Теперь я отчетливо понимаю, почему «Эксиаль» не предоставил ему настоящих цифр.

Если я верну объявленную сумму – десять миллионов, – мне останется три.

Это дар «Эксиаль».

То, что после запятой, не считается. Зачем мелочиться?

Отдаете черную кассу, оставляете себе три миллиона евро и собственную жизнь, и всё в порядке. Ставим крест, списываем долги, графа «прибыли/убытки» для того и создана. Если вычесть долю Ромена, мне останется два миллиона. Прощайте, мечты. Я пытаюсь себя урезонить: выйти отсюда живым и невредимым уже было бы неплохо. Двух миллионов вполне хватит, чтобы щедро расплатиться с Матильдой и Люси и отговорить Николь продавать квартиру.

И все же мне кажется, что я имею право на нечто большее. Я уже много раз прокручивал в голове цифры. То, что я взял у «Эксиаль-Европы», – это меньше, чем доход за три года кого-нибудь из их директоров. Да, это равно минимальной заработной плате за тысячу лет, но, черт, не я же устанавливаю тарифы!

Я выпускаю последнюю пулю:

– А что мне делать со списком получателей?

Я не повысил голоса. Фонтана приподнимает брови, задавая молчаливый вопрос. Он слегка отводит назад плечи, как человек, который опасается, что ему на голову упадет кирпич.

Я не двигаюсь. Жду.

– Объясните-ка, господин Деламбр.

– Насчет денег я ваше предложение услышал. Но хотелось бы услышать, что мне предлагается делать со списком контактов вашего клиента. Списком лиц, которым эти фонды предназначались. С банковскими реквизитами счетов, на которые они ожидают поступления заслуженного вознаграждения за услуги, оказанные вашему клиенту. Там полный набор: французские вице-министры, иностранные министры, эмиры, бизнесмены… Хотелось бы знать, что мне делать со списком, потому что вы об этом не упомянули.

Фонтана очень раздражен. Но не только из-за меня. Его клиент не все ему рассказал, и его это здорово нервирует. Он стискивает зубы:

– Мне потребуется весомое доказательство для моих клиентов. Копия вашего документа.

– Я перешлю вам первую страницу. Все лежит в нете. Скажите, на какой электронный адрес отправить.

Я снова заронил сомнение. Фонтана – человек осторожный. Он наведет справки. Если я сказал правду, его клиенту придется обращаться со мной крайне осторожно. На данный момент я выиграл отсрочку.

– Хорошо, – произносит он наконец. – Думаю, мне надо будет переговорить с нашим клиентом.

– Мне это кажется прекрасной мыслью… Обсудите с ним.

Я двигаю свою последнюю пешку. Широко улыбаюсь, исполненный несокрушимой уверенности в себе:

– Держите меня в курсе, ладно?

Фонтана не успевает и шевельнуться, как я уже встаю.

Иду по коридору.

Ноги как ватные.

Через два, максимум через три дня Фонтана поймет, что я блефовал.

Он придет в ярость.

Если моя новая стратегия не даст результатов в течение двух дней, Бебета и Болт заработают состояние: цена за мои кишки, вываленные на бетон прогулочного двора.

39

Первый день – ничего.

Во время моих перемещений я с опаской поглядываю на Болта. Для него я не существую. Он не получал никакого приказа в отношении меня. Сегодня я еще жив.

Не терять надежды.

Все должно получиться. Все должно получиться.


Второй день – ничего.

Бебета таскает железо в спортзале. Он откладывает гантели, чтобы поднять руку, приветствуя меня: головой он этого сделать не может, раз она занята чем-то другим.

У него все на виду. Он не получал никакого приказа на мой счет.

День тянется медленно, Жерому хочется поговорить, но он понимает, что сейчас не время.

Я только раз выходил из камеры. Пытаюсь сторговать нож у одного знакомого. Я хочу иметь возможность защищаться, даже если не уверен, что сумею это сделать, когда понадобится. Я не могу предложить в обмен ничего, что его бы заинтересовало. И возвращаюсь в камеру ни с чем.

Я перестаю есть. Не голоден.

Только это и вертится у меня в голове. Все должно получиться. Завтра будет новый день.

Я цепляюсь за это.


Третий день. Последний.

Я не вижу ни Болта, ни Бебету.

Это добрый знак.

Вообще-то, я знаю, где можно их найти. Мне не очень хочется с ними пересекаться, но, не видя их, я испытываю еще большую тревогу. Я обхожу все места, где они бывают. Такое впечатление, что я хожу по стеночке. Ищу старшего прапорщика Мориссе и вспоминаю, что он уехал на несколько дней. Кто-то из его приятелей умирает. Он дежурит у его изголовья.

Возвращаюсь к себе в камеру и больше не выхожу.

Если я им понадоблюсь, пусть приходят за мной сюда.

Я начал потеть с раннего утра.

Уже полдень.

Никаких новостей.

Завтра я буду мертв.

Почему ничего не получилось?

А потом наступает час дня.

Первый канал.

Мое лицо в первом блоке новостей. Фотокарточка с какого-то доисторического документа, не знаю, где они ее откопали.

Тут же двое заключенных, потом трое, четверо устремляются в нашу камеру, чтобы посмотреть продолжение выпуска. Они хлопают себя по ляжкам. Остальные шипят: «Ш-ш-ш-ш!» – чтобы лучше слышать комментарии. Маленькая бомба.

Журналист заявляет, что сегодня утром «Ле паризьен» опубликовал целый разворот, посвященный мне, моей истории, с фотомонтажом первых страниц рукописи, которую я им прислал. Они выбрали самые лучшие. Я сообщаю о выходе книги, в которой рассказываю свою историю.

Как у Селина[26]: волнующее свидетельство жертвы кризиса. Яркий пример.

Перечень фактов. Деламбр. Это я. Один из заключенных восхищенно хлопает меня по спине.

Деламбр: пожилой безработный в поисках места. Его жизненный путь, история, счастливые годы, безработица в конце карьеры, чувство несправедливости, годы безрезультатных усилий, схождение в ад, унижение в глазах детей, надежда вновь поступить на работу, которая каждый раз оборачивается разочарованием, сползание в нужду, впадение в депрессию. Захват заложников – жест отчаяния.

Мораль сей басни: он рискует получить тридцать лет тюрьмы.

Франция приходит в волнение. Мое свидетельство расценивается как «душераздирающее».

Архивные кадры. Несколько месяцев назад: штаб-квартира «Эксиаль-Европы», заполненный полицейскими паркинг, мигалки, целые и невредимые заложники в серебристых одеялах и захваченный человек, спеленутый, которого несут бегущие люди, – это я. В камере заключенные вопят от восторга. «Ш-ш-ш!» – снова шипят другие.

Приглашенный аналитик. Социолог, который рассказывает об угнетенном состоянии служащих. Социальная жестокость. Система, которая подавляет, лишает стимула, толкает на крайности. Ощущение тех, кто послабее, что только сильные преуспевают. Представители старшего поколения – первые кандидаты на вылет. Он задает вопрос: «В две тысячи двенадцатом году у нас будет десять миллионов пожилых. Это десять миллионов вылетевших с работы?»

Мой жизненный путь становится примером, моя безработица – моей трагедией, социальным явлением.

Отличная работа.

Фонтана – в задницу.

Я позволяю поцеловать себя в шею заключенному, до жути гордому тем, что у него в приятелях звезда малого экрана.

Экспресс-опросы. Комментарии людей: Ахмед, двадцать четыре года, разнорабочий. Он понимает, он всем сердцем со мной, он прочел статью в «Ле паризьен». Он прочтет мою книгу. У него на работе только об этом и говорят. Безработный в тюрьме из-за безработицы. «Это недопустимо. Разве мало уже самоубийств?»

Франсуаза, сорок пять лет, секретарша, она тоже боится в один прекрасный день оказаться безработной, это так страшно, она не знает, до чего она могла бы дойти, она понимает: «Естественно, когда у тебя дети…» Она прочла статью в «Ле паризьен». У нее на работе только об этом и говорят. Она подарит мою книгу мужу.

Жан-Кристиан, семьдесят один год, пенсионер. «Пустой треп это все; кто действительно хочет, тот работу найдет. Что угодно будет делать, но работать. Хоть грузчиком».

Вокруг меня свистят. Попадись мне однажды этот Жан-Кристиан, я запихну ему в задницу свою платежку из «Фармацевтических перевозок». Козел. Ну да ладно.

Я нахожу глазами Жерома. Он смеется. Он понял.

Телевидение, газеты, и сюжет заканчивается анонсом выхода моей книги: «Душераздирающее свидетельство, которое обязательно заставит задуматься политиков». Пока что у меня не было издателя, но вот уже пять минут, как я уверен, что с этим никаких трудностей не возникнет.

Начиная с этого момента я – самый знаменитый безработный Франции.

Пример.

Неприкасаемый.

Я потягиваюсь. Глубоко вздыхаю.

Болту и Бебете придется искать работу где-нибудь в другом месте.

Я встаю, собираюсь потребовать встречи с директором.

Теперь, если со мной что-нибудь случится, администрации тюрьмы мало не покажется. Придется обеспечить мне защиту. Я знаменитость.

Теперь меня следует приравнять к тем, кто провернул крупную биржевую аферу: имею право на отделение для особо важных.

40

Обычно Люси сразу же достает свои папки и листочки, десятки листочков с заметками, написанными ее красивым прямым почерком. А сейчас – ничего, она сидит неподвижно, уставившись в столешницу. Ее ярость бурлит с сумасшедшим напором. Не будь я ее отцом, она немедленно влепила бы мне пощечину.

– Будь ты обычным клиентом, папа, я бы сказала, что ты грязная скотина.

– Я твой отец, и ты мне только что это сказала.

Люси очень бледна. Я жду. Но она ждет тоже. Я кидаюсь вперед:

– Послушай, я должен тебе объяснить…

Ей только этого и надо. Спусковой крючок, одно слово, и ее понесло, вся ее ярость изливается потоком.

Отдельные выдержки:

«Это предательство. То, что ты сделал, – это самое отвратительное из всего, что ты мог придумать. Я не хотела брать на себя твою защиту. Ты самым жалким образом сыграл на моих чувствах, и я уступила шантажу. С тех пор я работаю день и ночь, чтобы мы вышли на процесс в наиболее выигрышном положении, а ты за моей спиной пишешь свои хреновы мемуары и отсылаешь их в прессу. Яснее ясного, что тебе плевать на мою профессию, тебе плевать на мою работу. Тебе плевать на меня лично. Ведь тебе потребовалось время, чтобы написать все это! Дни, а то и недели, те самые дни и недели, когда мы регулярно виделись и разговаривали. И ты мне ничего не сказал. Ты все устроил исподтишка. То есть именно так, как если бы ты хотел выставить меня на посмешище. Но дело даже не в этом. Ты поступил так, потому что в твоих глазах я ничего не значу. Я просто винтик. Сент-Роз больше не желает работать по твоему делу. Он меня послал. Он сказал: „Ваш клиент опасней, чем присяжные, он как свободный электрон, вы не справитесь, лучше бросьте“. Судья спрашивает меня, на кого я надеюсь оказать давление: на него или на присяжных, предавая дело столь широкой огласке. Он сказал: „Мэтр, вы мне дали слово, что следствие сможет идти в спокойной атмосфере, и вы только что нарушили наш договор. Впредь я буду знать, как с вами разговаривать“. Ты меня дискредитировал. И мама… Ну конечно, она тоже ничего не знала. Заметь, узнала она быстро: с семи часов утра толпа журналистов обосновалась у нее под окнами и начинает голосить, стоит ей отодвинуть занавеску. И у нее нет никакой надежды, что они отстанут. Телефон разрывается. И ей придется терпеть это месяцами. Браво, ты всем упрощаешь жизнь. Но я полагаю, ты доволен, ты же получил, что хотел: свой бестселлер. Ты мечтал стать звездой? Браво, дело сделано. На свои гонорары ты сможешь нанять адвоката, которому будешь срать на голову сколько пожелаешь. Потому что лично я сыта по горло твоим свинством».

Конец цитаты.

И конец разговора.

Люси хватает свою сумку, яростно стучит в дверь, которая тут же распахивается, и исчезает не обернувшись.

Так оно и лучше.

После такого потопа все мои попытки что-либо объяснить ни к чему бы не привели.

И что, в конце-то концов, я смог бы сказать в объяснение? Разве я мог бы сказать: «Меня ждет судебный процесс, в результате которого я рискую окончить жизнь в тюрьме, и огромная сумма денег на тайном счете, которую у меня все меньше и меньше шансов передать своим дочерям, потому что люди, которые хотят ее вернуть, оказались куда более злыми и куда более могущественными, чем я мог вообразить»?

Сказать ей, что я действительно всего этого не предвидел?

Блин, я не гангстер, я просто стараюсь выжить!

Как Люси будет меня защищать, если узнает, что я слетел с катушек, что я попытался сбежать с черной кассой нефтяной компании? К тому же я выбрал налоговый рай, название которого не могу при ней произнести: это на Карибах, в Сент-Люси, да она меня на куски порвет!

Эти деньги, если мне удастся сохранить хоть малую долю, я отдам дочерям в день, когда мне вынесут приговор.

Такова моя единственная цель. Мне не избежать сурового наказания. Я сдохну здесь. Но, по крайней мере, у них будет немного денег, если мне удастся им их сберечь. И они смогут делать с этими деньгами что пожелают – я буду мертв.

Мертв заживо, но, скорее, просто мертв.


Николь не приходила почти месяц. Со всеми этими историями в прессе, телепередачами и прочим ей и так было чем заняться. Но главное, я так думаю, Николь на меня сердится.


Персональная камера. Защита. Телевизор только тогда, когда мне хочется. Включаю канал «Евроньюс»: «Двадцать пять управляющих спекулятивных фондов положили в карман по четыреста шестьдесят четыре миллиона долларов каждый за один только год» Переключаю на «LCI»[27]: «Таким образом, государственная поддержка позволила предприятиям уволить в этом году около 65 тысяч человек». Выключаю. Я хоть немного отдыхаю впервые за долгое время. У меня такое ощущение, что я здесь уже много лет, хотя прошло всего несколько месяцев.

Меньше шести.

Шестидесятая часть того, чем я рискую.

Журналисты – ловкачи. Вчера один заключенный незаметно передал мне записку: финансовое предложение за эксклюзивное интервью. На следующий день я снова его встретил. И расспросил. Он ничего не знает, просто получил сто евро за то, что вручит мне записку, а передал ее другой тип, который знает не больше его самого. Одна только эта бумажка должна стоить тысячу с учетом ее пересылки. Иными словами, для СМИ я – перспективное вложение. В прессе уже появились другие отрывки моей истории. Но тот, кто получит интервью, сорвет куш. Я отправил ответ: пусть предложат цену. На самом деле, какова бы ни была цена, я это интервью дам, но больше ничего не хочу делать, пока не повидаю Люси.

Я звонил ей, оставил сообщение. Попросил прощения. Сказал, что все объясню. Попросил прийти повидаться. Сказал: «Не бросай меня. Это вовсе не то, что ты думаешь». Сказал, что люблю ее. И это совершенная правда.

В ожидании ее прихода я оттачиваю приемлемые объяснения. Я так хотел бы сказать ей, что сражаюсь за нее, за них, что я уже не борюсь за себя. Любовь – всего лишь одна из разновидностей шантажа.


В «Ле Монд» мое дело стало предметом аналитического разбора в рубрике «Горизонт». Сам министр труда расщедрился на комментарий. Статья в «Мариан»[28] вышла под заголовком «Отчаявшиеся в период кризиса». Я выторговал пятнадцать тысяч евро наличными, выплаченные авансом Николь, за эксклюзивное интервью. Они переслали мне вопросы, я выверяю ответы по миллиметру. Мы договорились, что выйдет оно в течение недели. Таким образом, я нанесу еще один красочный слой на мою зарождающуюся известность. Раз уж я выбрал этот путь, нужно рваться вперед. Оставаться в новостях, мелькать в заголовках. Для людей я все еще в разделе происшествий. Я должен стать кем-то реальным, человеком из плоти и крови – с лицом, именем, женой, детьми и обыкновенной трагедией, которая могла случиться с любым из читателей. Я должен стать универсальным.


На завтра мне объявляют посещение.

Фонтана.

Я спокоен, идя по коридорам. Если меня защитили от других заключенных, значит моя стратегия хорошая. А если она хороша для администрации, она хороша и для «Эксиаль».

Но это не Фонтана.

Это Матильда.

Один только ее вид останавливает мой порыв. Я не смею даже присесть напротив. Она мне улыбается. Я отворачиваюсь, чтобы избежать ее взгляда. Наверное, я здорово изменился физически, потому что она почти сразу начинает плакать. Обнимает меня и прижимает к себе крепко-крепко. Позади нас надзиратель стучит по металлу ключами. Матильда отрывается от меня. Мы устраиваемся. Она по-прежнему очень красива, моя дочь. Я испытываю к ней огромную нежность, потому что я много у нее забрал, потому что я поставил ее перед неразрешимыми проблемами, и все равно она здесь. Ради меня. Меня это ужасно трогает. Она объясняет, что раньше прийти не могла, и собирается пуститься в бесполезные объяснения. Одним жестом я показываю ей, что этого не нужно, я все понимаю. И Матильда мне признательна.

Мир перевернулся.

– Я больше узнаю о тебе по телевизору, чем по телефону, – говорит она, отваживаясь пошутить. – Потом: – Мама тебя обнимает. – И добавляет: – Грегори тоже.

Матильда – человек, который всегда говорит то, что дóлжно. Иногда это раздражает. Но на этот раз мне становится легче.

Они не смогли купить квартиру. Она говорит, что это не важно. Вдобавок к тому, что они мне одолжили и что я потерял, им не вернули еще и бóльшую часть задатка, потому что они не смогли подтвердить сделку в день «Д».

– Придется копить снова. Ничего страшного…

Она пытается выдавить еще одну улыбку, но попытка явно неудачная.

Фактически часть ее жизни канула туда же, куда кораблекрушение утянуло ее отца, но Матильда, преподавая английский, частично обрела британские рефлексы: сохранять хладнокровие во время бури. Она почти сразу перестала плакать. Она держит удар. Девизом Матильды должно быть: «Достоинство в любых обстоятельствах». С момента вступления в брак она больше не носит мое имя. Она из тех женщин, которые обмирают при мысли, что возьмут имя мужа. А значит, она, конечно же, защищена и коллеги не знают, что несчастный тип, о котором трубят газеты, – ее отец. Но я уверен, что, если бы они знали и заговорили с ней об этом, Матильда стойко держалась бы, мужественно защищая поведение, которое в глубине души осуждала, говоря себе при этом: «Мы семья, значит так нужно». Я люблю ее такой, какая она есть, со мной она вела себя потрясающе: я набил морду ее мужу, она по доброте одолжила мне все, что я просил, чтобы потом все потерять, чего же еще от нее требовать?

– Люси думает, что ты можешь рассчитывать на признание смягчающих обстоятельств, – поясняет она.

– Когда она тебе это сказала?

– Вчера вечером.

Я выдыхаю. Люси вернется. Я должен как-то с ней связаться.

– Я так сильно постарел?

– Ну что ты!

Этим все сказано.

Матильда рассказывает о матери: она грустит. Глубоко потрясена. Она вернется. Скоро, говорит она.

Полчаса прошло. Мы встаем, обнимаемся. И перед самым уходом:

– Я думаю, квартира продана. Мама тебе все скажет, когда придет.

Картина: я представляю себе нашу квартиру с расклеенными повсюду этикетками и десятки скептичных покупателей, которые расхаживают в молчании, с легким отвращением беря в руки то один, то другой предмет…

Меня это просто убивает.

41

Не долго мне пришлось ждать возвращения Фонтана.

Он никогда не появляется в одном и том же костюме. Напоминает меня самого в зените славы, когда у меня была работа. Хотя его костюм самого мерзкого, самого вульгарного синего цвета. Он наверняка стоит денег, но прежде всего от него несет безвкусием. Фонтана из тех, кто носит барсетки. Таково его представление об элегантности современного мужчины. Он выбирает свободную мягкую одежду – любит, чтобы ему было удобно. С его профессией одежда должна быть функциональной. Могу себе представить его в примерочной: вот он делает вид, что дает продавцу в морду, чтобы проверить, не жмут ли рукава, или что с размаху бьет того по яйцам, чтобы понять, не стесняют ли брюки тех движений, которые неразрывно связаны с родом его деятельности. Фонтана прагматик. Что меня в нем и пугает. Я разглядываю его костюм, чтобы чем-то заняться, потому что, если стану слишком внимательно смотреть на него, меня повергнет в ужас тот взгляд, которым он холодно за мной следит.

Я должен взять себя в руки. Мне едва-едва удалось выиграть первый раунд, но теперь, когда мы начали следующий, я должен знать, какие у него козыри. Было бы странно, если бы он пришел с пустыми руками. Не в его стиле. И мне придется реагировать быстро. Я стараюсь сосредоточиться. Молчу. Фонтана не улыбается.

– И еще раз: отличная работа, господин Деламбр.

Понимай: Деламбр, ты еще тот говнюк, но будь уверен, что ты дождешься. Я раздроблю тебе и вторую руку.

Я собираюсь с духом:

– Рад, что вам понравилось.

Голос выдает мою тревогу. Инстинктивно я отодвигаюсь вместе со стулом, чтобы он не смог до меня дотянуться.

– Особенно это понравилось моему клиенту. И мне тоже. В сущности, это понравилось всем.

Я ничего не говорю. Стараюсь улыбаться.

– Признаю, что вы изобретательны, – продолжает он. – Разумеется, никакого списка у вас не было. Мне потребовалось два дня, чтобы расспросить моего клиента. А программист, которому поручили перепроверить, заставил нас потерять еще часов двенадцать. А за это время вам удалось заинтересовать прессу вашей историей. И лишить меня возможности действовать. На данный момент.

Я делаю вид, что встаю.

– Не уходите, господин Деламбр, у меня для вас есть вот это.

Он не повысил голоса. Он и на секунду не поверил, что я действительно уйду. Он прекрасный игрок. Я поворачиваюсь. И издаю крик.

Твою мать!

Фонтана разложил на столе большие черно-белые фотографии.

Это Николь.

У меня подкашиваются ноги. Я падаю на стул.

Николь сфотографирована в подъезде нашего дома. Она стоит спиной к лифту. Позади нее мужчина в черном вязаном шлеме с прорезями прижимает ее к себе, разворачивая лицом к объективу. Его согнутая в локте рука перехватывает ее горло. Она пытается оторвать его от себя, но ей не хватает сил. Она борется, но это бесполезно. Именно так меня держал Бебета. Лицо Николь застыло. Глаза вылезли из орбит. Для этого и делалось фото. Чтобы я увидел прямо перед собой Николь в смертельной опасности, чтобы я увидел ее отчаянный взгляд. Ее губы слегка приоткрыты, она пытается вдохнуть, задыхается. Она наверняка стоит на цыпочках, потому что мужчина, который ее держит, намного выше ее и тянет ее вверх. Странным образом она не выпустила свою сумочку, и та так и болтается у нее на руке. Николь лицом ко мне. Во весь кадр.

Мужчина – это Фонтана. На нем шлем, но я знаю, что это он. У него барсетка. Я кричу:

– Где она?

– Ш-ш-ш… – Фонтана щурит глаза, как будто ему кажется неприличным так громко кричать. – Она очаровательна, Николь. У вас хороший вкус, Деламбр.

Для него я больше не господин Деламбр, а просто Деламбр. События набирают обороты. Я вцепляюсь в столешницу, не чувствуя боли в пальцах.

Я убью этого типа, клянусь.

– Где она?

– У себя дома. Я как раз хотел сказать: не беспокойтесь. Хотя нет, напротив, вы должны беспокоиться за нее. Сейчас она отделалась испугом. И вы тоже. Но в следующий раз я переломаю ей все десять пальцев. Молотком. И сделаю это лично.

Он сделал ударение на «лично». Такое впечатление, что у него имеется специальный молоток и особая манера ломать пальцы. В его голосе чудовищная решимость. Потом, без всякого перехода, еще до того, как я успеваю ответить, он яростно хлопает по столу другой фотографией. В том же стиле. Черно-белая. Большой формат.

– А ей я сломаю обе руки и обе ноги.

Я чувствую, как моя кровь отхлынула от лица, а желудок поднялся к горлу. Это Матильда. Недалеко от лицея, мне кажется, я узнаю улицу. Позади нее проходят какие-то молодые люди. Она сидит на скамейке. Развернула упаковку и ест пластиковой вилкой из прозрачного лотка какие-то свежие овощи. Я и не знал, что она так делает. Она не улыбается, но задержала руку, внимательно и с любопытством слушая, что ей говорит мужчина, сидящий рядом.

Снова Фонтана. Они о чем-то болтают. Разговор в городском сквере. Сценка спокойная и даже банальная, но снята она для того, чтобы я вообразил себе продолжение. Они встают и делают несколько шагов в сторону лицея, машина проезжает мимо, Матильду вталкивают внутрь.

Фонтана не улыбается. Напускает на себя легкую озабоченность, как будто какой-то вопрос не дает ему покоя. Он переигрывает.

– И еще ваш адвокат… ваша дочь… Ей обязательно нужны руки и ноги, чтобы работать, или она может продолжить и в инвалидном кресле?

Меня тошнит. Только бы он волоска не тронул на голове Николь и моих дочерей. Черт, пусть я сдохну, если нужно, пусть Болт вернется переломать мне все кости, все без исключения, лишь бы ни один волос не упал с их головы.

Что меня спасает в это мгновение, так это полная неспособность выдавить хоть звук. Слова застревают где-то очень глубоко в горле. Парализованные. Я пытаюсь вручную завести мой мозг, все колесики которого застопорились, но не могу слепить ни одной мысли. В моем сознании нет места ни для чего, кроме лиц моих дочерей.

Я бросаю взгляд в сторону, ищу новые ориентиры, прочищаю горло. Я ничего не сказал. Конечно, глаза у меня наверняка вытаращены, как у наркомана под утро. Пусть я буду похож на человека, из которого выпустили всю кровь. Главное – я по-прежнему ничего не сказал.

– Я переломаю их всех трех. Вместе.

Внутренне я отключаю свою слуховую систему. Слова звучат, но их смысл лишь скользит по поверхности. Я должен отстраниться от этих невыносимых картин, иначе изойду рвотой, умру, буду беззащитен.

Он блефует. Я должен уверить себя, что он блефует. Я проверяю. Смотрю на него.

Он не блефует!

– Я переломаю им все, что позволяет двигаться, Деламбр. Они останутся жить. И в сознании. Заверяю вас, все, что вам пришлось пережить здесь, – шуточки по сравнению с тем, что я для них приготовил.

Ему бы следовало произнести их имена. Ему бы следовало сказать: «Матильде я сделаю то-то и то-то…», «А Люси я сделаю то-то…» Ему бы следовало персонифицировать свою угрозу: «Вашу жену Николь я привяжу…» Чтобы она воплотилась в конкретную форму. А он говорит плохо. Слишком анонимно. «Всех трех» – это же смешно, как если бы они были для меня всего лишь предметами.

Вот такими словами я себя и уговариваю, чтобы сопротивляться, потому что я не должен реагировать. Ему бы следовало оставить фотографии у меня перед глазами, чтобы я представлял, что с ними будет дальше. Он должен был бы детализировать все, что собирается с ними сделать. С мельчайшими подробностями. Вот так я сопротивляюсь, этими мыслями. Я думаю о его технике убеждения. Чтобы действовать искуснее. Я думаю об этом, чтобы молчать. Я силой отгоняю любой образ Николь, даже само ее имя, я стираю его из своей памяти. «Моя жена». Я думаю «моя жена» и повторяю это десять, двадцать, тридцать раз, пока слово не превращается в цепочку ничего не значащих звуков. Проходят бесконечные секунды, я делаю мысленные упражнения. Благодаря чему продолжаю молчать. Я выигрываю время. Мне хочется плакать, меня тошнит, мои дочки… Я сопротивляюсь. «Мои дочки мои дочки мои дочки мои дочки…» – вот и эти слова потеряли смысл. Я смотрю Фонтана прямо в лицо не моргая. Может быть, по моим щекам текут слезы, так что я их не замечаю, как у Николь, когда она пришла сюда в первый раз. «Николь Николь Николь Николь Николь Николь». И это слово теряет смысл. Опустошать слова, чтобы отстраниться от картинок. Выдержать взгляд Фонтана. Что это? Я ищу. Кратер? Я вглядываюсь в его зрачки, и приходит черед Фонтана: я опустошаю и его, лишая сущности. Я не должен думать о том, что он собой представляет. Чтобы суметь молчать как можно дольше. Нет, это не кратер. Точно! Его зрачки, радужная оболочка, они похожи на размытые формы, какие видишь в звуковых программах, когда…

Фонтана сдается первым:

– И что вы на это скажете, господин Деламбр?

– Лучше б это был я.

Это вылетело само. Потому что это правда. Мне удается не полностью вернуться в реальность. В уме я продолжаю повторять: «Николь моя жена мои дочки Николь моя жена мои дочки Николь моя жена мои дочки Николь моя жена мои дочки Николь моя жена мои дочки». Получается не очень плохо.

– Возможно, – отвечает Фонтана, – но речь идет не о вас, а о них.

Опустошить голову. Отупеть от слов. Не думать ни о чем конкретном. Ограничиться общими идеями. Только концепции. Что говорит теория менеджмента?

Найти выход. Я ничего не нахожу.

Что еще? Обойти препятствие. Я ничего не нахожу.

– Они будут очень страдать.

Что еще? Предложить альтернативу. Я ничего не нахожу.

Лицо Николь всплывает на поверхность, ее чудесная улыбка. Убрать! «Николь Николь Николь Николь Николь Николь Николь Николь». Получается.

Есть еще один трюк в менеджменте, но какой? А, да: перепрыгнуть через препятствие. Я ничего не нахожу.

Наконец остается одно: сменить направление. Переориентация. Да, я нашел ход. Чего это будет стоить? Нет времени на размышления, и я делаю выпад:

– Это все?

Фонтана чуть заметно хмурит брови. Неплохо. Выиграть время. Перенаправить. Возможно, это то, что нужно.

Фонтана задумчиво наклоняет голову.

– Я вас спрашиваю, это все? Выступление закончено?

Расширенные глаза Фонтана. Сжатые губы, желваки. Холодная ярость.

– Вы что, смеетесь надо мной, Фонтана?

Это может сработать. Фонтана выпрямляется. Я добавляю жару:

– Или вы действительно принимаете меня за полного идиота?

Фонтана улыбается. Он понял, что я задумал. Но мне кажется, что у него все-таки остались сомнения. Я собираю слова, энергию, я вкладываю все свои силы. И выплескиваю все ведро разом:

– Даже если вы это сделаете… Вы себе представляете «самого известного безработного Франции», демонстрирующего прессе фотографии своей жены и дочерей с переломанными костями? И обвиняющего крупную нефтяную компанию в похищении, незаконном лишении свободы, жестоком обращении, пытках…

Не знаю, как мне это удалось.

Сменить направление. Переориентировать. Да здравствует менеджмент! Действительно, наука о выворачивании наизнанку. Эффективная.

Фонтана с деланым восхищением:

– И вы готовы рискнуть!

Я вижу, что он колеблется, не достать ли снова фотографии. Он чувствует, что я на верном пути. На дне ведра еще осталось несколько капель. И я вытряхиваю их ему на голову:

– А ваш клиент, он готов рискнуть?

Он взвешивает за и против. Потом:

– Не вынуждайте меня сделать так, чтобы тело вашей жены просто исчезло, – исключительно чтобы лишить вас фотографии.

Снова перенаправить. С ним эта техника срабатывает.

– Не лезьте ко мне со своей хренью, Фонтана. Кем вы себя возомнили? Персонажем из «Дядюшек-гангстеров»?[29]

Задет.

Снова перенаправить, рецепт правильный.

– Ваш единственный контрагент – я, и только я. И вы это знаете. Значит, или вы договариваетесь со мной, или возвращаетесь к своему клиенту ни с чем. И не лезьте со своими угрозами. Вы работаете на клиента, который не может себе позволить такого рода дерьмовые заморочки. Что выбираете? Я один или ничего?

Вот так и приходит успех. Это как бусы. Отцепите замочек, и все посыплется. И крах тоже так устроен, уж мне ли не знать. Чтобы выплыть против течения, нужна дьявольская энергия. Или готовность умереть. В моем распоряжении и то и другое.

Мелькнула у меня одна мысль, сомнительная, но единственная. Интуиция. Фонтана считает, что у меня она на высоте. Может, это и правда.

Я развиваю успех. Пора переходить к делу:

– Я готов вернуть деньги. Все деньги.

Я выговорил это, даже не зная, действительно ли так думаю. Но вот это сказано. И я понимаю, что именно так я и думаю. Я хочу покоя. А не денег.

– Я хочу выйти отсюда. Свободным.

Вот. Так я и думаю. Хочу вернуться домой.

Фонтана в шоке. Я несусь дальше:

– Я готов потерпеть. Несколько месяцев, не больше. Если я выхожу в разумные сроки, я возвращаю все деньги. Абсолютно все.

Его это поразило, Фонтана.

– Разумные сроки… – Он вполне искренен, когда спрашивает: – И каким образом вы собираетесь отсюда выйти?

А мысль моя, возможно, не так уж плоха.

Я даю себе четыре секунды, чтобы все прикинуть.

Первое – Николь.

Второе – Люси.

Третье – Матильда. Четвертое – я.

В любом случае никакой другой идеи у меня нет.

Я делаю очередной выпад:

– Чтобы я вышел, вашему клиенту придется здорово постараться. Это может получиться. Скажите ему, что таково мое условие и тогда я верну ему всю его черную кассу. На́лом.

42

Я погряз в собственной лжи. Ее уже накопилось немерено. Сказать сейчас правду Николь – выше моих сил. У нас украли уверенность в нашей собственной жизни, нашу безопасность, наше будущее. И все это я хотел отвоевать обратно. Но как ей объяснить?

На следующий день после визита Фонтана я передал ему длинное письмо. Через Люси, чтобы было быстрее. Не совсем по регламенту, но это было жизненно важно. Люси согласилась.

Я попросил у нее прощения за все, что ей пришлось перенести. Я понимаю ее опасения. Прости, написал я ей, я люблю тебя, все, что я делаю, – это чтобы защитить вас, я сам, конечно же, закончу свою жизнь здесь, но я хочу, чтобы вы жили, я был вынужден сделать кое-какие вещи, но, клянусь, с тобой больше ничего не случится никогда, клянусь, верь мне и, если я сделал тебе больно, прости, я люблю тебя, я так тебя люблю. Я написал ей кучу подобных слов. Главное, я хочу ее успокоить. Пока я пишу письмо, перед глазами у меня постоянно возникает фотография, сделанная Фонтана, глаза Николь, в которых застыл страх, и всякий раз меня охватывает смертоносное безумие. Если мне удастся заполучить Фонтана, он пожалеет, что я не какой-нибудь Болт или Бебета. Но сначала – успокоить Николь, такого больше не случится, клянусь, скоро мы снова будем вместе. Я говорю «скоро», но не называю конкретного срока. Если для Николь «скоро» может означать десять или двенадцать лет, я не буду добавлять еще одну ложь к длинному списку.

По вечерам в своей камере я плачу. Иногда всю ночь. Если что-нибудь случится с Николь… Это невообразимо. Или с Матильдой.

Не знаю, что сквозь маску сказал ей Фонтана. Наверняка что она должна молчать, если хочет, чтобы ее муж в тюрьме остался в живых. Николь, безусловно, догадалась, что вся сцена была задумана исключительно ради фотографии. Чтобы показать ее мне.

Я знаю, что она не подала жалобу. Люси мне об этом сказала. Она все оставила в себе. Она ничего мне не написала, потому что все письма проходят через судью. Думаю, она не придет.

С той поры время тянется, и ничего. Дни, недели проходят. Я ничего не знаю о ней.

Николь наверняка спрашивает себя, во что я ввязался. И что с нами будет.

С ней. Со мной.

С нами.

Не испытала бы Николь в иные моменты облегчения, узнав, что я умер?

Чтобы обрести покой, не мечтает ли она, чтобы я больше не существовал? Чтобы раз и навсегда покончить с этой историей, которая нас убивает, и одного и другого.

Я встал прошлой ночью вне себя и прислонился к двери. Сначала ударил один раз больной рукой, так сильно, как только мог. Боль была огненной, раны тут же открылись. Но я продолжал, потому что хотел наказать себя, покончить с этим, я был так одинок… Мне было больно, но еще недостаточно больно. Я продолжил – правой, левой, правой, левой, все сильнее и сильнее. Очень сильно, а потом еще сильнее, у меня было ощущение, что я бью культями, я обливался по́том и бил в железную дверь. Я потерял сознание стоя. Как боксер в нокауте. И уже без сознания я продолжал бить, пока ноги не отказались меня держать. Тогда я упал; было столько крови, что она просочилась сквозь повязки. Кулаками по железу – от этого много повреждений, но мало шума.

Процедуры, которым меня подвергли на следующий день, оказались очень болезненными. Некоторые пальцы были снова сломаны, теперь повязки красовались на обеих руках. Мне сделали рентген. Без сомнения, придется снова оперировать.

Прошло пять недель.

Никаких известий от нее.

Даже если бы меня засадили в карцер, в тайные казематы, в подземный мешок, на меня бы это так не подействовало.

Мои единственные ориентиры – это не время, не кормежка, не шумы и не смена дней и ночей.

Моя единственная точка отсчета – это Николь.

Моя вселенная ограничена моей любовью.

Без нее я больше не знаю, где я.

43

– И ты здесь ни при чем?

Новость настолько значительна, что Николь решилась снова прийти повидаться со мной.

Я вижу перемены воочию. Они ужасны. Эта история совершенно ее опустошила, за несколько месяцев она постарела лет на десять. Мне чудовищно не хватает моей Николь, той, которая мне доверяла. Я хотел бы, чтобы та, которую мне сейчас подсовывают, измученная и истрепанная, исчезла и вернулась моя всегдашняя Николь, моя жена, моя любовь.

– Ты получила мое письмо?

Николь кивает.

– Теперь с тобой больше ничего не случится, ты ведь знаешь?

Она не отвечает. И делает нечто ужасное: пытается улыбнуться. Чтобы сказать: «Я с тобой», чтобы сказать: «Не жди от меня слов, я не могу, я с тобой, я здесь, это все, что я могу сделать». Ни одного вопроса. Ни одного упрека. Николь отказалась понимать. На нее кто-то набросился. Она не хочет знать кто. Он ее придушил. Она не хочет знать почему. Вернется ли он? Она не хочет этого знать. Я пообещал ей, что это несчастный случай. Она сделала вид, что поверила. Что ей действительно трудно пережить – не то, что я ей лгу, а то, что она больше никогда не сможет мне верить. Но, черт, что я могу поделать?

Недавнее событие – вот что многое для нас меняет. Потому что теперь карты легли по-новому. И мне хочется ей сказать: «Ты видела? У меня получилось! Почему ты больше в меня не веришь?»

Николь совершенно измотана, на каждом ее веке – груз сотен часов бессонницы, и, несмотря ни на что, ею, как и мной, снова овладела надежда. Будь она неладна, эта надежда.

– Меня предупредила о передаче одна женщина с работы. Я вернулась домой пораньше, чтобы записать ее, и Люси пришла вечером посмотреть вместе со мной.

Николь смущена, но ее сила в том, что она абсолютно не способна лгать (и, однако, будь я таким же, как она, я был бы уже мертв).

– Люси все же задается вопросом: не с твоей ли подачи это все было сделано?

Я изображаю оскорбленную невинность.

Николь протягивает ко мне руку, и я мгновенно торможу. С Люси я еще могу жульничать. С Николь об этом и речи быть не может. Она на мгновение прикрывает глаза, потом говорит то, что с самого начала собиралась мне сказать:

– Я не знаю, что ты задумал. И уверяю тебя, Ален, я не желаю этого знать. Но не вмешивай в эту историю дочерей! Я – дело другое, я не в счет, я с тобой. Если тебе нужно было так поступить… Но не девочек, Ален!

Когда она защищает дочерей, это уже не та Николь. Даже любовь, которую она питает ко мне, ее не остановит. Это ее я должен был бы посадить напротив Фонтана, когда он грозил переломать им все кости. И однако, «не вмешивай в эту историю дочерей» – да они уже влипли в нее по самую шею. Одна потеряла бóльшую часть того малого, что имела, второй вменили в обязанность вытащить отца из зловонной трясины[30].

– Я должен тебе объяснить…

Ей достаточно отрицательно покачать головой. Я останавливаюсь.

– Если нам это поможет, хорошо, но я не хочу ничего знать.

Она наклоняет голову, борясь со слезами.

– Только не наших девочек, Ален, – говорит она, доставая платок.

А ведь какой удобный случай представился. Николь это знает. Она говорит, чтобы сменить тему:

– Думаешь, это что-нибудь изменит?

– Ты получила деньги? За интервью?

– Да, ты меня уже спрашивал.

Издатели предлагали мне задаток в сорок, пятьдесят, шестьдесят пять тысяч евро и хороший процент от продаж, которые я переведу на счет Николь. А раз уж мне придется вернуть деньги, которые я забрал у «Эксиаль», получается, что это все, что ей останется.

– Я разделила их между Матильдой и Люси, – подтверждает Николь. – Им это пошло на пользу.

Издателя я выбрал самого нахрапистого, самого беспардонного демагога и с напористостью атакующего танка. Книга называется «Я просто хотел работать…», с подзаголовком «Старший возраст: от безработицы до тюрьмы». Она выйдет ровно за месяц до начала процесса. Люси воротила нос от названия, но я настоял. На обложке: медаль за труд, на которой Марианна[31] заменена моей антропометрической фотографией. Шумиха будет колоссальная. Пресс-атташе одна не справится, ей уже пришлось взять стажера. Стажерку. Разумеется, на безвозмездной основе. Зачем деньги транжирить. Вместо меня выступать на телевидении, на радио и отвечать на вопросы печатных изданий будет Люси. Первый тираж – сто пятьдесят тысяч экземпляров. Издатель рассчитывает на процесс, чтобы взвинтить продажи.

– Я стараюсь как-то вас обезопасить…

– Ты мне написал об этом, Ален, я знаю. Ты хочешь защитить нас, но постоянно все усложняешь. По мне, так лучше бы ты вообще ничего не делал, а мы бы по-прежнему жили вместе. Но ты же не хотел так жить, а теперь слишком поздно. Теперь я совсем одна, понимаешь?

Она останавливается. Мы как сообщающиеся сосуды. Когда один облегчает душу, то тяжесть наваливается на другого.

– Мне не нужны деньги, – продолжает Николь. – Плевать мне на них. Я бы только хотела, чтобы ты был рядом со мной. Мне ничего больше не нужно.

Излагает она не слишком доходчиво. Но общую идею я уловил: она готова возобновить нашу нищенскую жизнь с того момента, на котором та оборвалась.

– Тебе ничего не нужно, и все же ты продала нашу квартиру!

Николь незаметно качает головой, как если бы я, как всегда, ничего не понял. Это раздражает.

– Ну, так как, по-твоему, это что-нибудь изменит? – спрашивает она, чтобы отвлечься.

– Что именно?

– Передача.

Я пожимаю плечами, но внутренне весь дрожу:

– Вообще-то, должна.

Огромный стол.

Все СМИ в сборе. Со всех сторон щелкают затворы фотокамер.

Позади стола во всю стену огромный баннер с логотипом «ЭКСИАЛЬ-ЕВРОПА» огромными алыми буквами.

– Ничего не скажешь, представительности ему не занимать, твоему генеральному директору, – говорит Николь, пытаясь улыбнуться.

Александр Дорфман во всей красе. Последний раз, когда я его видел, он сидел на полу, а я приставил свою беретту к его лбу, говоря: «Ну, Большая Белая Бвана, в Сарквиле вы скольких собирались выгнать?» – или что-то в этом роде. Он даже не потел, как мне кажется. Да, он холоднокровное животное. Он и сегодня не дрогнет. Когда он заходит в комнату, ощущение, что моя беретта по-прежнему приставлена к его лбу. Может, этого не видно, но я держу его за яйца, нашего Александра Великого. Он выходит на сцену, как звезда цирка, гибким решительным шагом, со сдержанной улыбкой и ясным лицом. Пудели позади. Начало номера осталось в кулисах.

– Они все тут? – спрашивает Николь.

– Нет, одного не хватает.

Я с самого начала заметил, что Жан-Марк Гено, наш любитель красного белья, запаздывает. Может, задержался в секс-шопе, кто знает. Но что-то мне подсказывает, что он не придет, пропустит церемонию. Надеюсь, это не грозит мне неприятным сюрпризом.

Выход звезд вырезали при монтаже, но главное я успел заметить: позади Дорфмана первым вышагивает Поль Кузен. Он держится так прямо, что кажется на голову выше остальных. В следующем кадре они уже сидят рядком. Это Тайная вечеря, Дорфман в качестве Иисуса Христа готовится нести в мир его слово; число лизоблюдов сократилось с двенадцати до четырех. Кризис, что поделать. Одесную господа: Поль Кузен и Эвелин Камберлин, ошуюю: Максим Люсей и Виржини Тран.

Дорфман водружает очки, потом снимает их. Суета журналистов и фотографов, последние вспышки и щелканье затворов.

– Вся Франция переживает, и не без оснований, за судьбу несчастного безработного в тяжелой ситуации, который прибегнул к… насилию, пытаясь найти работу.

Эти фразы были написаны заранее, но зачитывать чужие тексты – не в его стиле, Дорфман не таков. Начало получилось напыщенное. Он снимает очки. Он больше доверяет своим талантам, чем своей памяти. Смотрит публике прямо в лицо через объектив камеры:

– Имя нашей компании оказалось связанным с этим прискорбным инцидентом, потому что один безработный, мсье Ален Деламбр, в приступе помешательства держал в заложниках на протяжении часов нескольких сотрудников нашего предприятия, в том числе меня самого.

Его лицо искажается на очень короткое мгновение. Воспоминание о тяжком испытании. Очень тонкий намек, браво! Легкая тень, пробежавшая на миг по маске Дорфмана, дает понять: мы пережили кошмар, но решили не выставлять наши страдания напоказ, мы будем держать их в себе, в этом наша доблесть. А сидящие по бокам апостолы присоединяются к этому чуть заметному проявлению глубоких переживаний. Один наклоняет голову, подавленный воспоминанием об ужасных мучениях, которые он вынес, другой сглатывает слюну, явно во власти неизгладимых впечатлений, оставленных в его сердце часами страха и насилия. Браво им тоже! Кстати, присутствующих не проведешь: вспышки засверкали в стихийном порыве, стремясь запечатлеть потрясающую микросекунду телевизионных мук. Мне самому захотелось обернуться к товарищам по камере, чтобы и они поаплодировали. Но я один. Как Особо Важная Персона.

– Ну и притворщики, верно? – замечает Николь.

– Можно и так сказать.

Дорфман продолжает:

– Каковы бы ни были побуждения этого соискателя рабочего места, никакая ситуация, я подчеркиваю, никакая ситуация не может оправдать применения физического насилия.

– Как твои руки? – спрашивает Николь.

– Шесть пальцев уже двигаются нормально. Четыре на этой руке, два на той. Неплохо, это больше половины. Остальные заживают не очень, доктор дал понять, что они могут так и остаться негнущимися.

Николь улыбается мне. Это улыбка моей любимой. Это единственное, ради чего я борюсь и страдаю. Я готов умереть за эту женщину.

Черт, да именно это я и делаю!

Ну, возможно, не совсем.

– Тем не менее, – продолжает Дорфман, – нас не может оставить равнодушными боль тех, кто страдает. Мы, руководители предприятий, ведем ежедневную экономическую борьбу, призванную обеспечить их возвращение на рабочие места, но мы понимаем их нетерпение. Больше того, мы его разделяем.

Мне бы очень хотелось посмотреть эту передачу, сидя в зале какого-нибудь бистро в Сарквиле. Наверняка напоминает матч за Кубок мира. Они его будут без конца прокручивать, это заявление.

– Ужасные злоключения мсье Деламбра, возможно, являются примером трагедии многих соискателей на должность. И наш ответ тоже должен послужить примером. Вот почему по моему предложению группа «Эксиаль-Европа» решила отозвать все жалобы.

Всеобщее волнение, фотографы безостановочно снимают сидящих за столом.

– Мои сотрудники… – величественный жест сначала в правую сторону, затем в левую, сопровождаемый синхронным опусканием век, исполненным со слаженностью скандирующих фанатов, – присоединились ко мне в этом душевном порыве, за что я им искренне признателен. Каждый из них в частном порядке также подал жалобу. Все они будут отозваны. Мсье Деламбр предстанет перед судом за те деяния, что он совершил, но гражданские истцы отстраняются, оставляя место правосудию.

По обе стороны от господа сподвижники не позволили себе и тени улыбки. Осознают свою историческую роль. Дорфман только что набросал эскиз нового витража из истории капитализма: «Хозяин проявляет милосердие к отчаявшемуся безработному».

Только теперь я осознал, какую важность придает Александр Дорфман тем десяти лимонам. Скорее всего, в кулисах «Эксиаль» поднялся немалый шум, потому что он решил оттенить общую картину новыми красками, да еще неслучайного оттенка. Прекрасный девственно-белый, Христов цвет. Белоснежность невинности.

– Разумеется, ни «Эксиаль», ни его сотрудники не помышляют оказывать давление на правосудие, которое должно осуществляться в независимом порядке. И тем не менее наш жест милосердия призван послужить призывом к снисходительности. Призывом к великодушию.

Гул в зале. Известно, что наши руководители высшего звена не чужды величия, достаточно глянуть на размер их зарплат, но подобное величие души – от этого невольно наворачиваются слезы.

– С точки зрения Люси, отзыв гражданских исков может сильно повлиять на решение суда, – говорит Николь.

Люси мне тоже так сказала. А я думаю, что этого далеко не достаточно, но молчу. Посмотрим. Процесс начнется через четыре или пять месяцев. Похоже, в рекордно короткие сроки. Не каждый день самый известный безработный Франции предстает перед судом присяжных.

На экране Дорфман повышает голос:

– Однако…

Тишина восстанавливается не сразу. Дорфман отчеканивает каждый слог, дабы донести Его слово:

– Однако… данная инициатива не призвана служить прецедентом.

Сложная фраза, особенно для Первого канала.

Упростить. Вернуться к коммуникативным универсалиям.

– Наш жест является исключением. Пусть те, кого может вдохновить пример мсье Деламбра, – (взрыв во всех кафе Сарквиля), – знают, что наша компания со всей решительностью осуждает насилие и будет преследовать по закону – причем без всякого послабления – любого, кто допустит насильственные действия по отношению к имуществу или персоналу, принадлежащим нашей компании.

– И никто не обратил на это внимания, – говорит Николь. – С ума сойти, а?

Я не понимаю, о чем речь. И она это видит.

– Дорфман говорит об «имуществе и персонале, принадлежащим нашей компании», – поясняет Николь. – Это же чудовищно.

Нет, я ничего не понимаю.

– Имущество – ладно, но люди, Ален! Они же не «принадлежат» предприятию!

Не подумав, я ответил:

– А меня это не шокировало. В конце концов, все, что я сам сделал, было сделано ради того, чтобы снова «принадлежать» предприятию, разве нет?

Сраженная Николь замолкает.

Она меня поддерживает. Во всем. И будет поддерживать до конца.

Но наши миры разбегаются в разных направлениях.

– Вот, посмотри, – говорит Николь.

Она роется в сумке. Фотографии.

– Я переезжаю на новую квартиру через две недели. Грегори очень мил со мной. Он приедет с приятелями, чтобы помочь перебраться.

Я слушаю рассеянно, потому что поглощен фотографиями. Угол съемок, освещение – Николь постаралась представить новое жилье в выгодном ракурсе, но тут уже ничего не поделаешь. Полная жуть. Она говорит о переезде, об очень милых соседях, двух днях отгула, но стоит мне глянуть на снимки, и мне просто становится дурно. Она сказала, на каком это этаже, но я прослушал. Кажется, на двенадцатом. Мне предлагаются многочисленные виды Парижа вдали. В торговле недвижимостью, когда подчеркивают открывающуюся панораму, обычно это дурной знак. Я не задерживаюсь на фотографиях неба.

– Можно есть на кухне… – говорит Николь.

Блевать там тоже можно. Паркет с мелким узорчиком времен семидесятых. Жесткие прямоугольные объемы, достаточно глянуть на фото, так и слышишь эхо голосов в пустых комнатах, а ночью перебранку соседей за тонкой перегородкой. Гостиная. Коридор. Спальня. Еще одна. Ровно то, что я ненавижу. Сколько может стоить подобное дерьмо? И на это она обменяла нашу почти выплаченную квартиру?

– Почти выплаченная – это еще не выплаченная, Ален. Не знаю, в курсе ли ты, но у нас проблемы с деньгами!

Я чувствую, что не надо ее злить. Николь на грани отчаяния, близкого к взрыву. Она открывает рот, я закрываю глаза, ожидая снаряда, но она выбирает иносказание. Обводит рукой окружающую нас обстановку:

– Ты ведь тоже решил сменить место жительства!

Удар ниже пояса. Я бросаю фотографии на стол. Николь забирает их, кладет в сумочку. Потом смотрит на меня:

– Лично мне плевать на квартиру. С тобой мне было бы хорошо где угодно. Все, чего я хотела, – это быть с тобой. А без тебя, там или тут… По крайней мере, разделались с долгами.

Новая квартира полностью соответствует моему представлению о том, где должна жить жена арестанта.

Мне есть что сказать, и немало. Я не говорю ничего. Беречь себя. Экономить силы для судебного процесса.

Чтобы получить право прийти к ней в эту халупу как можно скорее.

44

Все знают, что бывают дни, когда все складывается хорошо, и дни, когда все складывается плохо. Желательно, чтобы день, когда вы должны предстать перед судом присяжных, был днем, когда все складывается просто превосходно. И таких дней мне потребуется минимум два ввиду предполагаемой продолжительности процесса.

Люси пребывает в возбужденном состоянии. Она больше не упоминает Сент-Роза, который сложил оружие после моего последнего подвига. Странным образом, насколько присутствие этого фантома рядом с Люси меня раздражало (особенно когда я узнал, что у него исключительно высокие гонорары), настолько я впадаю в легкую панику, когда вижу ее предоставленной самой себе в принятии всех решений. То, что она сказала мне шестнадцать месяцев назад о необходимости привлечь настоящего профессионала для моей защиты, теперь приобретает совсем иной смысл. Люси меня умиляет, ее тревога так трогательна. В прессе часто подчеркивалось, что мой адвокат – моя дочь. Многочисленные ее фотографии публиковались с подписями, способными вышибить слезу у любого. Я знаю, что она это ненавидит. Она не права.

По мере приближения начала процесса моя тревога росла, но Люси объяснила мне, какую линию защиты выбрала, и я снова уверился в том, что в свое время принял правильное решение. Говоря упрощенно, существуют две возможные стратегии: политическая или психологическая. Люси уверена, что генеральный прокурор выберет первую. Она же остановилась на второй.

Зеленый свет по многим направлениям.

Пресс-конференция Александра Дорфмана вызывала единодушное одобрение. Этот великолепный жест тем более высоко оценили, что ни Дорфман, ни любой из его подчиненных больше не дали ни единого интервью. Столь крайняя сдержанность подтверждала – если только в подтверждении была необходимость, – что их поступок был совершенно бескорыстным и диктовался исключительно гуманными соображениями. Некоторые газеты выказали постыдный скептицизм, предположив, что за ним скрывались некие тайные и подозрительные мотивы. Но к счастью, основная часть прессы двинулась вслед за телевидением: в этот напряженный период, отмеченный множественными трудовыми конфликтами, в обстановке почти постоянного противостояния руководства и работников, филантропическое решение, принятое «Эксиаль» и его сотрудниками, бросало новый свет на социальные отношения. После двух веков классовой борьбы, деморализующей и смертоносной, факел единения озарил сердечное согласие, отметившее между владельцами, рабочими и служащими столь долгожданный исторический момент примирения.

Параллельно «Эксиаль» все же подтвердил мне, что я должен буду вернуть все деньги.

Вторым позитивным моментом накануне процесса стала резкая перемена в поведении «Фармацевтических перевозок». Сначала Люси подумала, что мой статус социального героя сделал их позицию морально затруднительной и они опасались провала в суде, но недавно мы выяснили истинную причину такого крутого виража: их главный свидетель Ромен внезапно ушел с предприятия и даже отказывался отвечать на настойчивые послания своего бывшего работодателя. Люси все разузнала. Ромен уехал в родную провинцию. Он вернулся к сельскому хозяйству. Сверкающие новые тракторы, обширные ирригационные проекты, – похоже, молодой человек вынашивал честолюбивые инвестиционные планы.

Несмотря на эти обнадеживающие сигналы, Люси все еще тревожилась.

Присяжные, по ее словам, всегда непредсказуемы.

Накануне начала процесса радио– и телеканалы вернулись к преступлениям, в которых меня обвиняли, и постоянно прокручивали архивные материалы. Я так настаивал, что Люси все-таки поделилась своим прогнозом: в лучшем случае она надеялась добиться восьми лет, из которых четыре – условно.

Мой калькулятор заработал и пришел в ужас. Всего получается четыре года тюрьмы, как ни крути.

Если б я уже не сидел, я б упал. Еще тридцать месяцев здесь! Даже если мне удастся сохранить свое место в отделении для Особо Важных, я так вымотан, что…

– Я умру!

Люси положила свою руку на мою:

– Ты не умрешь, папа. Ты потерпишь. Уверяю тебя, если все получится, это уже будет настоящее чудо.

Я сдерживаю слезы.

Три ночи я не сплю. Тридцать месяцев здесь! Почти три года… Я выйду старым, совсем старым.

В результате я появляюсь в зале заседаний с опущенными плечами и восковой кожей. Специально я этого не задумывал, но впечатление произвел скорее хорошее.

Присяжные были набраны из людей, с которыми я ежедневно сталкивался в метро в те времена, когда ходил на работу. Молодые, старые, мужчины, женщины. Но в качестве присяжных они вызывают во мне куда больше опасений. Пусть каждый из них поклялся принимать решения «не внимая ни гневу, ни ненависти, ни страху, ни привязанности, решая согласно с поводами обвинения и защиты и следуя своей совести и внутреннему убеждению с твердостью и беспристрастием, как следует честному и свободному человеку…»[32], на душе у меня все равно неспокойно. Эти люди – как я, каждый себе на уме.

Я сразу же вижу, что весь мой мирок со мной.

Прежде всего, самые близкие, семья: Николь, красивая, как никогда, которая неотрывно смотрит на меня и незаметно делает знаки, выражающие уверенность. Матильда, одна, потому что муж не смог освободиться.

Чуть подальше – Шарль. Скорее всего, он одолжил костюм у лучше экипированного соседа, вот только сосед этот куда крупнее его. Он в нем тонет. Можно подумать, внутри его одежды гуляет ветер. Зная, что в зале заседаний выпить не удастся, он принял предупредительные меры относительно подзаправки. Я видел, как он идет сосредоточенным неверным шагом. Когда он поднял руку, чтобы послать мне свое индейское приветствие, то так резко потерял равновесие, что был вынужден ухватиться за спинку скамьи, на которую и рухнул. Он очень выразителен, Шарль. Любое обстоятельство он проживает изнутри, погружаясь в него целиком. Во время слушаний при каждом выступлении его лицо отражало всю гамму комментариев. Он истинный осциллограф происходящего. Часто он поворачивал голову ко мне, словно чинил мою машину и заверял, что пока все идет как надо.

Позади близких родственников расположилась родня более отдаленная. Фонтана, важный и серьезный, спокойно полирует ногти и на меня вообще не смотрит. Двое его коллег тоже здесь, молодая женщина с холодным взглядом, чье имя фигурирует в деле, ее зовут Ясмин, и араб, который вел допросы, Кадер. Они в списке свидетелей обвинения. Но прежде всего они здесь из-за меня. Из-за меня одного. Я должен бы чувствовать себя польщенным.

И еще журналисты, радио, телевидение. И представители моего издателя, где-то там, в зале, – они наверняка то и дело облизываются, предвкушая, какие тиражи принесет нам этот процесс.

И Люси, которую я сто лет не видел в мантии. В зале немало ее молодых коллег, которые, как и я, спрашивают себя, сколько же килограммов она потеряла за прошедший год.

К концу первого дня я перестаю понимать, почему Люси предсказала мне восемь лет. Послушать журналиста, который излагает по телевизору отчет о процессе, вся земля на моей стороне и приговор должен быть мягким. За исключением, естественно, генерального адвоката[33]. Вот уж действительно злобная гадюка. Никогда не упустит случая выказать свое враждебное ко мне отношение.

Это становится особенно заметно, когда показания дает эксперт-психиатр, который подчеркивает, что мое психическое состояние на момент совершения инкриминируемых мне деяний отмечено отдельными нарушениями, способными «привести к потере [моей] способности к здравым суждениям и контроля над [моими] действиями». Генеральный адвокат из него душу вынул. Он потрясает статьей 122-1 Уголовного кодекса и желает непременно подчеркнуть, что меня нельзя рассматривать как психически невменяемого. Эти дебаты выше моего разумения. А вот Люси вступает в поединок. Она много работала над этим аспектом дела, – по ее словам, это неврологическая сторона процесса. Между ней и генеральным адвокатом разгорается бурный спор, председательствующий призывает к порядку. Вечером журналист сдержанно замечает: «Сочтут ли присяжные мсье Деламбра ответственным за свои действия, на чем яростно настаивает генеральный адвокат? Или же человеком, чья способность к здравому суждению была, как утверждает его адвокат, серьезно подорвана депрессией? Мы узнаем это завтра вечером, по окончании дебатов».

Генеральный адвокат не пропускает ни одной детали. Он описывает страх пленников, как если бы он лично там присутствовал. В его устах этот захват заложников – настоящий форт Аламо[34]. Он вызывает в качестве свидетеля командира ББР, который осуществлял мой арест. Люси почти не вмешивается. Она рассчитывает на свидетельские показания.

По месту и почет.

Явление Александра Дорфмана во всей красе.

После той сенсационной пресс-конференции его выступления в суде ждали с большим нетерпением.

Я бросаю взгляд в сторону Фонтана, который благоговейно смотрит и слушает патрона.

Несколькими днями раньше я сказал ему:

– Предупреждаю, десять лимонов я за так не отдам! И пусть ваш клиент не надеется обойтись профсоюзным минимумом, вы меня слышите? За три миллиона я псих. За пять миллионов я славный малый. А за десять я святой! Именно так я смотрю на вещи, и можете это передать вашему папе римскому. На этот раз нечего разыгрывать из себя большую шишку, придется самому попотеть. За десять лимонов и реверанс с моей стороны, чтобы успокоить его административный совет, пусть подергает за ниточки, наш Великий Кормчий!

Дорфман демонстрирует потрясающую непринужденность.

Люси в самых своих безумных мечтах никогда не надеялась на подобное свидетельство.

Да, разумеется, этот захват заложников стал «испытанием», но, в сущности, он видел перед собой «скорее сбившегося с пути человека, нежели убийцу». Дорфман принимает задумчивый вид. Роется в воспоминаниях. Нет, он не чувствовал угрозы в прямом смысле слова. «Он не очень знал, чего хочет, на самом-то деле». Вопрос. «Нет, – отвечает Дорфман, – никакого физического насилия». Прокурор настаивает. Я мысленно помогаю ему: ну же, Ваше Превосходительство, еще один славный рывок. Дорфман доскребывает до донышка: «Когда он выстрелил, мы все видели, что он стреляет в окно, а не в кого-то конкретного. Он не целился. Это скорее походило на… отчаяние. Этот человек казался подавленным, истощенным».

Прокурор переходит в атаку. Он приводит первые показания Дорфмана через несколько минут после его освобождения Бригадой, показания «весьма суровые по отношению к Деламбру», а потом заявления, сделанные во время пресс-конференции, «удивительной до двусмысленности», когда Деламбра обелили по всем показателям.

– За вами трудно уследить, господин Дорфман.

Нужно нечто большее, чтобы смутить Александа Необъятного. Дабы отмести подобные упреки, он делает «краткий обзор из трех пунктов», основные моменты которого он выделяет, то наставляя указательный палец на генерального адвоката, то бросая взгляд в сторону присяжных, то делая широкий взмах открытой ладонью в мою сторону. Просто идеальный скетч. Продукт тридцати лет пребывания в административном совете. К концу которого никто не понимает, что именно он хотел сказать, но все согласны, что он прав. Теперь все ясно. Все вновь стало совершенно логичным. Все единодушны в принятии очевидности, к которой подводит нас Дорфман. Когда большой босс берется за дело, это прекрасно, как епископ в соборе.

Люси смотрит на меня, она на седьмом небе.

Я дал указания Фонтана:

– Все должны быть на высоте! Это работа в команде, а за десять лимонов мне нужна team[35] с высоким коллективным духом, ясно? Дорфман обеспечивает начало и финал, нападающие идут компактной группой. И никаких фальшивых нот! Скажите им, пусть вспомнят о советах по менеджменту, которые они дают своим подчиненным, это им поможет.

И это им помогает.

Выходит Эвелин Камберлин. Дуэнья. Воплощение достоинства.

– Да, я испугалась, это верно, но очень быстро уверилась, что ничего с нами не случится. Я больше боялась какой-нибудь неловкости с его стороны, опрометчивого движения.

Когда вступает генеральный адвокат, публика глухо ворчит. Напоминает появление на сцене Иуды в средневековых мистериях. Он просит Эвелин Камберлин описать свой «ужас».

– Я испугалась, но ужаса я не испытывала.

– Вот как! В вас целятся из оружия, а вы не испытываете ужаса? Вы на редкость хладнокровны, – добавляет генеральный адвокат насмешливым тоном.

Эвелин Камберлин пренебрежительно его разглядывает. Потом, с широкой улыбкой:

– Оружие меня не слишком впечатляет. Я провела все детство в казарме, мой отец был подполковником.

Публика веселится. Я смотрю на присяжных. Несколько улыбок. Но еще не настоящее веселье.

Генеральный адвокат меняет тон и переходит к каверзным вопросам:

– Вы отозвали свой иск… по доброй воле, верно?

Эвелин Камберлин позволяет себе секундную заминку, которая весит тонны.

– В сущности, – уточняет она, – вы намекаете на то, что я подверглась давлению со стороны моего работодателя. А зачем ему это нужно?

Вопрос, который в глубине души задают себе все. Именно в такие моменты и становится ясно, сумел ли менеджер достойно провернуть дело. За десять лимонов я надеюсь, что это как раз тот случай.

Прежде чем генеральный адвокат успевает заговорить, мамаша Камберлин подхватывает:

– Возможно, вы предполагаете, что компании, на которую я работаю, выгодно выставить себя в положительном свете, проявив великодушие.

Уволена! Я бы за такую фразу немедленно выставил ее за дверь. Кто ее учил общаться с публикой? Я в ярости. Если она не исправит ситуацию, я потребую от Дорфмана, чтобы ее отправили в Сарквиль впереди паровоза.

– Вы полагаете, что «Эксиаль» нуждается в том, чтобы восстановить свою репутацию в глазах прессы, демонстрируя свое благородство?

Вот. Уже лучше. Но мне нужно, чтобы она вогнала гвоздь по шляпку в голову присяжных.

– В таком случае почему бы не спросить, не получила ли я особые премиальные за свои свидетельские показания? Не стала ли жертвой шантажа, не пригрозили ли мне увольнением? Подобные вопросы вам кажутся слишком деликатными?

Шумок в зале. Председательствующий призывает к порядку, присяжные в замешательстве. Я задаюсь вопросом: не заваливается ли вся моя стратегия в штопор?

– В таком случае, – спрашивает наконец генеральный адвокат, – если вы чувствуете такое родство душ с мсье Деламбром, зачем же вы подали иск на следующий же день после происшествия?

– Потому что меня об этом попросила полиция. Полиция посоветовала, и в тот момент мне это показалось логичным.

Вот так-то лучше. Дорфман дал четкие указания. Чувствуется, что и у этих людей на кону их будущее. Приятно, мне теперь не так одиноко.

Максим Люсей идет следом за коллегой. Он не так блистателен, менее искусен. Говорит простыми словами, но вполне доходчивыми, как мне кажется. Отвечает только «да» и «нет». Программа минимум. Отлично.

Зато Виржини Тран производит впечатление. На ней желтое платье очень светлого оттенка и платок. Она подкрашена, как в день свадьбы, и шествует к свидетельскому месту, как на модном дефиле. Я вижу, до какой степени она стремится понравиться своему шефу. Ее выступление великолепно, даже слишком великолепно, как у человека, которому есть в чем себя упрекнуть. По-моему, она до сих пор спит с конкурентом. На ее месте я бы поостерегся.

Она выбрала категоричный тон:

– Мсье Деламбр не выдвигал никаких требований. Мне даже сложно поверить, что его поступок был предумышленным. Иначе он бы чего-нибудь попросил, верно?

Вопль генерального прокурора. Объединившись, председательствующий и генеральный адвокат посылают ее на канаты.

– Вас не просили делиться комментариями относительно мотивов мсье Деламбра, вы должны придерживаться фактов, и только фактов!

Она этим пользуется, чтобы продемонстрировать свои подвязки: столкнувшись с заградительным огнем, она опускает глаза, розовея от смущения, как маленькая девочка, которую застукали, когда она запустила палец в варенье. От такого зрелища и Иуда пустил бы слезу.

И вот наконец Его Величество Поль Кузен. Единственный, кто долго смотрит мне в лицо, пока идет к барьеру. Он еще выше, чем я его помню. Публика будет в восторге.

Я сказал Фонтана:

– Ваш долговязый придурок – ключ ко всему. Ему я обязан тем, что я здесь, так что передайте: если он не проявит должной тонкости, я отправлю его на биржу труда до самой пенсии.

Торжественный и суровый, он исполнен сознания собственного величия. Спокойствие и твердость. Пример для подражания.

При каждом вопросе председательствующего, каждом обращении генерального адвоката он слегка разворачивается в мою сторону. Прежде чем высказать свою позицию, Непогрешимый обозревает Заблудшего. После чего он дает ответ, выверенный до миллиметра. Мы с ним мало знакомы, но у меня такое впечатление, что мы старые друзья.

Да, отвечает он председательствующему, сейчас он занимает пост в Нормандии. Да (болезненный нюанс), обширный план перестройки, тяжелая миссия. С человеческой точки зрения. Надеюсь, он не будет злоупотреблять этим словом, потому что в его устах оно звучит все-таки довольно странно. Да, Сарквиль в самом сердце экономических сложностей. Иными словами, он понимает, какие тяжелые времена мы переживаем. Что же касается его поведения во время захвата заложников, председательствующий напоминает факты: его сопротивление, прямая конфронтация, мужественное бегство к выходу…

– Чтобы остановить вас, мсье Деламбр попытался в вас выстрелить!

Зал зашумел в восхищении. Кузен отмел все это одним раздраженным взмахом руки:

– Мсье Деламбр не стал в меня стрелять – вот то единственное, что для меня важно. Возможно, он и попытался это сделать, но тут мне нечего сказать: я не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, чем он занят.

Все принимают это за скромность.

– Но, кроме вас, все это видели!

– Вот и спрашивайте всех, а не меня.

Зал гудит. Председательствующий призывает Кузена к порядку.

– Послушать все ваши показания, на удивление единодушные, так складывается впечатление, что этот захват заложников был просто прогулкой на пароходике. Но если мсье Деламбр не представлял никакой опасности, – спрашивает генеральный адвокат, – почему вы так долго выжидали, прежде чем вмешаться?

Поль Кузен поворачивается к нему всем телом и вглядывается:

– Во всем, мсье, есть время наблюдать, время осознать и время действовать.

Звучит величественно.

Зал заворожен. Снимаю шляпу.

Я сказал Фонтана:

– А ваш Жан-Марк Гено пусть тоже расстарается! Не то я его выставлю в трусиках перед всем судом!

Теперь перед нами совсем другой человек.

Я видел его элегантным, уверенным в себе, а сейчас передо мной привидение. Он называет свое имя, статус: служащий без определенной должности.

Таков официальный термин, означающий «безработный». Его выгнали из «Эксиаль». Два месяца спустя. Конечно, он пережил серьезное потрясение, наверняка сказало себе начальство, но не можем же мы доверять сотруднику, который скрывает дамские трусики под официальным костюмом ответственного финансиста. Несмотря на увольнение, Гено явился давать свидетельские показания и говорит ровно то, что ему велено. Ведь мир тесен, и пусть «Эксиаль» больше не является нанимателем Гено, эта компания остается отправным пунктом всех его попыток, если он надеется снова найти работу в данной области.

Я разглядываю его внимательнее.

Четырнадцать месяцев безработицы. На мой взгляд, он так и не выбрался.

Гено – это я после полутора лет без работы. Он ведет себя так, как если бы еще не потерял веру. Цепляется. Я представляю, как через полгода он пересматривает свои запросы, скидывая сорок процентов, через девять месяцев готов согласиться на временную работу, через два года соглашается на мелкий пост, только чтобы оплатить половину своих трат. Через пять лет ему даст под зад первый попавшийся турецкий бригадир, который удостоит его взглядом. У меня ощущение, что рукав его костюма треснет по швам еще до того, как он кончит давать показания, выставив его на посмешище.

Я также сказал Фонтана: «Что до Лакоста, этого говнюка, вы дадите ему очень внятные указания. А если до него не сразу дойдет, разрешаю переломать ему все пальцы. Судя по моему опыту, это, безусловно, способствует пониманию».

Фонтана позволил себе то, что только его мать могла назвать улыбкой.

Лакост дал на диво человечные показания. Его собственное предприятие на данный момент признано неплатежеспособным и находится под судебным надзором; никакого отношения к рассматриваемому делу это не имеет, нет, просто такова экономическая конъюнктура. Именно та, жертвой которой стал мсье Деламбр. Как и многие другие. Он хорош, Лакост. Надеюсь, малышка Риве содрала с него приличную компенсацию.

Люси все чаще на меня поглядывает.

В скором времени состав вражеской армии сократится до генерального адвоката. Люси готовилась к войне, а противники спешат подписать перемирие. Она расспрашивает свидетелей с осторожностью, особо не углубляясь. Она поняла, что машина катится в правильном направлении, только не надо давить на газ.

Накануне Николь поделилась с ней собственным недоумением:

– И все же это поразительно. Твой отец попал под суд за захват заложников, но никто не удивляется, что компания совершенно безнаказанно могла совершить то же самое, чтобы протестировать сотрудников. А ведь если бы они не организовали эту ролевую игру, не было бы и захвата заложников, верно?

– Я знаю, мама, – ответила Люси, – но чего ты хочешь, если даже сами работники не видят в этом ничего ненормального.

Конечно, она обдумывала этот аргумент. Она даже рассчитывала допросить с пристрастием свидетелей, чтобы придать ему веса, показать жестокость, проявленную компанией, и, в конце концов, взвалить на нее ответственность за мои деяния. Но даже не считая того, что судили меня, а не «Эксиаль», теперь в этом не было необходимости. Люси снова смотрит на меня, действительно обеспокоенная таким поворотом событий. Я делаю незаметный жест обеими руками, чтобы выразить свое удивление. Стараюсь быть очень убедительным, но Люси уже отвернулась и продолжила следить за чередой свидетелей, все больше недоумевая.

– Что до вас, Фонтана, – сказал я, – вы будете делать то, что умеете лучше всего: изображать бравого солдатика. Я уверен, что вам платят за результат, ведь так?

Фонтана и ухом не повел, а значит, я попал в точку: он сидит на проценте. Чем больше вернет себе «Эксиаль», тем больше отхватит он сам.

– Я знаю, что вы мечтаете раздавить меня, как кусок дерьма, но вам придется вспомнить о дисциплине. Вы с меня пылинки сдувать будете. Я вам помогу. За каждый слог, который не попадет в такт, я буду изымать штуку из той суммы, которую Дорфман желает заполучить обратно, – помните об этом. И объясните Дорфману, когда он подсчитает убытки и потребует отчета.

Не нужно быть медиумом, чтобы догадаться, что в этот момент, если бы на моей стороне не было такого перевеса, он без малейших колебаний затолкал бы меня двумя ногами в бетонный блок и отправил на дно канала Сен-Мартен с запасом кислорода на шесть автономных часов. Что произойдет, когда все закончится и я снова буду беден? Надеюсь, он не злопамятен и не станет превращать это в личную вендетту.

В любом случае он послушен.

Он подтверждает общий диагноз относительно моей неопасности. Люси заставляет его перечислить все места службы, чтобы придать веса его мнению. Он, который постоянно сталкивался с бойцами, солдатами, а то и с кем похуже, может заверить суд, что Ален Деламбр – ягненок. Его рана? Царапина. Никакого иска с его стороны? Да с какой стати.

Я немного зарвался. Пора бы остановиться со свидетельскими показаниями. Подобное единодушие начинает смущать.

После полудня начинаются прения.

Люси восхитительна. Твердым, убедительным голосом она выстраивает аргументацию, с деликатностью упоминает свидетельские показания, а чтобы наличие присяжных не показалось излишним, обращается к заседателям, то к мужчинам, то к женщинам. Она делает то лучшее, что ей остается делать: объясняет, что на моем месте мог оказаться любой и каждый, и делает это блистательно. Она останавливается на тяжелых условиях жизни своего клиента, потере уважения к себе, унижениях, переходит к описанию внезапного, необъяснимого поступка, потом растерянности, невозможности самому выбраться из ситуации, в которую он себя загнал. Ее клиент человек одинокий.

Теперь надо как-то обезвредить ту бомбу, которую представляет собой моя книга.

Да, мсье Деламбр написал книгу, объясняет Люси. Не для того, как это часто предполагалось, чтобы снискать славу, а из потребности в поддержке, потребности разделить пережитое испытание с другими. И ведь именно так и произошло. Тысячи, десятки тысяч других людей, похожих на него, узнали себя в этом крушении, в его несчастье и унижении нашли отражение своих бед. И оправдали его поступок. Который, кстати, не имел никаких последствий.

Смягчающие обстоятельства, которые она призывает признать для своего клиента, – это просто обстоятельства, которые являются общими для всех во времена кризиса.

Вот это действительно неплохо.

Если бы я не опасался этого паршивца из прокураторы, который смотрит на нее и беспрерывно покачивает головой то с шокированным видом, то с преувеличенно недоверчивым, я бы сказал, что ее прогноз может оказаться верным. Никакой суд никогда не смог бы оправдать меня. Я явился на тестирование по найму с заряженным пистолетом, это преднамеренность в чистом виде. Невозможно скостить теоретически возможный срок в тридцать лет до меньшего, чем восемь или десять. Но Люси пустила в ход все средства. Если кому-то и удастся уменьшить срок моего наказания, то только ей, моей дочери. Николь смотрит на нее с восхищением. Матильда – с доверием и завистью.

Люси была права, генеральный адвокат желает показательного процесса.

Его рассуждение основано на трех простейших аргументах.

Первое: Ален Деламбр за три дня до прихода в «Эксиаль-Европу» искал, нашел, купил и зарядил пистолет настоящими пулями. У него, безусловно, были агрессивные, а возможно, и смертоубийственные намерения.

Второе: Ален Деламбр привлек внимание средств массовой информации к своему делу, чтобы повлиять на исход процесса, попытаться воздействовать на присяжных, чтобы их смутить и запугать. Захватчик заложников превратился в шантажиста.

Третье: Ален Деламбр открывает опасный путь. Если его примерно не наказать, завтра каждый безработный тоже почувствует себя вправе прибегнуть к насилию. Сегодня, когда уволенные рабочие все чаще и чаще прибегают к зверствам, пожарам, угрозам, грабежам, вымогательствам, лишению свободы, может ли суд возвести захват заложников в ранг законного способа ведения переговоров?

Ответ, с точки зрения генерального адвоката, заключен в самом вопросе.

Наказание необходимо. Он не колеблется:

– На сегодняшний день вы являетесь последней преградой перед новой формой насилия. Осознайте свой долг. Допустить, что стрельба настоящими пулями заслуживает признания смягчающих обстоятельств, означает выбрать гражданскую войну, а не социальный диалог.

Ожидалось, что обвинение потребует сурового наказания. Пятнадцати лет.

Он требует тридцати. Максимального срока.

Когда он садится на место, публика ошеломлена.

Я в первую очередь.

Люси изменилась в лице. Николь больше не дышит.

У Шарля впервые в жизни протрезвевший вид.

Даже Фонтана опустил голову. Учитывая, сколько времени я проведу за решеткой, не скоро он увидит свои денежки.

Как и положено, председательствующий снова передает слово Люси. Именно она должна произнести заключительную речь. Конечно, это результат многомесячной работы и огромного недосыпа, но Люси словно задохнулась. Она пытается заговорить. Не получается. Прочищает горло. Выдавливает несколько беззвучных слов.

Председательствующий забеспокоился:

– Мы не расслышали, мэтр.

В зале царит тяжелая грозовая атмосфера.

Люси поворачивается ко мне. У нее слезы на глазах. Я смотрю на нее и говорю:

– Все кончено.

Она собирает все свои силы, поворачивается к присяжным. Но, решительно, это выше ее сил. Ни одного звука. Весь зал затаил дыхание.

Я прав. Все кончено.

Бледная как смерть, Люси поднимает руку, показывая председательствующему, что ей нечего добавить.

Она не может ничего добавить.

Присяжным предлагают удалиться.

Поздно вечером, ко всеобщему удивлению, они все еще не закончили совещаться. Заседание продолжится завтра.

В машине, которая везет меня обратно в тюрьму, я невольно перебираю всевозможные варианты. Разумеется, все мне видится в черном свете. Если они не могут прийти к решению, значит есть возражения. Процесс прошел в самом выгодном для меня русле, но сейчас вердикт оборачивается против меня. Если прокурор оказался достаточно убедительным, то многие, без сомнения, возомнили себя поборниками справедливости и только и мечтают о примерном наказании.

По моему ощущению, тюрьма в ту ночь – это коридор, ведущий к смерти. Время, чтобы умереть раз двадцать. Моя жизнь проходит передо мной. И все это ради этого[36].

Я не спал всю ночь. Тридцать лет, это немыслимо. И двадцать лет невозможно. Даже десять лет я не выдержу.

Чудовищная ночь. Я думал, что развалюсь на куски и сдамся, но нет, напротив, мой гнев вернулся с прежней силой. Страшный гнев, как в лучшие дни, желание убить, все это так несправедливо.

На следующий день, когда я возвращаюсь во Дворец правосудия, я бледен, мое решение принято.

Я внимательно разглядываю полицейского, который обеспечивает мою перевозку. Двойник того, который сторожит мой бокс во Дворце правосудия. Я детально рассматриваю застежку его кобуры. Насколько я вижу, это большая пуговица-кнопка, ремень приподнимается, и оружие выходит без затруднений. Я мысленно роюсь в информации, которую в свое время получил от Камински: «Зиг-Зауэр SP2022», ручного предохранителя нет, зато есть рычажок для постановки на предохранительный взвод.

Думаю, я сумею им воспользоваться.

Но действовать придется очень быстро.

Зайдя в бокс, я понимаю, как смогу все сделать: сильно толкнуть его, придавить плечом. Использовать руку с действующими пальцами.

Люси тоже не спала. Николь – не больше нас обоих. И Матильда.

Шарль в растерянности. Я нахожу, что серьезность, когда он нервничает, ему к лицу. Он наклоняет голову, глядя на меня, как будто моя судьба глубоко его тронула. Как хочется попрощаться с Шарлем.

Фонтана в глубине зала сохраняет ясность глаз и гибкость походки. Сфинкс.

Люси первым делом наклоняется ко мне и говорит:

– Прости. За вчерашнее… Знаешь, я просто не могла говорить… Мне так жаль.

У меня еще стоит в ушах ее измученный голос. Я жму ей руку, целую пальцы. Она чувствует, как я напряжен, говорит какие-то милые слова, которые я не слушаю.

Полицейский, охраняющий мой бокс, куда выше и мощнее вчерашнего. Квадратное лицо. Будет сложно. Но осуществимо.

Я усаживаюсь в своем боксе чуть в глубине. Ноги должны послужить мне хорошим рычагом.

Меньше чем за пять секунд я смогу завладеть его оружием.

45

Присяжные возвращаются. Сейчас 11 часов.

Торжественная тишина. Председательствующий начинает. Слова текут, цепляясь друг за друга. Звучат вопросы. Один из присяжных встает и отвечает.

Нет. Да. Нет.

Предумышленно. Да.

Смягчающие обстоятельства. Да.

Вердикт. Ален Деламбр приговаривается к пяти годам лишения свободы условно, из которых 18 месяцев в заключении.

Шок.


Я провел шестнадцать месяцев в камере предварительного заключения.

С учетом смягчения наказания я свободен.


Волнение лишает меня сил.

Зал аплодирует. Председательствующий требует тишины, но закрывает заседание.

Люси с воплем кидается в мои объятия.

Фотографы бросаются к нам.

Я начинаю плакать. Николь и Матильда почти сразу подбегают, и все четверо мы превращаемся в одно переплетение рук. Мы прижимаемся друг к другу. Рыдания душат нас.

Я вытираю слезы. Я бы перецеловал всю землю.

Там, в глубине зала, все толкаются. И кричат, но я не различаю слов.

В нескольких метрах от меня Шарль, встав, поднимает левую руку и посылает мне робкий знак соучастника.

Чуть подальше Фонтана, в окружении двух своих сотоварищей, впервые искренне улыбается мне. У него губы хищника. Он поднимает вверх большой палец.

Откровенное восхищение.

Только у моего издателя слегка недовольный вид: хороший тюремный срок взвинтил бы продажи.

Полицейские оттаскивают меня назад. Не знаю почему, все это так неожиданно.

– Еще формальности, папа, это ничего!

Я должен вернуться в следственный изолятор для официального освобождения из-под стражи. Мне должны вернуть мои вещи.

Люси еще раз обнимает меня. Матильда держит меня за руки. Николь прижалась к моей спине, обхватила руками за талию, ее щека на моем плече.

Полицейские снова тянут меня назад. Не грубо. Нужно соблюдать правила. Освободить зал.

Мы с дочерьми говорим друг другу глупые слова, говорим «люблю тебя». Я беру лицо Люси в обе ладони. Ищу слова. Люси звучно целует меня в нос. Говорит: «Папа».

Это заключительное слово.

Нашим рукам приходится разъединиться, пальцам – расцепиться. Только Николь по-прежнему прижимается ко мне.

– Ну же, мадам, – говорит полицейский.

– Все закончилось, – говорит мне Николь, яростно целуя в губы.

Она отрывается от меня с плачем. И в то же время смеется.

Мне так хотелось бы уйти с ней прямо сейчас. Но уже скоро. Очень скоро – Николь, мои дочери, жизнь, всё.

Матильда говорит мне: «До вечера». Люси делает знак, что да. Конечно, она тоже будет. Сегодня вечером, все вместе.

Надо уходить. Обмениваемся последними знаками. Обещаем друг другу тысячи разных вещей.

С другого конца зала Фонтана улыбается мне и делает микроскопическое движение головой.

Его послание яснее ясного: «До самой скорой встречи».

46

Я прихожу в себя в машине, которая везет меня в следственный изолятор. Новость уже облетела тюрьму. Я слышу, как стучат алюминиевыми мисками о решетки. Поздравления. Какие-то крики. Вернуться сюда, зная, что я человек свободный, почти приятно.

Старший прапорщик Мориссе на дежурстве. Он зашел повидаться и поздравить. Мы желаем друг другу удачи.

– И не забудьте, старший прапорщик: проблематика должна содержаться в самом вступлении, а не после!

Он улыбается мне. Мы жмем друг другу руки.

Я в последний раз захожу в свою камеру. Последний раз писаю в парашу. Все в последний раз.

Шестнадцать месяцев за решеткой.

Что мне останется от них?

Я стараюсь представить себе завтрашний день. Мои дочери. Я снова начинаю плакать, но это хорошие слезы. Пальцы возвращают меня к действительности.

Некоторые из них еще не гнутся, как раньше: указательный палец на левой руке, средний палец на правой.

Тюремная канцелярия. Моя одежда нормального человека. Слегка поблекшая, та, в которой я был во время захвата заложников. Освобождение из-под стражи. Подписи под разными бумагами, мне выдают какие-то документы, которые я сую в карман, даже не взглянув на них. Двери открываются и закрываются. Всё так долго и медленно. Надо немного подождать. Я сижу на скамье.

Загибая свои переломанные пальцы, я замечаю, что подвожу итог. Мало-помалу меня охватывает горечь.

Постарел за год лет на десять.

Разорил Матильду.

Измучил Люси.

Потерял зятя.

Продал квартиру.

Гонорар за книгу потрачен на процесс.

Пенсия за горами.

Закончу жизнь в унылой крошечной квартирке.

Безработица.

Возвращение на исходные позиции.

В этой истории я все потерял.

Непреодолимо.

Прошедшей ночью я ни о чем так не мечтал, как выйти на свободу. Теперь, когда я на свободе, я вижу, что этого мне недостаточно.

Теперь нужно отдать деньги, вернуть этим организованным преступникам то немногое, что мне удалось заполучить.

Значит, я все потерял? Не могу с этим смириться.

Единственный вопрос.

Последний.

Есть ли еще возможность сохранить это бабло? Да или нет?

Я ищу выход. И сколько я ни перебираю в уме все детали, вариант только один.

Сарквиль.

Повидаться с Полем Кузеном.

47

Двери открываются и закрываются. Этот мрачный лязг имеет положительный смысл, и, однако, мне становится страшно. Я выбрался живым и почти невредимым, если не считать нескольких пальцев. Я не хочу совершить еще одну ошибку.

И когда я выхожу за порог следственного изолятора, я еще не знаю, попытаю ли я счастья снова.

За меня решают обстоятельства. Как всегда.

На улице возникает идеальный треугольник.

Вот я, спиной к тюремной двери, с пустыми руками, в своем последнем костюме.

Слева на другой стороне улицы – Шарль.

Старина Шарль, который, столкнувшись с двойной трудностью – держаться одновременно и прямо, и неподвижно, – прислонился к известняковой стене. Когда я выхожу, он поднимает левую руку в знак победы. Наверное, он приехал на автобусе. Если я прав, это настоящее чудо.

А с другой стороны, справа от меня, на противоположной стороне, – Давид Фонтана, который при моем появлении вылезает из огромного внедорожника и идет через улицу мне навстречу. В нем кипит боевой дух, в Фонтана, и походка у него пружинистая.

И больше никого.

Только мы трое.

Я верчу головой направо-налево, ищу Николь. Девочки придут вечером на ужин, но где же Николь?

Вид Фонтана, который с решительным видом направляется ко мне, вызывает у меня рефлекторное желание позвать на помощь. Инстинктивно я делаю шаг назад.

Шарль в свой черед тоже пускается в путь. Фонтана оборачивается и наставляет на него указательный палец. Впечатленный Шарль застывает на месте, прямо посреди улицы.

Фонтана стоит в метре от меня. От него исходит абсолютно отрицательная энергия. Я знаю, что, когда он делает вид, что улыбается, это еще хуже: он лучится свирепостью.

Он делает вид, что улыбается мне:

– Мой клиент выполнил свою часть договора. Теперь ваш ход.

Он делает вид, что роется в кармане:

– Это ваши ключи. Ключи от вашей квартиры.

Моя внутренняя мигалка немедленно включается.

– Где моя жена?

– Вы ведь там еще не были, – продолжает он, не отвечая на мой вопрос, – так что я тут записал адрес. И код домофона.

Он протягивает мне бумажку, которую я хватаю. Его светлые глаза не моргают.

– У вас есть один час, Деламбр. Один час, чтобы перевести деньги на счет моего клиента. – Он указывает на бумажку. – Там записаны его банковские реквизиты.

– Но…

– Могу вас заверить, что вашей жене не терпится вас увидеть.

Я пытаюсь к чему-нибудь прислониться, но позади меня пустота.

– Где она?

– В безопасности, не беспокойтесь. Ну… в безопасности на ближайшие три часа. Потом я ни за что не ручаюсь.

Он не дает мне ответить. У него в руке оказывается мобильник. Я чувствую, как кровь покидает мое тело. Фонтана слушает и передает телефон мне, не говоря ни слова. Я говорю:

– Николь?

Я произношу ее имя, как будто только что вернулся домой и не сразу ее увидел.

– Ален…

Она произносит мое имя, как будто вот-вот утонет и пытается сохранить самообладание.

Ее голос пронзает меня до самого спинного мозга.

Фонтана вырывает телефон у меня из рук.

– Один час, – говорит он.

– Это невозможно.

Он уже повернулся, чтобы уйти, я произнес эти слова непроизвольно. Но решительно. Фонтана вглядывается в меня. Я делаю глубокий вдох. Непререкаемое правило: говорить медленно, чтобы получались плавные фразы.

Законы менеджмента гласят: необходимо верить в свою компетентность.

– Деньги распределены по различным счетам, все за границей. Учитывая разницу в часовых поясах, расписания работы биржевых площадок…

Я одергиваю себя: верь в то, что говоришь! Ты специалист по финансам международного уровня, а он – просто мудак. Ты знаешь! Он не знает ничего. Вколачивай каждое свое слово!

– …необходимый период времени, чтобы проверить баланс счета, продать акции, осуществить перевод, проконтролировать пароли… Невозможно. Нужно минимум два часа. Я бы даже сказал – три.

Такого поворота Фонтана не ожидал. И теперь размышляет. Ищет тень сомнения в моих глазах, капельку пота у корней волос, неестественно расширенные зрачки. Наконец смотрит на часы:

– Итого получается восемнадцать тридцать.

– А какие у меня гарантии…

Фонтана резко оборачивается. Он в ярости:

– Никаких!

Он не заметил моего смятения. Зато я только что уловил момент принципиальной перемены: для Фонтана я уже не просто дело, которое нужно закончить, – я стал объектом личной ненависти. Несмотря на всю его сноровку, я несколько раз посадил его в лужу. Для него это вопрос чести.

В несколько секунд улица опустела. Шарль, которому удалось добраться до фонаря, теперь решается пересечь тротуар без поддержки.

Я кладу ему руку на плечо.

Шарль – вот все, что у меня осталось.

Мы обнимаемся. С ума сойти, от него пахнет киршем[37]. Лет десять не нюхал этого запаха.

– Сдается мне, у тебя неприятности, – говорит Шарль.

– Моя жена Николь…

Почему я колеблюсь, совершенно не понимаю. Я должен бы мчаться к первому попавшему компьютеру, подсоединиться, сгрести бабки лопатой, загрузить в вагонетку и вывернуть ее в колодец «Эксиаль». А вместо этого я стою на месте. И держу в руке ключи от новой квартиры. На них – маленькая, закатанная в пластик этикетка, как на связках в агентствах по недвижимости. Читаю адрес. Господи, это же где-то недалеко от авеню де Фландр. Там только высотки да башни. И по фотографиям похоже было. Это и заставляет меня решиться.

– Твоей жены здесь нет? – спрашивает Шарль.

Когда я думал об этих деньгах, двадцать, сто, тысячу раз я представлял, какую чудесную квартиру мы с Николь сможем себе купить и где будут жить девочки.

– Ты не дергайся, она наверняка ждет тебя дома…

А там, как я себе представляю, Николь расставила нашу дерьмовую кухонную мебель. В гостиной ковры такие же затасканные, как ее кофта. Черт. После того, что мы пережили, нельзя вот так все бросить. Руан в двух часах езды. Может получиться. У меня есть три часа. Они ничего плохого ей не сделают. Они не могут. Они ее не тронут. Но прежде всего я должен ей позвонить.

– У тебя есть мобильник?

Шарлю нужно время, чтобы врубиться.

– Твой мобильник…

Шарль приходит в движение. Он приступает к поискам своего телефона, но искать будет до второго пришествия.

– Давай помогу.

Я роюсь в том кармане, куда нацеливался Шарль. Набираю номер Николь. Вижу ее с мобильником в руке. Девочки потешаются над ней уже несколько лет. Совсем старенький аппарат, а она не желает с ним расставаться, у него оранжевый корпус, кошмар, почти первое поколение, весит тонну, еле в руке умещается. Второго такого в мире не найти. Она всегда говорит: «Отстаньте от меня с моим старым агрегатом, он мой и отлично работает». Когда он испустит дух, хватит ли у нее средств купить новый?

Женский голос. Наверняка Ясмин, молодая арабка из команды Фонтана.

– Жене звонишь? – спрашивает Шарль.

– Дайте мне жену! – ору я.

Девица взвешивает за и против. Говорит: «Не вешайте трубку».

И вот Николь.

– Они ничего тебе не сделали?

Это мой первый вопрос. Потому что мне они уже сделали очень много всего. И очень больно. Я чувствую покалывание в пальцах. Даже в тех, которые не гнутся.

– Нет, – говорит Николь.

Я едва узнаю ее голос. Он глухой и монотонный. Ее страх осязаем.

– Я не хочу, чтобы они сделали тебе что-то плохое. Не надо бояться, Николь. Тебе нечего бояться.

– Они говорят, что им нужны деньги… Какие деньги, Ален? – Она плачет. – Ты взял у них деньги?

Было бы очень сложно все ей объяснить.

– Я отдам им все, что они хотят, Николь, клянусь. А ты поклянись, что они тебя не тронули!

Николь не может говорить. Она плачет. Произносит какие-то обрывки слов, которых я не понимаю. Я стараюсь не терять связи:

– Ты знаешь, где ты? Скажи, Николь, ты знаешь, где ты?

– Нет…

Она говорит как маленькая девочка.

– Тебе больно, Николь?

– Нет…

Я только один раз видел, как она так плачет. Это было шесть лет назад, когда она потеряла отца. Она осела на пол на кухне и плакала, произнося бессвязные слова, в неизмеримом горе, тем же тонким голосом, словно вскрикивая.

– Довольно, – говорит молодая женщина.

Она вырывает телефон из рук Николь. И разъединяет нас. Я остаюсь стоять на тротуаре. Тишина наваливается с непререкаемой жестокостью.

– Это была твоя жена? – спрашивает Шарль, как всегда опоздав на поезд. – Опять во что-то влип, да?

Он славный, Шарль. Я не обращаю на него внимания, не отвечаю на вопросы, а он по-прежнему терпеливо стоит рядом. Промариновался в парáх кирша. Волнуется за меня.

– Мне нужна машина, Шарль. Срочно, прямо сейчас.

Шарль присвистнул. Он прав, это будет не так-то просто. Я продолжаю:

– Слушай, мне долго все объяснять…

Он меня останавливает. Четкий, почти точный жест. Вот уж не думал, что он на такое еще способен.

– За меня будь спок!

Короткая пауза. Потом:

– Ладно, – говорит он.

Достает из кармана несколько скомканных банкнот и начинает расправлять их, чтобы пересчитать.

– Такси там, – говорит он, мотнув головой куда-то позади себя.

А мне и пересчитывать не надо, я знаю, сколько мне только что выдали в тюремной канцелярии. Я говорю:

– У меня двадцать евро.

– А у меня… – подсчитывает Шарль, шатаясь.

На это уходит чертова уйма времени.

– Тоже двадцать! – внезапно орет он. – Как у тебя!

Ему потребовалась минута, чтобы прийти в себя после столь потрясающего открытия.

– Полного бака мы на это не зальем, но как-нибудь обойдется.

48

Таксист гнал как мог. Меня трясет от возбуждения, адреналин несется по венам, как скаковой жеребец в галопе. Мне понадобилось меньше десяти минут, чтобы подвести домкрат под старенький «рено» Шарля, снять колодки и поставить его на колеса. Шарль мотается туда-сюда, все время где-то в хвосте. Для него все происходит чудовищно быстро. Так быстро, что, заправившись у торгового центра Леклерка на углу улицы, в 15:45 мы уже выезжаем из города через Порт-Майо. Пять минут спустя мы выбираемся на автостраду. У меня такое ощущение, что машина плохо держит дорогу. А мои раздавленные пальцы не облегчают задачи. Я сверяю свои часы с бортовыми.

– Эй, им можно верить, – говорит Шарль, сверяясь со своими вавилонскими наручными, – они за квартал и на минуту вперед не уходят.

Быстрый подсчет. Получается, у меня около двух часов. Я звоню в справочную, прошу нефтеперерабатывающий завод «Эксиаль» в Сарквиле. «Соединяю», – говорит мне парень. Я прошу Поля Кузена. На том конце провода девица, потом другая. Я опять прошу Поля Кузена.

Его нет.

Я торможу.

Шарль, сжимая ляжками бутылку кирша, оборачивается так быстро, как только может, и смотрит через заднее стекло, не въедет ли нам в зад какой-нибудь грузовик.

– Как это, его нет?

– Еще нет, – говорит девица.

– Но он сегодня будет?

Девица сверяется со своим еженедельником:

– Вообще-то, он здесь, но сегодня довольно тяжелый день…

Я разъединяюсь. Для меня он будет на месте. Совещание там или нет, встреча или нет, он будет на месте. Я отгоняю образ Николь, голос Николь, я не знаю, где она, но с ней ничего не случится до 18:30. А к этому часу я решу проблему.

Пошел в задницу, Фонтана.

Я стискиваю зубы. Если бы я мог, я б и руки сжал на руле так, что полетели бы и без того перебинтованные суставы.

Шарль разглядывает бегущую автостраду. Бутылку кирша он сунул под сиденье. Огромные хромированные патрубки, которые служат бамперами, на треть перекрывают горизонтально ветровое стекло и, соответственно, часть дороги. Не знаю, что скажет на это дорожная полиция, если нас остановят. У меня и прав-то с собой нет. Теоретически местожительство Шарля – это шестицилиндровый V6 турбо с объемом двигателя 2458 кубических сантиметров. Теоретически. В реальности оно не разгоняется больше чем на семьдесят километров в час и трясется, как «боинг» на последнем издыхании. И грохочет не меньше. Мы едва друг друга слышим. Я принимаю влево.

– Давай жми, не дрейфь! – подбадривает меня Шарль. – Она у меня не ленивая.

Не хочу его огорчать и говорить, что мы и так на пределе. Шарль будет разочарован. Отдаемся на волю грохочущего мотора. Машина провоняла киршем.

Через час после старта я стучу пальцем по индикатору горючего. Уровень опускается так стремительно, что я едва верю глазам.

– Это да, – говорит Шарль, – жрет она немало.

Еще бы! Двенадцать литров на сто, только подавай. Быстрый подсчет. Можем продержаться. Но едва-едва. Я изо всех сил гоню Николь из мыслей. Удаляясь от Парижа, я чувствую, что приближаюсь к ней. Спасаю ее.

Твою мать, я это сделаю. Я вцепляюсь в руль, потому что машина опасно отклоняется от нужного направления.

– Больно? – спрашивает Шарль, указывая на мои повязки.

– Нет, не в том дело…

Шарль кивает, соглашаясь. Ему кажется, он понял, что я имею в виду. А я осознаю, что с того момента, как он подал мне свой индейский знак на выходе из следственного изолятора, я забрал его мобильник, его двадцать евро, его машину и втянул его в разборку, ничего не сказав и ничего не объяснив. Шарль не задал мне ни единого вопроса. Я поворачиваюсь к нему. Он разглядывает пробегающий пейзаж. Его лицо меня потрясает.

Шарль прекрасен. Не могу подобрать другого слова.

Это прекрасная душа.

– Я должен тебе объяснить…

Шарль продолжает разглядывать пейзаж, только поднимает левую руку, словно говоря: как хочешь, когда хочешь, если хочешь. Не парься.

Великая прекрасная душа.

И тогда я объясняю.

И все снова проходит перед глазами. Николь. Ее последние годы, ее последние месяцы. Я снова погружаюсь в дурацкую надежду получить работу в моем возрасте, снова вижу лицо Николь, как она стоит, прислонившись к двери моего кабинета, с письмом в правой руке, и говорит: «Любовь моя, но это же потрясающе!» Шарль сосредоточенно кивает, не отрывая глаз от бегущей автострады. Тесты, разговор с Лакостом, моя безумная подготовка.

– Ну ни фига себе! – с восхищением говорит Шарль.

Мое упрямство. Гнев Николь, деньги Матильды, мой кулак, въехавший в физиономию ее мужа. Захват заложников, я рассказываю все.

– Ну ни фига себе! – заключает Шарль.

Пока он переваривал информацию, мы проехали тридцать километров.

– А твой Фонтана, – спрашивает он, – это не тот квадратный тип с алюминиевыми глазами?

Шарль заметил его во время процесса. И тоже был под впечатлением.

– Он все время настороже, этот мужик! И с ним еще кто-то был. Такого не сдвинуть. Как, говоришь, его зовут?

– Фонтана.

Шарль долгое время размышляет над именем. Бормочет «Фонтана», как будто разжевывает каждый слог.

Указатель горючего все сильнее клонится к нулевой отметке. Просто поразительно. Можно подумать, бак течет.

– Она жрет как минимум дюжину литров на сто.

Шарль более скептичен.

– Я бы сказал, пятнадцать, – изрекает он наконец.

Вполне возможно, что «Рено-25» означает двадцать пять литров. Но этим потребление горючего не ограничивается. Он протягивает мне свою бутылку и тут же спохватывается:

– Ах да, правда, ты ж за рулем.

Напрасно я стараюсь сосредоточиться на чем-то другом, образ Николь и ее плач по телефону преследуют меня. Я уверен, что они ее не тронули. Они наверняка схватили ее, когда она входила в дом. Адреналин пришпорил свой бег по венам. Идет волнами снизу доверху. Вижу связанную Николь, сидящую на стуле. Нет, это идиотизм; ведь надо ждать еще несколько часов, значит ей оставили свободу движений. Зачем ее связывать? Нет. Они просто держат ее у себя. Где, в каком месте? Николь. Тошнота подступает к горлу. Я сосредоточиваюсь на дороге. Поль Кузен. Сарквиль. Все мои мысли должны быть направлены только туда. Если я выиграю там, я просто выиграю, и точка. Николь вернется. И будет со мной.

Я солгал им. Перевести деньги – дело получаса. К этому моменту перевод в «Эксиаль» мог быть уже сделан.

Николь могла быть на свободе.

Может, я действительно сошел с ума?

– Не плачь, мужик… – говорит Шарль.

Я даже не заметил. Вытираю щеки обшлагом рукава. Этот костюм… Николь.

Сто одиннадцать километров. Проезжаем Крикбеф. Индикатор горючего угасает, словно свеча.

– Она не пятнадцать литров жрет, Шарль. По-моему, куда больше!

– Очень может быть. – Он наклоняется к стрелке. – Ну надо же! Скоро придется этим заняться.

Дорожный указатель предупреждает, что заправка через шесть километров.

Пять часов вечера.

У нас осталось четыре евро и мелочь.

Через несколько минут «рено» начинает икать. Шарль морщит нос. Я сейчас снова заплачу. Колочу по рулю как одержимый.

– Чего-нибудь придумаем, – успокаивает меня Шарль.

Ну конечно. Машина движется все более резкими толчками, я откидываюсь направо, поднимаю ногу, экономя последние секунды, мотор глохнет, в рывке я чуть не вылетаю наружу. Заправка. Можем залить бензина на четыре евро. Машина не останавливается, она просто сдыхает. Насовсем. Молчание в кабине. Полное уныние. Я смотрю на часы. И не знаю, что делать. Даже если бы я передумал и решил немедленно перевести деньги, куда идти и как это осуществить?

Я даже не знаю, где мы. Шарль корчит гримасу, означающую полное неведение.

– Ой нет! – орет он, указывая на автостраду позади нас. – Там! Я видел: Руан, двадцать пять километров!

Значит, в шестидесяти километрах от Сарквиля. И машина на нуле.

Николь.

Думать.

Мне не удается связать толком две мысли. Я зациклился на образе Николь и ее голосе по телефону. И даже не заметил, как Шарль открыл дверцу со своей стороны и вышел из машины. Судя по синусоидальной траектории, он направляется в сторону автозаправки. Думать. Автостоп. Найти другую машину. Ничего другого не остается. Я выскакиваю из машины и бегу вслед за Шарлем. Он уже о чем-то разговаривает с гигантского роста блондином в грязной фуражке и с красным лицом. Я подбегаю к ним. Шарль указывает на меня:

– Вот он, мой приятель…

Мужик смотрит на меня. Смотрит на Шарля. Очевидно, в его представлении мы не очень-то вяжемся друг с другом.

– Я еду в Руан, – бросает он.

– Сарквиль, – говорю я.

– Я проеду совсем рядом.

Шарль потирает руки:

– Так можешь прихватить моего приятеля?

Вот тут я и осознаю, в чем его сила, моего Шарля. Никто перед ним не устоит. Он поразительно искренен. От него исходит великодушие.

– Без проблем, – говорит парень.

– Вот и ладушки, и нечего тянуть, – говорит Шарль, по-прежнему потирая руки.

Парень уже переминается с ноги на ногу. Я пожимаю руку Шарлю. Он видит, что я в затруднении.

– Не парься! – говорит Шарль.

Я роюсь в карманах. Четыре евро. Отдаю их ему.

– А ты как же?

Не дожидаясь ответа, Шарль возвращает мне три.

– Поделим по-братски, – говорит он, посмеиваясь.

Шофер встревает:

– Ладно, парни, мне очень жаль, но…

Я обнимаю Шарля. В последний момент он меня удерживает. Снимает свои гигантские часы с зеленым светящимся браслетом и отдает мне. Я надеваю их на запястье и слегка сжимаю ему плечо. Он поворачивает голову и делает знак, что шофер ждет.

В зеркальце заднего вида я смотрю, как он исчезает. И делает мне индейский знак.

Это полуприцеп. Водитель перевозит всякую бумажную продукцию. Немалая тяжесть. По автостраде мы будем еле тащиться. Может, я совершаю самоубийство?

Николь.

Во время всего пути водитель не нарушает моего молчания. А у меня перед глазами разные картинки и на них – Николь. Иногда возникает ощущение, будто она умерла, а я ее вспоминаю. Напрягая всю свою волю, стараюсь отогнать это чувство. Пытаюсь сосредоточиться на чем-то другом. Информация по радио: «В этом году ожидалось около 639 тысяч безработных. Министр труда признает, что в реальности будет немного больше». Какая честность с его стороны, на мой взгляд.

Когда грузовик высаживает меня у указателя «Сарквиль 8 км», на часах 17:30. Остается один час.

Я должен позвонить. Захожу в телефонную кабину у края автострады. Там воняет сигаретами. Опускаю две монетки.

Попадаю на Фонтана:

– Я хочу поговорить с женой.

– Вы сделали все необходимое?

Как если бы он был здесь, рядом со мной. Мысли крутятся со скоростью сто тысяч оборотов в минуту.

– В процессе. Я хочу поговорить с женой!

Мой взгляд падает на пластиковый листок, где обозначены коды всех стран и инструкция по пользованию аппаратом. И тут же понимаю свою ошибку.

– Вы откуда звоните? – спрашивает Фонтана.

Я удваиваю обороты: двести тысяч в минуту.

– С интернет-сервера, а что?

Пауза. Потом:

– Передаю трубку.

– Ален, где ты?

Ее голос, такой тоскливый, выдавал все ее отчаяние. И она тут же заплакала.

– Не плачь, Николь, я скоро приду за тобой.

– Когда?

Что я могу на это ответить!

– Очень скоро, обещаю тебе.

Но для нее это слишком жестоко, я не должен был звонить. Она начинает кричать:

– Да где же ты, Ален, черт возьми! Где ты? ГДЕ ТЫ?

Последний звук теряется в рыданиях, она ломается, остаются только слезы. Я в отчаянии.

– Я иду, сердце мое, я буду очень скоро.

Говорю это, а сам в световых годах от нее.

Снова Фонтана:

– Мой клиент все еще ничего не получил. Вы сейчас на каком этапе?

Из жара в холод. Перед глазами замигал циферблат. Опускаю еще одну монетку. Мой кредит истощается так же быстро, как бензин в «Рено-25». Какой дорогой стала жизнь. Я вымотан.

– Я же сказал вам: раньше чем через три часа ничего не получится.

Я вешаю трубку. Сейчас он начнет вычислять, где я, по номеру, который у него высветился. Меньше чем через пять минут он выяснит, что я недалеко от Руана. Сумеет ли он сопоставить одно с другим? Разумеется. Поймет ли значение? Не думаю.

17:35.

Я бегу к будке сбора дорожной пошлины. Наклоняюсь к правой дверце первой машины. Женщина. Я начинаю стучать в стекло. Она пугается, оборачивается к девушке, которая собирает пошлину, затем берет сдачу и жмет на газ.

– Чего вы хотите? – спрашивает девушка в окошке.

На вид лет двадцати пяти.

– У меня бензин кончился.

Я показываю на автостраду. Девушка говорит: «А».

Две машины отказываются. Где ты? – все еще звучит у меня в ушах. Я чувствую, что девушка начинает нервничать, глядя, как я торчу здесь и взываю ко всем машинам, которые останавливаются. Что я могу сказать!

Грузовичок. Добрая собачья голова. Я прикидываю. Сеттер. Лет сорока. Он перегибается и открывает мне дверцу. Я смотрю на свои часы.

Где ты?

– Опаздываете?

– Вообще-то, да.

– Всегда так. Как раз, когда опаздываешь…

Продолжения я не слушаю. Говорю: Сарквиль. Нефтеперерабатывающий завод. Восемь километров.

Въезжаем в город.

– Я вас подкину, – предлагает мне сеттер.

Город пустынен, на улицах никого, магазины закрыты, и повсюду плакаты. «Нет закрытию», «Сарквиль будет жить», «Сарквиль – да! Сарковиль[38] – нет!»

Вижу, Поль Кузен лихо начал. И проделал большую работу.

– Сегодня город мертвый. На завтра назначена демонстрация.

Это мой день. Где может быть Кузен? Я вспоминаю, как заколебалась девушка по телефону.

– А когда?

– Что, демонстрация? Говорят, они назначили на шестнадцать часов, завтра, – говорит водитель, высаживая меня около въездного шлагбаума. – Они хотят прийти к заводу к девятнадцати, когда по «Франс-3» будут новости.

Я говорю: «Спасибо».

Нефтеперерабатывающий завод – это монстр, состоящий из труб самого разного диаметра, наземных трубопроводов и гигантской арматуры. Вздымаются к небу бесконечные дымоходы. Над отстойниками мигают красные и зеленые огоньки. Просто дух захватывает. Но все окружающее словно заснуло. Остановка производства. Транспаранты вяло шевелятся на ветру. Те же лозунги, что и в городе, но здесь, затерянные в заводских громадах, они кажутся жалкими. Трубопроводы возвышаются надо всем. Тексты сопротивления, нанесенные аэрозолями на куски ткани, призывают к борьбе, которая кажется заранее обреченной на поражение.

Поль Кузен неплохо потрудился: недовольное ворчание, стоны, вопли, но всякие демонстрации – на соседних улицах. На самом заводе ни одной горящей покрышки, ни наваленных досок, ни машин, которые блокировали бы въезды, ни забастовочных пикетов с жаровнями для сосисок. Ни одной листовки на земле.

Я на долю секунды заколебался, потом решительным шагом двинулся мимо шлагбаума. Не тут-то было.

– Прошу прощения!

Я оборачиваюсь. Охранник.

Ален? Где ты?

И правда, что я тут делаю? Я подхожу к будке, обхожу ее. Поднимаюсь по двум ступенькам. Охранник разглядывает мой костюм, который не дышит свежестью.

– Извините. У меня встреча с мсье Кузеном.

– А вы?.. – спрашивает он, снимая трубку телефона.

– Ален Деламбр.

Если Кузен услышит мое имя, он, конечно, замнется, но примет меня. Я смотрю на часы Шарля. Охранник тоже. С одной стороны, светящиеся часы, с другой – потрепанный костюм: все вместе не похоже на человека, у которого назначена встреча с патроном. Время летит с сумасшедшей скоростью. Я с непринужденным видом прохаживаюсь перед охранником.

– Его секретарь говорит, что вас нет в списке назначенных встреч. Мне очень жаль.

– Наверняка это какая-то ошибка.

Судя по тому, как охранник разводит руками и смотрит на меня, сомнений нет: я нарвался на упрямца. Из тех, кто верит в свою миссию. Если я продолжу спорить, дело может обернуться скверно.

Обычно человек в моей ситуации с удивленным видом берется за мобильник и звонит в администрацию завода, требуя немедленно разобраться. Охранник следит за мной. Думаю, он принимает меня за бродягу. И мечтает, чтобы я попробовал пройти за его шлагбаум. Я разворачиваюсь, отхожу на несколько шагов, делаю вид, что роюсь в кармане и достаю воображаемый мобильник. Поднимаю голову к небу, как человек, который раздумывает во время разговора, и потихоньку удаляюсь. Напускаю на себя сосредоточенный вид. На завод ведет единственная асфальтированная дорога в форме буквы «S». Там, на автостраде, движение становится все плотнее, а здесь никого. Продолжая изображать нескончаемую беседу, я в конце концов добираюсь до точки, где охранник не может меня видеть. Если проедет машина, я, возможно, упрошу подвезти меня, но в сторону завода движение нулевое. Сейчас 17:45. Осталось не больше трех четвертей часа. В любом случае слишком поздно. Даже если бы я захотел дать задний ход, я не смог бы.

Ален?

Николь где-то там вместе с убийцами. Она плачет. Они сделают ей больно. Они ей тоже вывернут все пальцы?

Поль Кузен неуловим.

У меня ни сантима, ни телефона.

Ни машины.

Я один. Поднимается ветер. Скоро пойдет дождь.

Я совершенно не представляю, что делать.

Ален?

Где ты?

49

Дойти до Сарквиля, слоняться по улицам – какой смысл? Как если бы я надеялся, что Поль Кузен сейчас в городе, посещает кладбище перед битвой. Я остаюсь на месте, переминаясь с ноги на ногу.

Автострада тянется вдоль всего завода. Движение становится более плотным. В преддверии завтрашней демонстрации машины жандармерии начинают прочесывать местность. За ними – машины Республиканской бригады безопасности. Все стекаются к городу, чтобы заранее расположиться по маршруту демонстрантов. А с моей стороны, в направлении завода, мертвый покой. Чуть позже, после 18 часов, начинается дождь.

Через несколько минут хлынул ливень.

Я на ничейной земле.

Мне обязательно нужно поговорить с Николь.

Нет. С Фонтана.

Я должен найти причину, чтобы отсрочить платеж.

И ничего не могу придумать.

Дождь усиливается, я поднимаю ворот пиджака и снова иду к заводу, на ходу ломая голову. Пытаюсь что-нибудь почерпнуть из технического арсенала менеджмента.

Создать гипотезы. И если… и если… но это не пройдет.

Список возможностей. Стараюсь прикинуть, но ничего не приходит в голову.

На самом деле мой мозг отказывается нормально функционировать. Я стою перед будкой, по которой хлещет дождь. У меня вид безработного, выпущенного из тюрьмы. Этакий Жан Вальжан[39].

Охранник смотрит на меня сквозь стекло, по которому струится вода. Он не делает ни одного движения. Я встаю на цыпочки и стучу в стекло. Он даже не шелохнулся. Просто стоит. Да что ж это такое… Стучу снова. Он решается. Открывает дверь. Без единого слова. Я сразу не заметил, он приблизительно моего возраста. И моего роста. У него живот, ремень проходит под ним. У него усы, но, не считая этого, мы более-менее похожи. Более-менее. Дождь проник за ворот моего пиджака, промокшего насквозь. Он заливает мое лицо, мне приходится щуриться, чтобы разглядеть охранника, который, стоя на пороге открытой двери, продолжает разглядывать меня не шевелясь.

– Послушайте…

Дождь, мой вымокший костюм, то, как я стою перед ним с перевязанной рукой, сжимающей воротник без галстука, моя приниженность – все громогласно обличает во мне жалкого неудачника. Он наклоняет голову, я не знаю, что это должно означать.

Он охранник. Лет шестидесяти. Мы одного возраста.

Ален?

У меня осталось полчаса. Я не знаю, что еще могу сделать, чтобы спасти ситуацию. Единственное, что я знаю: так или иначе это связано с ним. Он – единственное живое существо между мной и жизнью.

Последнее.

Где ты?

– Послушайте… – повторяю я. – Я должен позвонить. Это очень срочно.

Я нашел. Батарейка вышла из строя. Мой мобильник сломался. Сквозь грохот дождевых струй о будку он меня не расслышал. Он подходит к двери. Немного высовывает голову наружу, чтобы наклониться ко мне. Несколько капель воды, упавших на шею, заставляют его подскочить. Он резко отступает и гневным движением подносит руку к затылку. Снова смотрит на меня:

– Убирайтесь вон, вы! И сейчас же!

Так он мне говорит.

А потом с силой захлопывает дверь. Ему не понравилось, что несколько капель воды попали ему на воротник рубашки. Это его взбесило.

Значит, никакой помощи, ни телефона, ни одного движения. Пусть страдает Николь, пусть я сдохну, пусть всех уволят с завода, пусть опустеет город, пусть хоть весь цивилизованный мир провалится в тартарары. А он закрыл дверь. Он наверняка относится к тем, кого увольнение не коснется.

Кончено. Через тридцать минут Фонтана подойдет к Николь, наставит на нее свой стальной взгляд. Я кругом проиграл. Я в двухстах километрах от нее. Она будет ужасно страдать.

Охранник делает вид, что вглядывается в даль сквозь стекло, залитое дождем, как капитан грузового судна. И во мне назревает уверенность: он олицетворяет все то, что я ненавижу, он воплощает мою ненависть.

Единственное осмысленное действие, которое мне остается, – убить его.

Я ослабляю воротник, перескакиваю две ступеньки, открываю дверь, этот тип отступает на шаг, я кидаюсь на него.

Это враг; если я убью его, то спасу нас.

Мой кулак врезается ему в морду в тот самый момент, когда образ сидящей, связанной Николь с широким скотчем, заклеивающим рот, проносится перед глазами. Кто-то держит ее за руку и сейчас выкрутит ей все пальцы, охранник падает навзничь и ударяется затылком о консоль, его кресло катится к двери. Фонтана смотрит Николь в лицо, говорит: «Что до вашего мужа, то, как вам известно, не стоит на него рассчитывать» – и разом выворачивает ей все пальцы, Николь заходится в крике. Крик животный, доисторический, какой издаю я, когда охраннику удается заехать мне коленом по яйцам. Николь и я, мы кричим вместе. Мы оба в поту. Мы вместе корчимся от боли. Мы умрем вместе, я это знал с самого начала. С самого начала. Умереть. Я отступил на три шага к двери, охранник поднялся, Николь теряет сознание. Ален? Где ты? – но Фонтана хлопает ее по щекам, говоря: «Придите в себя, займемся другой рукой», охранник бьет меня, не знаю уж чем, но это отбрасывает меня к двери, мой вес увлекает за собой кресло на колесиках, оно переворачивается и выталкивает меня из будки, я теряю равновесие. Скатываясь по ступенькам, падаю на спину, на залитый водою бетон, Николь даже не может взглянуть на свои руки – так она страдает, и я лечу под хлещущим дождем, ударяюсь головой, Николь так больно, что она даже не может кричать, горло не издает ни звука, у нее широко распахнуты глаза, она в беспамятстве от боли. Ален? Где ты? – моя голова отскакивает от бетона первый раз, я закрываю глаза, потом второй раз, все останавливается, я держусь за череп, ничего не чувствую, я тело без души, с самого начала я без души, моя рука касается глаз, я стараюсь понять, в какой позе находится мое тело, пытаюсь повернуться, но у меня не получается, я могу умереть здесь, запах выхлопных газов подкатывает к горлу, я с трудом открываю глаза, различаю хромированный конец выхлопной трубы, большие автомобильные шины, посеребренный обод, потом идеально начищенные ботинки, мужчина стоит рядом со мной, я протираю веки, поднимаю глаза, его силуэт нависает надо мной, у него широко расставлены ноги, он действительно очень высокий.

Худой.

Мне потребовалось две секунды, чтобы узнать его.

Поль Кузен.

50

Дождь льет как из ведра, стекает по ветровому стеклу, погружая окружающий мир в молочную дымку. День сереет и клонится к вечеру. Я думаю о демонстрантах на той стороне автострады: они готовятся к завтрашнему дню и наверняка поглядывают на небо. Такое ощущение, что оно налилось свинцом на несколько поколений вперед. Поль Кузен может быть спокоен: даже стихии на его стороне. Это как Божье веление.

Святой Кузен за рулем. Он не пользуется дворниками, но поглядывает своим суровым квакерским глазом на мой костюм, с которого на ковровый пол его машины стекают крупные капли. Я дрожу всем телом. Потому что я рядом с Николь. Николь рядом с Фонтана. А я здесь, заблудившийся и запутавшийся. Затылок в крови. Мне трудно дышать, наверняка трещины в ребрах. Николь права, я запарываю всё. Я снял пиджак и прижимаю скомканный рукав к макушке. Кузен не скрывает своего отвращения.

Он успокоил охранника.

Мы на заводском паркинге. Роскошная машина. Кузен положил обе руки на руль. Поза человека, который считает должным показать, что он терпелив, но в то же время ясно дает понять, что не следует злоупотреблять ситуацией. Я спрашиваю:

– Можете его выключить?

Этот кондиционер меня заморозит. Я весь окоченел. Весьма в духе Кузена: полярный холод. Я так и вижу, как он натирается снегом. Такова его преподобная ипостась Димсдейла[40]

Роскошная приборная панель, роскошная машина.

– Служебная тачка?

Кузен не дрогнул. Разумеется, служебная. Второй раз я вижу его так близко: у него совершенно поразительный по объему мозг. Просто жуть берет. Все это помогает мне сосредоточиться. Я сдерживаюсь, чтобы сразу не ввязаться в драку. Осталось всего двадцать минут. Святой поборник гиблых дел ухватил меня за волосы в последний момент, я не могу повести себя с ним так, как с охранником, и профукать свой последний шанс. Я собираюсь с силами. Сосредоточиваюсь на ужасе Николь.

Я не должен упустить этот последний миг.

Кузен выражает нетерпение.

– У меня и другие дела есть! – бросает он резким тоном.

Если бы это было на сто процентов правдой, мы бы не сидели здесь, в его машине на стоянке, под проливным дождем, в день, когда весь район восстал против социального плана, который он обязан реализовать при помощи сил порядка. Да, тут у него концы с концами не сходятся.

Я ничего не говорю, потому что знаю, что Кузен встревожен. Несмотря на мое стремление действовать быстро, как можно быстрее, это верный способ все провалить.

Последний раз Кузен видел меня вчера на скамье подсудимых. Он свидетельствовал в мою пользу по приказу своего патрона. И вот двадцать четыре часа спустя он обнаруживает меня, когда я пытаюсь набить морду охраннику его бастующего завода и вид имею довольно взъерошенный. Ничего хорошего это не предвещает. Если уж я здесь, значит буду чего-то требовать. И это его удивляет, нашего святого Поля[41]. С того момента, как я увидел его входящим в зал суда, я знаю, что вызываю в нем настоящую ярость. Ведь он отлично понял, что его поимели. Только не знает, до какой степени, и это его интригует. Ему не терпится узнать. На самом деле требовать должен бы он. Он оказал мне услугу. Он принял активное участие в моем освобождении, а я, со всей очевидностью, являюсь протеже его босса, который ради меня из кожи вон лезет. Но он не представляет, чего должен требовать, наш Кузен. Обнаружить меня здесь, с видом загнанного зверя… мир перевернулся. Мое терпение окупается. Кузен начинает заводиться.

– Во время захвата заложников, – спрашивает он, – вы ведь нарочно меня отпустили?

– Скажем, я не стал возражать.

– Вы же могли в меня выстрелить.

– Это было не в моих интересах.

– Потому что вам было нужно, чтобы кто-то сбежал и вызвал полицию. Все равно кто. Я или любой другой.

– Да, но предпочтительнее вы.

Я глянул на рукав пиджака, кровь еще шла, я снова приложил его к ране и прижал покрепче. Кузена нервируют мои манипуляции. Они вынуждают его ждать. А я вынуждаю себя тянуть время, и это непросто, потому что мои глаза не могут оторваться от часов на приборной панели. Николь. Минуты тянутся одна за другой. Я продолжаю с рассеянным видом:

– Мне было приятно, что вы станете героем дня в глазах вашего патрона. Как раз то, что вам было нужно, чтобы вас приняли обратно в фирму, на которую вы добровольно горбатились долгие годы. Мне понравилось, что именно вы решились первым. Вы были моим любимчиком. Моим фаворитом. Солидарность безработных в некотором роде.

Кузен вертит эту мысль так и этак в своем необъятном черепе:

– Что вы забрали у «Эксиаль»?

– А вы откуда знаете?

– Да ладно вам!

Кузен задет.

– Александр Дорфман организует пресс-конференцию, чтобы во всеуслышание объявить, что «Эксиаль» отзывает все иски, он требует от сотрудников дать обеляющие вас показания во время процесса… Нетрудно понять, что вы его чем-то держите. Вот я вас и спрашиваю: чем именно?

Настал великий миг. У меня остается пятнадцать минут. Я закрываю глаза. Смотрю на Николь. В ней все мое мужество. И спокойно задаю вопрос:

– Интересно, какую мину скорчит Дорфман, когда узнает, что мы с вами были заодно?

– В чем заодно? Да ни в чем!

Он возмущен, наш Кузен. Он кричит.

– Ну да, ни в чем. Но это мы с вами знаем. Если я скажу ему, что мы сговорились кинуть его, кому он поверит – вам или мне?

Кузен сосредоточивается. Я излагаю свои предположения:

– На мой взгляд, он позволит вам разобраться с Сарквилем, потому что это дерьмовая работенка. Обычно руководители такую не любят. Но потом, когда вы уволите всех, он уволит вас. И на этот раз не найдется бравого безработного, дошедшего до ручки, чтобы не дать вам пойти ко дну.

Его ярость мало-помалу заполняет всю черепную коробку, а значит…

– Мы сговорились… о чем?

Я подгоняю тяжелую артиллерию:

– Я увел деньги. И собираюсь сообщить ему, что половина – ваша.

Он должен быть шокирован, но не тут-то было. Он погружается в размышления, Поль Кузен. Это настоящий менеджер. Он анализирует ситуацию, выдвигает гипотезы, определяет цели. По-моему, он сэкономил бы время, сказав себе, что оказался в заднице. Пытаюсь помочь ему:

– Вы в жопе, мой Кузен.

Помогаю ему, потому что сам горю. Надеюсь, Фонтана не положил часы перед глазами Николь. Он на такое способен. Он способен отсчитывать минуты, секунды. Вновь заряжаю тяжелую артиллерию:

– Даю вам три минуты.

– Вряд ли.

Он перегруппировался. Остается восемь минут. Николь.

– Сколько вы увели? – спрашивает он.

– Ц-ц-ц…

Он попытался. Это можно было предвидеть.

– Чего вы хотите? – спрашивает он.

Великолепное применение принципа реальности[42].

– Грязные делишки «Эксиаль». Очень грязные. Чтобы Дорфмана разорвало. Дайте мне что хотите, я не буду привередничать. Взятка в семь цифр, сомнительная поставка, контракт с террористической страной, махинации с целью наживы – мне все равно.

– А с чего вы взяли, что я должен быть в курсе?

– С того, что вы двадцать лет в компании. И больше пятнадцати на самых верхах. И вы как раз из тех, кто может быть замешан в такого рода дерьме. В противном случае вы не были бы здесь, в Сарквиле. Я не прошу у вас все досье, только пару значимых страниц. Ничего больше. У вас две минуты.

Пан или пропал.

– Каковы гарантии конфиденциальности?

– Нужно, чтобы это шло с информационного сервера. Я проник в систему «Эксиаль». И все, что там находится, было в моем распоряжении. Я не прошу у вас документа высшего уровня секретности, даже не обязательно конфиденциального. Все, что мне нужно, – это ключевая информация, об остальном я позабочусь.

– Понимаю.

А он себе на уме, наш Кузен. И даже больше, чем мне казалось, потому что он добавляет:

– Три миллиона.

Да, в прагматизме ему не откажешь. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы проанализировать конкретный случай, который я собой представляю, взвесить возможные выгоды и понять, что он ничем не рискует. Три миллиона евро. Не знаю, как он пришел к этой цифре. Он знает, что я увел деньги. Он назвал сумму навскидку. В его представлении, какой это процент? Подумаю над этим в другой раз. Пора заканчивать.

– Два.

– Три.

– Два с половиной.

– Три.

– Ладно, три миллиона тридцать.

– Согласен, – говорит он.

– Имя!

– Паскаль Ломбар.

Черт! Бывший министр внутренних дел. Я обалдел. Очень хорошо представляю себе этого типа. Продукт продажной политики в чистом виде. Не бездарен, темное прошлое, непоколебимо циничен, несколько громких дел, которые правосудию так и не удалось распутать, под следствием уже лет пятнадцать, но продолжает ораторствовать в ассамблее, показывая кукиш общественной морали. Постоянно переизбирается. Показательный пример. Два или три сына в бизнесе и в политике.

– Что именно?

– Злоупотребление служебной информацией. Тысяча девятьсот девяносто восьмой год. Во время слияния с «Юнион пат корпорейшн». Самый что ни на есть классический случай: узнав от Дорфмана о предстоящем слиянии, закупил через сыновей акции в огромном количестве, а три месяца спустя, когда о слиянии было официально объявлено, все перепродал.

– Прибыль?

– Девяносто шесть миллионов франков.

Я снимаю трубку бортового телефона. Набираю номер Николь. Фонтана отвечает после первого же гудка.

– Позовите жену.

– Надеюсь, у вас для меня хорошие новости.

– Имеются. И даже замечательные!

– Я вас слушаю.

– Паскаль Ломбар. «Юнион пат». Тысяча девятьсот девяносто восьмой год. Девяносто шесть миллионов.

Молчание на линии. Даю ему время врубиться. Не обязательно служить в ДСТ[43], чтобы понять: дело нечистое. Общеизвестно, что имя Паскаля Ломбара служит пропуском в рай для жуликов. Молчание Фонтана лишний раз это подтверждает. И все же он делает попытку:

– Не играйте со мной, Деламбр.

Мне кажется, я слышу позади него шум. Это сильнее меня.

– Я хочу свою жену! Позовите ее!

Мой голос гремит в машине. Поль Кузен, который наблюдает за мной, все больше склоняется к мысли, что я окончательно спятил.

– Очень жаль, Деламбр, – не теряет надежды Фонтана, – но мой клиент ничего не получил, а срок уже весь вышел.

– Что я там слышу, позади вас? Что это?

Он не любит проигрывать, Фонтана. А на данный момент все оборачивается плохо для меня, но и для него тоже. Вот на это и надо давить. Он взял на себя определенные обязательства по отношению к клиенту, а сейчас все летит к черту. Я подтверждаю:

– Позвоните ему, вашему клиенту. Немедленно переговорите лично с Александром Дорфманом и просто передайте ему от меня: «Паскаль Ломбар. „Юнион пат“. Тысяча девятьсот девяносто восьмой год».

Я делаю еще один рывок, отыгрывая секунду за секундой.

Заряжаю:

– Если вы просто передадите ему это, все ваши проблемы закончатся, Фонтана. Потому что он немедленно успокоится.

К плечу:

– Но если вы не пожелаете ему звонить, он будет очень, очень, очень сердит на вас.

Стреляю:

– А тогда подумайте хорошенько о возможностях Дорфмана: мои проблемы покажутся нулем без палочки по сравнению с вашими.

Молчание.

Хороший знак. Я вдыхаю воздух. Он это сделает. Верный маневр.

– Куда мне вам перезвонить?

– Я сам вам позвоню, а пока что передайте мне мою жену.

Фонтана колеблется. Он не любит, когда им вертят.

– Я сказал вам: дайте мою жену!

– Алло.

Николь, это Николь. Уже не страх. Нечто большее, чем страх. Опустошенная, словно мертвая.

– Ален? Где ты?

– Я здесь, сердце мое, я с тобой. Все закончилось.

Мой голос немного срывается, я стараюсь придать ей уверенности, дать почувствовать опору.

– Почему они меня не отпускают? – спрашивает Николь.

– Скоро отпустят, обещаю. Они сделали тебе больно?

– Когда меня отпустят?

Ее голос дрожит, пропитанный страхом. Сверхнапряженный, словно синюшный.

– Они сделали тебе больно?

Николь по-прежнему не отвечает. Она спрашивает, в тоске и отчаянии. Ее мысль постоянно возвращается в одну и ту же точку:

– Чего они хотят? Где ты?

Нет времени ответить, телефон переходит в другие руки.

– Перезвоните мне через десять минут, – говорит Фонтана.

Он отсоединяется. Мой желудок скручивает сильнейшая судорога, заставляя тошноту подступить к горлу. Тем временем Поль Кузен постукивает пальцами по рулю:

– У меня много работы, господин Деламбр. Давайте подведем итог нашему договору, не возражаете?

Именно, подведем итог. Он предлагает мне быстренько договориться о практических аспектах нашего соглашения. Он обжуливает своего патрона с той же компетентностью, с какой ему служит.

Настоящий профессионал.

Что до меня, несколько слов, сказанных Николь, здорово меня потрясли.

– Но сначала одна деталь, – просит Кузен.

– Да, что?

У меня слегка отсутствующий вид.

– Почему… тридцать тысяч?

– Три миллиона переводом.

Я хлопаю ладонью по приборной панели:

– Плюс ваша тачка. Я на ней уеду.

51

– Сожалею, но я не получил никаких инструкций на этот счет.

– Фонтана, да пошел ты!

Я ору. Я мчусь по автостраде к Парижу на скорости сто восемьдесят километров и изо всех сил бью ладонью по рулю. Машина не ускоряется ни на йоту. Пользуюсь случаем и сигналю типу, который плетется передо мной на ста шестидесяти.

– Карты легли по-новому, слышишь, стервец!

В этот момент, даже если бы я захотел, мне было бы сложно вспомнить, какой ужас вызывал у меня Фонтана еще совсем недавно. Я знаю, что выиграю, я это чувствую кончиками пальцев, но хочу я одного, и больше всего на свете: Николь.

Я продолжаю:

– Приказы теперь отдаю я, понял, козел вонючий?

«Козел» молчит. При одном упоминании Паскаля Ломбара и «Юнион пат» Александру Дорфману потребовалось не больше сорока секунд, чтобы отдать приказ приостановить все действия, пока он не встретится со мной лично. Он ждет меня у себя в офисе меньше чем через два часа. Я мог бы позволить себе роскошь опоздать хоть на сорок минут: уверен, он сдвинул бы остальные встречи, чтобы меня дождаться. Я увеличил громкость телефона и выписываю зигзаги на скорости двести километров, пытаясь обогнать все, что движется, и продолжая орать:

– И могу тебе даже сказать, чем все кончится, питбуль! Через час ты отпустишь мою жену и уберешься к себе в конуру. И заверяю тебя: если с нее хоть волосок упадет, твои суданские подвиги покажутся приключениями «Бернарда и Бианки»![44]

Мне не хватает слов.

– Поэтому слушай мои инструкции, мудила, и выполняй. Мне нужны три фотографии моей жены немедленно. Первая – ее лица, вторая – ее рук, а последняя – во весь рост. Вся целиком. Сфотографируешь своим мобильником, и на каждом фото должно быть сегодняшнее число и время. Перешлешь мне на…

Я ищу номер. Придется покопаться в телефоне. Я отпускаю одну руку, тянусь к аппарату, жму кнопку, проходит секунда. «Как же эта дрянь работает?» Мощнейшая сирена взревела так, что в кабине все дрожит, и я вскидываю голову. Машина опасно отклонилась к правым полосам и на полной скорости летит в голландский полуприцеп, который изо всех сил давит на свой туманный горн в четыре тона, я едва-едва успеваю осознать ситуацию, резко выворачиваю руль в одном направлении, чтобы не врезаться в грузовичок, и сразу в другом, чтобы объехать машину, в которую устремляюсь со скоростью света. Мне даже в голову не пришло затормозить. Спидометр показывает сто восемьдесят три километра в час.

Я ору Фонтана номер бортового телефона.

– Даю тебе пять минут! И не заставляй меня перезванивать, не то, клянусь, все, что мне удастся вытянуть из твоего босса, я вложу обратно в дело и добьюсь, чтобы тебе оторвали яйца!

И снова начинаю слалом по четырем полосам. Надо успокоиться. Если меня засекут радары – плевать, но быть остановленным полицейскими – это нелучшая стратегия. Я перестраиваюсь на левую полосу. Притормаживаю. Сто пятьдесят километров в час. Благоразумно. Каждые десять секунд я бросаю взгляд на экран телефона. Мне не терпится увидеть фотографии Николь. Но мне не верится, что Фонтана бросится выполнять мои указания, чтобы доставить мне удовольствие. У меня еще есть несколько минут.

Чтобы расслабиться, осматриваюсь в салоне машины Кузена. Высший класс. Все лучшее, что только может быть. Истинное чудо французской технологии, абсолютное бесстыдство со стороны разрушителя целого промышленного центра. Я перебираю команды приемника, ищу какую-нибудь станцию. Попадаю на «Франс-инфо». «…Джон Арнольд, тридцатитрехлетний трейдер, получил в этом году от 2 до 2,5 миллиарда долларов. Следующим идет…» Я выключаю. Земля крутится в ту же сторону и с той же скоростью.

Я проверяю в опциях, что звонок по двум линиям вполне допустим, и набираю номер Шарля. Один гудок, второй, третий, четвертый.

– Алло!

Старина Шарль. Конечно, его дыхание не веет свежестью, зато все тот же спотыкающийся и великодушный тон.

– Привет, Шарль!

– А это ты блин вот не ожидал откуда звонишь-то?

Все это в один присест. Как он доволен, Шарль. И какое удовольствие говорить с ним по телефону, понимаешь, что не зря набирал номер.

– Я на автостраде, еду в Париж.

Информация должна прокрутиться в маленьком мозжечке, гребя кролем по киршу. Не дожидаясь следующего вопроса, я объясняю: Кузен, Фонтана, Дорфман.

– Ни фига себе! – зациклился Шарль в конце моего рассказа.

Он зачарован моей сноровкой. Я продолжаю отслеживать звонок Фонтана, и время мне кажется чудовищно растянутым. Спрашиваю Шарля, где он.

– Как и ты, на автостраде.

Господи, Шарль за рулем!

– Так поперло с приятелем, – продолжает он. – Позвонил я одному корешу, и представь, его зять живет в деревушке в каких-то двенадцати километрах от той заправки, где мы застряли, так он мне полный бак залил, вот это дружбан, скажи?

– Шарль… ты за рулем?

– Ну, как-нибудь доеду.

Я ошарашен.

– Я осторожно, не боись, – успокаивает меня Шарль. – Держусь правой полосы и не больше шестидесяти.

Лучше не придумаешь, чтобы тебе въехали в зад или чтобы замели полицейские.

– Но… ты на каком километре на автостраде?

– Тут я тебе ничего не могу сказать буквы на указателях такие мелкие сам понимаешь.

Могу себе представить. И ровно в тот момент, когда я ему отвечаю, я замечаю вдали перед собой его ярко-красную колымагу с ее огромными хромированными бамперами и за ней, как султан, плотную тучу белого дыма. Я слегка притормаживаю и, добравшись до него, начинаю сигналить. Он кажется совсем маленьким, словно осевшим, можно подумать, что руль выше его головы.

Ему требуется несколько секунд, чтобы оценить ситуацию.

– Это ты! Ну ни фига себе! – орет он, узнав меня.

Он вне себя от радости. Делает мне свой индейский знак. Ему жутко весело.

– Я не могу задерживаться, Шарль, меня ждут.

– За меня будь спок, – отвечает он.

Мне столько надо ему рассказать. Я стольким ему обязан. Я обязан ему неизмеримо. Если все кончится хорошо, Шарль, я изменю твою жизнь, я подарю тебе дом с подвалом, набитым киршем. Столько всего я должен ему сказать.

Давлю на газ. И мчусь. В несколько секунд белый султан и красный след его машины становятся двумя размытыми точками в моем зеркале заднего вида.

– Теперь все должно быть в порядке, Шарль.

– Ну еще бы, – говорит он, – просто в шоколадном ажуре!

«В шоколадном ажуре» – только он во всем мире еще употребляет подобные выражения. Я подвожу итог:

– Встречусь с Дорфманом, только чтобы приколотить ему яйца к столу, потом забираю Николь, и все кончено.

Он ошеломлен, мой Шарль. И счастлив.

– Я так за тебя рад, приятель. Ты это заслужил!

Услышать такое от Шарля… я в полной растерянности. Так искренне радоваться за другого – никогда еще я не встречал подобной самоотверженности.

– Ты ведь здорово его поимел того типа, как его там Монтана?

– Фонтана.

– Точно! – орет Шарль. И опять веселится вовсю, смакуя мой триумф.

Успех мне кажется несомненным. Встреча, назначенная Дорфманом, сама по себе является приказом об отступлении, едва закамуфлированной просьбой о перемирии. Я освобожу Николь, и мы вместе отправимся домой. Я все смогу ей объяснить. Мы получим компенсацию, на которую имеем полное право. Справедливая цена за все наши несчастья. Закончится наша собачья жизнь. Я хочу, чтобы Шарль был с нами. Николь он очень понравится.

– Вот уж нет, – говорит Шарль, – после такого ты должен побыть со своей дульцинеей, и тебе никто не нужен, чтоб держать свечку!

Я настаиваю:

– Я хочу, чтобы ты пришел, Шарль. Для меня это важно.

– Уверен?

Я роюсь в карманах, разворачиваю бумажку, которую мне дал Фонтана, и читаю ему адрес.

– Погоди, – говорит Шарль.

Потом:

– Эй, повторишь?

Я еще раз называю адрес, что заставляет Шарля взреветь:

– Скажи что это классно я жил в том квартале когда был пацаном ну не совсем пацаном когда был молодой.

Что ж, тем проще.

– Ладно погоди, – продолжает Шарль, – все ж я запишу номер дома а то я не уверен что запомнил.

Я представляю, как он медленно раскачивается справа налево, потом тянется к бардачку.

– Нет!

В его состоянии, если он не сосредоточится полностью на дороге, будет беда.

– Не заморачивайся, Шарль, я тебе пришлю эсэмэску.

– Как скажешь.

– Тогда сделаем так. Скажем, около двадцати тридцати, идет? А сейчас я тебя оставлю. Но я на тебя рассчитываю, ты обещал, да?

На первом фото ее руки, и я разглядываю их особенно внимательно. Наверняка потому, что мои собственные до сих пор очень болят, и, сидя за рулем впервые за много месяцев, да еще при таком вождении, я осознаю, что они уже никогда не будут прежними, некоторые пальцы останутся негнущимися до самой смерти и даже после. Я узнаю ее обручальное кольцо. У меня возникает неприятное чувство: две открытые, беззащитные ладони, словно ожидающие удара молотка. На второй фотографии стоит правильная дата и правильное время, только вот Николь неправильная. Ту, которую я знал, мою всегдашнюю Николь, подменили на женщину лет пятидесяти, с седеющими волосами, осунувшуюся, которая стоит перед камерой со смешанным выражением страха и безнадежности на лице. Николь, изнуренная испытаниями. За несколько часов она превратилась в пожилую женщину. У меня сжимается сердце. Она похожа на портреты заложников, такими их показывают по телевизору, – в Ливане, Боливии, Чаде, с невыразительным взглядом, опустошенные внутренним стрессом. Третья фотография: на ее левой скуле рана, вокруг которой уже наливается лиловый кровоподтек. Удар кулаком. Или дубинкой.

Николь сопротивлялась?

Или попыталась сбежать?

Я до крови прикусываю губу. Подступают слезы.

С криком бью по рулю. Потому что эту Николь сотворил я.

Я не могу себе позволить чувство вины. Я должен собраться. Не время отступать. Сосредоточиться на финальной прямой. Шмыгаю носом, вытираю глаза. Наоборот, пусть ее изображение на экране телефона придаст мне сил. Я буду биться до конца. К счастью, теперь я знаю: то, что я принесу ей, заставит примириться со всем, что произошло, залечит все раны, сотрет все стигматы. Я возвращаюсь за ней и везу ей жизнь с надежным радужным будущим. Я возвращаюсь с решением всех наших проблем, всех до единой.

Единственное, чего я сейчас хочу, – это чтобы время пролетело как можно быстрее, чтобы она получила свободу, вернулась и я смог сжать ее в своих объятиях.

Я должен позвонить ей. Едва прозвучал первый звонок, как Фонтана произносит «нет», жесткое и окончательное. Я собираюсь наорать на него, но он меня опережает:

– Вы не получите больше ничего, пока я не получу инструкций от моего клиента. – И тут же вешает трубку.

Ниточка, которая соединяла меня с Николь, только что оборвалась. Все теперь в моих руках. Освободить ее, спасти. Немедленно.

Я снова давлю на педаль газа.

52

Район Дефанс.

Поднимаю глаза. Наверху стеклянной отсвечивающей башни вращается вокруг собственной оси огненно-золотая вывеска с логотипом и названием «Эксиаль-Европа». Следует ожидать, что по ночам она превращается в знамение Божье и огромным сияющим лучом озаряет мир.

Машина Поля Кузена оборудована устройством, которое дистанционно открывает въезд на паркинг. Уже около 20:00, но на втором уровне, отведенном для руководящих работников, большинство мест еще занято. Бокс номер 198 автоматически освещается при приближении моей машины, алюминиевый столбик уходит в пол. Паркуюсь и решительным шагом направляюсь к лифту. Камеры отслеживают каждое мое движение. Они повсюду, просто невозможно сосредоточиться. Нужное направление не вызывает у меня никаких сомнений, поэтому я без колебаний нажимаю кнопку, которая направляет кабину на последний этаж небоскреба. Со времен Сотворения мира именно там располагаются боги.

Стильный лифт, постмодернистский дизайн, роскошь, мягкий отраженный свет, ковры. В своем помятом отжившем костюме я выгляжу оборванцем. По мере мелькания этажей меня охватывает тревога.

Вот так проигрывают битвы.

Правила менеджмента гласят: выявить в собственном поведении фантазматические элементы и всегда отдавать предпочтение реальному и измеримому.

Я делаю глубокий вдох, но ничего не помогает. Александр Дорфман, ведущий французский предприниматель, с