Book: Политическая и военная жизнь Наполеона



Политическая и военная жизнь Наполеона

Генрих Жомини

Политическая и военная жизнь Наполеона

Наполеон — Александру, Цезарю и Фридриху.(1)

Глава 1

Молодость Наполеона до назначения его главнокомандующим итальянской армией.

Я не дам вам полного отчета в событиях моего правления: они слишком важны и слишком сложны, чтобы можно было вполне объяснить их теперь, когда еще не совершенно поняты виды, не вполне истолкованы поступки многих знаменитых лиц, принимавших участие в делах политических, как с той, так и с другой стороны. Оставляя этот труд потомству и истории, я наброшу вам широкою, смелою кистью собственные мои действия, мои военные и политические соображения; я покажу вам себя таким, каков я был: вы увидите, как искажали меня пристрастные мнения моих современников.

Я родился 15-го августа 1769-го года, в Аяччо, на острове Корсика. Родители мои были дворяне; обстоятельство, для меня совершенно ничтожное. Полководец, прославивший свою отчизну, и своими заслугами восстановивший трон Карла Великого, не нуждается в предках.

Дом патрициев, от которого я произошел, считал в числе своих предков хоругвеносца Буонапарте, управлявшего Флорентийской республикой, в середине ХIII-го века.

Исполненное чудес поприще моей жизни побудило многих искать чего — то сверхъестественного даже в моем детстве, которое, однако же, было очень обыкновенно.

Я воспитывался сперва в бриенской военной школе(2), куда поступил в возрасте десяти лет, а потом был переведен в парижскую. Предположив себе цель, я всегда стремился к ней со всею силой воли, и от того успевал в моих предприятиях. Воля моя была сильна, характер тверд и решителен; это возвышало меня над всеми. Воля зависит от силы душевной; и потому не всякий может совершенно владеть самим собой. Если в моих поступках и заметна была иногда какая-то нерешительность, то это происходило не от недостатка воли; но от излишней быстроты воображения, которое мгновенно представляло мне все обстоятельства дела.

Я занимался прилежно теми науками, которые могли мне быть полезны; в особенности историей и математикой. Первая раскрывает гений, вторая дает правильность, безошибочность его действиям. Способности развились во мне сами собой. Я имел быстрое соображение, хорошую память; хладнокровно, основательно судил о предметах. Соображая скорее других, я имел всегда время обдумывать; и в этом-то собственно и состояла глубина моих мыслей.

Обыкновенные забавы юности не могли занимать меня; впрочем и не чуждался их совершенно, как утверждают иные. Я искал того, что могло меня увлечь, и подобное расположение духа поставляло меня всегда в какой-то вид уединения, в котором я вполне предавался размышлению. Наклонность эта обратилась в привычку, и никогда меня не покидала.

Рождение предназначало меня на службу, и, за четыре года до революции я был уже поручиком артиллерии. Ни один чин не принес мне столько удовольствия: честолюбие мое ограничивалось надеждою быть генералом. Звание артиллерийского генерала считал я тогда за non plus ultra(3) величия человеческого. Во мне еще не родилось желание властвовать; но я уже жаждал известности, и думал, что приобрету ее, если напишу историю корсиканской войны. Я делал это предложение Паоли,(4) у него нужных для этого источников и сведений; но восемнадцатилетний историк не мог внушить к себе большего доверия: предложение мое не было принято.

Повышение по службе утешило меня в этой первой неудаче. Я подучил роту в 1789-м году; тут загремела революция: она обещала мне много деятельности. Не стану говорить вам о первых впечатлениях, произведенных во мне этим грозным событием; я представлю его вам в нескольких очерках, с той точки зрения, с которой уже впоследствии разглядел его.

Ничье правление не начиналось под такими счастливыми предзнаменованиями, как правление добродетельного Людовика XVI-гo (5). Спустя десять лет после забавной войны с 1756-го по 1763-й год, Франция, связанная родственными узами с Австрией, могла в одно время держать равновесие на твердой земле, господствовать в Средиземном море, оспаривать у англичан владычество их в океане. Все заставляло думать, что она и здесь возьмет верх, если сумеет воспользоваться своим выгодным положением. В союзе с половиной Европы она имела одну соперницу: Англию. Много кричали о ненасытности моего честолюбия; но никогда относительное могущество мое не было так грозно, как могущество Людовика в это время. Правда, у меня было больше владений; но против меня восставала половина Европы и даже часть покоренных мною народов; тогда как при Людовике эти народы были добровольными союзниками Франции.

Славная война американских колоний вероятно разрушила бы могущество англичан на море, если бы наш восьмидесятилетний министр (Морепа)(6) занимался делами государства, вместо того, чтобы писать мадригалы о морских сражениях. Несмотря на наши ошибки, Англия едва не потеряла Антильские острова и уже лишилась своих прекрасных владений в Америке. Война эта повлекла за собой важные последствия, которых никто не мог предвидеть. Она произвела долги, для уплаты которых нужно было обложить налогами дворян и духовенство, наравне с другими сословиями. Министерство осмелилось было предложить эту меру; но дворянство и духовенство отвергли ее: эти ревностные защитники алтарей и престола подрывали основания их из личного эгоизма. В это время умер г. Девержен(7); а его преемники, забыв честь своей нации, допустили английскую партию восторжествовать в делах голландских; с другой стороны, они потеряли все выгоды союза с Австрией, отвергнув предложения Иосифа II(8), и этим заставив его вступить в союз с Россией. Потеряв уважение Европы этими двумя ошибками, они уничтожили все плоды политики герцога Шуазеля(9). Это слабое министерство, презираемое всеми европейскими кабинетами, было в тоже время предметом ненависти внутри государства. Положение финансов с каждым днем становилось хуже и хуже: принуждены были прибегнуть к созыву Генеральных штатов(10). Таким образом, дворянству и духовенству, этим двум сословиям, гордившимся своими правами и преимуществами, противопоставлен был многочисленный средний класс, требовавший уничтожения, или, по крайней мере, уменьшения их прав и преимуществ: столкновение это, которого должно было избегать, произвело революцию.

Но могли ли эти остатки древнего феодализма бороться со средним сословием, в XVIII веке, когда оно было так образовано и богато? Уже двадцать лет, как во всех умах, во дворянстве, в войске, при самом дворе, кипела революция. Правительство и двор сделались целью ударов всех оскорбленных самолюбий, всех мелких честолюбии; одни вооружались против них аристократическою гордостью Фронды; другие — демократическими требованиями нивелёров (от Niveler — делать равными в социальном отношении). Но если бы государство было в руках сильных и искусных, даже подобное положение умов не произвело бы переворота.

Правительство же как будто этого хотело; оно привело в столкновение партии, поочередно боролось с ними и имело слабость уступать им. Оно раздражало и знать, и толпу народа, заставляло войска сносить обиды и притеснения от черни, которую поощряли к возмущениям.

Когда огромные общественные выгоды противных партий были готовы столкнуться, и революция станет неизбежной, тогда нужен искусный правитель, который бы мог усвоиться с ней, сделаться главою её, найти черту, где она должна остановиться, и уметь пожертвовать жизнью, чтоб удержать ее в этом пределе.

Министерство Людовика XVI перешло в руки Неккера, который, чтобы иметь себе опору, решился защищать и возвышать среднее сословие. Это разделило самый двор на две партии. Правительство разделилось на две части: одна требовала системы Неккера(11), с некоторыми изменениями, другая отвергала ее. При таком расположении умов созваны были Генеральные штаты.

В каждом сословии голоса должны были собираться отдельно; но средний класс требовал, чтобы их собирали поголовно, потому что надеялся иметь тут преимущество перед остальными двумя классами, видя, что он многочисленнее их обоих. Дворяне и духовенство отвергли это требование и, 17-го июня средний класс составил свое собственное национальное собрание; 20-го было закрыто место заседаний его; депутаты среднего сословия собрались в Жё-де-поме и поклялись не расходиться, не дав новой конституции Франции.

Быть может, что революция потухла бы, если бы король в это время уничтожил собрание, которое так дерзко шло против самых основных законов государства; он думал было это сделать, но ему не достало решимости. 23-го июня он явился в собрание, объявил, что согласен на некоторый уступки и приказал депутатам разойтись; он вышел, но депутаты отказались от повиновения. Главный церемониймейстер стал убеждать их; но Мирабо(12) объявил ему, что их заставят выйти только штыками; вместо того, чтобы принудить их к повиновению, им позволили собираться и в следующие дни. Король велел даже дворянам и духовенству к ним присоединиться.

Много восставали против философов и философии, приписывая им революцию. Если бы король тогда же склонил Мирабо на свою сторону, то Генеральные штаты кончились бы тем же, чем они обыкновенно оканчивались прежде, и все Вольтеры в мире не произвели бы этих страшных переворотов; революция не могла длиться уже и потому, что вся она образовалась в несколько дней. Мятежной черни также нечего было страшиться. Её предводители, видя непреклонность короля, и не имея средств бороться с врагами иноземными, пришли бы скоро сами в отчаянное положение, и неистовая чернь на них же, виновников её несчастий, обратила бы всю свою ярость. Это так же верно, что, если бы я был министром Людовика XVI, революция кончилась бы 23-го июня 1789-го года. Я умел бы в одно время и разить врагов престола и удовлетворять требованиям справедливым, и Мирабо, Сийесy и всем предводителям собрания возвращаться уж было поздно: им оставалось умереть или победить; а победить легко было, потому что все их предприятия им облекались в обманчивый вид законности. Они повелевали именем того же правительства, у которого отняли власть. 14-го июля они сделались правителями государства, получив в свое распоряжение сильную армию, под названием национальной гвардии, и захватив в то же врем я начальство над линейными войсками. Наконец они сами изумились своего могущества, и, чтобы упрочить его за собою, решились уничтожить монархическую власть в своем отечестве. Эта последняя и величайшая их ошибка потрясла до основания весь государственный состав Франции.

Смуты в Париже увеличивались с каждым днем; к тому же стали говорить, что двор хочет собрать в Версале несколько верных ему полков. Это внушило народным предводителям мысль принудить короля переехать в Париж, где он был бы гораздо более под влиянием народа; с этою целью были произведены восстания 5-го и 6-го Октября; Лафайет(13) двинулся в Версаль с двадцатью тысячами национальной гвардии; Людовика привезли в Тюильри, где он и был поручен надзору Лафайета. Королевская гвардия в скором времени была распущена: Людовику оставался, для охранения его особы, один только швейцарский полк.

Королю было объявлено, что он не должен вмешиваться в ход собрания, и имеет только право произносить veto. Таким образом, посреди прений, готовых ниспровергнуть престол, добрый Людовик XVI оставался спокойным зрителем. Он походил не столько на монарха, сколько на частного человека, попавшего в число подозрительных.

Эмигранты убедили его наконец бежать, присоединиться к ним и воспользоваться усилиями коалиции; он отправился с семейством своим в апреле 1791-го года, но был узнан и остановлен в Варенне. Гусары, посланные к нему на встречу г-м Булье(14), готовы были освободить его; но Людовик не хотел вверить участь свою битве, и был привезен в Париж, как неприятельский пленник.

Конституционное собрание, в котором блистало так много необыкновенных талантов, сделало однако же множество ошибок. Важнейшею, по последствиям, было необдуманное образование клубов и сохранение их в то время, когда уже обнаружились и опасность их существования, и бесполезность к исполнению предначертаний собрания. Первый клуб составился из одних только депутатов; потом допустили в состав его патриотов, наиболее известных по уму; наконец самых ревностных республиканцев. Этот клуб прославился под именем якобинцев. Вместе с ним открылось множество других обществ.

Наконец конституционное собрание увенчало все свои ошибки изумительным самоотвержением: оно сложило с себя власть, которою завладело самовольно, и объявило, что никто из членов его не может быть избираем ни в национальное собрание, которое предположено образовать, ни в другие государственный должности.

Новое собрание составилось из самых ревностных демократов, и стало еще упрямее стремиться к уничтожению прежнего правительства. Между тем составлялась коалиция для поддержания его; уже войска её вторгались в пределы Франции.

Начало этой коалиции не вполне известно. Полагают, что первая мысль родилась в Мантуе при совещании императора Леопольда(15) с графом д'Артуа(16). Сначала они хотели соединить только силы испанского, австрийского и сардинского домов император Леопольд предложил собранию созвать конгресс; но собрание, вместо ответа, объявило изменником всякого француза, который согласится подвергнуть законы своего отечества влиянию чужеземного конгресса. Главой коалиции хотели поставить шведского короля Густава III(17), который должен был отплатить этою услугою Людовику XVI за помощь, оказанную ему Людовиком XV против стокгольмского сената, когда тот захватил верховную власть. Но Густав был убит, и главой союза, неизвестно по какому случаю, избрали прусского короля Фридриха-Вильгельма(18). Англия торжествовала, видя наши смуты и совершенное расстройство в государственном управлении. Россия также была довольна этим, потому что Густав и Пруссия вооружались против нее, для спасения Турции, изнемогавшей под соединенными ударами Екатерины и Иосифа II. Мудрая Екатерина видела, что она совершенно обеспечит себя, направив на Францию силы всех своих врагов соседей, и потому-то она так сильно восставала против революции, и с таком старанием составляла союз против нас, сберегая собственные силы.

Национальное собрание, видя, что со всех сторон неприятели готовы вторгнуться во Францию, решилось само начать войну. Оно имело приверженцев в Бельгии, где происходили частые восстания против Иосифа II. Австрия, на вопрос о причинах её вооружений, отвечала нам угрозами. Дюмурье(19), бывший тогда министром иностранных дел, настоял на том, чтобы мы объявили войну и произвели вторжение в Бельгию, с целью проникнуть до Рейна. Но войска наши были разбиты горстью австрийцев под предводительством Болье(20) (в апреле 1792-го года).

Три месяца спустя, герцог Брауншвейгский(21), выступив из Кобленца с шестьюдесятью тысячами пруссаков и десятью тысячами эмигрантов, проникнул в Шампань, через Тионвиль. На пути он объявлял, что предаст огню и мечу все, что не покорится без сопротивления. План этого похода был известен министрам Людовика, которые нарочно обезоружили эту границу, рассеяв наши силы по Рейну и по Шельде; Бертран де Мольвиль(22), министр морских сил, имел довольно духа, чтобы хвалиться этим поступком.

Войска союзников достигли до Вердена, открывшего им свои ворота. Но грозный манифест брауншвейгского герцога произвел во Франции действие, совершенно противное тому, какого от него ожидали. Ответом на него было 10-го августа: престол был низвергнут, утвержден временный совет, король заключен в Тампль, объявлена республика, и созван национальный конвент для составления законов. Главные избиратели членов этого конвента были якобинцы, а потому законодатели Франции были избраны из числа самых ревностных республиканцев, которым, с одной стороны угрожал эшафот, а с другой — войска союзников. Они ниспровергли весь общественный порядок и разрушили самое основание благоденствия государственного.

Между тем любовь к отечеству воспламенила все благородные сердца. 60 000 охотников стеклось со всех сторон в Шампанию, куда временный исполнительный совет направил также Дюмурье с войсками из Седана, Келлермана из Меца и Бёрнонвиля с северной армией. Арагонское дефиле, где собрались все эти силы, сделалось Фермопилами Франции. Пруссаки, думавшие нас обойти, увидели себя в опасности быть отрезанными, и отступили почти без выстрела. Кюстин(23) вышел из Ландау, овладел в тылу их Майнцом, и угрожал отнять мост в Кобленце, единственный, чрез который лежало их отступление. Успехи эти спасли Лилль, с героическом самоотвержением выдержавший сильное бомбардирование.

Дюмурье, отделавшись от пруссаков, вместо того, чтобы спуститься по Маасу со своею 60-ти-тысячной армией, и отрезать австрийцев, оставшихся в Нидерландах, пошел из Вердена в Валансьен, таким образом оттеснил их с фронта, прямо на их линию отступления. Вследствие этой ошибки Клерфе(24) и Болье ускользнули от его ударов.



Не меньше счастливы были войска наши и в Альпах. Савойя и графство Ниццское покорились после слабого сопротивления. Только экспедиция против острова Сардинии осталась безуспешна.

Между тем покорение Бельгии, победы при Вальми и Жемане вскружили головы якобинцам, и преступный приговор 21-го января был приведен в исполнение. Умертвив своего доброго короля, они думали навсегда ниспровергнуть монархическое правление.

Испания, в отмщение за смерть Людовика, объявила нам войну. Её примеру последовал Неаполь. Голландия должна была сама принять от нас вызов. Жирондисты, ослепленные своими и утопическими мыслями, громко восставали против государей Вены, Берлина и Мадрида и утверждали, что с ними можно с успехом бороться, потому что Англия, истинный друг всех свободных народов, соединится со свободным народом Франции. На эту безумную уверенность Питт(25) отвечал в парламенте речью, о том, как много величия и силы должны доставить англичанам все разрушительные перевороты и беспорядки во Франции. Однако же он не принял участия в первой войне 1792-го года, не желая вмешиваться в борьбу партий. Прошло 10-е августа, прошло 21-е января; пал трон и несчастный монарх Франции; Питт все еще ждал случая, чтобы иметь к войне предлог, чисто политический, и дождался.

(1)Александр Македонский — Александр Великий (Alexandros ho Мegas) (июль 356 до н. э., Пелла, — 13.6.323 до н. э., Вавилон), царь Македонии с 336, один из величайших полководцев и государственных деятелей древнего мира. Сын македонского царя Филиппа II. Воспитателем А. М. с 343 был философ Аристотель, военную подготовку он прошёл под руководством отца. Юлий Цезарь — Гай (Gaius Julius Caesar) (102 или 100 — 15.III.44 до н. э.) — рим. гос. и политич. деятель, полководец, писатель. Фридрих Великий — Фридрих II Великий (Friedrich II) (24 января 1712, Берлин — 17 августа 1786, Потсдам), прусский король с 1740 года из династии Гогенцоллернов; сын Фридриха Вильгельма I Гогенцоллерна); выдающийся полководец 18 века. Правление Фридриха II отличается крайней агрессивностью и стремлением к территориальным захватам. Главным инструментом своей политики король считал армию.

(2)Бриенская военная школа — Бриенн-ле-Шато (Brienne-le-Chateau) — небольшая (3,3 тыс. жит.) коммуна на берегу реки Об в одноимённом департаменте Франции в 35 км северо-восточнее Труа. Соседствует с древним селом Бриенн-ле-Вьёй (Brienne-le-Vielle). В Средние века Бриеннский замок служил гнездом феодального рода де Бриеннов. Его последним владельцем был кардинал де Бриенн, министр финансов при Людовике XVI. Он выстроил живописный дворец-замок, остающийся основной достропримечательностью города. В конце XVIII века в Бриенне действовала военная школа (ныне музей), где в 1779-84 гг. учился Наполеон. В память об этом Наполеон III велел переименовать город в Бриенн-Наполеон (Brienne-Napoleon). Это название сохранялось до 1881 года.

(3)non plus ultra — (лат. Не дальше пределов; дальше некуда) — латинское изречение, ставшее устойчивым, по легенде написанное на Геркулесовых столбах как предостережение мореплавателям, знак достижения ими границы мира.

(4)Паоли — Паскаль Паоли (корс. Pasquale Paoli, фр. Pascal Paoli; 6 апреля 1725 — 5 февраля 1807) — корсиканский политический и военный деятель, глава правительства Корсиканской республики в 1755–1769 годах, участник Наполеоновских войн.

(5)Людовик XVI — (фр. Louis XVI; 23 августа 1754 — 21 января 1793) — король Франции из династии Бурбонов, сын дофина Людовика Фердинанда, наследовал своему деду Людовику XV в 1774. При нём после созыва Генеральных штатов в 1789 началась Великая Французская революция. Людовик сначала принял конституцию 1791 года, отказался от абсолютизма и стал конституционным монархом, однако вскоре начал нерешительно противодействовать радикальным мерам революционеров и даже попытался бежать из страны. 21 сентября 1792 низложен, предан суду Конвента и вскоре казнён на гильотине.

(6)Морепа — (Maurepas), граф, Жан-Фредерик 1701—91, с 1774 первый министр Людовика XVI. Оставил мемуары.

(7)Девержен — министр иностранных дел Людовика XVI.

(8)Иосиф II — ИОСИФ II Габсбург (Joseph II) (13 марта 1741, Вена — 20 февраля 1790, там же), австрийский эрцгерцог с 1780 года (в 1765–1780 соправитель Марии Терезии, своей матери), император Священной Римской империи с 1765 года. Сын Франца I Стефана Лотарингского. Представитель политики просвещенного абсолютизма. Иосиф II ограничил самостоятельность католической церкви в коронных землях, распустил многие монастыри, частично секуляризировал церковное имущество. В 1781 он издал Толерантный патент, в котором объявлял о веротерпимости. Император способствовал и развитию светской школы. Стараясь укрепить главенствующее положение Австрии в Священной Римской империи, Иосиф II встречал сопротивление все более усиливавшейся Пруссии. Он проводил дружественную политику в отношении России, в 1781 заключил с ней союз.

(9)Герцог Шуазель — Этьен Франсуа Шуазёль, герцог д’Амбуаз и граф Стэнвилль (фр. Etienne Francois de Choiseul; 28 июня 1719 — 8 мая 1785) — выдающийся французский государственный деятель. В 1758 году Шуазёль заключил (30 декабря) новый договор с Австрией против Пруссии. По этому (третьему Версальскому) договору субсидия, уплачиваемая Марии-Терезии, была удвоена, Франция обязана была держать в Германии 100 тыс. войска; непременным условием мира должно было быть возвращение Силезии. В морской войне с Англией французский флот терпел поражения (1759–1761), и Шуазёль заключил с Англией мир (9 сентября 1761), согласившись на разрушение укреплений Дюнкирхена, но сохранив за Францией право собственности на Сен-Пьер и Микелон. 15 августа 1761 года Шуазёль заключил тесный союз с дворами французским и испанским (знаменитый pacte de famille). По этому договору, в котором участвовали все члены Бурбонской династии, с присоединением Австрии образовалась своего рода «латинская уния», направленная против Англии. Продолжая упорно войну с Пруссией, Шуазёль снарядил 150-тысячную французскую армию, но война велась вяло. 3 ноября 1762 года по предложению Шуазеля был заключён прелиминарный договор в Фонтенбло, а 10 февраля 1763 года подписан Парижский мир. Обвинённый в измене как сторонник оппозиции в парламентах, Шуазёль 24 декабря 1770 года получил приказание удалиться в своё поместье Шантелу. Отставка его произвела сильнейшее впечатление, и Шуазёль с триумфом уехал в ссылку. В 1774 году Людовик XVI вернул его, так как Мария-Антуанетта была благодарна Шуазёлю за его австрийскую политику, но роли при дворе Людовика XVI Шуазёль не играл.

(10)Генеральные штаты — Генеральные штаты во Франции (фр. Etats Generaux) — высшее сословно-представительское учреждение в 1302–1789 годах. Возникновение Генеральных штатов было связано с ростом городов, обострением социальных противоречий и классовой борьбы, что вызывало необходимость укрепления феодального государства. 17 июня 1789 года депутаты третьего сословия объявили себя Национальным собранием, 9 июля Национальное собрание провозгласило себя Учредительным собранием, ставшим высшим представительным и законодательным органом революционной Франции.

(11)Неккер — Жак Неккер (Jacques Necker, 30 сентября 1732, Женева — 9 апреля 1804, Коппе) — французский государственный деятель. Родился в Женеве, где его отец, бранденбургский уроженец, был профессором. После «Compte rendu au roi» (П., 1781), где он дал нации отчет о состоянии финансов, Неккер получил отставку. Он вернулся в Женеву, купил себе имение Коппе и издал сочинение «De l’administration des finances». В 1787 году он вернулся в Париж, но скоро был выслан оттуда. Летом 1788 года Людовик XVI был вынужден снова поставить Неккера во главе финансового ведомства. Когда двор 23 июня 1789 года хотел уничтожить решение третьего сословия, объявившего себя национальным собранием, и для этого устроил королевское заседание, Неккер отказался явиться в заседание, вследствие чего король дал ему отставку, с приказом немедленно покинуть пределы Франции. Известие об отставке Неккера послужило поводом к восстанию 12, 13 и 14 июля, и король вынужден был призвать его обратно. Когда национальное собрание отвергло его план нового займа и приняло предложение Мирабо выпустить ассигнации, Неккер подал в отставку (1790) и вернулся в Коппе, где и умер. Дочь Неккера, Анна де Сталь — известная французская писательница.

(12) Мирабо — Граф Оноре Габриэль Рикетти де Мирабо (фр. Honore Gabriel Riquetti, comte de Mirabeau, 9 марта 1749 — 2 апреля 1791) — деятель Великой Французской революции, один из самых знаменитых ораторов и политических деятелей Франции, масон. Сын известного французского экономиста и философа — Виктора де Мирабо.

(13)Лафайет — Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де Ла Файет (фр. Marie-Joseph Paul Yves Roch Gilbert du Motier, marquis de La Fayette; 6 сентября 1757, замок Шаваньяк — 20 мая 1834, Париж) — французский политический деятель. Участник трёх революций: американской войны за независимость, Великой французской революции и июльской революции 1830 года.

(14)Булье — Франсуа Клод Амур де Шариоль, маркиз де Буйе (фр. Francois Claude Amour du Chariol, marquis de Bouille, [буйэ]; 1739 год — 1800 год, Лондон) — французский генерал, готовивший бегство Людовика XVI и интервенцию революционной Франции. Его имя присутствует в тексте «Марсельезы».

(15)Император Леопольд — Леопольд II, римско-германский император (1790–1792), третий сын Франца I и Марии-Терезии; родился в 1747 г.; после смерти второго сына, Карла, назначен был в преемники отца на тосканском престоле и после смерти отца (1765) вступил в управление Тосканой. К французской революции Л., хотя и брат Марии-Антуанетты, относился осторожно и только после попытки бегства короля согласился сначала с прусским послом Бишоффвердером, потом с самим Фридрихом-Вильгельмом II, на пильницком съезде, относительно оборонительно-наступательных действий против Франции. С принятием франц. конституции Людовиком XVI (14 сент.) Л. объявил цель соглашения предварительно достигнутой. Новые осложнения повели к союзу германских держав 7 февр. 1792 г.; но и теперь Л. думал более об обороне. После объявления войны со стороны Франции Л. неожиданно умер 1 марта 1792 г.

(16)Граф д'Артуа — Карл X Французский — французский король (1824-30), до восшествия на престол граф д'Артуа, третий сын дофина Людовика, внук Людовика XV, род. в 1757 г. От брака с Марией Терезией Савойской (1773) имел двух сыновей — герцога Ангулемского и герцога Беррийского (убитого в 1820 г.). В 1782 г. гр. д'Артуа участвовал в Гибралтарской экспедиции, в 1787 г. в собрании нотаблей был. президентом бюро; в начале революции он стоял во главе придворной партии, всего менее понимавшей значение этого историч. момента, а после взятия Бастилии открыл эмиграцию вместе с принцем Конде, кн. Полиньяком и др. роялистами, оставившими короля на произвол судьбы.

(17)Густав III (швед. Gustav III; 13 (24) января 1746 — 29 марта 1792) — король Швеции с 12 февраля 1771 года. Родился в семье короля Адольфа Фредрика и Луизы Ульрики, урождённой принцессы Прусской. Двоюродный брат императрицы Екатерины II. Густав был первым среди монархов, кто оценил роль Великой Французской Революции. Он начал вести борьбу против якобинцев и склонять к этому остальных европейских правителей. Однако довести дело до конца он не успел, став жертвой заговора аристократов, не простивших ему переворота 1789 года. Во время бала-маскарада в Шведской королевской опере 16 марта 1792 года он был смертельно ранен выстрелом в спину Якобом Юханом Анкарстрёмом и умер через несколько дней. Несмотря на все свои недостатки, Густав был одним из самых ярких правителей XVIII века и последним действительно великим королем Швеции.

(18)Прусский король Фридрих-Вильгельм II (1744-97) — король Пруссии из династии Гогенцоллернов (1786–1797 гг.). Ж.: с 1765 г. Елизавета, дочь герцога Брауншвейг-Водьфенбютелъского Карла I (род. 1746 г. Умер 1840 г.); 2) с 1769 г. Фредерика, дочь ландграфа Гессен-Дармштадтского (род. 1751 г. Умер 1805 г.). Род. 1744 г. Умер 16 ноября 1797 г.

(19)Дюмурье — (Damouriez), Шарль-Франсуа, 1739–1823, французский генерал, 1792 министр иностран. дел, разбил австрийцев при Жемаппе, разбит 1793 при Неервиндене, изменил республике и бежал, оставленный войсками, к австрийцам; умер в Англии. «Memoires» (1794). Биогр. Welschinger, 1890.

(20)Болье — (Beaulieu), Иоганн-Петр, австрийский фельдцейхмейстер. Родился в 1725 г. и в 1743 г. поступил на службу. В течение Семилетней войны он много раз отличался умелым и храбрым вождением колонн в боях при Коллине, Бреславле, Лейтене и Гохкирке, при штурме Швейдница и деблокаде Ольмюца. Во время восстания в 1789 г. в Нидерландах Болье удержал инсургентов на р. Маас. Ko времени начала революционных войн Болье командовал дивизией, отличился при Жемаппе (1792 г.), a в 1793 г. разбил при Куртрэ дивизию генерала Гедувиля. В 1794 г. Болье оперировал против Журдана и участвовал в битве при Флерюсе. В 1796 г., в преклонном возрасте, Болье получил командование итальянской армией, но Бонапарт без труда нанес ему ряд поражений при Монтенотте, Милезимо, Дего, заставив его совершенно очистит Ломбардию. Болье привел свои войска в Тироль и сдал командование Вурмзеру Умер в 1819 г.

(21)Герцог Брауншвейгский — Карл Вильгельм Фердинанд (9.10.1735—10.11.1806), герцог Брауншвейга в 1780–1806. В 1792 главнокомандующий австро-прусскими войсками, выступившими против революционной Франции. 25 июля издал манифест к французам, раскрывавший контрреволюционные цели интервентов и грозивший революционному Парижу беспощадной расправой; в сентябре 1792 войска под командованием Б. Г. были разбиты при Вальми. В 1806 главнокомандующий прусской армией. В битве при Ауэрштедте смертельно ранен.

(22)Бертран де Мольвиль Антуан Франсуа — морской министр в 1791 г.

(23)Кюстин — (Custine), Адам Филипп (4.II.1740 — 28.VIII.1793), граф, — франц. воен. деятель, генерал Участник Семилетней войны 1756-63 и войны за независимость в Сев. Америке (в 1780-81). В 1789 избран деп. Генеральных штатов от дворянства округа Мец, но стал на сторону революции. С окт. 1791 — ген.-л. В 1792, командуя Рейнской армией, одержал ряд побед и занял Шпейер, Вормс, Майнц и Франкфурт и др. С мая 1793 командовал Сев. армией. Нерешит. и неудачные действия К. против прус. армии, осаждавшей Майнц и др. крепости, послужили основанием для его обвинения в измене. Был осужден революц. трибуналом и гильотинирован. Оценка К. как военачальника и вопрос о его измене в лит-ре являются противоречивыми. Советская историческая энциклопедия.

(24)Клерфе (Clerfayt), графъ, австр. фельд-маршалъ, одинъ изъ лучшихъ генераловъ, сражавшихся съ фр-зами во время революц. войнъ. Род. въ Бельгіи въ 1733 г., участвовалъ въ 7-лет. войне и въ 1788 г. получилъ чинъ фельдцейхм-ра и команд-ніе к-сомъ въ войне съ турками, а затемъ и к-сомъ, посланнымъ противъ Франціи. Въ 1792 г. К. овладелъ дефиле въ Круа-о-Буа, участвовалъ въ битвахъ при Вальми и Жемаппе и съ больш. иск-вомъ организовалъ последующее отступленіе. К. разбилъ фр-зовъ при Альтенховене, освободилъ осажденный Маастрихтъ, занялъ Кенуа (1793) и выигралъ сраженія при Неервиндене, Кіеврене и Фамаре Въ камп. 1794 г. К. потерпелъ неск. пораженій отъ Пишегрю, но въ след. году, будучи произведенъ въ федьдм-лы и ставъ гл-щимъ, онъ овладелъ Майнцемъ, разбивъ поодиночке 3 франц. к-са. Однако, въ Вене остались недовольны К., и онъ б. отозванъ и ум. въ 1798 г. Тактика К., действовавшаго быстро, смело и решит-но, более всего походила на тактику Наполеона. Готовясь къ битве, К. надевалъ парад. мундиръ, считая, что «для воина битва самый большой праздникъ».

(25)Питт — Вильям (Младший) (1759–1806) — английский политический деятель. Окончил в 1776 Кембриджский университет, где изучал право, и уже в 1781 благодаря связям его семьи прошёл в парламент от «гнилого местечка» Эплби. К концу воины за независимость американских колоний Англии против метрополии (1775-83) на базе старой вигской партии образовались две фракции — «новых тори» и «новых вигов». Сын крупнейшего из вигов, П., несмотря на свою молодость, почти сразу же возглавил фракцию «новых тори», а его самый упорный политический соперник Фокс стал фактически лидером фракции «новых вигов» в палате общин. «Новые тори» были с самого же начала гораздо теснее «старых тори» связаны с финансовыми и колониальными кругами, а в дальнейшем — частично также и с промышленной буржуазией, которая быстро возрастала в своём значении в условиях начавшейся в Англии промышленной революции.

Глава 2

Болье наступает к Генуе. Армия его прорвана в центре. Сражения при Монтенотте, Миллезимо, Дего, Мондови. Движение на Турин, отдельный мир с Пьемонтом. Перемирие с герцогами Пармским и Моденским. Переправа через По в Пьяченце. Дело при Лоди. Вступлений в Милан. Возмущение в Ломбардии. Переправа через Минчо, перемирие с Неаполем. Занятие Вероны. Двусмысленные отношения Венеции. Положение Италии. Экспедиция против Рима. Занятие Ливорно осада миланской цитадели. Перемирие с папой. Осада Мантуи. Вурмзер наступает с новой армией, и заставляет снять осаду. Он разбит при Лонато и Кастильоне и оттеснен в Тироль. В то время, как Вурмзер снова приближается к Мантуе по долине Бренты, итальянская армия достигает Тренте прекрасное движение Бонапарте. Сражения при Ровередо, Тренте и Бассано. Вурмзер осажден в Мантуе. Внутреннее состоянии Италии. Устройство республик. Сент-Иль-Дефонзский оборонительный и наступательный союз с Испанией. Англичане очищают Корсику. Действия французских войск в Германии. Альвинци идет на помощь к Вурмзеру. Сражение при Бассано, Тренте, Риволи и Арколе. Предположение экспедиции в Ирландию. Безуспешные переговоры. Новые попытки Альвинци. Сражение при Риволи. Сдача Мантуи. Экспедиция против церковных владений. Толентинский мир.



В середине марта я отправился к армии. Подкрепления, присланные к ней из Пиренеев, после базельского мира, были изнурены и кампанией Шерера, и болезнями, усилившимися здесь от жестокой зимы и недостатков, среди бесплодных скал Лигурии. В итальянской армии считалось до шестидесяти тысяч [Cилы действующей армии в Италии простирались до 42-х тысяч, из коих 38 под ружьем. Армия (альпийская) Келлермана, расположенная в Савое, имела 20 тысяч. Неприятельских австро-сардинских войск, на протяжении от Мон-Блана до Генуэзского залива, было 80 тысяч.], но нужно было отделить треть для охранения Тулона, Антиба, Ницы и прохода Коль-де-Тенде, так, что всего оставалось тысяч сорок войска, терпевшего недостаток во всем. Три года тянулась война в Италии без всякой цели; дрались единственно потом у, что еще не было заключено мира. Я решился обратить на себя внимание, дав другое направление войне, и готовил неприятелю удары сильные и решительные.

Разделенная после падения Римской империи на множество мелких, соперничающих владений, независимых между собою и завидующих друг другу, Италия существовала под этим именем только на карте. Добрый Виктор Амадей III (1) царствовал в Пьемонте. Супружество двух дочерей с братьями Людовика XVI-гo, наследниками французского престола, привязывало его к дому Бурбонов; золото Англии, опасность распространяемых нами идей и семейственные отношения заставили его принять участие в коалиции; но влияние Австрии никому не нравилось в Турине, и министр Виктора Амадея, Дамиан де Приокка, хотя проданный венском у кабинету, ожидал только случая, чтобы отступиться от борьбы, в которой очевидно нельзя было ничего выиграть. Действительно, если бы коалиция и восторжествовала, чего мог ожидать король Сардинский? Мог ли он требовать французских областей у принцев, связанных с ним узами родства? Если бы, напротив, коалиция претерпела неудачи, он первый подвергался опасности потерять свои владения. Когда уже Испания, уступая пользе народной, сблизилась с нами, нужно было ожидать, что и Пьемонт сделает тоже, при первом удобном случае.

Комитет общественного спокойствия и директория два раза покушались отклонить эту державу от коалиции. Во второй раз в особенности посредничество Испании сильно поколебало короля. Собран был совет, чтобы решить вопрос о заключении отдельного мира. Маркиз Сильва, человек с большими военными достоинствами, едва не преклонил всех на нашу сторону сильными и убедительными доводами, как в политическом, так и в военном отношениях. Но король и министр Дамиан де Приокка держались союза с венским кабинетом, более из опасения распространяемых нами идей, чем из привязанности к австрийскому дому. Маркиз Альбарей с таким жаром изобразил опасность, угрожавшую престолу, что одержал верх над красноречивым своим соперником. Английское золото перетянуло весы на сторону коалиции. Не упустили случая заметить, что от Англии можно было надеяться получить гораздо более, нежели от Франции.

Дом австрийский властвовал в Ломбардии. Государь из этого же дома управлял тосканским герцогством. Австрия была связана узами родства с герцогом Моденским, которого единственная наследница вступила в брак с эрцгерцогом Фердинандом. Внучка Марии-Терезии(2), сестра несчастной Марии Антуанетты, разделяла престол неаполитанский со слабым Фердинандом IV. Смерть французской королевы и австрийское происхождение королевы Каролины, вооружили ее против всего французского.

Министр Актон(3), родившийся в Безансоне, в ирландской семье, и служивший прежде во французском флоте, разделял эту ненависть по личным неприятностям, которые имел он в нашей службе.

Король Неаполитанский принимал до сей поры слабое участие в коалиции; всего три тысячи человеке послал он в Тулон, в 1793-м году, и после взятия этой крепости, отозвал обратно. Теперь, увлекаемый своим министром и королевой Каролиной, он вдруг решился послать сильное подкрепление к австро-сардинской армии; намерение запоздалое, которое трудно было согласить с предыдущими его поступками, и еще труднее понять, после заключённого нами мира с Испанией и Тосканой.

Маститый старец, Пий VI(4), был в это время папой. Совершенное уничтожение католицизма и богоотступничество во Франции сделали его непримиримым нашим врагом, более страшным для нас своим моральным влиянием, нежели слабым войском, которое он мог выставить.

Венецианская и генуэзская республики, оспаривавшие друг у друга, в течение нескольких веков, торговлю на Черном море, в Босфоре и на морях восточных, боровшиеся в знаменитых морских битвах при Каристо, Дарданеллах, Калиари, Сапиенце, теперь довольствовались скромным плаванием около берегов, под защитою своего нейтралитета. Венеция, опутанная сетями Австрии, опасалась ее столько же, сколько и нашего демократизма, и думала только о поддержании мира. Правительство ее доказало это самым явным образом, повинуясь беспрекословно требованию директории, предписавшей Венецианской республике выедать из своих владений Людовика XVIII(5), который, удалившись в Верону, и узнав о смерти дофина, объявил манифестом, что он вступает на престол своих предков. Поступок этот, сам по себе весьма невинный, возбудил ненависть и опасения директории. Для Франции было бы выгоднее, чтобы Людовик оставался в незначащей республике Венецианской, нежели чтобы он искал покровительства Англии, или присутствовал в армии эмигрантов. Когда ему нельзя было воспретить пребывание на твердой земле Европы, всего лучше было оставить его в Венеции, или в Неаполе. Директория же полагала иначе: узнав о сношениях его во Франции с комитетом роялистов, она потребовала от венецианского сената, чтобы Людовик XVIII был изгнан из владений Венеции. Напрасно восставал против этого благородный Пезаро(6); большинство голосов взяло верх. Венеция надеялась избавиться от бурь войны своей унизительной покорностью: Людовик получил повеление оставить венецианские владения. Он уехал в армию Конде, а оттуда в Митаву, где Россия дала ему безопасное убежище. Отъезжая, он поручил русскому посланнику Мордвинову(7) вычеркнуть имя Бурбонов из золотой книги венецианской республики, и вытребовать оружие и воинские доспехи Генриха IV, подаренные ей некогда, в знак благосклонности этого великого монарха.

Этот поступок венецианского правительства, внушенный страхом, хотя и не объяснял настоящего расположения его к нам, но уже служил огромным масштабом, по которому могли мы размерять свои требования, если бы война привела нас ко вратам Венеции.

Генуя, захваченная, так сказать, на театре войны, увидела в 1793-м году гавань свою в руках англичан; а в 1794-м наши войска равномерно нарушили нейтралитет, пройдя через владения генуэзские, для обхода Саорджио. Обе эти олигархические республики страшились распространяемых нами правил; но народ, в. особенности генуэзский, был привязан к Франции, с которою вел значительную торговлю.

Австрия, стараясь вооружить против нас все мелкие владения Италии, хотела созвать их депутатов в Милане, чтобы составить общий союз, над которым мало помалу могла бы утвердить свою власть еще прочнее, нежели над германским; но итальянские владетельные лица, казалось, отгадали её намерение, уклонились от этого предложения и только послали вспоможение Австрии, одни людьми, другие деньгами, или амуницией. Только великий герцог тосканский возобновил дружеские сношения с Францией, заключив с нами договор, вскоре после базельского мира.

Победа, одержанная 2-го ноября Шерером, близ Лоано, над австрийским генералом Девенсом, хотя и была, сама по себе, успехом блистательным, но ею не умели воспользоваться.

Я прибыл в Ниццу 27-го марта; армия, недавно победоносная, находилась теперь в самом дурном положении. Разбросанная по высям аппенинским от Савоны до Ормеи, она была слишком растянута, а сообщения ее с Францией, вдоль берега, в направлении почти параллельном неприятельской линии, были весьма опасны.

Две главные дороги ведут из Ниццы в Италию: одна поворачивает к северу через Саорджио, и пересекает большую цепь Альп в Коль-де-Тенде; это большая Туринская дорога, через Кони. Другая идет по той части аппенинских гор, которая огибает генуэзский залив; она тянется по берегу и часто, между громадами отвесных скал и волнами моря, представляет весьма узкие дефиле; эта дорога ведет в Геную и известна под названием Корнишской. Из Генуи в Монферат ведет большая боккетская дорога, которая идет на Александрию. Между двумя горными проходами, тендским и боккетским, пролегает еще третья дорога из Онельи в Чеву, через Гарессио, удобопроходимая для артиллерии. Другие дороги, не столь широкие и менее удобные, ведут из Лоано и Савоны на Дего, из Сассело и из Вольтри на Кампофреддо. Имея в своей власти проход Коль-де-Тенде, с самого начала похода 1794-го года, итальянская армия могла бы спуститься на Кони, связав свои действия с альпийской; вместо того ее оставляли в бездействии на голых, диких скалах Лигурии, от Тенде до Савоны. Подвоз припасов с моря был невозможен, и только торговля с Генуей доставляла кое-какое продовольствие войску. Эти местные обстоятельства заставили меня сделать следующее распределение армии:

Дивизия Макара, состоявшая из трех тысяч, охраняла Коль-де-Тенде; а пятитысячная дивизия Серюрье — дорогу через Гарессио и Чеву.

Дивизии Ожеро, Массены и Лагарпа(8) (34 т.) находились в окрестностях Лоано, Финале и Савоны; авангард Лагарпа выдвинулся к Вольтри, чтобы держать в страхе Геную и обеспечивать постоянное сообщение с этою кормилицей армии, как называли ее наши солдаты.

В течение четырех лет войны, главная квартира спокойно оставалась в Ницце. Я перенес ее в Альбенгу по дурной корнишской дороге, под огнем английской флотилии. Армия моя была в точном смысле армия спартанская. Не смотря на все претерпеваемые ею недостатки, она дышала только любовью к отчизне и жаждою битв. [В армию почти не высылали жалованья: офицеры не получали в месяц более 10 франков. Я сделал щедрое вспоможение генералов, выдав по 3, или по 2 золотые монеты, на подъем к походу. Одежда, обувь, раздача провианта была в самом неисправимом положении. Неприятель называл нас в насмешку, героями в лохмотьях. Он не ошибался: мы была действительно и герои, и в лохмотьях.] В лохмотьях, без обуви, с самым скудным пропитанием, она не роптала на виновников ее бедствий. План мой был прост: я требовал у генуэзского сената, в возмездие за обиду, нанесенную в гавани этого города нашему фрегату «la Mocleste», свободного пропуска чрез город и проход боккетский, обещая за это отдалить навсегда театр войны от границ генуэзской республики и доставит ей покровительство нашего правительства, и союз с ним.

Если бы сенат согласился, я вышел бы через Геную на левый фланг австрийцев, разбил бы его, опрокинул на Александрию и, отрезав от Пьемонта, заставил бы сардинского короля отказаться от союза с императором; потом я соединился бы с небольшою армией Келлермана и преследовал бы Болье до самого Тироля.

Если же сенат не согласился бы исполнить мое требование, он не преминул бы выставить этот отказ как доказательство приверженности к союзникам, которые, в таком случае, без сомнения двинули бы вперед свой левый Фланг, чтобы предупредить меня у Боккетты; неприятельские силы, растянутые от Чевы до Генуи и собранные в значительном количестве только на флангах, подвергли бы всей силе моих ударов свой ослабленный и разобщенный центр.

Союзники заменили Девенса престарелым Болье, воином мужественным, опытным и предприимчивым, но не обладавшим высшими воинскими способностями. Подкрепления, прибывшие из Ломбардии, и новые наборы, сделанные во владениях короля сардинского, укомплектовали его армию, а неаполитанский вспомогательный отряд должен был увеличить ее до восьмидесяти тысяч. Союзники надеялись отмстить нам за поражение при Лоано и вытеснить нас из Лигурии. Но войска их были дурно распределены. Более 25000 сардинцев, под предводительством принца Кариньяно, были разбросаны по всем проходам альпийских гор, от Аржантьера до Мон-Блана; их удерживала небольшая армия Келлермана.

Армия Больё и Колли, имевшая от 48-ми до 50-ти тысяч человек, была растянута от Кони и Коль-де-Тенде до Боккетты, по направлению к Генуе. Главнокомандующий сам двинулся с левым флангом на Вольтаджио и Оваду. Центр его армии стоял у Сасселло, а пьемонтцы, составлявшие правый фланг, были в Чеве. Здравый рассудок ясно показывал, что надобно было прорвать эту длинную паутину в центре; я решился действовать сообразно с этою мыслью, а счастье помогло выполнить ее с полным успехом.

Больё, по предписанию гофскригсрата, решился действовать наступательно. Известившись о намерении моем на счет Генуи, или, может быть, желая обеспечить этим пунктом сообщения свои с Нельсоном и Джервисом(9), находившимися близ этих берегов с английской эскадрой, он двинулся к Генуе. Мысль его была хороша сама по себе, но ее можно было исполнить вернее, и принудить нас к быстрому отступлению, действуя главными силами против нашего левого крыла. Больё решился, напротив того, идти прямо на Геную с третью своей армии, между тем как остальная часть должна была беспокоить меня с фронта.

Он сам спустился с Апеннин 10-го апреля, через Боккетту, с левым крылом своим; я доставил ему удовольствие вытеснить небольшой наш авангард из Вольтри, а между тем собрал главные силы против центра австрийцев, который также двинулся вперед от Сасселло к Монте-Нотте. Три редута прикрывали ту часть Апеннин, которая тянется к Савоне. Аржанто атаковал их с 10 000 отборных войск; уже два из них были в его власти, и он с ожесточением атаковал третий. Полковник Рампон(10), зачищавший это главное укрепление, взял клятву с 32-й полубригады, что она умрет на развалинах редута, но не уступит его. Французы сдержали эту клятву, несмотря небеспрестанно повторяемые приступы, дорого стоившие неприятелю. Уже ночью подоспел Лагарп со своею дивизией и расположился на бивуаках позади редута; между тем дивизии Массены и Ожеро уже готовы были выручить его из опасности. [Некоторые писатели, ничего не понимая в военном искусстве, уверяют, что победою при Монте-Нотте мы обязаны храброй защите Рампона; но если бы Аржанто и взял укрепление, то все таки был бы разбит, даже совершенно уничтожен, если бы подался еще ближе к Савойе. Устремив против него половину моих сил, я не сомневался в успехи, где бы ни произошел удар, при Монте-Ноттели, при Дего или при Савоние.]

Аржанто, командовавший центром, был атакован 12-го числа с фронта и с тыла превосходными силами, разбит и отброшен на Дего. Этот первый успех был тем более важен, что он совершенно расстроил план неприятеля; но чтоб воспользоваться им вполне, нужно было удвоить деятельность. Все войска мои были уже за Аппенинами. Из четырех дивизий, составлявших мою армию, дивизии Лагарпа, Массены и Ожеро шли со мною; Серюрье оставался у Гаррессио для удержания пьемонтцев. Я решился обратиться против этих последних, чтоб совершенно отделить их от Больё. Главные силы их, под начальством Колли, стояли все еще у Чевы; а генерал Провера, с небольшим австрийским отрядом, связывая войска Колли и Аржанто, занимал высоты Коссерии. Я двинулся против него с дивизиями Массены и Ожеро, оставив Лагарпа для наблюдения за Болье. 13-го Ожеро завладел проходом Миллезимо и Провера, поражаемый и теснимый со всех сторон, был принужден искать убежища в развалинах замка Коссерии. Напрасны были попытки пьемонтцев освободить его: он сдался 14-го утром, со своими полутора тысячами гренадер.

Однако я должен был остановить действия против пьемонтцев. Поражение при Монте-Нотте образумило австрийского военачальника: он стал сосредоточивать свои силы около Дего, но уже поздно. Оставив Геную и берега моря, Больё спешил к Акви и послал часть своего левого фланга, прямо через горы, чтобы соединиться у Сасселло с остатками войск Аржанто. Поручив Ожеро сдерживать пьемонтцев, я ударил с дивизиями Лагарпа и Массены на Дего. Войска Аржанто сражались храбро, но мы были сильнее и принудили их отступить в беспорядке к Акви, оставив нам двадцать орудий и множество пленных.

Едва успели мы разбить Аржанто, как новый австрийский корпус явился на поле битвы. Он шел под начальством генерала Вукасовича(11) из Вольтри на Сасселло, с намерением соединиться с Аржанто у Дего. Храбрый иллириец изумился, найдя наши войска вместо тех, к которым он шел на встречу, но не потерял присутствия духа, и отважно бросился на отряд, охранявший малианские редуты, овладел ими и отбросил испуганный гарнизон к Дего. Наши войска преследовали в это время бегущих по направлению к Сниньо, и вдруг были атакованы с тылу правого фланга. Неожиданность произвела минутный беспорядок, которым Вукасович воспользовался с редким мужеством; но, с пятью батальонами, ему трудно было восстановить перевес. Массена, с помощью своего резерва остановив бегущих, возобновил битву; дивизия Лагарпа, горя желанием отмстить за кратковременную неудачу, также бросилась на неприятеля и в несколько минуть он был опрокинуть; только ничтожные остатки его успели кое-как уйти в Акви, и присоединиться там к остаткам дивизии Аржанто.

Отделавшись от австрийцев, я снова двинулся на Пьемонт с дивизиями Ожеро, Массены и Серюрье. Лагарп стал в Сан-Бенедетто, чтобы прикрывать мое правое крыло и удерживать Больё. Колли, атакованный с Фронта превосходными силами и угрожаемый движением к Ожеро, спускавшегося на его левый фланг по левому берегу Танаро, был принужден оставить лагерь при Чеве и, не смотря на кратковременный успех в сражении при Сан-Микеле, опрокинуть за Курсальу и Элеро. Я быстро его преследовал, разбил при Вико, при Мондови, и отбросил за Стуру, даже до Карманьолы; 26-го мои три дивизии соединились в Альбе. Еще одно сражение и Турин был бы в нашей власти: мы находились от него в десяти милях; но неприятель занимал в это время прекрасную позицию за Стурой, прикрытую с правого фланга крепостью Кони, а с левого — городом Кераско, который тоже трудно было взять открытой силой. Колли мог быть подкреплен в этой позиции тысячами двадцатью войска, рассеянного в окрестностях, и присоединением Больё, у которого оставалось еще столько же. Союзникам было бы довольно двух дней деятельности и решительных действий, чтобы поправить свое положение; к том у же, и сильно укрепленный Турин мог спасти, в случае неудачи, войска их, впрочем, еще далёкие от крайности, потом у что Австрия имела полную возможность доставить им и подкрепления, и все средства к продолжению войны. Мы должны были тем более опасаться этого, что Турин мог затруднить нас продолжительным сопротивлением, потому что мы не имели способов вести осаду крепости. Я видел необходимость приготовить войско мое к новым победам, утвердить в нем дисциплину и навести страх на врагов. Следующая прокламация должна была выполнить эту тройную цель.

«Солдаты! За две недели вы одержали шесть побед, взяли двадцать одно знамя, пятьдесят орудий, несколько укрепленных мест, покорили богатейшую часть Пьемонта, захватили в плен 15 тысяч, до 10 тысяч положили раненых и убитых. Лишенные всего, вы ни в чем не нуждались; без орудий, сражались вы и выигрывали битвы, без мостов переправлялись через реки, без обуви пришли сюда усиленными переходами, без хлеба стояли на биваках: благодарю вас, солдаты! Две армии, атаковавшие вас некогда с такою дерзостью, бегут перед вами. Вы привели в трепет тех, которые всегда радовались нашим неудачам. Но я не скрою перед вами, вы еще ничего не сделали, потому что еще много предстоит совершать вам. Ни Турин, ни Милан, еще не в вашей власти. Враги ваши попирают еще прах тех, пред которыми пали Тарквинии. В начале похода вы нуждались во всем; теперь у вас нет ни в чем недостатка. Магазины, захваченные у неприятеля, изобильны. Осадная артиллерия прибыла. Отечество ожидает от вас великих подвигов; вы оправдаете его ожидания. Да! Вы горите желанием пронести далеко славу французского народа и унизить гордых властелинов, мнивших заковать вас в цепи неволи; вы хотите предписать славный мир, который бы вознаградил отечество за его великие жертвы; вы хотите, наконец, возвратясь в круг родных и друзей своих, сказать с гордостью: я из победоносной армии итальянской. Друзья, я обещаю вам все это, но вы должны мне поклясться уважать народ, который освобождаете от рабства; должны отказаться от грабежа, которому предаются злодеи, подстрекаемые нашими врагами. Без этого вы будете не избавителями, а бичом народов; тогда отечество от вас отступится; тогда погибнет все: и пролитая кровь, и победы, и ваше мужество, и ваша слава. Мне и любимым генералам вашим будет стыдно, а предводительствовать войском, которое не знает других законов, кроме права сильного. Но между вами мало людей, забывающих честь и человеколюбие, и я, облеченный властью народом, заставлю их повиноваться; я не хочу, чтобы в рядах ваших стояли разбойники, могущие запятнать ваши лавры. Народы итальянские! Французы пришли к вам свергнуть ваше иго; народ французский друг всех народов. Доверчиво встречайте знамена республиканцев. Ваша вера, имущество и обычаи останутся для нас святынею неприкосновенною. Мы ведем войну великодушно; враги наши только те, под властью которых вы находитесь».

Чтобы придать более весу этим прокламациям, пьемонтские демократы составили в Альбе комитет, который также делал воззвания пьемонтцам и ломбардцам, угрожая одним, ободряя других.

Успех превзошел мои ожидания. Столица пришла в трепет и беспорядок. Двор, сожалея, что не воспользовался прежде удобным случаем отстать от коалиции, почувствовал теперь, какой опасности подвергает его наше быстрое приближение, могущее возбудить приверженцев демократии, которых было так много и в Турине, и в других городах Пьемонта. Страх увеличивал пред ним опасность его положения. Хотя Больё шел из Акви в Ниццу на соединение с Колли, но двор, вероятно не знал этого и, думая, что он лишен уже всякой помощи, решился отдаться на произвол наш. Ко мне прислан был адъютант от имени короля просить мира. Это меня обрадовало. Я знал, что еще в конце минувшего года туринский двор хотел было вступить в союз с нами, увлекаемый посредничеством Испании. Тот же вопрос, повторенный при приближении войск моих, встретил сильное сопротивление со стороны маркиза Альбарея и министерства; но кардинал Коста, apxиепископ туринский, увлек большинство мнений, и склонил короля к миру. Слова архиепископа произвели то, чего не могли произвести ни политические, ни военные доводы маркиза Сильвы.

Поспешность Туринского двора не только льстила моему самолюбию и надеждам, но еще вывела меня из больших затруднений. Успехи наши были блистательны; но грабеж, нераздельный с недостатком в продовольствии, дурно расположил к нам поселян пьемонтских, и ослабил дисциплину в моей армии. Если бы король, притянув с Альпов часть войска принца Кариньяно, держался в Турине, как Виктор Амэдей в 1706-м году, и если бы австрийцы, подкрепленные гарнизонами, остававшимися в Ломбардии, поддержали его, я мог бы быть отброшен к морю и приведен в отчаянное положение. Полагая даже, что я удержался бы в Пьемонте, остановленный крепостями, каковы Турин и Александрия, и лишенный средств осаждать их, я не мог бы сделать шагу далее; а между тем, подкрепления с Рейна, усилив армию неприятельскую до ста тысяч человек, заставили бы меня очистить Италию. Быстрота моего вторжения и прокламации, приводившие в трепет моих неприятелей, спасли меня.

Мир с Пьемонтом почти решал судьбу всей кампании. Если я один разбил две соединенный армии, то, что же мог сделать Больё, лишенный союзников, между тем как я был подкреплен частью альпийской армии под предводительством Келлермана? Жребий Италии был почти решен, и воображение уже представляло мне эту прекрасную страну в моей власти. Тогда-то впервые почувствовал я себя выше обыкновенных полководцев, и приподнял завесу моей будущности. Я уже жил в истории.

Так как мне не дано было права заключать мир, то нужно было ожидать, пока утвердят его в Париже; но, чтобы не упустить своей добычи, я заключил перемирие, которое могло считаться за предварительный мирный договор и давало мне возможность расположиться в сердце Пьемонта, заняв Кони, Александрию и Чеву. Король обязывался отстать от коалиции, и действительно послал в Париж графа Ревеля для окончательного утверждения мира. Желая нетерпеливо ускорить ход этого дела, я даже дал заметить графу Сен-Марсану, посланному ко мне из Турина, что вовсе не намерен разрушать престолы и алтари, но напротив, готов защищать их, если они захотят только обратиться к нам с дружественным расположением; одним словом, я дал, ему почувствовать, что Пьемонт скорее приобретет себе вознаграждение от союза с Францией, нежели от двора венского.

В две недели я успел сделать более, нежели прежняя итальянская армия в четыре кампании: но надежды мои еще не свершились. Исторгнуть эту классическую страну из рук германцев, уничтожить старинную поговорку, называвшую этот очаровательный край гробницей французов, было целью, достойной меня; я тем сильнее желал достигнуть ее, что перемирие передавало мне в жертву Больё, слишком слабого, чтобы удержать меня в Ломбардии, невзирая на подкрепления, которые он мог найти в ней.

На другой день после заключения перемирия я двинул четыре дивизии свои на Александрию. Больё успел уже перейти По в Валенции, и разрушил за собой мост. Главный силы австрийские расположились на Огоньо, в Валледжио, выдвинув, отряды на Сезию и левый берег Тессина.

Чтобы обмануть Больё на счет моих намерений, я поставил в число условий перемирия с Пьемонтом, чтобы мне позволено было перейти По в окрестностях Валенции. Эта хитрость достигла своей цели. Больё думал, что я стану атаковать его с фронта на Тессине, и устремил все свое внимание на пространство между Огоньо и Валенциею, чтобы поддержать его в этом мнении, я двинул отряд к Сале, как будто с намерением переправиться через По в Камбио. Маскированная этим армия моя быстро спустилась вниз по реке, и 7-го мая мы были в Пьяченце. Чтоб ускорить движение и не дать неприятелю времени разгадать мои намерения, я сам вел авангард; дивизии наши следовали эшелонами за мною. Нужно было быстро выполнить эту переправу, чтобы неприятель не успел ей воспротивиться; но По, не уступая в ширине и глубине Рейну, остановила наше стремление: не имея средств устроить мост, нужно было довольствоваться судами, найденными в окрестностях города. Ланн(12) с авангардом переправился первый. У австрийцев на противоположном берегу было только два эскадрона, и в несколько минут они были опрокинуты. Переправа продолжалась беспрепятственно, но чрезвычайно медленно. Если бы у меня были понтоны, я бы уничтожил тогда же всю неприятельскую армию; необходимость переправляться небольшими частями спасла ее. [Генерал Жомини, описывая этот поход, говорить, что мне лучше было сил переправиться и Кремоне, нежели в Пьяченце. Мост в Кремоне действительно выгоднейший по всему протяжению реки для наступающего, потому что более других выдается вперед к неприятелю, тогда как мост к Пьяченце совершенно лишен этой выгоды; но зато для достижения Кремоны я должен был обратить тыл свой к неприятелю, и сама Кремона, стоя на той стороне реки, при малой защите, могла сделать большое сопротивление переправе, тогда как Пьяченца, расположенная по эту сторону, дает все выгоды наступающему.]

Я воспользовался двухдневной переправой, во время которой оставался в Пьяченце, и заключил перемирие с герцогом Пармским(13), заставив его заплатить около 10 миллионов, дать мне амуницию, лошадей для артиллерии и кавалерии, и значительный запас провианта для походных магазинов; а что всего важнее, я приобрел тут большое число превосходных произведений по части живописи и ваяния, выбранных мной в галереях герцога. Герцог Моденский бежал Венецию; учрежденное им временное правительство поспешило заключить мир на таких же условиях.

Меня упрекают в том, что условия эти были слишком тягостны, особенно для герцога Пармского, который, как инфант Испании, заслуживал более снисходительности. Но он перед этим не хотел и слышать о перемирии, даже после побед моих при Монтенотте, и поэтому мне нужно было наказать его за упорную привязанность к врагам республики. Больё, узнав, наконец, о моем движении, пошел к Пьяченце с намерением воспротивиться переправе; но, вместо того, чтобы ударить всеми силами на ту часть войск наших, которая уже перешла на левый берег, он уперся своим левым флангом в Адду, придерживаясь Тессины правым крылом; 8-го мая генерал Липтай(14), командовавший левым флангом его, занял Фомбио, напротив моего авангарда. Я не сомневался в том, что Больё с главными силами шел вслед за ним, и потому мне нужно было, не теряя движением, времени, напасть на него, пока он был один. Я приказал генералу Ланну произвести атаку, и она исполнена была с той стремительностью и с тем редким мужеством, которые прославили потом Ланна на военном поприще. Липтай был разбит, отрезан от Больё и отброшен на Пиццигетон.

Ночью Больё прибыл на место битвы, и его передовые отряды показались в Кодоньо, где стояла дивизия Лагарпа. В первую минуту от неожиданности произошел беспорядок на аванпостах, и в суматохе Лагарп был убит своими.

Однако эта стычка не имела последствий. Больё, разъединив всю свою армию, разбросал и те силы, которые привел с собой, так что у него под рукой осталось всего три батальона. Видя перед собою силы превосходные, он чувствовал, что ему оставалось одно средство спасти себя, сосредоточив все свои войска близ Лоди, где у него оставался мост на Адде. Правое крыло его, стоявшее еще возле Павии, заняло Кассано, что бы ему, конечно, не удалось сделать, если бы нас не задержала переправа.

Дорога в Милан была открыта войскам моим; но обладание этим важным городом было весьма ненадежно, пока неприятель держался еще за Аддой. Нужно было принудить его удалиться. Я двинулся к Лоди с моими гренадерами и с дивизиями Массены и Ожеро. У Пиццигетона оставлена была одна дивизия, для прикрытия этого пункта и моего правого фланга. Я не знал еще, что неприятель, покинув берега Тессины, собрал свои главные силы за Аддой, и потом у, чтобы обеспечить свой левый фланг, направил Серюрье на Навию.

Мы прибыли 10-го к Лоди. Главные силы Больё уже отступили в Крему, оставив генерала Себоттендорфа(15), с десятитысячным отрядом, для обороны берегов Адды.

Неприятель не разрушил моста в Лоди, полагая, что подобный мост, длиною от 50 до 60 туазов, обстреливаемый двадцатью орудиями с левого берега будет для нас недоступен. Но мне нужно было заключить свои действия каким-нибудь блистательным подвигом, и я тем скорее решился воспользоваться этим случаем, что, даже при неудачной попытке перейти мост, я терял только несколько сот человек, ни в чем не изменяя общего хода действий. Батальон пехоты и несколько эскадронов неприятельской кавалерии, занимавшие Лодь, были без труда вытеснены, и мы по следам их достигли моста, которого они еще не успели разрушить. Тотчас же построил я моих гренадер в густую колонну, и двинул на мост. Осыпанные градом картечи, они, было, смешались, но генералы мои, кинувшись вперед, увлекли их своим примером. Это минутное замешательство заставило нескольких солдат моста по столбам спуститься на небольшой островок, где они более были прикрыты от неприятельских орудий. Там отыскали брод, и батальон, рассыпавшись подобно застрельщикам, бросился с фланга на австрийцев. Между тем гренадеры беглым шагом перешли мост, ринулись на батареи, захватили их, и рассеяли батальоны неприятельские. Себоттендорф отступил к Креме, потеряв пятнадцать орудий и две тысячи человек выбывшими из строя.

Непосредственным следствием сражения при Лоди было занятие войсками нашими Пиццигетоне, и отступление Больё к Минчио. Я не преследовал его. Войска мои в продолжение целого месяца были в беспрерывных маршах, и потом у нужно было дать им несколько отдыха; к тому же присутствие мое было необходимо в Медиолане. Я оставил дивизию Серюрье в Кремоне, а с остальной частью своей армии направился к столице, куда и вступил 15-го мая, встреченный депутацией и национальной гвардией, при общем веселии и изъявлениях радости.

Чтобы извлечь пользу из моих завоеваний, мне нужно было учредить в покоренных странах республиканское правление, с целью привязать их к Франции общими правилами и выгодами.

Меня не увлекали распространяемые нами идеи; но, так как они навлекли нам врагов, то нужно было стараться передавать их другим, чтобы вместе с этим увеличить и число приверженцев своих. Легче, нежели где либо, можно было согласовать равенство прав политических с обычаями дворянства итальянского, которое так близко к среднему сословию. Я опасался одного духовенства. С этой стороны я ждал сопротивления и решился, или победить его снисходительностью, или, в случае необходимости, укротить оружием, не возмущая народа.

При известии о моем движении к Милану Директория предписала начальство над итальянской армией вручить Келлерману с тем, чтобы он наблюдал за австрийцами на Минчио, а самому, с остальной частью, состоящей из 25 тысяч человек, идти на Рим и Неаполь. Такое раздробление сил в то время, когда мы должны были нанести последний, решительный удар австрийцам, и готовились бороться со всеми их силами, было слишком безрассудно, чтобы я мог согласиться его выполнить; я отказался, прося увольнения от службы, и этим спас армию от неизбежной гибели. Ожидая решения директории, я намерен был оттеснить Больё до самого Тироля, и сделал воззвание к воинам своим, призывая их к новым победам.

Ни в одной из прочих моих прокламаций не отражается так сильно дух времени. Вот она:

«Солдаты! С вершин скал аппенинских, как бурный поток, низверглись вы в эти долины, опрокидывая, разрушая все, что противилось вашему стремлению. Пьемонт предался своим естественным чувствам мира и дружбы к Франции. Милан ваш; знамя республики развевается над всею Ломбардией; Парма и Модена одолжены своим политическим существованием только вашему великодушию.

Армии, столь недавно и столь гордо угрожавшие вам уничтожением, бегут пред вами и не могут найти оплота против вашего могущества. Ни По, ни Тессин, ни Адда, эти вечные оборонительные линии Италии не могли удержать вас; вы перешли их гак же быстро, как хребет аппенинский. Эти успехи распространили радость в нашем отечестве; представители народные совершают празднества в честь побед ваших; там ваши отцы, матери, супруги, сестры и все милые сердцу радуются успехам вашим, гордятся честью принадлежать вам.

Да, воины! Вы много сделали: но неужели нам более ничего не остается делать? Допустим ли мы сказать про нас, что мы умели побеждать, но не умели пользоваться победами? Не упрекнет ли нас потомство в том, что мы нашли новую Капуу в Ломбардии?… Но вы уже бежите к оружию! Постыдное бездействие томить вас: вы знаете, что дни, потерянные для славы, потеряны и для вашего счастья….

Идем же! Нам предстоит еще и делать усиленные переходы, и поражать неприятеля, и пожинать лавры, и мстить за обиды… А вы, раздувавшие пламя междоусобной войны во Франции, вы, которые так низко умертвили наших министров и сожгли корабли ваши в Тулоне, трепещите!.. Час мщения ударил. Но да будет нам священно спокойствие народов, и в особенности потомков Брута, Сципиона и других великих мужей древности, восстановить древнюю столицу мира, воздвигнуть в ней статуи героев, ее прославивших, пробудить народ римский от сна, в который погрузили его многие столетия рабства: вот цель ваших побед. Солдаты! Вам принадлежит слава преобразования прекраснейшей страны Европы.

Торжествующая Франция даст Европе славный мир, который вознаградит народ наш за все великие усилия и жертвы; вы возвратитесь на родину, и граждане, с восторгом встречая вас, будут говорить: Он служил в Итальянской армии».

Я хорошо понимал людей, с которыми имел дело; я знал, как должно было подействовать это воззвание на пылкого французского солдата; знал, что в Риме и Неаполе оно произведет тоже действие, какого достигла моя первая прокламация.

Между тем были взяты нужные меры, чтобы овладеть миланской цитаделью, близость которой беспокоила город. Из Александрии в Тортоны должна была скоро прибыть в Ломбардию осадная артиллерия; а в ожидании её я оставил Милан и пошел к Лоди.

Прием, сделанный мне в столице, мог убедить меня в том, что итальянцы принимают искреннее участие в моих намерениях. Сохранив все уважение к религии, и обеспечив неприкосновенность дворянских имуществ, я надеялся на благодарность двух сословий, пользовавшихся наибольшими правами. Но умеренность моя не уменьшила их опасений, не укротила ненависти.

В тот самый день, когда я выступил из Милана против австрийцев, набат загремел в тылу моей армии. Деревенские жители, приведенные в исступление духовенством, взялись за оружие, овладели Павией и даже замком, в котором я оставил гарнизон. Малейшая нерешительность с моей стороны могла сделать это восстание всеобщим. С 300 кавалеристов и батальоном гренадер я поспешил к Павии, сделавшейся главным местом возмущения. Когда отвергнуты были все убеждения архиепископа миланского, уговаривавшего народ положить оружие и выдать виновников мятежа, гренадеры мои, выбив ворота, ворвались в город и разграбили его. Помилование было бы тут преступлением относительно войска. Простить вероломных значило подвергнуть наших храбрых воинов новым сицилийским вечерням, Я расстрелял муниципалитет, и все пришло в порядок. Между тем армия наша направлялась к Минчио вслед за австрийцами.

Мирный договор с королем сардинским был окончательно подписан в Париже 15-го мая; король обязался оставить в нашей власти Александрию и Тортону во все продолжение войны, срыть Сузу, Брюнетту, Экзиль, и устроить линию запасных магазинов для продовольствия моей армии через Мон-Сени и Аржантьер. Я бы желал привлечь сардинского короля на нашу сторону, обещая дать ему какую-нибудь область, чтобы, имея в нем союзника, утвердиться в Италии, и действовать против Австрии с большей силой. Директория желала того же; но сделать Виктора-Амадея вдруг врагом его недавних союзников было почти невозможно, и мы должны были довольствоваться нейтралитетом короля сардинского.

Менее чем за месяц я обошел Альпы, выиграл три битвы, отторгнул Пьемонт от коалиции, захватил 12 000 пленных, овладел укрепленными местами, сделал их опорными точками основания наших действий, и через Савойю проложил прямое сообщение с Францией, все это было только вступлением к важнейшим успехам.

После поражения при Лоди Больё не смел остановиться ни на Олио, ни на Кьезе. сильная позиция на р. Минчио, прикрытая с левого фланга крепостью Мантуей, а с правого — Гардским озером и тирольскими горами, казалась ему достаточным препятствием. Он расположил свою армию так: центр её занял Валджио, левое крыло Гонто, а правое Пескьеру, крепостцу, принадлежавшую венецианцам. Неблагоразумно было бы атаковать хорошо укрепленные фланги; я решился прорвать центр, беспокоя в тоже время Пескьеру, через которую лежал путь отступления Больё в Тироль и производилось сообщение с Австрией. Неприятель ослабил центр, чтобы усилить левый фланг.

30-го мая я прибыл с главными силами в Боргетто; неприятельский авангард, находившийся на левом берегу Минчио был опрокинуть, отступил через мост в Боргетто, и разрушил в нем одну арку. Я тотчас приказал исправить мост; но работа шла медленно, под сильным неприятельским огнем.

Человек пятьдесят моих гренадер бросилось в реку и, подняв ружья над головой, по плечи в воде, перешло в брод. Испуганный неприятель, вспомнив грозную колонну при Лоди, оставил свою крепкую позицию и отступил по тирольской дороге, позволив нам спокойно окончить переправу. Я преследовал его с дивизией Серюрье, по направлению к Виллафранко; Ожеро двинулся на Кастель-Ново, чтобы обойти Пескьеру, а Массена остался у боргстского моста. Больё пытался еще раз удержаться на высотах между Виллафранкою и Валеджио; но, узнав о движении Ожеро, понял, что я хочу отрезать его от Тироля и отступил за Эч, вверх по правому берегу этой реки, через Дольче на Кальяно. Часть левого крыла его, следуя по реке Минчио, на соединение с ним, наткнулась в Валеджио на главную квартиру мою, которую я расположил тут со слабым прикрытием. Едва успев скрыться через сад, я догнал отряд Массены, который скоро рассеял неприятелей, удивленных не менее нас неожиданною встречею. Другая часть этого крыла, оставленная в Гойто, вступила в Мантую. Тогда в этой крепости собралось более 13 тысяч гарнизона.

Несмотря на сильное желание преследовать остатки армии Больё, я должен был остановиться, потому что не имел достаточных сил, чтобы вторгнуться в средину австрийских владений, между тем, как рейнская армия еще не перешла Рейна. К тому же мы более пробежали, нежели покорили Италию, и только взятие Мантуи могло упрочить наши завоевания.

До сих пор ничто не останавливало моего стремительного, победоносного движения; но война могла легко принять другой оборот, потому что неприятельские силы казалось, увеличивались беспрестанно, в то самое время, когда моих становилось уже недостаточно. Я перешел скорее, нежели полагал, широкий бассейн реки По, который отделяет приморские Альпы от тирольских; но прибытие мое на Эч породило новые соображения.

Смиряясь перед нашим оружием, мелкие владельцы Италии подписали перемирие на славных для нас условиях; но король сардинский и герцоги моденский и пьяченский, преклоняя оружие, не сделались однако же нашими приверженцами. Восстание ломбардцев ясно обнаружило их настоящее расположение к нам. В тылу нашем двор римский собирал против нас войско, Неаполь мог ему помочь, отправив целую армию на Анкону или Сиенну. Корсика была во власти англичан, которые раздували оттуда пламя войны на твердой земле. Хотя Тоскана и подписала мир в Париже в 1795-м году, но она могла теперь выставить 10 тысяч войска в Ливорно, и тогда в тылу нашем явилась бы новая сильная неприятельская армия. У меня было всего 45 тысяч; австрийский гарнизон Мантуи простирался до 12 тысяч; Больё, вместе с тирольцами, считал до 30 тысяч под своим начальством в долине Эча. Столь же сильная армия шла с нижнего Рейна на Инсбрук для присоединения к Болье.

Ко всему этому нужно еще прибавить и то, что одна Венеция могла уже дать врагам нашим перевес над нами. Мы прошли через ее владения, преследуя австрийцев, которых она пропустила свободно из Тироля в Милан; за это она не имела права на нас жаловаться; но, завладев арсеналом Пескьеры и укреплениями Вероны, требуя от областей ее продовольствия для нашей армии и распространяя там революционные идеи, мы восстановили против себя ее правительство. Обстоятельства не позволяли мне поступать иначе: я мог снабжать армии только реквизицией; а чтобы обезопасить себя, нам необходимо было занять войсками все укреплённые и покорённые места.


(1) Виктор-Амадей III (итал. Vittorio Amedeo III; 26 июня 1726, Турин, Италия — 16 октября 1796, Монкальери, Италия) — король Сардинского королевства и герцог Савойский с 1773 года. Родился в Турине, старший сын Карла Эммануила III и его второй жены Поликсены Кристины Гессе-Рейнфельс-Ротенбург. Он вступил на престол в 1773 году, после смерти отца. В течение Итальянской кампании Наполеона его войска были побеждены французами в сражении при Милессимо (13 апреля 1796) года. Виктор-Амадей был вынужден подписать Парижский договор (1796) и уступить Франции города Кунео, Чева, Алессандрию и Тортону. Этот мир фактически уничтожил Сардинию как самостоятельное государство: Савойя и Ницца также были уступлены Франции. Наследный принц Кариньяно.

(2) Мария-Терезия — Мария Терезия Вальбурга Амалия Кристина (нем. Maria Theresia Walburga Amalia Christina; 13 мая 1717, Вена — 29 ноября 1780, там же) — эрцгерцогиня Австрии, королева Венгрии с 25 июня 1741, королева Богемии с 20 октября 1740(имела эти титулы лично, по наследству). Супруга, а затем вдова Франца I Стефана Лотарингского, избранного императором в 1745. Основательница Лотарингской ветви династии Габсбургов. Царствование Марии Терезии — время Просвещения и активных реформ. Она входит в число представителей династии, пользовавшихся наибольшей популярностью. Среди её многочисленных детей — два императора, Иосиф II и Леопольд II, а также французская королева Мария-Антуанетта и королева Сицилии Мария-Каролина. Мария Каролина Австрийская (нем. Maria Karolina von Osterreich, итал. Maria Carolina d'Austria; 13 августа 1752, Вена — 8 сентября 1814, Вена) — королева Обеих Сицилий, в период революционных и наполеоновских войн оттеснившая от управления супруга, короля Фердинанда IV. Дочь австрийской императрицы Марии Терезии, сестра французской королевы Марии-Антуанетты. Фердинанд I (итал. Ferdinando I; 12 января 1751, Неаполь — 4 января 1825, Неаполь) — король Обеих Сицилий с 1816 года, король Неаполя под именем Фердинанд IV в 1759–1806 годах, король Сицилии под именем Фердинанд III в 1806–1816 годах. Сын короля Испании Карла III и Марии-Амалии Саксонской. Как политический деятель находился в тени своей энергичной супруги Марии Каролины и её фаворита Актона. Сторонник крайне консервативных взглядов. На его правление пришлись многочисленные войны с Францией.

(3) Актон — Джон-Фрэнсис Аcton, 1736–1811, первый министр неаполитанского короля Фердинанда IV, пользуясь расположением королевы Марии Каролины, деспотически управлял страной, свергнут 1806 вместе с изгнанием Бурбонов

(4) Пий VI — (лат. Pius PP. VI; в миру Джананджело граф Браски, итал. Giovanni Angelo Braschi; 27 декабря 1717, Чезена, Папская область — 29 августа 1799, Валанс, Франция) — папа римский с 15 февраля 1775 года. Именно с понтификата Пия VI отсчитывается начало т. н. «Эпохи Пиев».

(5) Людовик XVIII — (фр. Louis XVIII), Луи-Станислас-Ксавье (фр. Louis Stanislas Xavier; 17 ноября 1755, Версаль — 16 сентября 1824, Париж) — король Франции в 1814–1824 годах (формально с 1795 года), с перерывом в 1815 году, брат Людовика XVI, носивший во время его царствования титул графа Прованского (фр. comte de Provence) и почётное именование Месье (фр. Monsieur), а потом, во время эмиграции, принявший титул графа де Лилль. Занял престол в результате Реставрации Бурбонов, последовавшей за свержением Наполеона I.

(6)Пезаро — итальянский политический деятель. В 1797 г. руководил делами Венецианской республики.

(7)Мордвинов — Александр Семёнович, 1733 —? Капитан генерал-майорской службы (с 1783), тайный советник (с 1790). Из старинного дворянского рода, восходящего к XVI в. Сын адмирала Семёна Ивановича Мордвинова (1701–1777) от брака с Феодосией Саввичной Муравьёвой. В службе с 1766 (гардемарином), офицером с 1768. Капитан 2-го ранга с 1776, капитан 1-го ранга с 1779, капитан бригадирского ранга с 1782. С 1776 начальник матросской команды в Санкт-Петербурге, с 1778 советник Комиссариатской экспедиции. Затем на дипломатической службе: с 1781 поверенный в делах в Генуе (назначен Екатериной II в одностороннем порядке, генуэзский посланник С. Риварола прибыл в С.-Петербург только в 1784), в 1785–1798 посланник в Венеции (с производством в тайные советники). Генрих IV — (1553–1610 гг.), французский король с 1589 г., первый из династии Бурбонов; с 1572 г. король Наварры (Генрих Наваррский). Был главой гугенотов во время Религиозных войн. В 1593 г. Генрих IV перешёл в католичество и в 1598 г. предоставил гугенотам свободу вероисповедания (Нантский эдикт 1598 г.). При Генрихе IV произошло укрепление французского абсолютизма. Перестали созываться Генеральные штаты (с 1593 г.), уменьшилась роль церкви и феодальной знати. Во Франции поощрялось мануфактурное производство, улучшались дороги, строились каналы. С 1604 г. началась колонизация французской Канады. Генрих IV вёл подготовку к войне с Габсбургами. Был убит католиком Равальяком.

(8) Серюрье — (Serurier) Жан Матье Филибер (8.12.1742, Лаон, Иль-де-Франс — 21.12.1819, Париж), граф (3.6.1808), почетный маршал Франции (19.5.1804), Сын придворного служащего, отвечавшего за ловлю котов в королевских конюшнях. Активный участник переворота 18 брюмера; в первый день переворота возглавил мобильный резерв у Пон-лю-Жур. 27.12.1799 введен в состав Государственного совета. 22.12.1802 назначен Наполеоном вице-президентом Сената. 23.4.1804, как один из наиболее заслуженных военных, занял почетнейший пост губернатора Дома инвалидов. Во время коронации Наполеона (1804) нес золотое кольцо императрицы Жозефины. С 3.9.1809 командующий Национальной гвардией Парижа. После поражения франц. армии под Парижем (1814) сжег во дворе Дома инвалидов более 1400 трофейных знамен, захваченных франц. армией. Голосовал за отстранение Наполеона от власти. После отречения Наполеона 4.6.1814 получил титул пэра Франции, а во время «Ста дней» введен Наполеоном в состав созданной им Палаты пэров. При 2-й Реставрации во время суда над маршалом М. Неем (1815) голосовал за обвинительный вердикт. В конце 1815 отправлен в отставку. Погребен на кладбище Пер-Лашез (Париж). В 1847 перезахоронен в Доме инвалидов. Ожеро — Augereau, Пьер Франсуа Шарль (21.10.1757, Париж, — 12.6.1816, Ла-Уссе), маршал Франции (1804). В 17 лет поступил солдатом в королевскую армию Франции, затем служил в армиях Пруссии, Саксонии, Неаполя. В 1792 вступил в батальон волонтёров франц. революц. армии. Отличился при подавлении контрреволюц. восстания в Вандее. Принимал участие в Итальянском походе Наполеона Бонапарта 1796—97. Успешно командовал дивизией в сражениях при Лоди, Кастильоне, Арколе. В 1797 возглавлял войска в Париже и по указанию Директории 4 сент. подавил мятеж роялистов. После гос. переворота (1799) Наполеона Бонапарта О. был назначен команд, армией в Голландии (1801—03). Принимал участие в кампаниях 1805, 1806, 1807. В 1809–1810 командовал войсками в Испании, в 1812 возглавлял франц. войска в Берлине. Участвовал в Лейпцигском сражении 1813. В 1814 командовал обсервационной армией в Лионе. После поражения Наполеона одним из первых перешёл на сторону Бурбонов и получил звание пэра Франции. Во время «Ста дней» безуспешно пытался снискать доверие Наполеона. С 1815 активной роли не играл. Массена — Андрэ Массена, титулы: герцог де Риволи, князь Эслингенский (фр. Andre Massena; 6 мая 1758, Ницца — 4 апреля 1817) — военачальник французских республиканских войн, а затем империи Наполеона I, маршал Франции (1804 год). Лагарп — Амедей Эммануэл Лагарп (фр. La Harpe; 1754–1796) — французский генерал. Швейцарец по происхождению. Став в оппозицию бернской аристократии, которая деспотически управляла кантоном Во, перешёл на французскую службу, выдвинулся при осаде Тулона, с отличием участвовал в первых сражениях итальянской кампании 1796 и был убит в авангардной стычке близ Лоди.

(9) Нельсон — Горацио (англ. Horatio Nelson; 29 сентября 1758, Бёрнем-Торп (англ.)русск., графство Норфолк — 21 октября 1805, мыс Трафальгар, Испания) — английский флотоводец, вице-адмирал (1 января 1801), барон Нильский (1798), виконт (1801). Джервис — Джон, 1-й граф Сент-Винсент (англ. John Jervis, 1st Earl of St Vincent; 9 января 1735, Мифорд, графство Стаффордшир — 14 марта 1823, Рочеттс, графство Эссекс) — британский адмирал эпохи революционных и Наполеоновских войн. Член Парламента в 1783?1794 годах. В промежутке между Американской и Французской революционными войнами Джервис отслужил три срока от партии вигов, но после 1794 не избирался.

(10)Рампон- Антуан-Гийом, граф Рампон (1759–1842), французский генерал. Рампон записывается в армию в возрасте 16 лет и служит вторым лейтенантом в 1792 г., заместителем генерала на следующий год. Военнопленный в 1793 г., он освобожден в мирное время и переведен в Армию Италии в звании полковника. Его роль была решающей в битве под Монтенотте (11 апреля 1796 г.) и Бонапарт произвел его в бригадир-генералы. Он служит всю следующую кампанию, в Миллезимо, Ровередо и Арколе. После этой кампании он вместе со своим генералом едет в Египет, где командует гренадерами. Он возвращается во Францию в конце 1801 г. и узнает, что Бонапарт сделал его сенатором. В 1804 г. он осуществляет контроль над Почетным Легионом. В 1808 г. он становится графом Империи. В 1812 г. он командует корпусом в Голландии. Запертый в Горкуме, он сто дней противостоит осаде (11 ноября 1813 г. — 21 февраля 1814 г.). Луи XVIII делает его пэром Франции, но Рампон переходит на сторону Наполеона в период Ста дней. После Ватерлоо, 18 июня 1815 г., он отвечает за оборону Парижа. Получив обратно свои титулы в 1819 г., он служит Луи-Филиппу. Рампон умирает в 1842 г.

(11)Вукасович — Йосип Филип Вукасович (хорв. Josip Filip Vukasovic; 1755 — 9 августа 1809, Вена) — австрийский фельдмаршал-лейтенант, герой войн против Наполеона.

(12)Ланн — Жан Ланн (фр. Jean Lannes; 10 апреля 1769, Лектур, Гасконь — 31 мая 1809, Эберсдорф, Австрия) — французский военный деятель, 1-й герцог де Монтебелло (с 1 июня 1808 года), Маршал Империи (с 19 мая 1804 года), участник революционных и наполеоновских войн.

(13)герцог Пармский — Фердинанд I (итал. Ferdinando I di Parma; 20 января 1751 — 9 октября 1802) — герцог Пармы, Пьяченцы и Гуасталлы. Сын герцога Пармского Филиппа I и его жены Луизы Елизаветы Французской, дочери Людовика XV. С 1757 по 1769 годы его наставником был аббат Этьен Бонно де Кондильяк, известный последователь идей французской философии. Фердинанд вступил на престол после смерти своего отца в 1765 году. герцог Моденский — Эрколе III. Герцогство Моденское (итал. Ducato di Modena), полное название: Герцогство Модены и Реджо (итал. Ducato di Modena e Reggio) — маленькое итальянское государство, которое существовало с 1452 по 1859 годы, с перерывом в 1796 и 1814 годах, в период революционных и наполеоновских войн. Герцогство было первоначально создано для дома Эсте, который также управлял Феррарой до 1597 года. В 1796 году герцогство было занято французской армией Наполеона Бонапарта, который создал из её территории Циспаданскую республику. Последний герцог из дома Эсте, Эрколе III стал правителем бывших австрийских территорий на юго-западе Германии (Брейсгау) и умер в 1803 году.

(14)Липтай (Anton Lipthay de Kisfalud) Антон (1745–1800) — барон Липтай де Кисфалуд (1795 год), австрийский фельдмаршал-лейтенант (2 октября 1799 года). Родился в 1745 году в Щеченьи (Szecseny, Hungary), происходил из венгерской дворянской семьи, известной с XIII-го века, в 1764 году вступил на военную службу вторым лейтенантом Венгерской гвардии, в 1768 году переведён в пехотный полк Пальффи (Palffy), в 1778 году — капитан, принимал участие в войне за Баварское Наследство, в 1788 году — майор, участвовал в австро-турецкой войне, особо отличился под командованием генерал-майора графа Гарраха (Alois Ernst Harrach zu Rohrau) при штурме укреплений Паланки (Palanka). В 1789 году — подполковник, 6 января 1790 года одержал блестящую победу над турками при Неготине (Negotin). В 1793 году — полковник, командир 13-го пехотного полка (Reisky), 1 мая 1795 года — генерал-майор, командир бригады в корпусе генерала д, Арженто (Eugene-Guillaume-Alexis Mercy d,Argenteau) армии генерал-фельдцейхмейстера Болье (Johann Beaulieu) в Северной Италии, 10 апреля 1796 года отличился в сражении при Вольтри (Voltri), 12 апреля — при Монтенотте (Montenotte), после поражения при Мондови (Mondovi) отступил через По (Po) и 7 мая 1796 года во главе двух кавалерийских эскадронов принял бой с французским авангардом при Пьяченце (Piacenza), 5 августа 1796 года тяжело ранен в сражении при Кастильоне (Castiglione), 3 ноября отличился при Бренте (Brenta), 6 ноября — при Бассано (Bassano), где был ранен в ногу, но не оставил фронта, 12 ноября сражался при Кальдиеро (Caldiero), 15–17 ноября — при Арколе (Arcole), 12 января 1797 года — при Монте-Бальдо (Monte Baldo), 14–15 января 1797 года командовал колонной войск генерал-фельдцейхмейстера Альвинци (Joseph Alvinczy von Bеrberek) в сражении при Риволи (Rivoli). В марте 1797 года оставил армию по болезни, во время Итальянской кампании 1799 года командовал дивизией, был тяжело ранен 26 марта под Вероной (Verona) и вынужден оставить военную службу, 2 октября 1799 года — фельдмаршал-лейтенант. Умер от последствий ранения 17 февраля 1800 года в Падуе (Padua) в возрасте 54 лет. Коммандор военного ордена Марии Терезии (15 ноября 1788 года).

(15)Себоттендорф — Карл Филипп Себоттендорф ван дер Роуз (17 июля 1740 — 11 апреля 1818) зарегистрированный в австрийской армии в возрасте 18 лет, стал генералом во время французских войн за независимость, и командовал подразделением против Наполеона Бонапарта в нескольких известных сражениях во время итальянской кампании 1796.

Глава 3

Переход через Тальяменто. Дела при Тарвисе, Неймарке и Гундсмарке. Первоначальные условия мира в Леовене. возмущения в Венеции, Генуе и Вальтелин. Переговоры в Удине, или в Пассерино. Морская война, сражение при мысе св. Викентия. Англичане берут тринадцать. Неудачные покушения их против Тенерифе и Порто-Рико. Возмущения на английском флоте. Питт посылает Малмсбери в Лилль. Внутреннее положение Франции. 18 фруктидора. Переговоры, приближавшиеся к концу, прерваны ошибкою Директории. Бонапарт берет на себя заключение Континентального мира, в противность данных ему инструкций. Выгоды Кампо-Формийского мира. Морское сражении при Кампердюйне. Раштадтский конгресс. Возвращение Бонапарта в Париж. Приготовления к египетской экспедиции. Вторжение в Рим и Швейцарию.

Блестящая победа при Риволи, взятие Мантуи, освобождение Корсики от англичан, мир с Римом и Неаполем, и, наконец, приближение сильных подкреплений ко мне совершенно изменили положение дел в Италии. Упрочив мои завоевания в этой стране, я хотел заставить трепетать австрийского императора в собственной столице его. Дивизии рейнской армии, прибывшие в течение марта месяца, усилили мои войска до 75 000 человек, из которых я должен был оставить около 20 000 в крепостях и для наблюдения за южной частью полуострова. С остальными войсками я двинулся вперед. Директория предписала Моро перейти Рейн в Келе, чтобы содействовать мне; а Гошу, по преобразовании Самбро-Маасской армии, снова двинуться с нею на Майн. Венский кабинет имел также мысль сделать Италии театром главных военных действий; но эта мысль родилась только после взятия Келя эрцгерцогом Карлом, и разбития Альвинци при Риволи. В середине января эрцгерцог, уже прославившийся одною, отлично выполненною кампаниею, был послан против меня с тремя отборными дивизиями. Я встретил, наконец, достойного противника.

Последние успехи сделали наше положение столь же прочным, сколь до сих пор оно было шатко и ненадежно; однако же я не забывал, что сардинский король не был еще нашим союзником, и при малейшей неудаче мог сделаться врагом. Я несколько раз побуждал директорию предложить ему самые выгодные условия, чтоб склонить его вступить с нами в оборонительный и наступательный союз; наконец я решился сам заключить договор такого рода и подписал его 16-го февраля с графом Бальбо(1) в Болонье; но директория, употребляя во зло свои права, не утвердила его, и поручила это дело генералу Кларку, находившемуся тогда в Турине. Переговоры с министром Дамианом Приоккою, кончились только 8-го апреля, когда Леобенское перемирие делало их уже не нужными; но директория их также не утвердила.

Если бы мы вовремя получили 10-тысячное подкрепление пьемонтцев, наша армия, с дивизиями Бернадотта и Дельма, возросла бы до 90 тысяч, и тыл наш был бы обеспечен; во всей Италии, по крайней мере, до Эча, у нас были бы только союзники. Оставалась одна Венеция, беспокойный дух которой мог еще нас тревожить. Война опустошала ее владения на твердой земле, и народ, восстановленный против нас, ожидал только знака к восстанию.

В Брешии и Бергамо было много приверженцев демократии, и они произвели возмущение, требуя присоединения этих двух городов к Ломбардии. Это случилось в то самое время, когда я готовился проникнуть во Фриуль. Восстание это, произведенное генералом Ландрие(2), было скорее делом агентов Директории, нежели моим собственным; но оно содействовало моим планам, и я не препятствовал ему. Причина была ясна: если демократы восторжествуют, то они усилят мое войско; если же падут, то мне представится повод действовать против дурно расположенной к нам олигархии. Я дорожил удержанием за нами Италии. Я привязан был к Франции, но не забывал своего итальянского происхождения, моей любимой мечтой было восстановление народа, богатого столь великими воспоминаниями; но чтобы при заключении мира заставить Австрию согласиться на уступку Ломбардии, требуя от нее в тоже время и Бельгию, нужно было дать ей достаточное вознаграждение за одну из этих земель. Подавая нам предлог к неприязненным действиям, Венеция сама обрекла себя в жертву нашей политики.

Иго Венеции было не так тягостно для народа, как для высших сословий подвластных ей областей. Нет ничего нелепее, как преобладание одного города над целым народом, если управление не разделено между этим городом и высшим сословием других частей государства; такая олигархия, как в Берне и Венеции, ненавистна, тягостна. Единственная благоразумная форма республики, где республика уже существует — есть правление аристократическое, подобное тому, какое было в Риме, когда все латины получили право гражданства. Если бы венецианский сенат заблаговременно предложил 30 сенаторских мест лучшим дворянским домам Брешии, Бергамо, Вероны, Виченцы, Падуи и Тревизы, мы не имели бы никакого влияния на жителей этих областей. Но вместо того, чтобы благоразумною уступчивостью отстранить грозу, он принял меры другого рода; возмутил жителей гор окрестностей Сало против Брешии и поддерживал их войсками генерала Фиораванти. Дошло до кровопролития; бунтовщики взяли Сало; но патриоты, с помощью наших войск и цизальпинцев, снова отняли город. В то же время сенат набрал и вооружил от 8 до 10 000, усилил свое войско, и снаряжал грозную флотилию для прикрытия лагун Венеции.

В нашем положении нужно было или привлечь Венецию на нашу сторону, или заставить ее бездействовать. Сенат прислал ко мне Пезаро для объяснений, касательно беспорядков в Брешии. Я старался убедить его в том, как необходимо Венеции принять наш союз, изменив несколько правление, и даже дал ему почувствовать, как опасно ей перейти на сторону наших противников, объяснив, что ранее двух недель я вытесню австрийцев из Фриуля и займу Каринтию.

Но решение сената было уже принято. Он слишком ненавидел нас, чтобы согласиться вступить в союз; но слишком боялся и нас, и влияния венского кабинета, чтобы перейти на сторону Австрии. Он выказал только храбрость труса, приготовляясь к обороне, и обещая поддерживать до последней крайности права нейтралитета. Но этим трудно было обмануть меня, потому что с обеих сторон взаимная вражда была слишком велика: Венеция сохранила бы нейтралитет, пока я оставался бы победителем; одно сомнительное дело в Норических Альпах, и 20-тысячная венецианская армия, усиленная ополчениями поселян, напала бы на наш тыл, уничтожила бы наши депо, и отрезала бы нам отступление.

Это положение дел не тревожило бы меня, если бы Директория закончила переговоры с сардинским королем, потому что тогда я мог бы принудить Венецию к бездействию, оставив против нее 10 или 12 тысяч; но Туринский двор требовал, чтоб ему уступлена была хотя бы часть Ломбардии; а Директория не хотела связать себя; потому что в таком случае она должна была поставить уступку этой области непременным условием мира с Австрией. Напрасно Директория затруднялась этим: подобная статья договора всегда бывает условна; невозможного сделать нельзя; и если бы Австрия изъявила упорное несогласие, мы могли дать вознаграждение Сардинии из завоевании наших на правом берегу По.

Между тем эрцгерцог прибыл уже на Пиаве, а три дивизии, шедшие к нему через Тироль с Рейна, были еще далеко: Бернадотт и Дельма уже 8 дней как присоединились ко мне, а подкрепления австрийцев еще были в Баварии. Пользуясь этим состоянием неприятеля, я решился напасть на него, не обращая внимания на двусмысленное положение Венеции. Дивизия Виктора(3), оставленная в Анконе, чтобы понудить папу к исполнению договора, получила приказание возвратиться на Эч и прикрывать мои сообщения. Я двинулся с дивизиями Массены, Бернадотта, Серюрье и Ожеро (которой командовал в это время генерал Гюйё), составлявшими 38 000. Под начальство Жубера назначил я, кроме той дивизии, которою он командовал при Риволи, дивизии Бараге-д'Иллье и Дельма.

С берегов Минчио мне представлялось два пути внутрь Австрии: первый на север, через долину Эча, то есть, через Тироль; второй на восток, через Фриуль и Карниолию. Эти две операционные линии, пересекаясь, составляют прямой угол, в вершине которого стоит Верона; обе они были заняты неприятелем, а потому мне нельзя было избрать исключительно одну из них, не подвергая своего фланга и тыла нападению той части неприятельского войска, которая бы действовала по другой. Дорога через Тироль представляет более затруднений наступающему, и не так прямо ведет в сердце родовых австрийских земель, притом узкие долины этого пути не позволили бы мне развернуть все мои силы. Дорога через Фриуль была удобнее, но зато тут нельзя было пройти к Удине, не открывая своего тыла неприятелю, если бы тот двинулся через Тироль; чтобы избежать этого, мне необходимо было двинуть значительный силы вверх по Эчу, с целью удерживать неприятеля в Тироле. Отряд этот мог примкнуть к Главной армии через долину Дравы, как бы нарочно созданную для подобного движения; этот способ действия наиболее согласовался с расположением театра войны; только удачное соединение сил у Клагенфурта было довольно затруднительно.

Но, хотя местность представляла неудобства, зато она имела и выгоды для наступающего. Если бы неприятель вздумал оборонять Фриуль параллельными позициями за реками Пиаве, Талиаменто и Изондзо, левое крыло его постоянно было бы близ самого морского берега, а единственный путь к отступлению за правым крылом; так что одно удачное движение на это крыло могло отрезать отступление всей армии и опрокинуть ее в Адриатическое море. На этих данных я основал свой план. Остатки армии Альвинци заняли берег Талиаменто; тирольский корпус, под начальством Керпена и Лаудона находился за Лависом и Носсом; бригада Лузиньяна(4), расположенная при Фельтре, сохраняла сообщение между двумя главными корпусами. Во всей австрийской армии считалось не более 35 000, потому что подкрепления с Рейна еще не прибыли; правда, можно причислить к ней еще несколько тысяч тирольцев, вооружившихся для собственной обороны: но они дрались только в своих горах.

10-го марта армия моя двинулась. Я шел с главными силами прямо на Талиаменто. Массена был направлен на Фельтр против бригады Лузиньяна, и вместе с тем для того, чтобы угрожать правому крылу эрцгерцога. Лузиньян отступил вверх по Пиаве; 13-го арьергард его, настигнутый у Лонгаро, был разбит и он сам попался в плен. Массена, откинув на Кадоре австрийскую бригаду, свернул на Шпилемберг и Джемону, чтобы ближе обойти правое крыло эрцгерцога и занять важную дорогу на Потебу, по которой неприятель мог отступить на Виллах.

16-го числа я прибыл к Вальвазоне на Талиаменто, а эрцгерцог отступил уже, оставив на этой реке один арьергард. Войска мои переправились вброд. Неприятель был опрокинут, и мы гнали его но дороге на Пальманову. Эрцгерцог разделил свою армию. Сам отступил на Гориче; другая колонна, при которой находилась большая часть обоза и артиллерии, направилась, под начальством генералов Гонтрейля и Баялича(5), через Чивидале и Натизонскую долину на Капоретто; генерал Окскай, командовавший бригадою Лузиньяна, прикрывал дорогу из Виллаха на Киуза-Венету. От самого источника своего до Горнче Изондзо протекает между двумя отраслями гор, непроходимыми со стороны Крайнбурга. Если бы мне удалось запереть здесь армию эрцгерцога, он попал бы в новые каудинские фуркулы; несколько времени я надеялся успеть в этом. Массена, поднявшись вверх по берегу Феллы, мог опрокинуть Окская за Тарвис и завладеть выходами по берегам Изондзо, со стороны Виллаха. Я сам маневрировал против левого Фланга эрцгерцога, стараясь вогнать его в долину этой реки. Левый фланг австрийцев был примкнут к городу Градиске, занятому четырьмя батальонами. Бернадотт атаковал его 17-го числа с фронта, а Серюрье с тыла, перейдя Изондзо между Градискою и Монтефальконе. Гарнизон сдался на капитуляцию. Тогда, с дивизиями Серюрье и Бернадотта, я стал подыматься по левому берегу Изондзо, а Гюйё двинулся на Капоретто, через Чивидале. Я намеревался отрезать неприятелю дорогу в Черницу, приняв вправо, по Виппахской долине, и таким образом принудить его войти в долину Изондзо, по дороге через Канале на Капоретто.

Эрцгерцогу необходимо было уклоняться от решительного боя, до прибытия войск с Рейна, и потому он, не дав мне времени совершить мое движение, поспешно отступил к Лайбаху, через Черницу и Адельсберг. Я послал Бернадотта преследовать его, а сам устремился на колонну Гонтрейля и Баялича, которая не могла уже спастись от моих ударов. Замедляемая в своем движении обозом, который она прикрывала, преследуемая войсками Гюйё и Серюрье, поднимавшимися вверх по Изондзо, она неожиданно встретила с фронта Массену, успевшего уже занять проходы Понтебы и Тарвис, отбросив Окская на Вуртцен. Гонтрейль тщетно старался пробиться через Тарвис: он был оттеснен в ущелья Обер-Прета, и окружен там вместе с Баяличем. Они положили оружие: около 4 000 пленных, 25 орудий и 400 повозок достались нам в добычу. 28-го числа я собрал в Виллахе дивизии Массены, Гюнё и Серюрье. Бернадотт следовал за эрцгерцогом на Лайбах; летучие отряды его направлены были даже к Триесту с целью воспользоваться средствами этого богатого города.

Эрцгерцог, следовавший из Лайбаха чрез Клагенфурт на Сант-Вейт, был усилен там первыми подкреплениями, прибывшими из Германии. Из Клагенфурта я писал к нему о бедствиях войны, которой ничем нельзя было долее оправдывать и старался возбудить в его благородной душе желание мира. Он отвечал мне, что не имеет права вести переговоров, но что не менее моего желал бы прекратить несчастия войны.

Он чувствовал себя еще слишком слабым, чтобы сразиться со мною, и при моем приближении отступил к Неймарку; 30-го числа прибыл я в Сант-Вейт. 2-го апреля Массена завладел дирнштейнскими проходами и опрокинул, неприятельские арьергарды у Неймарка и Гундсмарка. Гренадеры, прибывшие с Рейна, были разбиты в этих двух стычках. Австрийцы продолжали отступать к Вене. Пятого числа я прибыл в Юденбург; два дня спустя эрцгерцог, успевший получить ответ из Вены, куда он отправить мое письмо, прислал просить перемирия, чтобы условиться о заключении окончательного мира. Я с радостью согласился; положение мое было блестяще, но не твердо. Я чувствовал себя не в силах нанести решительный удар Австрии, потому что Рейнская и Самбро-Маасская армии, несмотря на их превосходство над неприятелем после отъезда эрцгерцога, стояли в бездействии на кантонир-квартирах на левом берегу Рейна, и я долго не мог ожидать от них никакой помощи; это даже заставило меня думать, что мною хотели пожертвовать и дать разбить меня. Кроме этого, я справедливо беспокоился о сохранении моих сообщений.

Жубер начал действовать успешно; разбив раздельно Кернена на Лависе 20-го марта, и Лаудона при Неймарке 22-го, он дошел до Бриксена. Керпен отступил к Штерцингу, а Лаудон в Меранскую долину; но скоро положение дел изменилось. Тирольцы народ воинственный, независимый, и набожный; австрийское правительство употребило все старания, чтоб восстановить их, представляя нас врагами религии; неразлучные с войною бедствия еще более ожесточили их. При воззвании графа Лербаха(6) они взялись за оружие. Более 10 000 тирольцев присоединилось к Лаудону, и это дало ему средство перейти в наступательное положение, двинувшись на Ботцен, в долину Эча. Жубер мог бы помериться силами с неприятелем, но после дела на реке Талиаменто я послал к нему предписание свернуть к Каринтии. Окруженный неприятелями, он полагал, что должен поспешить присоединиться ко мне чрез долины Риенцы и Дравы; 5-го апреля выступил он из Бриксена и двинулся чрез Прунекеч и Линц на Виллах; движение чрезвычайно смелое, произведенное им среди страны, восставшей против нас, и без малейшей потери. Таким образом, Тироль был очищен нами до самого Трента. Кернен двинулся чрез Раттенберг и долину Зальцы к Мурау на соединение с эрцгерцогом. Лаудон, подкрепленный Тирольской милицией, спустился вниз по Эчу, опрокинул слабые отряды, прикрывавшие реку и двинулся к владениям венецианским, где все было в смятении.

Сенат, раздраженный нашими действиями во время бунта в Брешии, жаждал мщения. Приближение Лаудона было знаком общему восстанию народа, приведённого в ярость против нас представителями их олигархии, и в особенности духовенством. В Вероне повторились сицилийские вечерни: все французы, находившиеся в городе, были перерезаны. Генерал Баллан(7), командовавший там нашим отрядом, заперся в замке с 3 000 человек, Он был осажден с одной стороны Лаудоном, а с другой инсургентами, поддержанными войсками под предводительством генерала Фиораванти, посланными венецианским сенатом.

Но перемирие Юденбургское, объявленное Лаудону, принудило его возвратиться в Тироль. Венецианцы, предоставленные собственным силам, не могли устоять против 15-ти тысячного корпуса, составленного генералом Виктором из его дивизии и различных гарнизонов, оставленных в городах Ломбардии, под начальством Кильменя. Фиораванти положил оружие, и инсургенты были совершенно рассеяны.

Между тем я всеми силами старался о заключении мира. Кроме этих происшествий, грозивших лишить мою армию сообщений, меня страшило и то, что жребий войны должен будет решиться под стенами Вены, где все выгоды перейдут на сторону противников. Правда, с присоединением ко мне войск Жубера и Бернадотта у меня снова стало 50 тысяч войска; но рейнская армия стояла все еще в бездействии в 150 лье за мной, и эрцгерцог мог противопоставить мне превосходные силы, будучи поддержан венгерским поголовным ополчением и волонтерами, которые, без сомнения, явились бы к нему в значительном числе, при виде опасности для столицы, к тому же я приобретал столько же славы, дав мир Европе, как и войдя победителем в столицу императора. Кабинет венский чрезвычайною поспешностью в переговорах ясно обнаружил, до какой степени он страшился меня, и я вполне воспользовался этим, предписав условия. 18-го апреля они были предварительно заключены в Леобене, где находилась моя главная квартира.

В это время Гош перешел Рейн в Нёйвиде со своей превосходной армией, и вступил 23-го февраля во Франкфурт, после ряда беспрерывных успехов над слабым противником своим, Вернеком(8). Моро также удачно переправился 20-го числа в Келе, и Старрай, не будучи в состоянии удержать его стремления, был оттеснен до Раштадта.

Месяцем раньше эти два движения, перенеся 120 000 нашего войска на берега Инна, могли бы дать решительный оборот войне и, может быть, обеспечили бы для Франции мир еще более выгодный, спася самостоятельность Венеции.

Я поспешил очистить родовые австрийские земли и вывести мои войска в венецианские владения. Я показывал вид, что желаю доказать этому императору мое искреннее желание мира; но на самом деле я был рад случаю приблизиться к моим сообщениям. Враждебные действия Венеции в эту пору были для меня самым счастливым случаем, доставив возможность исполнить обещание, данное мною в Леобене, вознаградить Австрию за уступку Бельгии и Ломбардии, Я был бы очень затруднен, если бы поступки венецианцев не дали мне предлога располагать частью их областей, с помощью возмущения демократической партии, произведённого секретарем нашего посольства Виллетаром, войска мои заняли Венецию 16-го мая. Олигархическое правление было уничтожено. Венецианские патриоты еще льстили себя надеждою, что я допущу учредить демократию в их республике, но ее судьба с этой поры зависела уже от хода наших мирных переговоров с Австрией. Сначала хотели допустить политическое существование республики, вознаградив ее полученными от папы легатствами за уступку Фриуля; но этого не позволил сделать новый оборот наших переговоров. К тому же я полагал, что уступка Венеции императору будет уступкой временною, которую мы непременно возвратим при первой войне.

Разбирая это событие со строгим беспристрастием, нельзя не сознаться, что Венеция принесена была в жертву обстоятельствам. Но этого требовала политика. Республика отвергла союз наш. Она уже не скрывала своей ненависти к нам. За участие в делах Брешии венецианцы перерезали французов в Вероне. Война была объявлена не словами, а действиями, и завоевание, бесспорно, принадлежало победителю. Если бы требовалось только покорить владения Венеции на твердой земле, война была бы окончена менее чем за неделю. Но положение Венеции, окруженной со всех сторон водой, спасало ее от наших ударов. Нужно было только не допустить ее отдаться англичанам, в руках которых она бы навсегда осталась недоступной для нас; а достигнуть этого мы могли не иначе, как посредством партии наших приверженцев, которые призвали бы нас на помощь, и воспрепятствовали бы распоряжениям к сильной и упорной обороне. Таковы были причины произведённого Виллетаром восстания, следствием которого было установление временного правительства. Потомство решит, должны ли мы были прибегнуть к этому действию, которое отклонило от нас новые кровопролития и потери, необходимые для покорения Венеции, и не позволило нашем у непримиримому врагу утвердиться на этом пункте, который сделался бы недоступен для нас в руках англичан. Враги наши представили поступке этот как нарушение всех прав народным. Но избиение французов в Вероне и смерть капитана Ложье, убитого на своем корабле в гавани Венеции, служат нам извинением, особенно, если принять в соображение, что, при занятии Венеции, я был еще намерен сохранить самостоятельность ее и вознаградить за уступки присоединением новых владений на правом берегу По.

Впрочем, Данцигу, Эльбингу и Торну было еще страннее, из вольных городов сделаться прусскими областями, нежели Венеции попасть через мои руки во власть австрийского императора. Возгласы моралистов не могут изменить порядка дел этого мира. Историк Ботта(9), с восторгом приводя в сочинении своем филиппики венецианских проповедников, призывавших народ к убийствам, находить, что мы очень дурно делали, поступая с ними как с неприятелями! Вот как пишут историю!..

После этих событий я расположил мою главную квартиру в Пассериано, близ Удине, и ожидал уполномоченных от императора для заключения окончательного мира. 24-го мая я подписал в Монтебелло предварительное условие с герцогом Галло(10), чтобы ускорить ход переговоров. Но кабинет венский отказал в ратификации его, и я уехал в Милан, с намерением заняться устройством цизальпинской республики, присоединить к ней земли, которые должны были войти в ее состав, и показать этим Австрии, что уже нельзя изменить этого положения. Модена, Реджио, Бремшиа, Бергамо, Феррара и Болонья были присоединены к Ломбардии, и составили одно государство, в котором считалось до трех миллионов жителей. Я видел, как оживал народный дух и восхищался этим. Уже итальянцы чувствовали, что они ничем не хуже имперцев. Я укрепил их моральные силы, сделав их участниками нашей славы.

Из Милана я управлял демократическими переворотами, низвергшими генуэзскую олигархию и приведшими в полную от нас зависимость лигурийских нововводителей. Перевороты в Вальтелине усилили цизальпинскую республику, присоединением к ней этой области. Образование цизальпинской республики было торжественно объявлено 9-го июля.

Постоянные сношения генуэзцев с нами в течении трех столетий обратили Геную некоторым образом во французскую гавань. Нигде не имели мы столько приверженцев. Только одни представители олигархии, боясь демократических идей, клонилась на сторону наших неприятелей.

Директория, заботясь об уничтожении аристократии во всех мелких соседних государствах, не могла забыть Геную. Еще в июле 1796 года она предписала мне требовать удовлетворения от сената за некоторые понесенный ею оскорбления; но тогда я боролся с Вурмзером, и потому удовольствовался одними денежными вознаграждениями. Между тем агенты Директории, по наущению нашего посланника Фейпу, пользовались каждым удобным случаем, чтоб усилить здесь влияние партии демократов; и успехи их были так быстры, что сенату скоро стала угрожать та же участь, какая постигла Венецию.

Игра в мяч подала первый повод к народному восстанию. 9-го мая толпа черни обезоружила войско, овладела всеми воротами и составила комитет, который должен был требовать разных преобразований от сената; сей последний, будучи слишком слаб, чтобы отразить удар силою, предложил выбрать судьей в этом деле Фейпу, главную пружину возмущения, обязавшись заранее согласиться на все перемены, которые он признает нужными. Некоторые патриции, более решительные, вооружили угольщиков и крестьян соседних деревень и в кровопролитной схватке на улицах и площадях, сенат остался победителем. Возвратясь из Монтебелло в Милан, я узнал об этих событиях. Я всегда смотрел на Геную, как на самое полезное присоединение, которое могло упрочить завоевания наши в Италии. Эта обширная крепость, расположенная на вершине скал, против которой трудно вести правильную осаду, могла быть для нас ключом Ломбардии, когда Пьемонт не принадлежал вам, и не было еще симплонской дороги. Для меня было все равно, повинуется ли Генуя дожу из патрициев, или заговорщикам-плебеям, собиравшимся у аптекаря Морандо или в ложе Банки; я хотел только, чтобы там первенствовала французская партия. Но как мы сами принадлежали тогда к демократии, то я не должен был допустить торжества олигархии. Я послал в Геную одного из моих адъютантов узнать подробно о состоянии дел и условиться обо всем с Фейпу.

Призванный сенатом для разрешения этого дела, я тотчас же потребовал освобождения всех французов и предводителей революционной партии, и взятия под стражу всех важнейших лиц со стороны противников. Несколько дней спустя депутация сената, прибывшая в Милан с Фейпу, подписала вместе со мною в Монтебелло положение, уничтожавшее олигархическое правление в Генуе. Этот необыкновенный акт, в котором Франция явилась посредницею между древним правлением и генуэзским народом, состоял из 12-ти статей. Верховная власть предоставлялась собранию целого народа; законодательная вверялась двум представительным советам, составленным один из 300, а другой из 150 членов; исполнительная власть вручена была сенату из 12 членов, под председательством дожа. Как сей последит, так и сенаторы должны были избираться обоими советами. До приведения в исполнение этого положения, власть вверена была комиссии из 22 членов, под председательством прежнего дожа. Этот образ правления нисколько не был приспособлен ни к нравам, ни к местным обстоятельствам. Небольшой генуэзской республике невозможно было иметь представительное правление из 450 членов, не получавших жалованья, не подпав под власть аристократии богатства, самой худшей из всех аристократий. Но я не заботился об улучшении положения Генуи: я старался, напротив, скорее довести ее до желания быть присоединенною к Франции.


(1) Бальбо — (Balbo, граф Чезаре) — итальянский государственный деятель и писатель; род. в Турине 21 нояб. 1789 г., во времена директории был сардинским посланником в Париже, после реставрации — посланником в Мадриде; ум. 4 марта 1837 г. Кларк — Анри-Жак-Гильом (фр. Henri-Jacques-Guillaume Clarke; 17 октября 1765 — 28 октября 1818, герцог Фельтре) — французский военачальник, военный министр Наполеона I, при Реставрации маршал Франции (1816).

(2) Ландрие — французский полковник, участник кампании 1797 г. в Италии.

(3) Виктор — Клод-Виктор Перрен (фр. Claude-Victor Perrin; 7 декабря 1766, Ламарш, — 1 марта 1841, Париж) — маршал Франции (1807), герцог де Беллуно (1808–1841). По неясной причине известен не как маршал Перрен, а как маршал Виктор. Барагэ д’Илье — Луи Барагэ д’Илье (фр. Louis Baraguey d'Hilliers; 13 августа 1764, Париж — 6 января 1813, Берлин). Дивизионный генерал (c 10 марта 1797 года). 16 сентября 1808 года получил графский титул. Отец маршала Франции Ахилла Барагэ д’Илье.

(4) Лузиньян — Луизиньян де, Франц Йозеф, (Franz Joseph, Marquis de Lusignan).

(5) Баялич — Байялич фон Байяхаза, Адам, (Adam Bajalics von Bajahaza).

(6) Лербах — граф Людвиг фон Лербах, граф — австрийский дипломат (1750–1805).

(7) генерал Баллан — Антуан (Antoine Balland) — дивизионный генерал.

(8) Вернек — Вернек, Франц фон, (Franz von Werneck).

(9) Ботта — (Botta), Карло-Джузеппе; 1766–1837, итал. историк и поэт, сторонник франц. революции, 1800 член законодательного корпуса в Пьемонте, с 1803 жил во Франции, после реставрации ректор акад. в Руане.

(10) герцог Галло — Галло Марцио Мастритти (маркиз, позднее герцог Gallo, 1753–1833) — неаполитанский государственный деятель, министр иностранных дел при Иосифе Бонапарте и Мюрате.

Глава 4

Положение англичан в Индии. Египетская экспедиция. Взятие Мальты. Вступление французов в Александрию. Сражение при пирамидах. Взятия Каира. Дезе покоряет Верхний Египет. Поход в Сирию. Возвращение в Египет. Турки выходят на берег при Абукере. Они разбиты. Бонапарт возвращается во Францию.

Торжество, с которым приняли меня в столице, сделало бы гордым самого скромного человека, одушевило бы самого ничтожного честолюбца. Я уже мог надеяться достигнуть всего во Франции; но, чтобы вполне воспользоваться моим положением, нужно было привязать к себе народ и выждать, пока директория совершенно лишится доверия. Франция признала меня своим героем; но этого было мало. Чтоб сделаться главою государства, нужно было быть его спасителем и восстановителем.

Каковы бы ни были мои права на благодарность Отечества, они не позволяли мне низвергнуть правительство, которому я был обязан и моим быстрым возвышением и частью славы моей; надобно было, чтоб оно само себя уничтожило своей неспособностью и несчастиями, которым подвергало Францию: тогда только я мог явиться в глазах народа, как спаситель Отечества, знал, с кем имел дело, и потому не сомневался, что рано или поздно это должно случиться. Стоило только оставить Директорию действовать по собственному произволу; порядок вещей, даже без слабых, ограниченных умов их, изменился бы непременно. И в самом деле: или Директория достигла бы полновластия и, подобно комитету общественного спокойствия стала бы диктаторствовать в государстве, или ее уничтожила бы анархия, подобно исполнительному совету 1792 года, в обоих случаях падение было неизбежно.

Роль, которую я должен был разыгрывать в ожидании возвышения, была затруднительна. Мне дали громкое, но пустое, мечтательное звание главнокомандующего английской армией. Этим напрасно хотели испугать лондонский кабинет, когда ничего еще не было приготовлено к войне с англичанами. Можно было только отрядить в Ирландию тысяч 20 или 30 войска; предприятие, конечно, выгодное; но для меня оно было слишком ничтожно; а с моею головою я не мог жить, сложа руки в Париже. Директория смешивала свои возгласы с восторженными кликами народа; но я знал, что Ревбель и Мерлень были против меня. Они обвиняли меня в том, что я заключил мир с Австрией, а не пошел в Вену, утверждая, что это было бы верное средство возмутить Германию; то есть, это принесло бы Ревбелю удовольствие устроить несколько демократических республик на развалинах римской империи. По их мнению, это должно было утвердить преобладание Франции над всеми её соседями. Они не рассчитывали того, что поднять империю против Австрии не так легко, как произвести революцию в Риме или Милане; или, лучше сказать, они не знали, что нигде народ не был так мало расположен к их утопическим предположениям, как в землях, подвластных Австрии. Их глухие возгласы против меня становились невыносимы. Нужно было пристать к какой-нибудь партии, из которых каждая старалась склонить меня на свою сторону. То агенты роялистов старались доказать мне невозможность существования республиканского правления во Франции и убеждали восстановить монархию; то республиканцы жаловались на директорию за её посягательства на свободу народную, и хотели, чтобы я был новым Гракхом(1). Мне нужно было или стать на стороне Директории, или составить заговор против нее; но от первого я уже отказался решительно, а начать второе было еще рано. Благоразумие советовало мне удалиться; но удалиться с блеском. Я знал, что скрываясь с глаз толпы, нужно сильно поразить её внимание, чтоб остаться в памяти, а для этого надобно было выбрать что-нибудь необычайное: люди любят, чтоб их изумляли. Я получал много безымянных писем, предварявших меня о затруднительной роли, которую начинал я играть во Франции. В одном из них мне советовали создать себе государство в Италии, подобно тому, как хотел сделать Дюмурье в Бельгии; но этот план был слишком мечтателен: я поговорю о нем впоследствии.

Договариваясь о мире в Кампо-Формио, я упомянул вскользь об экспедиции в Египет; хотя тогда я вовсе не думал сделаться исполнителем этого проекта, который был одобрен Талейраном. Возвратясь в Париж, я предложил приступить к этому делу. Последствия могли быть огромными, и этого было достаточно, чтобы заставить меня за него взяться.

Весьма естественно, что большая часть директоров, которым не нравились моя известность и привязанность народа ко мне, с восторгом приняли предложение, избавлявшее их от опасного посредника. Я сам предупреждал их желания, добровольно удаляясь из Франции.

Некоторые государственные люди хотели удержать меня, давая чувствовать, что, судя по тому положению, в котором я находился, мне должно надеяться завладеть кормилом государства. Я отвечал им, что время еще не настало, и что я хочу приобрести новые права на их доверенность.

Мы не имели точных сведений о том, что делалось в это время на востоке, потому что потеря Пондишери, и положение, в котором находилась республика, не давали ей возможности заниматься делами Индии; но мы знали, что Типпо-Саиб, владыка мизорского государства, которое основал Гидер-Али(2), предлагал Людовику XVI еще в 1788-м году изгнать англичан из Индии, требуя для этого только 8 000 европейцев и достаточного числа офицеров для начальствования над его войсками, и что Людовик XVI отказал ему, не желая начинать морскую войну в то время, когда ему угрожало внутреннее беспокойство. Мы знали также, что англичане отмстили Типпо-Саибу за это предложение, помогая Низаму действовать против него, и осадив его в Серингапатиаме, предписали ему в 1792 году мир, по которому он лишился части своих владений. Из этого ясно можно было заключить, что мы могли надеяться на помощь мизорского султана. Нам также было известно, что Маратты, враги Моголов и мусульмане, ненавидят столько же и английскую компанию, и потому не трудно было сделать их своими союзниками.

Чтобы вполне оценить выгоды египетской экспедиции, надобно знать положение Индии в это время, и потому возвратимся на несколько лет назад.

Татарский государь Авренг-Зеб(3), современник Людовика XIV, распространяя завоевания своих предшественников, основал посреди Индии могольскую империю. Она имела не менее 50 000 000 жителей, давала 900 000 000 доходу, могла выставить 800 000 войска, и состояла из большого числа областей, управляемых субобами и набобами. Завоеватель этот умер в 1807 году. Могущество деспотических династий на востоке так непрочно, что сорок лет спустя наследники его, воюя в одно время и со своими вассалами, и с грозным персидским шахом Тахмас-Кули-Ханом, и с Мараттами, были вынуждены просить помощи у европейцев, уступив им за то несколько провинций.

Трудно сделать совершенно определительный очерк всех происшествий последнего полувека, на берегах Ганга. Они имеют свой особенный характер и скорее похожи на арабские сказки, нежели на историю. Возвышение и упадок множества мелких деспотов беспрестанно изменяли границы областей; но достаточно схватить одни главные черты, чтоб объяснить положение Индии, во время первых революционных войн, когда я обратил мое внимание на восток.

В половине XVIII века Ост-Индская компания(4) в первый раз приняла участие в ссорах владетелей этих стран. Здесь, как и в Европе, политика Англии заключалась в том, чтоб управлять государствами, разделяя их. Компания искусно достигала своей цели и скоро завладела важнейшими участками здешних земель, то поддерживая индейских владельцев в войнах против мусульман могольской династии, то действуя против первых, когда они делались слишком сильными.

При начале Французской революции Индию составляли четыре главные мусульманские государства: на юге владения Типпо-Саиба, султана мизорского; на севере империя Великого Могола, где власть номинально принадлежала Шах-Аламу, а на самом деле его первым сановникам; еще далее на север Белуджистан, страшный изуверством и воинственностью своих обитателей; Кандагар и Кабул, которым овладел Заман-Шах, государь Афганистана(5). Наконец, в середине полуострова было замечательное государство Мараттов, основанное Севаджи, индийским владетелем, который, утвердившись в саттарахском государстве, присоединил к нему большую часть завоеваний Моголов в Декане. Вскоре после его смерти мелкие владельцы, платившие ему дань, отложились от его наследников, владычество которых, постепенно уменьшаясь, заключилось наконец в одной крепости Саттарахе. Признавая по наружности права этой династии на престол, Пейшва, первый министр, завладел западной частью полуострова и основал там королевство Пунах. Махададжи-Синдхия сделал то же на севере и на востоке и, разбив войска Измаил-Бея, и помогая Шах-Аламу против жестокого Гулям-Кадира, достиг наконец того, что восстановил преобладание Мараттов в землях великого Могола, захватил всю власть, правя под его именем, и оставил ему только дворец с незначительным содержанием, в единственное наследство от колоссального могущества Авренг-Зеба.

Махададжи-Синдхия был поддержан в своих действиях войском европейским, или лучше сказать, устроенными обученным по-европейски де Буанем, савойским офицером(6). Этот знаменитый Маратт умер в 1794 году, и племянник его Даулат-Рау, хотя не наследовал способностей дяди, но, придерживаясь его системы, удержал свою власть в Моголе и даже успел в 1796 году распространить свое могущество до владений Пейшвы, посадив на престол пунахский Баджи-Рао, который и оставался постоянно в совершенной его зависимости. После де Буаня, начальство войска было вверено генералу Перрону. Оно состояло из пяти бригад, совершенно устроенных по-европейски, из 34 000 хорошо обученной пехоты и многочисленной кавалерии.

Третье государство Мараттов, управляемое раджой Берарским, лежало к северу от Декана. Хотя оно уступало в могуществе двум первым, однако же было одно из сильнейших в союзе. В Мальве царствовал род Голькара; кроме того Мараттами управляли до двадцати мелких владельцев, независимых от главных государств.

Из этого видно, что Маратты составляли сильный союз, довольно похожий на германскую империю, от которой они отличались постановлениями, силою главных государств и частыми изменениями, следствием внутреннего устройства каждого и обычаев востока. Индийский союз этот имел в самом деле странной состав. Главный, наследственный раджа, обладавший обширнейшими областями без полновластия над ними, окружен был владениями двух своих сановников, которые, мало того, что сделали свои должности также наследственными в своем потомстве, делили еще между собою земли государя.

Но великий Могол был еще более достоин сожаления. Он раздавал короны, и не мог ни одной удержать для себя. Это был, так сказать, государь без подданных, деспот, который не мог заставить себе повиноваться. Он продавал право неограниченной власти в своих провинциях; был беден, хотя вся монета в Индостане чеканилась с его изображением; хвастал тем, что имел данниками сильных государей, хотя от их великодушия зависели даже средства его содержания.

Тонкая политика лорда Клайва, глубокий макиавеллизм Гастингса, и мудрые действия лорда Корнуолиса(7) достигли своей цели. Они заставили компанию обратить все внимание на многосложные разнородные выгоды этих земель, и с видом миролюбия брать участие в их распрях. Она всегда являлась посредницей, помогала слабейшему для того, чтоб поделиться с ним добычей, приобретенной от сильнейшего, который становился ей опасен. Таким образом, с помощью Мараттов и Низама, победила она в 1792 году Типо-Саиба, которому не могла простить его посольства к Людовику XVI, имевшего целью вытеснить ее из Индии.

Два года спустя Маратты сделали с двухсоттысячной армией нападение на Низама, и покорили часть его владений, в то время, когда компания, усыпленная своими успехами, не думала помогать этому государю, бывшему под её покровительством.

Недовольный ли слабым участием компании, или желая, может быть, возвратить свою независимость, он поручил одному офицеру, Раймонду, устроить для него 15 000 армию по-европейски, и на содержание её отдал ему богатую провинцию.

Типпо-Саиб дышал мщением после несчастного договора в Серингапатнаме, лишившего его половины владений. Франция, раздираемая безначалием, потерявшая Пондишери, совершенно пренебрегала теми выгодами, которые легко бы приобрела, если бы воспользовалась ненавистью государств Индостана к английской компании. Ни одного человека, ни одного корабля не послала она в Индию, и, судя по беспечности губернаторов Иль-де-Франса, можно было думать, что они не знают даже о существовании обоих полуостровов Ганга. Трюге был единственный человек, который предложил в 1796 году подать помощь мизорскому султану, но проект его, основанный на возможности устроить в Иль-де-Франсе несколько батальонов из негров, остался вовсе без исполнения. Для достижения желанной цели необходима была хотя малая часть старых войск, а республиканское правительство не сделало для этого никаких распоряжений.

Несколько искателей приключений едва не исполнили того, что было оставлено без внимания Людовиком XVI из слабости, и комитетом общественного спокойствия из неопытности в управлении колониями. Риппо, корсар, брошенный на берег Мангалоры, был приведен к Типпо-Саибу, известил его о победах республиканских войск, и пробудил в нем надежду получить помощь от старых союзников своего отца. Султан отправил посольство в Иль-де-Франс с предложением союза Директории, столь хорошо обдуманного, что ни один европейский дипломат не нашел бы в нем ничего, кроме обоюдных выгод. Ответ губернатора, Малартика(8), доказывает, что он не сумел оценить замыслы Типпо-Саиба; он отправил однако к нему человек тридцать унтер-офицеров и артиллеристов, заставив отпускать им большое содержание; но они унизили только французский мундир своими революционными выходками, и своим поведением дали компании предлог напасть на султана. Все заставляет думать, что Директория вовсе не получала достоверных сведений об этих происшествиях.

Между тем Типпо-Саиб старался потушить раздоры Мараттов и вооружить Пейшву и Синдхия против компании; простирая свои виды еще далее, он искал даже союза с Заман-Шахом.

Силы этих государств в совокупности могли составить 50 000 человек, устроенных по-европейски и сверх того 300 000 вооруженных индейцев. Если бы смелое войско Мараттов, рыцарская храбрость Раяпутов(9) и честолюбие всех владельцев приняли одну общую цель, и совокупно устремились к освобождению Индии: то нет никакого сомнения, что такое грозное ополчение восторжествовало бы над Англией, особенно, если бы еще была там хоть одна французская дивизия с опытным начальником, который бы мог управлять союзными войсками и распоряжаться всеми их действиями.

Компания была тогда в союзе только с двумя или тремя незначительными набобами и Низамом; но и сей последний, отослав обратно английские батальоны своей гвардии, и вверясь совершенно Раймонду, заставлял думать, что он, рано или поздно, примет политику своего предшественника, сражавшегося под знаменами Гидер-Али-Хана.

Но компания была уже сама по себе страшна, потому что три президентства, ее составлявшая, равнялись трем сильным государствам. Главнейшее, включая Калькутту, Бенгаль, берег Орикса и богатую равнину от Ганга до Уда, было средоточием владений и не уступало самой Англии ни в могуществе, ни в богатствах. Второе, в Декане, состояло из земель, окружавших Мадрас, главный город его, и наконец третье, в Бомбее, заключало Суратский и Малабарский берега, и сверх того конторы, основанные у Персидского залива. Войско их могло простираться до 25 000 европейцев и 60 000 хорошо обученных сипаев.

Таково было положение Индии в то время, когда я решился открыть с ней прямое сообщение. Я был уверен, что это вернейшее средство поразить Англию в сердце, потому что тогда Индия была для нее все. Потеряв владения на твердой земле Америки, она не могла более властвовать на этом богатом полушарии. Египетская экспедиция имела три цели: основать французскую колонию, которая могла бы заменить для республики С. Доминго и все острова, доставлявшие ей сахарный тростник; открыть мануфактурам путь к сбыту своих изделий в Африке, Аравии и Сирии, и передать в руки нашей торговли все товары этих стран; наконец, основать операционную базу в Египте, чтобы двинуть на Инд 50 000 войска и произвести восстание Мараттов, индусов, мусульман, народов, одним словом, всех притесняемых компанией в этой обширной стране. Хорошая армия, составленная частью из европейцев, частью из новонабранных жителей тропических стран, с 10 000 лошадей и таким же числом верблюдов, имеющая с собой на 50 или 60 дней жизненных припасов, на 5 или на 6 дней воды, и артиллерию из 150 полевых орудий с двойным запасом зарядов, могла бы месяца в четыре достигнуть берегов Инда. Песчаные степи и пустыни не препятствуют походу войска, при достаточном количестве верблюдов и дромадеров.

Экспедиция эта должна была дать высокое мнение о могуществе Франции, обратить всеобщее внимание на своего исполнителя, изумить и устрашить Европу своею смелостью. Этих причин было для меня достаточно, чтобы предложить ее. Египет был данник Порты, древнейшей союзницы Франции, потому что со времен Франциска I она не переставала быть всегда с нашей стороны. Но как Мамелюки(10), настоящие владетели, а, следовательно, и защитники жителей, что диван, который вел войну с виддинским пашой Пасван-Оглу и с Вехабитами, и был до того слаб, что терпел независимость многих пашей, отказавшихся повиноваться, не станет поддерживать наших неприятелей для того, чтоб удержать одно пустое имя верховной власти, которую, впрочем, в случае надобности, мы могли бы, как и Мамелюки, признавать над собою. Можно было ожидать, что не трудно будет уверить диван в нашем дружественном к нему расположении, если это поручено будет искусному дипломату. С этою целью назначен был в Турцию Талейран, совершенно уверенный в успехе его посольства, я не переставал торопить приготовления к моему отъезду.

Чтоб отвлечь внимание неприятелей от гаваней средиземного моря, где все было в движении, я воспользовался званием главнокомандующего английской армией, и поехал осматривать гавани северного берега. Прибыв в Антверпен, я совершенно удостоверился при виде бассейна Шельды в неисчислимых выгодах, какие можем мы получить от этого важного места. Он произвел на меня то же впечатление, какое вид прекрасной Невы сделал на Петра Великого.

Между тем новая буря собиралась на политическом горизонте Европы. После отъезда моего из Раштадта, конгресс начал переговоры для утверждения мира с империей. Французские уполномоченные не без труда достигли согласия на уступку левого берега Рейна, потому что уничтожение курфюршеств Майнца, Трира и Кельна производило совершенный переполох в составе Германии. Но сильнейшие государства соглашались на обращение духовных владений в светские, потому что надеялись получить значительные приобретения. Австрия полагала получить архиепископства Зальцбург, Пассау и Трент; Бавария — епископства во Франконии (Вюрцбург, Бамберг и Эйхштедт); Пруссия — Мюнстер, Надерборн и другие.

Вследствие этого за главное основание была принята обширная система вознаграждений, и левый берег Рейна признан границею Франции. Но дела не могли так оставаться, потому что сильная буря собиралась уже на политическом горизонте. Очевидно, что занятие Швейцарии, образование лигурийской республики и перевороты в Риме разрушали Камио-Формийский мир, и что Австрия, допуская выполнение всех условий этого трактата относительно Германии, должна была теперь требовать того же и от директории, которая слишком далеко зашла, придерживаясь пропаганды, чтобы возвратиться назад.

Англия спешила воспользоваться несправедливыми поступками директории, чтобы снова вооружить Европу на Францию, и начала восстановлять против нас Россию, Вену, Берлин, Турин, Тоскану и Неаполь. Она скоро убедилась, что нет ничего легче, как составить новую коалицию.

Правда, что восшествие на престол императора Павла I изменило ход дел на севере. Везде носилась молва, что смерть Екатерины остановила заключение договора с Англией о денежном вспоможении. Уже указом её обнародован был рекрутский набор 130 000 человек. Желала ли императрица принять участие в войнах европейских, или предпринимала поход в Турцию, или, наконец намеревалась отомстить молодому Густаву, будущему королю шведскому, неизвестно; но во всяком случае нужно было ожидать с этой стороны важных событий.

Первой заботой императора Павла I было остановить эти приготовления к войне. Он изъявил желание вступить в союз с королем прусским и предался совершенно внутренним делам своей огромной державы.

Эти доказательства мирного расположения не замедлили подействовать на общую доверенность, и первым следствием их было возвышение курса ассигнаций, поднявшихся даже выше своей первоначальной ценности: разительный пример того, как огромны были способы России к исполнению величайших предприятий. Но мирные отношения продолжались недолго. Лондонский кабинет решился вовлечь императора Павла I в войну против Франции и не упустил ничего из виду, чтобы достигнуть своей цели. Старались убедить его, что выгоды России не позволяют допустить Австрию изнемочь под могуществом соперницы, постоянно поддерживавшей, несмотря на маловажность этой причины — она произвела Порту; свое действие. К несчастью, скоро нашлись и другие: уступка Франции Ионических островов, дела в Швейцарии и Пьемонте заставили петербургский кабинет и российского императора, бывшего, по Тешенскому договору, порукой сохранения германской империи, не оставаться долее чуждыми неизбежных переговоров.

Странное происшествие обнаружило директории неприязнь австрийцев. Бернадотт, назначенный посланником в Вену, празднуя день победы, одержанной над австрийцами, выставил над домом своим трехцветное знамя. Подобный поступок равно не понравился и кабинету, и народу. Дом посольства был окружен разорённою чернью, и Бернадотт, выказав всю республиканскую гордость, должен был видеть, как народ ворвался в дом его, сорвал и сжег знамя. На другой же день он оставил Вену.

Директория хотела объявить войну и вверить мне главное начальство. Я старался отклонить ее от этого намерения, доказывая, что Бернадотт не прав, и что если бы Австрия желала войны, то старалась бы избежать подобного разрыва, чтоб выиграть время для приготовлений.

Я скоро переменил мысли. Многие обстоятельства ясно показывали, что дела примут другой оборот. Мне хотелось отложить отъезд; но директория, удовлетворенная по делу Бернадотта, стала настаивать, и поставленный в необходимость погубить себя или повиноваться, я покорился её воле.

Восхищенная тем, что могла от меня отделаться, она согласилась на все мои требования. Я приготовился к отъезду в величайшей тайне; это было необходимо для успеха, и придавало экспедиции какой-то особенный характер. Никогда еще такие огромные приготовления не были произведены так скрытно.

10-го мая 1798 я был в Тулоне. 19-го я отплыл с 13-ю линейными кораблями, 6-ю фрегатами и транспортными судами, на которых было 25 000 десантного войска. Вскоре ко мне присоединились эскадры, вышедшие из гаваней Бастии, Генуи и Чивитта-Веккии, с 7 или 8 тысячами человек, назначенных участвовать в моей экспедиции; 9-го июня мы достигли Мальты.

Мы имели сношения с несколькими французскими рыцарями, более привязанными к родине своей, нежели к ордену, приходившему уже в упадок. Рыцари нас не ждали и не приготовились к обороне. Если бы я не завладел Мальтой, англичане не преминули бы взять ее; пост этот был необходим для сохранения наших сообщений с Франциею. Я опасался, чтобы воспоминание прежней славы не подало рыцарям мысли защищаться. Подобное обстоятельство могло замедлить и даже совершенно расстроить мое предприятие; к счастью, они сдались скорее еще, нежели я надеялся. Достаточно было нескольких демонстраций, чтобы завладеть одной из значительнейших крепостей в Европе.

Оставив в Мальте сильный гарнизон и дав нужные наставления на случай обороны, я окончил переезд мой с редким счастьем. Английский флот, везде нас искавший, перерезал линию нашего пути, не встретившись с нами. Адмирал Нельсон ранее нас прибыл в Александрию; но узнав, что мы еще не показывались там, отправился искать нас у берегов Сирии. 30-го июня вечером, мы достигли Александрии. В ту же ночь я начал высадку на рейде Марабу, а на другой день двинулся к Александрии с высаженной частью войск. Одна колонна шла по отлогому берегу Марабу, и произвела нападение со стороны новой гавани; две другие обошли город и атаковали его со стороны помпеевой колонны и розетских ворот. Многочисленные толпы покрывали стены и башни этого арабского города. Артиллерия моя не была еще выгружена; однако же колонны наши взяли приступом эту первую преграду; новый город и укрепления сдались в тот же день, обладание Александрией дало мне средство стать твердою ногою в Египте. Высадка продолжалась беспрепятственно. Армия моя состояла из 30 000 человек, разделенных на 5 дивизий, под начальством генералов Клебера, Дезе, Ренье, Бона и Мену(11) [меня обвиняли в том, что я хотел увезти с собою всех лучших генералов; но это клевета: опасаясь, не без основания, войны на твердой земле Европы, я предлагал Директории оставить Клебера и Деве. Она не согласилась].

У кавалерии моей, числом до 3 000, было не более 300 лошадей; остальных надлежало достать на месте. Должно было быстро завоевать Египет, чтобы не дать мамелюкам времени приготовиться к обороне. Страшнейшая и лучшая в свете кавалерия составляла главную часть их сил; пехота же не была в состоянии противостоять нашим войскам. Успех зависел от быстроты атак наших и от изумления, в которое они должны были привести неприятеля. Крестоносцы претерпели неудачи в Египте, потому что вели войну за веру; войска их, приведенные из стран отдаленных, боролись со всею массою исламизма, которого каждый приверженец, можно сказать, родился воином. Благодаря возмущению и независимости Мамелюков, мусульманское народонаселение было разделено. Нам должно было явиться друзьями Порты, и таким образом привлечь к себе значительную часть турок. Победа есть вернейшее средство склонять жителей на свою сторону; предлагая в одно время оливу и лавр, мы могли привязать к себе мирных жителей, угнетенных жестоким правлением воинственного племени.

Людовик IX употребил четыре месяца, чтобы достигнуть Каира, и там остановился в бездействии. Я решился поспеть туда в две недели и, не теряя времени, доканчивать свое предприятие.

6-го июля я оставил Александрию и направился на Раманию через степь. Дивизия Клебера двинулась на Розетту, овладела ею и соединилась со мною в Рамании. Дорогой мы имели первую схватку с мамелюками, отряд которых был опрокинут генералом Дезе, составлявшим мой авангард. Мы продолжали и движение к Каиру вверх по берегу Нила; но вход в столицу нужно было открыть победами.

13-го июля мы встретили Мурад-Бея(12), отважнейшего из начальников Мамелюков. Он расположился с 4 000 кавалерии близ деревни Шебрейссы, прикрыв правый фланг флотилиею. Ничто не может сравниться с красотой картины, представляемой этой африканской кавалерией. Красивые стати арабских лошадей, в богатой сбруе, воинственный вид всадников, блестящая пестрота их наряда, величественные, украшенные перьями чалмы их начальников, все это вместе составляло картину и новую, и любопытную. Прекрасная турецкая кавалерия далеко отстала от мамелюков. Бой завязался между флотилиями: неприятельская атаковала нашу, сопровождавшую движение моих войск вверх по Нилу. Чтобы освободить ее, я пошел на Мурад-Бея, устроившись в боевой порядок, употребляемый обыкновенно русскими в войнах против турок. Каждая дивизия составляла огромное каре, внутри которого находился обоз и малочисленная кавалерия. Эти каре, расположенные уступами, доставляли друг другу фланговую оборону. Напрасно мамелюки наскакивали на нас со всех сторон: встречаемые огнем артиллерии из наших каре, они не решились продолжать атаку и отступили к столице.

21-го июля мы увидели Каир. Уже несколько дней любовались мы пирамидами. Взгляд на эти мавзолеи, кажется, современные миру, и на славную кавалерию мамелюков, носящуюся по долине, произвел в солдатах моих изумление, смешанное с какой-то гордостью. Пользуясь таким расположением духа, я обратился к ним этим воззванием, которое, без сомнения, будет так же вечно, как и пирамиды, при которых я произнес его.

«Солдаты! вы пришли в эту страну, чтоб образовать ее, чтобы пронести просвещение на восток и освободить эти прекрасные земли от ига Англии. Вспомните ж, что сорок веков взирают на вас с вершин этих пирамид».

Мурад-Бей занял артиллериею деревню Эмбабе; в укреплениях поставлена была милиция, которую поддерживали 6 000 кавалерии из мамелюков и арабов. Я двинул мои каре. Дезе и Ренье пошли правым флангом вперед, чтобы отрезать сообщение Эмбабе с верхней долиной Нила; а дивизии Бона и Клебера атаковали ретраншементы с фронта. Мамелюки, заметив движение Дезе, понеслись на него всей массою; но их быстрые, отчаянные атаки ничего не могли сделать против стойкости и непоколебимого мужества каре. Чрезвычайная быстрота и горячность славных коней мамелюкских только увеличивали беспорядок в рядах их; отчаиваясь врубиться, они бросались в каре на верную смерть. Между тем войска, двинувшиеся на Эмбабе, овладели укреплениями. Неприятель, сжатый между линией наших каре и Нилом, обратился в бегство к верхнему Египту, потеряв в волнах Нила тысячи полторы человек. Весь стан его и 40 орудий достались нам в добычу [Вальтер Скотт, так много уронивший себя, взявшись писать, историю, решился сравнить сражение при пирамидах с битвою под Ватерлоо. Может ли существовать хоть какое-нибудь сходство между небольшим кавалерийским корпусом, половина которого погибает в волнах Нила, а другая несется по огромной равнине и двумястами тысяч пехоты с 800 орудий, искусно маневрирующими с той и другой стороны на полях Ватерлоо? Ни местные обстоятельства, ни распорядок битвы, ни роды войск, ни маневры их с обеих сторон, ни относительная важность дела, словом, ничто не даст и малейшей тени сходства. Это все тоже, что сравнить сражение Бородинское или Лейпцигское с Фермопильским. Если бы я привел Веллингтона(13) в то положение, в котором находились мамелюки, и если бы 60-тысячная армия не подоспела к англичанам на выручку, у них не осталось бы ни одного человека, чтобы принести в Лондон весть о поражении. Знаменитый английский романист гораздо выше стоял во мнении образованного света, пока писал свои исторические романы. Писать историю в наше время не так легко, как например разграбление Литтиха, которое Вальтер Скотт так хорошо представил в своем Кентин-Дорварде].

Эта блистательная победа, стоившая нам всего 200 человек, отворила мне врата Каира. Я вступил в столицу 25-го числа.

Ибрагим-Бей(14), начальствовавший мамелюками правого берега Нила, отступил к Бельбейссу. Мурад-Бей с мамелюками левого берега направился к верхнему Египту. Я послал Дезе его преследовать. Этот отличный генерал с горстью своих войск успел утвердиться в верхнем Египте и отражал Мурад-Бея, который, терпя постоянные поражения, не терял надежды, беспрерывно возобновлял свои попытки с изумительным постоянством.

Чтоб окончить наше завоевание, надобно было разбить Ибрагим-Бея. 7-го августа с дивизиями Ренье, Мену, Клебера и кавалерией я пошел на Бельбейсс. Ибрагим отступал к сирийской степи. Я следовал за ним. 11-го мая моя кавалерия настигла его арьергард и разбила при Сальших. У Ибрагима оставалось еще около тысячи всадников. Он ускакал с ними через степь и остановился в Газе. Я оставил Ренье в Сальшихе с приказанием укрепить этот пост, прикрывающий Египет со стороны Сирии. Дивизия Клебера завладела Дамиеттой, и тогда весь берег был в моей власти. Я возвратился в Каир c дивизией Мену.

До сих пор все шло хорошо; по крайней мере, я так думал; но, между тем, неудача, происшедшая от невыполнения моих приказаний, нанесла гибельный удар моим надеждам. Я несколько раз упорно настаивал, чтобы флот наш отступил в старый александрийский порт; если же это невозможно, то чтобы возвратился во Францию. Моряки наши утверждали, что фарватер этого порта не пригоден для прохода линейных кораблей. Измерение глубины, сделанное по моему приказанию, доказало, что по нему могут проходить 74-х пушечные, и я торопил адмирала Брюэса(15) войти в порт. Ему казалось это опасным. Он говорил, что его можно запереть тремя кораблями в этом дефиле, из которого потом нельзя будет выйти и предпочел держаться на море. Разгрузив свои корабли, он ожидал съестных припасов и стал на рейд у Абукира, в боевой порядок у самого берега, ожидая возможности возвратиться в Тулон или Корфу. 1-го августа при наступлении ночи он был атакован. Адмирал самонадеянно ожидал неприятеля, думая, что тот нападет на него с фронта. Но Нельсон смело провел несколько судов у самых отмелей, между нашей линией и берегом, прорвал центр, разбил и уничтожил левый фланг, поставив его между двух огней, в то время как правый оставался бездейственным зрителем этой странной битвы. Бой продолжался 36-ть часов и кончился уничтожением трех четвертей нашего флота. Адмирал Брюэс загладил отчасти славной смертью свою ошибку, столь гибельную для французского флота.

Это несчастие чрезвычайно уменьшило вероятность удачи нашей экспедиции, но еще не совершенно лишило меня надежды на успех, склонив жителей на свою сторону, нам можно было удержать в своей власти эту страну. Снабженные деньгами, офицерами и оружием, мы могли бы комплектовать войска свои, подобно мамелюкам, и я устремил к этому все мои усилия; но тут надо было преодолеть два могущественных препятствия. Первое было то, что война на море останавливала внешнюю торговлю, единственный источник богатства этой земли; второе препятствие была религия. Коран повелевает уничтожать неверных или делать их данниками; он не позволяет им повиноваться. В X, XI и XII веках догматы исламизма, которые были важными препятствиями христианам в Сирии, переродив войну в разбой и убийства, в которых Европа теряла миллионы людей. Если бы тот же дух одушевлял египтян в 1798 году, гибель наша была бы неизбежна. Малочисленное войско мое, не воспламененное фанатизмом, не могло бы и шести месяцев устоять против народонаселения из нескольких миллионов отчаянных мусульман. К счастью, Коран потерял много влияния своего при беспрерывных сношениях египтян с Европою. Существовавшая еще ненависть далеко не походила на изуверство X века. Я не терял надежды преклонить имамов и все мусульманское духовенство на мою сторону. Со времен революции французская армия была очень хладнокровна ко всем вероисповеданиям; даже в Италии солдаты наши никогда не ходили в церковь. Я воспользовался этим обстоятельством, чтобы уверить мусульман, что войска мои готовы принять магометанскую веру. Христиане различных вероисповеданий думали воспользоваться нашим пребыванием, чтобы освободиться от некоторых притеснений, терпимых ими в отправлении предписаний религии; но я всячески старался не вмешиваться в духовные дела и оставить их в том же положении. С восходом солнца являлись ко мне ежедневно шейхи главной мечети; их принимали с большими почестями, и я часто рассуждал с ними о жизни пророка и различных главах Корана. Я присутствовал при совершении многих их обрядов, и уважением к их обычаями вере успел внушить им полное ко мне доверие.

Следуя этой системе, я употребил все средства, чтобы успокоить Порту. Сделав высадку в Египет, я всячески старался доказать турецкому правительству, что я хочу только наказать беев, которыми оно было недовольно, подорвать торговлю англичан в Индии и сделать в Египте складочное место произведений востока. Я надеялся, что Талейран для этой же цели поедет в Константинополь; но хитрая лисица слишком боялась семибашенного замка. Талейран под различными предлогами передал поручениe другому, остался сам в Париже и дал полную свободу Англии и России возмущать против нас Порту. Однако ж она не смела еще действовать открыто, и только с уничтожением нашего флота решилась объявить войну; 1-го сентября Рюффен, наш поверенный в делах в Константинополе, заключен был в семибашенный замок.

До сего времени я имел основательные причины надеяться на успех учреждения колонии в Египте, который, казалось, уже успокоился; только изредка тревожили нас набеги мамелюков. Различные заведения, учреждённые в Каире бывшими при мне учеными, развлекали нашу скуку в этой чуждой стране. Устроены были мастерские, литейные и пороховые заводы, и вообще все пособия, какие доставлялись искусством войны. Разрыв с Портой разрушил наши блестящие надежды.

Слух о войне быстро разнесся по Египту и произвел всеобщее волнение. Лишь только глава мусульман объявил себя против нас, мы сделались в глазах народа неверными собаками, которых закон велит истреблять. 22-го октября закипел бунт в Каире. Генерал Дюпюи(16), там начальствовавший, и до 300 человек наших солдат и офицеров были изрублены. Необходимо было прибегнуть к строгим и решительным мерам. Войска мои, расположенные вокруг города, ворвались в него и умерщвляли всех, кто попадался с оружием в руках. После двух дней самого ужасного кровопролития, тишина была восстановлена, и этот укрощенный бунт еще более упрочил наше могущество в Египте; к тому же Дезе окончил завоевание верхнего Египта и разбил остатки мамелюков при Седимане.

Отдых наш недолго продолжался. Я узнал, что турки собрали армию в Анатолии, с намерением проникнуть в Египет по восточному берегу Средиземного моря. Джезар, паша Сен-Жан-д'Акрский(17), уже заготовил магазины для прохода этой армии, которую он должен был усилить собранными в Сирии войсками. Лучшее средство против этого было тотчас же поспешить уничтожить все приготовления Джезара, прежде чем оттоманская армия успеет поддержать его, и я решился идти в Сирию с тою частью войск моих, которая не была необходима для охранения Египта и удержания его в покорности в мое отсутствие. 10-го февраля вышел я из Каира с дивизиями Бона, Ланна и кавалерией; 17-го прибыл в Эль-Ариш, соединился с дивизиями Ренье и Клебера, пришедшими туда из Сальшиха и Дамиетты.

Ренье уже взял приступом деревню Эль-Ариш, но укрепления еще защищались, и могли задержать нас, потому что с нами были одни полевые орудия, которыми нельзя было скоро разрушить довольно толстые стены. К счастью нашему гарнизон сдался 20-го.

Со мною было всего около 13 000 войска, но и те шли отдельными отрядами, чтоб не истощить колодцы, составляющие единственное средство к освежению войск в этой безводной стране. После двух суток самого тягостного перехода мы пришли в долину Газы. Вся армия моя соединилась перед этим городом, в котором неприятель оставил нам значительные запасы. 3-го марта мы достигли Яффы. Гарнизон был велик и готовился к обороне. Я устроил батареи, чтобы разрушить стену, окружающую город. 7-го сделан был довольно широкий пролом, и город взяли приступом.

Мы захватили тут 2 000 пленных, которые чрезвычайно меня затруднили. Малочисленность моей армии не позволяла мне отделить достаточные силы для охранения их. Отпустить же на слово этих людей, не имеющих понятия о чести, было бы еще безрассуднее; тем более, что между ними очень многие были уже отпущены мною после Эль-Аришского дела, с условием против нас не сражаться; я велел расстрелять всех их. Я отдал это приказание неохотно; одна лишь мысль, что эти азиатские варвары не иначе поступают с нашими пленными, и считают за честь представлять головы их султану, заставила меня решиться на это. Меня осуждали враги мои за этот поступок, непростительный по законам человеколюбия; но мое затруднительное положение и спасение армии, быть может, извинят меня перед потомством.

Джезар-Паша собрал все средства к защите Акры, которую обложили мы 18-го марта. Укрепления города состояли из стены со рвом, фланкированной башнями. Средства мои к осаде, были тем ограниченнее, что Сидней Смит, командовавший английскими крейсерами, успел захватить нашу осадную артиллерию, отправленную мною морем из Александрии и действовал ей против нас. Траншеи были открыты 20-го марта. Джезар, руководимый французскими инженером и артиллеристом [Фелиппо и Тромлен. Последний просил меня потом принять его на французскую службу. Я принял его полковником, сказав ему, чтобы он так же вредил моим неприятелям, как мне в Египте], дал мне отчаянный отпор. Первый приступ, произведенный 28-го, был неудачен и только ободрил осажденных. Из Саффета и Назарета наблюдательные посты дали мне знать о приближении неприятельской армии, собранной в Дамаске и беспрерывно возрастающей на походе присоединением жителей Палестины. Чтоб задержать ее, я послал два небольших корпуса к Иордану: Клебера с его дивизией в Назарет, а Мюрата(18) с двух тысячным отрядом к Саффету. Спустя несколько дней я узнал, что неприятельская армия перешла Иордан через мост в Гиз-Эль-Мезание и готовилась атаковать Клебера. Я поспешил к нему на помощь. 15-го апреля я оставил лагерь под Сен-Жан-д'Акром с дивизией Бона и кавалериею. На другой день утром подошел я к горе Фавор ввиду неприятеля, занимавшего деревню Фули большой массой пехоты. Кавалерия их, силой около 20 000, покрывала славную долину Ездрилонскую, окружив со всех сторон дивизию Клебера, построенную в два каре и с удивительной стойкостью выдерживавшую натиск неприятеля.

Появление мое было громовым ударом для турок; потеряв надежду, они не решились вступить в бой с приведенными мною свежими войсками, и в беспорядке обратились в бегство. Мы ворвались на штыках в деревню Фули. Оттоманская армия в совершенном расстройстве перешла за Иордан через мост в Гиз-Эль-Мезание и отступила к Дамаску.

Эта победа произвела столь сильное впечатление на неприятелей, что они не смели больше беспокоить вашу армию во все время осады. Я оставил Клебера в Назарете, а с остатком войска возвратился к Акре.

Осада продолжалась деятельно, но безуспешно. Турки с помощью англичан из эскадры Синдея Смитта, под руководством Фелиппо и Тромлена защищались превосходно. Уже пять приступов были отбиты, когда флотилия, снаряженная в Родосе, привезла осажденным съестные припасы и знаменитый корпус, устроенный по-европейски Гуссейн-пашой(19). Думая предупредить высадку этого корпуса, я сделал шестой приступ 8-го мая. Мы были еще раз отражены и уже теряли надежду овладеть городом. Упрямо продолжая осаду, я мог бы погубить мою небольшую армию; это заставило меня готовиться к отступлению.

Я так мало привык к неудачам, что не мог решиться начать отступление, не испытав еще раз счастья. Клебер присоединился ко мне со свежим войском, и это давало мне надежду взять крепость, в которой пробиты были широкие бреши. 10-го мая утром и вечером, в седьмой и восьмой раз повторил я атаку. Рвение солдат моих, казалось, удвоило их силы, но ничто не могло преодолеть упорного мужества осажденных.

Я снял осаду 21-го мая и возвратился в Египет. Дорогой мы совершенно разорили страну, как для того, чтобы воспользоваться представляемыми ей средствами к обеспечению перехода через степь, так и для того, чтобы уничтожить те пособия, которые мог найти неприятель, направляясь к границам Египта. Я взял всех больных и раненых. Только пятьдесят из них должно было оставить на жертву свирепому Джезару, потому что, зараженные чумою, они не могли за нами следовать. Чтоб избавить их от мучительной смерти, я велел отравить их опиумом. Меня и тут упрекают в жестокости; признаюсь, что я был не прав; но не из одного ли человеколюбия решился я поступить так? И какую выгоду могла принести мне смерть этих несчастных? Я поступил с ними, как бы желал, чтобы со мною поступили в подобном случае, и никогда не думал, чтобы этим мог дать врагам моим еще предмет для злословия. Мне следовало бы оставить их на произвол судьбы и жестоких турок.

Возвратясь в Египет, я направился с главными силами к Каиру, куда и прибыл 14-го июля; Клебер снова занял Дамиетту. Я оставил сильный гарнизон в Катихе в продолжение похода в Сирию, Дезе окончил покорение верхнего Египта, я сражением при Семангу довершил поражение мамелюков.

Дурной успех предприятия моего в Сирии поставил меня еще в большую необходимость вступить в переговоры с главами духовенства, чтобы действовать на умы черни. Возвратясь из Сальшиха, я предложил им издать фетву, которая бы повелевала народу присягнуть в повиновении главнокомандующему. Это предложение привело их в трепет; старейший из них отвечал мне: зачем сами вы с вашим войском не сделаетесь мусульманами? 100 000 человек сбегутся тогда под ваши знамена и, устроив их по-вашему, вы восстановите аравийское государство и покорите восток. Обрезание и запрещение пить вино были единственными препятствиями, которые я противопоставлял им. Стали рассуждать о том, как бы устранить их, и наконец положили, что можно быть мусульманином и пить вино, искупая это преступление благодеяниями. Я начертал тогда план мечети, большей, нежели существующая в Жемиль-Эль-Азаре, как бы желая оставить памятник обращения нашей армии в мусульманскую веру. Но на самом деле я хотел только выиграть время. Фетва о всеобщем повиновении была обнародована шейхами, объявившими меня поклонником пророка, покровительствуемым свыше. Разнеслась молва, что через год все войско наденет чалму; солдаты скоро почувствовали благодетельные последствия этой хитрости, весьма невинной и извинительной в том положении, в котором я находился; в конце июля мамелюки снова показались в нижнем Египте, и Мурад-Бей спустился по берегу к Гизеху. Между тем как я делал распоряжения, чтоб встретить его, мне дали знать, что 15 000 турок, прибыв на судах из Родоса, сделали высадку на полуостров Абукир и завладели уже крепостью этого имени. Я чувствовал необходимость разбить этот корпус, прежде чем к нему присоединятся мамелюки и восставшие против нас туземцы; 24-го июля часть армии, назначенная для этой экспедиции, собралась у колодцев между Александрией и Абукиром. На другой день я атаковал турок.

Они более всего надеются на кавалерию; но у них не было этого рода войск, потому что они прибыли водой. На этом основал я план моей атаки. Две линии укреплений, которыми заградили они полуостров, были взяты, несмотря на упорное сопротивление неприятеля. В тоже время Мюрат успел прорваться с несколькими эскадронами между линий и довершил поражение. Все бросились к берегу, спеша достигнуть судов своих, но не успели: спасшиеся от штыков погибли в волнах. Из 12 или 13 000 избежали смерти всего 2 000 человек, запершихся в крепости и 200 взятых в плен вместе с пашой, начальником всего отряда. Мы потеряли около 1 000 человек выбывшими из строя. Эта победа принесла мне тем более удовольствия, что она некоторым образом омыла стыд поражения нашего флота при Абукире. Сильно бомбардированная нами крепость сдалась 2-го августа.

Успехи эти так упрочили наши завоевания в Египте, что достаточно было получать ежегодно 5 или 6 000 войска в подкрепление, чтобы удержаться в этой стране.

Между тем события гораздо важнейшие привлекли мое внимание. Еще под Сен-Жан-д'Акром узнал я о новой коалиции против Франции. Потом, через Сиднея Смита, получила мы несколько английских журналов и французскую франкфуртскую газету, в которых описаны были поражения войск наших в Италии и на Рейне, и беспрестанные перевороты во Франции, доведшие Директорию до совершенного уничижения.

Я получил также извещение от правительства, которое сообщало мне, что адмирал Брюи вышел из Бреста, чтобы соединиться с испанской и тулонской эскадрами, очистить Средиземное море и перевезти обратно египетскую армию, если того потребуют обстоятельства. Меня снова уполномочивали возвратиться во Францию. Брюи не показывался, и должно было думать, что английский флот не допустил его до берегов Африки.

Я чувствовал себя способным возвратить отечеству его недавнюю славу, победы и благоденствие мира внешнего и внутреннего. Все показывало, что в умах уже потухли гибельные идеи революции и что настала минута окончить ее, завладев её наследием. Нужно было торопиться, чтобы кто-либо другой не опередил меня. Ничто не удерживало меня в Египте. Все распоряжения были уже сделаны, чтоб основать колонию в этой завоеванной стране; Клебер был не менее меня способен довершить исполнение предприятия. Я мог гораздо более принесть пользы моему отечеству, служа в Европе. Теперь же настала самая удобная минута для удаления из Египта: слава моя, помраченная неудачею сирийской экспедиции, была восстановлена в прежнем блеске победою при Абукире. Не теряя времени, я велел изготовить небольшую эскадру из четырех судов и отплыл с ней 24 августа, оставив Клеберу главное начальство над войсками в Египте.

Многие обвиняли меня за этот отъезд и весьма несправедливо. Во-первых, я был уполномочен Директорией возвратиться. Во-вторых, если бы экспедиция была безуспешна, то стоило только подписать условия, на которых оставляли мы страну, что всякий мог исполнить не хуже меня; если же она могла продолжаться с успехом, то Клебер был способен бороться с остававшимися там врагами. Этот генерал, с его деятельным, возвышенным умом, с его образованием и храбростью, был, сверх того, одним из первых красавцев в Европе. Он мог служить идеалом Марса. Пылкий, ужасный в битвах, спокойный и холодный в суждениях, великий администратор, любимый солдатами, он походил во всем на маршала де Сакса. Если он не имел случая стать в ряд величайших полководцев, то, по крайней мере, обладал всеми нужными для этого достоинствами. Быть может, он не понимал стратегии во всей обширности её соображений; но он достиг бы и этого с его гениальным умом, приучившись со временем к обязанностям высшего начальника.

Я скажу потом несколько слов о счастливых последствиях этого выбора, чтобы не потерять нити событий и объяснить ими мои действия, я должен сделать быстрый обзор кампании 1799 года.


(1) Гракхи — братья Гай и Тиберий Семпронии Гракхи (лат. Gaius Sempronius Gracchus, 153–121 г. до н. э.) — древнеримские политические деятели, народные трибуны.

(2) Гидер-Али — Гайдеръ-Али-Ханъ, неправильно Гидеръ-Али, съ Англiйскаго правописанія Hyder-Ali, знаменитый султанъ Мизорскiй (Mysore), или Мейсурскій. Имя это значитъ Левъ-Али. Низам — Низам-уль-Мульк, Асаф Джах II, Мир Низам Али Хан, 7 марта 1734 — 6 августа 1803 гг., с 8 июля 1762 г. правитель индийского княжества Хайдарабад.

(3) Авренг-Зеб — вернее Авренг Сиб, т. е. «краса трона», великий могол 1658–1707 года; род. 20 октября 1619 года, сын в. м. Шах-Джигана. Людовик XIV — Людовик XIV де Бурбон, получивший при рождении имя Луи-Дьёдонне («Богоданный», фр. Louis-Dieudonne), также известный как «король-солнце» (фр. Louis XIV Le Roi Soleil), также Людовик Великий (фр. Louis le Grand), (5 сентября 1638, Сен-Жермен-ан-Ле — 1 сентября 1715, Версаль) — король Франции и Наварры с 14 мая 1643 г. Тахмас-Кули-Хан — Надир-шах (первоначально Надир-Кулы и Тахмасп-Кулы) — известный завоеватель. Род. в 1688 г. в Хорасане, убит одним из военачальников — Салех-беем (1747). Маратты — Магратты, или маратхи — туземное арийское племя, в. зап. части Средней Индии, оно состояло прежде только из брахманов маратха и кунби, но впоследствии навязало свой язык, а отчасти и обычаи некоторым низшим, подчиненным расам, превышающим численностью самих М. чуть не вдвое. Одно время М. играли очень важную роль в истории Индии и образовали могущественное государство — империю M.

(4) Ост-Индская компания — Британская Ост-Индская компания, до 1707 года — Английская Ост-Индская компания — акционерное общество, созданное 31 декабря 1600 г. указом Елизаветы I и получившее обширные привилегии для торговых операций в Индии. С помощью Ост-Индской компании была осуществлена британская колонизация Индии и ряда стран Востока.

(5) Заман-Шах — потомок Ахмед-шаха, основателя Афганского царства, в середине XVIII века, сын Тимур-шаха. Шах Дурранийской империи с23 мая 1795 по 1801. Севаджи — Шиваджи (19 февраля 1630 — 3 апреля 1680) — национальный герой Индии, после столетий мусульманского господства на западе Деккана поднявший восстание против мусульманских властителей и к 1674 г. создавший на территории штата Махараштра и прилегающих землях государство маратхов. Пейшва — Пешва (маратх.) — индийский титул, эквивалентный современному премьер-министру, у маратхов. Слово Пешва происходит из персидского языка и известно с 1152 года. Был основан императором Шиваджи в XVII веке, а с XVIII века, с правления пешвы Баладжи Висванатха, должность стала наследственной и фактически означала верховного правителя. Была упразднена с завоеванием маратхов англичанами в 1818 году. Махададжи-Синдхия — правитель Гвалиора. Его владения находились в Мальве. С 1784 года он фактически правил в Дели, распоряжаясь от имени марионеточного могольского падишаха Шах Алама II. Подписал Салбайский договор в 1782 году от имени всех маратхских князей. Гулям Кадир — афганский военачальник Гулям Кадир-хан, летом 1788 года захватил Дели, а 29 августа того же года сверг с престола падишаха Шах Алама II и заключил его под стражу.

(6) де Буань — Бенуа, граф де Буань, при рождении — Леборнь; 24 марта 1751 г., Шамбери, Савойя, Сардинское королевство — 21 июня 1830 г., тот же город) — савойский авантюрист, наживший своё состояние в Индии, и председатель генерального совета департамента Монблан при императоре Наполеоне I. Баджи-Рао — Баджи-рао II (1775 — 28 января 1851) — пешва (глава правительства) государства маратхов из семьи Бхат.

(7) Клайв — Роберт (англ. Robert Clive, 1st Baron Clive of Plassey; 29 сентября 1725 — 22 ноября 1774) — британский генерал и чиновник, утвердивший господство Британской Ост-индской компании в Южной Индии и в Бенгалии. Он положил начало расширению влияния Британии на территории субконтинента, что привело к созданию Британской Индии. После победы при Плесси получил титул барона с победным эпитетом «Плессийский». Гастингс — Уоррен (англ. Warren Hastings; 6 декабря 1732 — 22 августа 1818) — первый английский генерал-губернатор Индии (в 1773–1785 годах). Вместе с Робертом Клайвом вошёл в историю как основатель колонии Британская Индия. Корнуоллис — Чарльз, в дореволюционных русских изданиях встречается иное написание — Чарльз Корнваллис (англ. Charles Cornwallis, 2nd Earl of Cornwallis, 1st Marquess Cornwallis, Viscount Brome, Baron Cornwallis of Eye; (31 декабря 1738, Гросвенор-сквер, Лондон — 5 октября 1805, Газипур, близ Варанаси, теперь штат Уттар-Прадеш, Индия) — британский военный и государственный деятель, 2-й граф Корнуоллис (c 1762 года), 1-й маркиз Корнуоллис (с 1792 года), генерал (1793 год), старший сын Чарльза Корнуоллиса, 5-го барона Корнуоллиса, 1-го графа Корнуоллиса, брат адмирала Уильяма Корнуоллиса.

(8) Малартик — Анн-Жозеф-Ипполит де Морэ, граф де Малартик (1730–1800), генерал-губернатор острова Иль-де-Франс в 1792–1800).

(9) Раяпуты — (Раджпуты), жители Раястана, ведущие свое происхождение прямо от кшатрий (вторая каста в Индии, ее составляют воины).

(10) Мамелюки, Мамлюки — военная каста в средневековом Египте, рекрутировавшаяся из юношей-рабов тюркского (кыпчаки) и кавказского (грузины, черкесы и др.) происхождения, грузинские мамлюки назывались гурджи. Юноши обращались в ислам, обучались арабскому языку и тренировались в закрытых лагерях-интернатах для несения военной службы. Предшественниками мамлюков были гулямы Арабского халифата. Пасван-Оглу — турецкий паша. 1758–1807, 1797 восстал против турок (за смерть отца), захватил Виддин; 1798 Турция предоставила ему Виддинский пашалык. Вехабиты — секта, возникла в Иемене, южной части Аравийского полуострова, в отечестве Магомета. Основатель секты — Шеик Мугамед, сын Абдел-Вехабов, внук Солиманов.

(11) Ренье — Жан-Луи-Эбенезер Ренье (фр. Jean-Louis-Ebenezer Reynier, 1771–1814) — французский дивизионный генерал, участник Наполеоновских войн, военный министр Неаполитанского королевства, командир 7-го корпуса французской армии в кампании 1812 года в России. Бон — Луи-Андрэ Бон (1758–1799), французский генерал. Записавшись в армию (в пехоту Бурбонов) в 1776 г., Бон был произведен в командиры гренадерского корпуса в Дреме, когда началась Революция. В сентябре 1793 г. он участвует в осаде Тулона. Позже он служит в Армии Италии, где хорошо проявляет себя. Он едет вместе с Бонапартом в Египет, командуя целой дивизией. Тяжело ранен при штурме Сен-Жан д'Акра и вскоре умирает. Мену — Жак-Франсуа де Мену де Бюсси (фр. Jacques-Francois de Menou de Boussay; 3 сентября 1750 — 13 августа 1810) — барон, французский дивизионный генерал, главнокомандующий Египетской армией.

(12) Мурад-Бей — Мурад Бей (1750–1801) — египетский вождь мамлюков, командующий конницей. Правил Египтом совместно с Ибрагим Беем. Как и Ибрагим, имел грузинские корни.

(13) Веллингтон — Артур Уэлсли, 1-й герцог Веллингтон (англ. Arthur Wellesley, 1st Duke of Wellington; 1 мая 1769, Дунканкестл — 14 сентября 1852) — английский полководец и государственный деятель, английский фельдмаршал (3 июля 1813), участник Наполеоновских войн, победитель при Ватерлоо (1815). 25-й (с 22 января 1828 по 22 ноября 1830) и 28-й (с 17 ноября по 10 декабря 1834) премьер-министр Великобритании.

(14) Ибрагим-Бей — по происхождению грузин, настоящие имя: Шинджикашвили; 1735–1817, — вождь мамлюков, военный командующий и правитель объединённого Египта.

(15) Брюэс — Франсуа-Поль Брюейс д’Эгалье (фр. Francois-Paul Brueys d'Aigalliers, Comte de Brueys; 12 февраля 1753, Юзес — 1 августа 1798, Абукирское сражение) — французский адмирал, участник революционных и наполеоновских войн.

(16) Дюпюи — Мартин Доминик (1767 г. — 1798 г.), (Dominique-Martin Dupuy) французский генерал (1798), участник республиканских войн.

(17) Джезар — паша Сен-Жан-д'Акрский, настоящее имя Агмад, родом из Боснии. В 1808 году на 88 году от роду спокойно умер на постели своей.

(18) Смит — Сэр Уильям Сидней Смит (англ. Sir William Sidney Smith; 21 июня 1764, Вестминстер, Лондон — 26 мая 1840, Париж) — английский адмирал. Фелиппо — Луи Эдмон Антуан Ле Пикар де Фелиппо (фр. Louis Edmond Antoine Le Picard de Phelippeaux) — французский офицер, эмигрировавший в годы Великой французской революции и сражавшийся на стороне войск антифранцузских коалиций и роялистов. Одноклассник Наполеона Бонапарта; известен непримиримым противостоянием с последним. Тромлен — Жак-Жан-Мари Франсуа Буден, граф де Тромлен /1828/ (Jacques-Jean-Marie-Francois Boudin, Comte de Trommelin) — Родился в 1771 г. в Плонжо (деп. Финистер). С 1807 г. служил во французской окупационной армии в Далмации. Оттуда направлен с задачей в Турцию. Дивизионный генерал. Мюрат — Иоахим Мюрат (правильное произношение: фамилия (фр. Murat) — Мюра; имя (фр. Joachim): в традиционном произношении — Жоашен, в современном — Жоаким); (25 марта 1767 — 13 октября 1815) — наполеоновский маршал, великий герцог Берга в 1806–1808 годах, король Неаполитанского королевства в 1808–1815 годах.

(19) Хуссейн-паша — турецкий полководец.

Глава 5

Положение Европы в 1798 году. Переговоры в Раштадте и в Зельце. Коалиция России, Англии, Австрии, Турции и Неаполя против Франции. Неаполитанцы начинают военные действия, овладевают Римом и оттеснены обратно к Неаполю. Шампионне входить победителем в эту столицу. Фердинанд IV бежит в Сицилию. Партенопейская республика. Французы разбиты при Штокахе, при Маньяно и на Адде; они вытеснены из Германии, Италии и Граубюндена, Макдональд оставляет Неаполь. Битва при Tpeббии. День 10 прериаля. Мантуя сдается австрийцам. Цитадель Александрии также. Битва при Нови. Новый план союзников. Эрцгерцог Карл идет на Нижний Рейн. Герцог Йоркский назначен действовать в Голландии. Суворов принимает начальство над центром в Швейцарии. Битва при Цюрихе. Англо-русские войска делают высадку в Голландии и уводят голландский флот. Они разбиты при Бергене и оттеснены. Мелас осаждает Кони. Шампионне хочет спасти крепость и сам разбит при Дженоле.

В то время, когда мы хотели основать на берегах Нила грозную точку опоры с целью ниспровергнуть в Индии могущество англичан, Франции угрожала опасность в самых её пределах. Отъезд мой в Египет не сделал Директорию осторожнее; напротив, победы мои на востоке только усиливали в ней желание новых завоеваний.

Агенты ее поступали в Цизальпинской республике, как некогда римские проконсулы с побежденными народами; в Пьемонте производили они такие беспорядки, что король, для водворения спокойствия, стал просить помощи французского войска. Брюн, будто бы страшась опасности, которой может подвергнуться войско республики, согласился только на том условии, чтобы Карл Эммануил отдал в его руки туринскую цитадель.

Раштадтский конгресс, признав за Францией весь левый берег Рейна, перестал быть столь уступчивым после моего отъезда. Директории казалось мало, что за нею утверждалось, все, что было уступлено по Кампо-Формийскому договору; она дала новые наставления своим уполномоченным, приказав им требовать еще крепости Кель и Кассель, все острова на Рейне, срытие Эренбрентштейна (с явной целью облегчить себе наступательные действия на правом берегу Рейна, что совершенно было противно договору), свободное плавание французским судам по всем рекам, впадающим в Рейн, и, наконец, перевод долгов с земель, ею приобретаемых на левом берегу, на земли, отданные в вознаграждение, что было, разумеется, нестерпимою несправедливостью. Эти неумеренные требования Директории не были следствием благородного честолюбия, но лишь одной неуступчивой гордости и желания распространить власть свою. Самый состав её вполне оправдывает справедливость этого мнения; стоик Ревбель, благородный Баррас, Мерлен, иллюминат Ларевельер, поэт Франсуа де Нешато(1) были не честолюбцы, но близорукие политики, слишком самоуверенные. Война не могла не вспыхнуть при переворотах, со всех сторон угрожавших Европе и при неимоверных требованиях Франции. Мир не был еще нарушен только потому, что противникам нашим нужно было время, чтобы согласить свои намерения.

Венский кабинет хотя и знал расположение России и Англии, но намерен еще был испытать, не удастся ли окончить дела миролюбиво; он и должен был прежде изложить причины неудовольствие и требовать удовлетворения, а потом уже взяться за оружие. С этою целью были открыты новые переговоры в Зельце, для окончательного разрешения всех споров. Барон Тугут(2), удалившийся от дел, чтобы не подписывать мира с нами, снова принял должность от Кобенцеля, который отправился в Зельц для переговоров с Франсуа де Нешато.

Хотя прямая цель этих переговоров не была объявлена официально, но не трудно было догадаться, о чем происходили прения. Очевидно, что советники Франца II(3) обманули бы его доверенность, если бы согласились, что положение Европы в середине 1798 года было тоже, как и тотчас по заключении Кампо-Формийского мира. При каждом новом требовании директория простодушно уверяла, что она чужда желания разорвать мир с Австрией: как будто первостепенная держава тогда только поднимает оружие, когда она сама оскорблена, и как будто уничтожение самостоятельности её соседей не есть уже достаточная причина для войны? Сверх того, Австрия имела право требовать, по последнему трактату, кроме очищения Швейцарии от французских войск, возвращения независимости Цизальпинии, Риму и даже Пьемонту, обращенным почти в завоёванные земли; или, по крайней мере, приличных вознаграждений за это насильственное приращение могущества её соперницы. Носились слухи, впрочем, весьма правдоподобные, что в Зельце договаривались об уступке некоторых провинций Апеннинского полуострова, в вознаграждение за отречение императора от приобретения Зальцбурга и Инфиртеля, и за допущение решительного влияния Франции на возникшие вокруг неё республики.

Когда все предложения Венского кабинета были отвергнуты, он убедился, что ему нечего ждать от Директории, и решился сблизиться с Россией. Держава эта тем менее могла оставаться чуждой происшествий, изменявших положение Европы, что она, по Тешенскому договору, была порукой благосостояния Германии, которой грозили разрушительные перевороты от превращения духовных владений в светские и от системы вознаграждений. Если бы даже политика не вменяла в обязанность императору Павлу I обратить внимание свое на происшествия в Швейцарии, Турине, Риме и на Средиземном море, он и тогда бы вступился в это дело, по живому участию, которое постоянно принимал в мальтийском ордене.

Петербургский кабинет чувствовал всю выгоду своего положения. Уступая очевидной опасности, угрожавшей целой Европе, он послал князя Репнина(4) сначала в Берлин, а потом в Вену, во-первых, чтобы убедить оба двора отказаться от всех вознаграждений в Германии, а во-вторых, чтобы принять меры против Франции и привести честолюбие директории в границы, начертанные мирными договорами.

Князю Репнину было легко достигнуть первой цели, потому что Фридрих Вильгельм находил даже в самых условиях Кампо-Формийского трактата средства возвратить Гельдрию, если отвергнут систему вознаграждений; но зато второе предложение не имело такого успеха, и Пруссия не соглашалась нарушить принятого ею нейтралитета. Молодой король её, одушевленный стремлением ко всему благому и дорого ценивший выгоды мира, занимался только исправлением того, что было расстроено расточительностью отца его. Он был убежден, что вся политика его должна стремиться к одному охранению границ и чести своего флага, и к тому, чтобы благоденствовать в мире, между тем как его соперники разоряли друг друга. Строгие критики осуждали управление его министра графа Гаугвица(5), и, несмотря на красноречивую защиту знаменитого Ломбара, вышедшую несколько лет спустя, еще остается нерешенным, оценил ли вполне берлинский кабинет все свои выгоды? Нельзя не согласиться, что положение Пруссии было весьма затруднительно: будучи государством второстепенным, она должна была держать равновесие между могущественнейшими державами, готовыми прийти в столкновение. К которой бы стороне ни пристал Берлинский кабинет, он мог дать решительный перевес; но нельзя же было ему оставаться спокойным зрителем унижения империи и порабощения Швейцарии и Италии. Может быть, явившись вооруженной посредницей, Пруссия бы лучше предохранила себя от бедствий, нежели сохраняя строгий нейтралитет. Умение пользоваться всем и обстоятельствами и вовремя употреблять свое могущество есть доказательство обширной и глубокомысленной политики. Вся логика Ломбара не в состоянии убедить нас, что Пруссия в эту решительную минуту употребила все свои усилия, чтобы отклонить грозившую Европе войну. Если бы она твердо и откровенно объявила умеренные требования, то склонила бы и Директорию к очищению занятых после мира земель, и Венский кабинет к большей уступчивости.

Австрия со своей стороны, несмотря на готовность выполнить обещания, не могла однако же не видеть необходимости положить основание будущих отношений между четырьмя первенствующими державами. Она выигрывала в любом случае, потому что и самые несогласия могли только благоприятствовать её оружию.

Известие о поражении при Абукире и война, объявленная нам Портой, удостоверили Австрию что она, вступив снова на военное поприще, может возвратить Италию. Там считалось, правда, 100 000 французов между Альпами и Тибром; но войско это было лишено всех припасов, оставлено на жертву всех нужд нерадением правителей, раздроблено для удержания обширных завоеваний Франции, и потому не в состоянии было успешно действовать. Сверх того, самовластные поступки с Цизальпинской Директорией, и деспотизм Труве и Брюна с правителями республики, которая долженствовала быть независимой, произвели неудовольствие даже в ломбардцах, бывших самыми ревностными приверженцами Франции, и совершенно восстановили против нас всех, еще державших сторону Австрии. Хотя Брюн и был потом заменен Жубером(6) в главном начальстве над итальянской армией, но зло уже было сделано; и тем труднее можно было изгладить это дурное впечатление, что причины народного неудовольствия не были устранены.

Не лучше поступали мы с Пьемонтом; и не слишком дружелюбное расположение туринского двора оправдывалось нашими собственными действиями. Вместо того, чтобы стараться всеми мерами сделать из него верного союзника, вознаградив за понесенные потери, мы напротив возмущали его владения подобно Швейцарии, чтобы ввести их в состав демократической системы. Занятие туринской цитадели нашими войсками не остановило распространителей новых идей, но придало им еще более смелости. Карл Эммануил, заключивший наконец с нами оборонительный и наступательный союз, по которому обязывался выставить 8-ми тысячное вспомогательное войско, разумеется, неохотно сносил подобные поступки. Великий герцог тосканский принадлежал к австрийскому дому, и несмотря на его мирное расположение, этого родства было достаточно, чтобы подать повод захватить его владения, и таким образом связать римскую республику с цизальпинской и лигурийской. Могли ли мы увеличить подобным поведением число приверженцев наших? К тому же и уважаемый всеми Пий VI, лишенный нами светской власти, употреблял все свое влияние, чтобы увеличить число наших врагов.

Ко всем этим вероятностям успеха для Австрии присовокупилась еще та, что венский кабинет мог надеяться на помощь неаполитанцев, в которых мое отсутствие и приближение бури революции, угрожавшей переступить пределы церковной области, пробудили снова ненависть, еще гораздо сильнейшую прежней. Договор, подписанный 19-го мая 1798-го года как мера оборонительная, был причиной набора для дополнения неаполитанской армии. Актон еще прежде победы при Абукире обнаружил намерение возвратиться к прежней своей политике. Прием, сделанный английскому адмиралу, которому, в противность условиям парижского договора, дозволили снабдиться провиантом в Сиракузской гавани, для облегчения производства поисков в Средиземном море, мог служить достаточным доказательством приверженности неаполитанского кабинета к Англии; но тайный договор, подписанный уполномоченными обоих дворов 11-го июня, совершенно уже утвердил союз их против Франции. Лишь только пришло известие о победе при Абукире, советники Фердинанда IV сбросили с себя личину и учредили набор всех способных к военной службе от 18 до 45-летнего возраста, для того, как говорили они, чтобы защитить берега королевства от опасности, угрожавшей им по взятии Мальты. Кроме укомплектования линейных полков, значительное число хорошо обученных войск увеличило силу неаполитанской армии до 60 000 человек. Такой сильный союзник был в состоянии дать императорским войскам перевес на полуострове.

При подобных обстоятельствах мог ли Франц II долее колебаться, когда сверх того русские и турки соглашались действовать против общего неприятеля; когда, с одной, стороны Ломбардия простирала к нему руки, а с другой вторжение французов в Швейцарию угрожало опасностью его собственным владениям. Если бы даже, отвергнув всякое честолюбие, он отказался от обратного приобретения потерянных в Италии земель, то уже самая безопасность австрийской монархии заставляла его предупредить несчастия, которыми угрожало Германии утверждение французов у самого Форарльберга.

Но как бы то ни было, первым попечением его было, избавить Неаполь от судьбы, постигшей Рим, подписав оборонительный договор 19-го мая, о котором я упомянул выше, и который полагали достаточным для обеспечения Неаполя от неприятельского вторжения.

К этим договорам, заключенным из одной предосторожности, присовокупились вскоре более важные меры: уверившись в бесполезности переговоров в Зельце, Австрия отправила графа Кобенцля в Берлин и Петербург, чтобы сблизиться с этими дворами. С Россией нетрудно было заключить договор; в октябре вспомогательная армия, над которой начальство предполагалось дать Суворову, вступила в Галицию, и должна была направиться в Моравию, с другой стороны гофскригсрат, узнав о падение Берна, поспешил поставить императорскую армию на военную ногу, и все происшествия вполне оправдывали эту предосторожность.

В самом деле, как можно было надеяться обратить Ревбеля и его товарищей к более умеренной системе? Ознаменовалось ли влияние Талейрана на политику Франции чем либо особенным, чтобы могло оправдать ту славу, которую приобрел этот государственный человек? Не со времени ли его вступления произошли все эти вторжения и безрассудные поступки?

Сверх того, насилие со стороны агентов Директории от источников Тибра до устьев Эмса все больше увеличивалось. Проконсулы её везде, где только можно было ожидать малейшего сопротивления, где осмеливались только думать, что свобода не состоит в слепом повиновении несправедливой их власти, делали повторения 18-го фруктидора. Вскоре после насильственной отставки правителей цизальпинской республики дошла очередь и до Голландии. Здесь, по крайней мере, был хоть какой-нибудь предлог. С принятием батавской конституции нужно было учредить и новое начальство. Члены временного народного собрания, в том виде, в каком оно оставалось после 22-го января, издали 4-го мая, по примеру конвента, декрет, по которому большая часть нового законодательного корпуса должна была быть избрана из их среды: нет ничего естественнее, как желание удержать власть, вкусив уже раз её сладости. Генерал Дендельс, желая показать на деле свою любовь к свободе, поспешил в Париж, чтобы открыть виды некоторых из членов правительства, поддерживаемых тогдашним французским посланником в Гааге Шарлем Делакруа(7). Батавская Директория приказала взять под стражу своего непокорного генерала и просила Францию выдать его. Однако же Дендельс, успевший убедить Ревбеля, возвратился сам 10-го июня с приказанием генералу Жуберу помочь ему в его предприятии. Борьба началась: по приказанию Директории были арестованы члены комиссий, назначенные заменить палаты. Национальное собрание готовилось сопротивляться; но Дендельс, явившийся, подобно Ожеро, с несколькими гренадерскими ротами, уничтожил законодательное собрание и поспешил взять под стражу трех директоров: Вреде, Лангена и Финие; но двое из них бежали, а третий был тотчас освобожден. Верховная власть была вверена временному правительству, до начатия действия новых конституционных властей.

Эти потрясения коснулись и Швейцарии. Конституция, составленная в Париже Оксом, Лагарпом и Талейраном по образцам, вовсе не свойственным этой стране, была отринута, в особенности малыми кантонами. Граубюнден, пользуясь этим, просил, в силу старинных договоров, покровительства австрийцев; и вскоре дивизия корпуса Белльгарда(8) двинулась к Куру. Отягощения, ранее неизвестные, наложенные на эту страну расположением в ней на кантонир-квартирах 40 000 войска, были нестерпимы: угнетения же проконсула Рапина довершили озлобление обеих сторон: он потребовал смены двух директоров, которые и были замещены Лагарпом и Оксом. Первый был равнодушен к этому назначению; и принял его, боясь обвинения, что он ввергнул Родину свою в бездну несчастий, не имея довольно мужества, чтобы спасти ее.

19-го августа был заключен в Париже договор между Францией и Швейцарией. К чести гельветического правительства и его уполномоченных Йеннера и Цельтнера, нужно полагать, что согласие на условия этого договора, предписанные силой, оправдывалось отказом от посредничества соседних держав в пользу угнетенных: этим наступательным и оборонительным союзом возлагались на Швейцарию набор вспомогательного войска и учреждение двух военных дорог, из которых одна должна была вести в Италию, а другая — в Швабию. Это было для Гельвеции хуже, нежели быть завоеванной и совершенно присоединенной к Франции; потому что она подвергалась в военное врем я всем тягостям набора, податей в театра войны, не имея никакой надежды на вознаграждение. Маловажным возмездием за эту жертву было приобретение Фрикталя и обещание очистить Швейцарию в продолжение трех месяцев; обещание ложное, исполнение которого было невозможно и противоречило самому содержанию договора.

Между тем, как при таких печальных предзнаменованиях, Гельвеция связывала судьбу свою с судьбой Французской республики, ей угрожала внутренняя междоусобная война. Не довольствуясь приведениям в действие ненавистной всем конституции, требовали еще торжественной клятвы в верности, и подвергали наружное, пустое требование решениям шумных народных собраний. Присяга, данная уже большею частью Швейцарии, встретила сильное сопротивление в малых кантонах. Швиц и Унтервальден поклялись скорее умереть, нежели присягнуть. Директории не нравилось, что потомки Вильгельма Теля дерзали считать себя независимее якобинцев.

Чтобы устрашить непокорных, Шауэнбург(9) вступил с войсками в Люцерн; но видя, что переговоры оставались без успеха, он решился потушить эту искру сопротивления в Альпах и направил две колонны против Унтервальдена. Этот кантон состоит из небольшой долины, ограниченной со стороны оберланда горой Бруниг, а с северной стороны люцернским озером. Отправленная водой из Туна колонна вышла на берег в Бриенце, и взойдя на брунигскую гору, спустилась к Сакселену; другая, посаженная на суда в Люцерне, достигла Штанцштадта. От двух до трех тысяч поселян, с малочисленной и худо управляемой артиллерией, не могли ничего сделать против семи или восьми тысяч воинов, победоносных в ста сражениях; не будучи в состоянии одержать победы, они, по крайней мере, дорого продали свою жизнь и пали героями после двухдневного кровопролитного боя. Даже женщины брали оружие падших и, без пользы умирая, умножали только число жертв; французы, озлобленные значительной потерей и приведенные в неистовство ружейными выстрелами изо всех домов, зажгли местечко, состоявшее из одних деревянных строений; оно быстро сделалось добычей пламени, и продолжавшийся еще некоторое время на развалинах его бой, мало по малу перешел в энгельсбергскую долину. Набросим покрывало на картину этих событий, равно ужасных для Франции и для Швейцарии, происшедших единственно от макиавеллизма нескольких человек.

Это кровавое наказание исполнило негодования всю Европу; республиканцы досадовали, что из золоченных палат Люксембургского дворца была объявлена война бедным хижинам, чтобы заставить их пушечными выстрелами променять на метафизику иллюминатов свою прежнюю вольность. Государственные люди всех партий со стыдом видели, как бесполезно Франция губит храбрых сынов своих.

Чтобы избежать подобного кровопролития, Швиц и Ури присягнули; но это не избавило их от бесчисленных притеснений.

После этой горестной экспедиции оставалось еще решить судьбу Граубюндена. Участь прочих кантонов была слишком незавидна, чтобы побудить граубюнденцев разделить ее. Старания французского посланника Флорана Гюйо, пример Планта и Салис-Севиса, не могли заставить патрициев вдруг покориться и народному правлению, и тягостному политическому игу. Напрасно просили они в Париже сохранения своих старинных учреждений и независимости; ответ Талейрана не давал им никакой надежды, и они решились предаться Австрии и просить её помощи. Основываясь на старинных договорах императора Максимилиана(10), Австрия поспешила отправить к ним тысяч семь или восемь войска, и 19-го октября дивизия имперцев вступила в Кур.

Между тем Директория, убежденная возвращением Франсуа де-Нёшато, что мир может быть сохранен только значительными уступками, увидела необходимость готовиться к бою. Армии её состояли почти из одних кадров; лучшие полки бесполезно тратили время на берегах Нила и в песчаных степях Сирии, как некогда Лузиньян(11) перед Птолемаидой. Реквизиция не доставляла более людей, и в настоящих обстоятельствах этот революционный закон не мог уже иметь никакого применения. В совещании, которое директория имела с военными людьми, заседавшими в законодательном собрании, она убедила их в необходимости обеспечить армии новым способом набора рекрутов, который был бы скор в исполнении, и надежен. Генерал Журдан уже в конце августа предложил проект закона, по которому все молодые люди от 20 до 25 лет, без исключения, подлежали воинской службе. Этот род набора, уступая в строгости реквизиции, не падал, по крайней мере, без различия на целые поколения: разделив военное народонаселение на пять классов, он дозволял постепенно набирать необходимое число рекрут, допуская выбор по жребию и поставку за себя другого.

Поражение нашего флота при Абукире и объявление войны Портой убедили Директорию в невозможности держаться долее в Египте против соединенных сил Англии и Турции, и заставили ее раскаиваться в этой экспедиции, как в первоначальной причине всеобщего пожара, готового снова вспыхнуть.

В таком положении дел оставалось одно только средство: поспешить с набором для укомплектования армий и с умеренностью продолжать переговоры, как для того, чтобы выиграть время, так и для того, чтобы по возможности избежать решительного разрыва.

Между тем приступили к набору одной части из 200 000 конскриптов, отданных в распоряжение Директории законом 28 сентября. Договором, заключенным в Люцерне 30 ноября, было положено набрать 18-тысячный вспомогательный корпус в Швейцарии, обмундирование и содержание которого Франция приняла на себя [сверх этого, в случае, если бы противники угрожали вторжением в Гельвецию, она должна была образовать народное ополчение Организация его определялась весьма благоразумным законом: подвижным было только отборное войско, составленное по возможности из холостых людей от 18 до 43 лет; оно состояло из 64 батальонов, каждый в 1 000 человек; первый вспомогательный корпус этого ополчения был определен в 23 000 человек].

Набор рекрутов продолжался сначала довольно успешно, исключая Бельгию, где непокорные, подкрепляемые поселянами, открыто подняли знамя бунта. К счастью, корпуса, расположенные по сию сторону Рейна и в Голландии, могли еще вовремя направить туда довольно сильные колонны, чтобы все привести в порядок; однако же, огонь тлел под пеплом, и мог вспыхнуть от малейшей искры.

Гораздо труднее было достать денег; ассигнации, этот ложный признак оборотных капиталов во Франции, уничтожились; звонкой монеты не было; обыкновенные подати были слишком незначительны; а расход утроился огромными выгодами, которые нужно было предоставлять корыстолюбивыми недоверчивым поставщикам, чтобы заставить их принять на себя подряды по различным отраслям продовольствия.

Однако же, не смотря на деятельность, с которой производились с обеих сторон приготовления к войне, переговоры все еще продолжались; или от того, что с обеих сторон надеялись еще кончить миролюбиво, или, может быть, от того, что желали выиграть время для вооружения. Испания явилась посредницею: посланники ее в Вене и Париже передавали взаимные предложения. Австрия готова была из уважения к России и Пруссии отказаться от Инфиртеля; но требовала за это Мантую и линии Минчио, выступления французских войск из Швейцарии и Рима, и, наконец, восстановления независимости Пьемонта и цизальпинской республики.

Если эти требования были искренны и сделаны с тем намерением, чтобы надолго утвердить мир, то нельзя не согласиться с их справедливостью. Но не должно ли было опасаться, что, по возвращении Мантуи и очищении Швейцарии и Италии, Венский кабинет найдет новые причины к войне? Когда между двумя сильными державами существует обоюдная недоверчивость, политика их делается мрачнее и затруднительнее. Директория готова была все захватить, чтобы обеспечить себя против своих неприятелей, а Австрия видела в этих поступках одну нестерпимую жажду завоеваний. От того-то, несмотря на мирный ход дел Раштадтскаго конгресса, рекрутский набор производился с деятельностью в наследственных владениях и полки пополнялись. Русские подавались вперед к Моравии, но не слишком спешили со своим движением, которое обстоятельства могли еще сделать излишним.

Между тем Раштадтский конгресс приближался к окончанию, не замечая, что труды его зависели от оборота, который примут частные переговоры между большими державами. Французы получили почти все, чего желали. Срытие Эренбрейтштейна хотя и встретило некоторое сопротивление, но миролюбивые уполномоченные Германии были готовы наконец согласиться с условием, чтобы Кель, нами срытый, был возвращен империи. Система обращения духовных владений в светские, которую предложил Робержо(12), и ультиматум французских уполномоченных, были приняты за первоначальное основание переговоров. Казалось, все брало удовлетворительный оборот, когда известие о движении русских к Моравии послужило поводом к ноте Французского правительства, в которой оно объявляло, что почтет это движение за объявление войны, если русские вступят в пределы империи, и что переговоры должны быть остановлены, пока не дано будет совершенно удовлетворительного ответа на этот вопрос. Тогда окончились действия Раштадтского конгресса, существовавшего после сего только для виду, потому что война второй коалиции уже начиналась неприязненными действиями Неаполя.

Англия снова торжествовала, видя собирающуюся со всех сторон бурю над Францией, лишенной тогда лучших своих защитников. На этот раз для составления коалиции не нужно было ее кабинету глубоких соображений: неблагоразумие директории более, нежели агенты Альбиона, способствовало к соглашению совершенно противоположных выгод России, Австрии и Турции. Однако же, несмотря на это, английское министерство не упускало ничего, чтобы еще более воспламенить их против Франции, и с этим намерением предлагало в ноябре венскому кабинету денежное вспоможение; предложение было отвергнуто, чтобы не повредить переговорам, начатым с директориею на счет уступки части Италии.

Английские эскадры, владычествовавшие со времени победы при Абукире на Средиземном море, решились прочно на нем утвердиться и овладели островом Минорка. Нельсон именем короля неаполитанского занял остров Гоццо, а Мальте, блокированной с моря, угрожала атака и с сухого пути.

Англия не довольствовалась изысканием средств к увеличению этого внешнего могущества; совершенное присоединение Ирландии и соединение ее парламента с великобританским, подавало надежду на полное примирение и слияние обоих народов, и на значительное умножение силы.

Средства для замещения отправленных в Ост-Индию 5000 человек и для приготовления экспедиции с целью отнять Египет у французов, должны были умножить наборы и государственные издержки. Умножение числа пунктов, охраняемых флотами и завоеваний в колониях, требовало также умножения морской силы. Несмотря на счастливо придуманный способ погашения внутреннего государственного долга, огромные проценты его увеличивались ежегодно новыми займами. Налог десятого процента с доходов, заменивший некоторые другие неудовлетворительные подати, увеличил государственный доход против прошедшего года на 240 миллионов и вполне покрыл недоимки по всем частям бюджета.

Последние члены мальтийского ордена, удалившиеся в Германию, поднесли, по смерти барона Гомпеша(13), звание гроссмейстера императору Павлу I. В конце октября прибыл в архипелаг российско-турецкий флот, предшествуемый воззванием греческого архиепископа к православным, и возмутил Ионические острова против французов, незначительное число которых, запершиеся в стенах Корфу, было вскоре атаковано и с моря, и с суши.

Мадридский кабинет, верный естественному своему союзу, но наскучивший жертвами, которые приносил более прихотям начальников бурной республики, нежели истинным пользам Испании и Франции, видел себя снова в необходимости подвергать опасностям флот свой в океане или на Средиземном море. Судя по слабости его усилий, можно было думать, что он как бы против воли выполнял требования своих политических польз и искал своей пассивностью снисхождения Сент-Джеймского кабинета; действия Карла IV(14) были тем естественнее, что поступки с его родственниками, королями сардинским и неаполитанским, заставляли его раскаиваться в обязательствах, принятых им по Сент-Иль-Дефонскому трактату. Не смотря на то, он был увлечен обстоятельствами; опасность, грозившая морскому равновесию, заставила его выставить обещанную помощь и усилия его посланников в Вене и Париже для отвращения войны доказывали, что кабинет его вполне постигал, какое дурное влияние может иметь она на действия наших морских сил.

Португалия более, чем когда-нибудь, была прикована к судьбе Британии, и победа при Абукире заставляла предполагать, что она долго еще не выйдет из этой зависимости. В положении Швеции и Дании не произошло, значительной перемены; хотя их флаги и начинали ощущать затруднения, представляемые Англией торговле нейтральных держав; но при общих волнениях положение их было еще довольно хорошо.

К удивлению всей Европы, знак к начатию войны был подан неаполитанцами. Армия их увеличилась до 70 000 человек, и слишком известный впоследствии Макк был назначен предводительствовать ей. Этот генерал, ученик Ласси, вел довольно успешно экспедицию принца Кобургского против Дюмурье в 1793 году; но в его предположениях для похода 1794 был заметен недостаток военных правил; он обладал пылким воображением и познаниями, но ум суждения его имели ложное направление. Фердинанд IV, гордясь своими силами и побуждаемый Нельсоном и Актоном, отважился вторгнуться с 50-тысячною армиею в римские владения, откуда он тем легче надеялся вытеснить нас, что Шампионе прикрывал эту страну только 18 000, растянутыми от Адриатического моря до Средиземного. Выступив 23-го ноября, Макк приблизился 27-го к Риму несколькими колоннами и принудил слабую армию Шампионе отступить к Чивита Кастеллане (древней Веие), крепкая позиция которой позволила нашим войскам дождаться подкреплений.

Чтобы ускорить приближение их, главнокомандующий поспешил в Анкону. В его отсутствие Макк напал на генералов Келлермана и Макдональда; но был отбит ими с уроном. Шампионе, возвратившись, захватил при Кальви отдельно стоявшую неаполитанскую дивизию, осмелившуюся угрожать его сообщениям, и начал маневрировать, стараясь отрезать дивизию Дама(15), направленную на Витербо. Устрашенный Макк оставил Рим, а Фердинанд IV возвратился в Неаполь, чтобы произвести поголовный набор. Оставленный ими, Дама заключил с Келлерманом договор, по которому получил право сесть на суда.

Шампионе, снова вступив в Рим 13 декабря, оставался там несколько дней, ожидая известий из северной Италии: в то время, как он был вытеснен из Рима королем неаполитанским, разнесся слух что король сардинский и великий герцог Тосканский действуют заодно с этим монархом. Отношения Директории к этим двум державам были так сомнительны, что хотя известия сии не были подтверждены никаким дипломатическим актом, но не могла быть оставлены без внимания. Еще недавно туринский кабинет заплатил 8 миллионов за то, что в переписке своей с Австрией изъявил желание освободиться от французов. Эти новые притеснения заставили Жубера быть осторожным; проведав, что Карл Эммануил тайно готовится к войне, он решил предупредить его. Узнав о вторжении неаполитанцев в Римскую республику, он, стал требовать через посланника Эймара исполнения договора прошедшего года, по которому король обязывался выставлять 8 000 вспомогательного войска, в случае войны французов в Италии. Туринский двор извинялся, представляя невозможность тотчас собрать эти войска; тогда Жубер, не ожидая дальнейших приказаний Директории и будучи уверен, что действует согдасно с ее видами, изложил неудовольствия свои в виде манифеста, соединил 5-го декабря на Тессине дивизии Виктора и Дессоля(16), и направил их к Верчелли, между там как крепости Новара, Суза, Кони и Алессандрия были внезапно захвачены французами. После весьма незначительного сопротивления, пьемонтские войска были опрокинуты к Турину, куда французы, владевшие уже цитаделью, ворвались вместе с ними.

Карл Эмануил, которому шаткий престол его приносил только унижение и горести, сошел с него с самоотвержением и подписал 8 декабря отречение от всех прав своих на Пьемонт, требуя только некоторых мер для личной своей безопасности до прибытия в Сардинию, куда, как говорили, он удалялся добровольно. Но, достигнув Ливорно, он издал торжественное отречение от акта, вынужденного от него силою.

Когда таким образом Карл Эмануил был низведен с престола без значительных усилий, Жубер направил одну дивизию к Флоренции. Новые уверения в приверженности со стороны великого герцога, а может быть и приказания директории, удержали руку, уже готовую нанести удар; однако же, посланная в Тоскану дивизия расположилась в великом герцогстве и заняла Ливорно. Тогда, обезопасив себя покорностью Италии, Жубер дал знать Шампионе, что он может в свою очередь действовать наступательно против неаполитанцев и прислал ему подкрепление.

Дурной успех римской экспедиции навел такой страх на Фердинанда IV, что он оставил Неаполь 21 декабря, и с такой поспешностью и беспорядком переправился ночью в Сицилию, как будто французы были уже под стенами его столицы.

Однако Шампионе не раньше 3 января перешел Вольтурно и обложил Капую, ожидая известий с левого крыла своего, которое под начальством Дюэма должно было покорить Пескару и примкнуть к главным силам через Сульмопу. В центре дивизия Лемуана(17) двинулась на Пополи, опрокинула здесь корпус Гамбса и приближалась к Венафро; Келлерман и Рей шли на правом фланге чрез Итри к Гаэте, важной крепости, которая, имея хороший, силою до 3 000 гарнизон, была сдана без выстрела восьмидесятилетним комендантом.

Народное восстание, произведенное двором и духовенством, едва не дало положению дел совершенно другой оборот: Шампионе сам был осажден толпами возмутившихся в своем лагере, при Капуе. Но временное правление, порученное королем князю Пиньятелли, так мало пользовалось доверенностью восставшего народа, что не только не решилось атаковать Шампионе, но, напротив, поспешило заключить с ним перемирие, доставившее нам Капую, Беневенто и два миллиона денег. Раздраженный этим народ обвинял Макка и временное правление в измене, обезоружил войска генерала Дама, прибывшие морем из Орбителло, и даже послал отряд для взятая Макка под стражу. Пиньятелли; не зная, что начать, потребовал от Макка отборнейших войск, чтобы вести их не на французов, а против бунтующей черни, Народ остановил и обезоружил посланную для этого бригаду Диллона. Макк, устрашенный яростью неаполитанцев, не видел для себя другого спасения, как удалиться в лагерь Шампионе, где и сдался в плен 15 января.

Шампионе, собрав все свои дивизии, двинулся к столице. Жители ее, равно как и окрестностей, возбуждённые духовенством, спешили к оружию при кликах: viva la santa fede! принудили Пиньятелли бежать в Сицилию, чтобы избегнуть смерти и клялись погрести себя под развалинами Неаполя.

Недостаток мужества заменялся в этой толпе народа пылкими и бурными страстями: сопротивление было согласно с живым и ветреным характером этого народа: чрезвычайно упорно в первый день, а в следующие беспорядочно и вовсе ничтожно; 21-го января Шампионе вступил победителем в Неаполь.

Если бы двор обеих Сицилий объявил себя против Франции с началом военных действий на Эче, это было бы понятно; но идти на верную гибель, пока еще Австрия не была совсем готова к бою, было совершенно неблагоразумно. Ошибка эта, от которой пострадал один Неаполь, была однако полезна для коалиции, как причина новых ошибок французского правительства.

Директория, имевшая в Италии 116 000 войска, измеряла могущество, которого она могла достигнуть с такими силами, но масштабу успехов моих с 50 000, и не понимала, что занимая всю страну, она будет всюду слаба. Для покорения Неаполя Шампионе было достаточно 33 000, и если бы Директория предложила Фердинанду сносный мир, то, без всякого сомнения, этот государь охотно бы подписал его, и дал бы Шампионе возможность еще вовремя возвратиться к Мантуе и принять участие в кампании. Вместо того Ревбелю вздумалось образовать Парфенопейскую республику; и эта глупая мысль заставила нас поддерживать нескольких идеологов против двора, англичан, духовенства и 6 миллионов жителей королевства, и ослабила нас на Эче 30 000, подвергая их почти неизбежной гибели. Если присовокупить к этим значительным силам еще дивизию Готье(18), оставленную в Тоскане, войска, необходимые для занятия Пьемонта, дивизию в Вальтелине для обеспечения сообщения с гельветической армией и дивизию в Лигурии, то выходит, что 60 000 войска было отряжено от наших главных сил, и Шереру оставалось только 47 000 на Эче и 10 000 в Мантуе; а этого было слишком мало, чтобы бороться против огромных способов, выставленных коалицией.

Русские войска проходили уже Штирию, и приближались к Италии. Эрцгерцог Карл перешел Инн, вступил в Баварию и достиг Ульма. Генерал Край(19) сосредоточил 71 000 австрийцев, между Вероной и р. Тальяменто.

Директория постигала, что чрезвычайно важно было начать кампанию до прихода русских; но неблагоразумные правители, надеявшиеся сохранить мир, изменяя по своему произволу положение половины Европы, вовсе не были в состоянии поддержать насильственные поступки свои оружием. Однако же, несмотря на это, они решились нанести первые удары. Бывшему адъютанту генерала Моро, инженеру без больших способностей, бригадному генералу Лагори(20) было поручено составить план кампании.

Он предположил двинуть Журдана с дунайскою армией (36 000) прямо к Ульму, по направлению между этим городом и горами; между тем как Массена с 38 тысячною Гельветической армией должен был преодолеть все препятствия Ретических и Тирольских Альп, скалы и пропасти Граубюндена, Форарлберга и Тироля, и достигнуть Инна. В то же время Шереру с его 47 000 надлежало начать наступательные действия против Вероны и на Эче.

Этим трем небольшим массам предстояло иметь дело с силами значительными: Шерер должен был атаковать 70 000 австрийцев, собранных под начальством Края между Вероной в Удине, и ожидавших в непродолжительном времени в подкрепление два русских корпуса силою в 20 000 каждый; один из них, под начальством Суворова, проходил уже Каринтию. Журдану следовало бороться с эрцгерцогом Карлом, у которого было на Лехе и в Форарлберге не менее 78 000 человек. Массена должен был иметь дело с Готце, отряженным из армии эрцгерцога, и Белльгардом, прикрывавшим Тироль с 44 000. Третью российскую армию, силою в 30 000, под командою Корсакова(21), ожидали в июле; ей предназначалось составлять резерв армии эрцгерцога.

Несмотря на неравенство сил, Массена начал действия свои 6-го марта блистательным подвигом; перед ним были только войска генерала Ауфенберга численностью до 7 000 человек и признанные в помощь граубиндцами; корпус же Готце, расположившись в окопах Фельдкирха, и не думал оставлять их; он мог быть наблюдаем одним левым флангом Массены. Сей последний перешел Рейн, обошел и взял крепость Люциенштейг, дебушировал к Куру и, окружив Ауфенберга с 6 000 человек, принудил его положить оружие. Массена опрокинул остатки этого корпуса на Енгадин, куда подоспел и Лекурб(22), направившийся из Беллинцоны через Тузис. Генерал Дессолль двинулся из Бормио к Тауферсу с вальтелинской дивизией, назначенной для поддержания сообщения; он опрокинул корпус Лаудона, который, был в то же время отрезан правым флангом Массены, потерял 4 000 человек и едва спас 500, пробравшихся через глетчеры (горные ледники).

Эрцгерцог Карл, узнав о переходе Журдана через Рейн, двинулся ему навстречу с 60 000, по направлению к Штоккаху. Желая содействовать Журдану, Массена приказал 14-го марта атаковать Готце в его окопах при Фельдкирхе: но, несмотря на все усилия Удино(23), французы, слишком малочисленные в сравнении с неприятелем, были опрокинуты.

Готце двинулся с половиной своего корпуса против правого фланга Журдана для поддержания эрцгерцога. Массена, желая этим воспользоваться, снова атаковал 22-го марта сильную позицию неприятеля дивизиями Менара и Удино; но, отбитый и в этот раз, он со значительными потерями отступил обратно в Граубюнден и долину Рейна.

Хотя Журдан мог противопоставить 60 тысячам эрцгерцога, только 35 т., но он решил атаковать 25-го марта всю его линию и обойти ее, несмотря на значительное протяжение, слева войсками Сен-Сира, а справа войсками Ферино(24); первый дебушировал через Тутлинген, а второй через Шафгаузен, на расстоянии 10 лье один от другого.

Эрцгерцог, находясь в центре, разбил Сульта(25), отдельно стоявшего при Штоккахе; что было нетрудно с тридцатью тысячами против десяти. Сен-Сир, маневрировавший в трех льё за неприятельской линией с 12 000, занял Зигмарингенский мост и поспешно перешел его, стараясь через Шварцвальд добраться до Страсбурга. Правый фланг, отрезанный от главных сил, был отброшен к Шафгаузену. Мы еще дешево отделались; если бы Журдан имел дело со мной, я бы уничтожил его армию и поступил бы с отрядом Сен-Сира, как с войсками Лузиньяна и Проверы при Риволи.

Не более успеха имел Шерер в Италии. Противник его, прежде чем начал действовать наступательно, выждал между Вероною и Леньяго прибытия Меласа и двух австрийских резервных дивизий. Шерер, пользуясь этим, атаковал 26-го марта главными своими силами две неприятельские бригады, стоявшие отдельно в укреплениях между Эчем и гардским озером. Он ввел в дело три дивизии и, взяв лагерь при Пастренго, овладел возвышенным плато при Риволи, мостами через Эч в Поло и двинул центр свой под начальством Моро к Вероне, растянув правый фланг до Леньяго. Этот фланг встретил здесь Крайя и главные его силы; австрийский генерал, вышедший из Леньяго, стремительно ударил на Монришара(26), опрокинул его через Ангиари на Менаго и угрожал дороге в Мантую. Край, вместо того, чтобы воспользоваться этим успехом и сосредоточить главные силы свои на этом пункте, перешел обратно Эч, торопясь на помощь Вероне, которой угрожали центр и левый фланг французской армии.

Моро с войсками центра безуспешно завязал 27-го числа бой при Вероне. Шерер, действовавший нерешительно всей линией целые два дня, вздумал наконец, 28-го приказать своему левому флангу под начальством Серюрье перейти Эч, чтобы двинуться от Поло к Вероне, стараться обойти эту крепость, которая, упираясь в неприступные горы, вовсе не может быть обойдена, и дебушировать посреди главных сил австрийской армии. Однако же 29-го он понял, что предположение это вовсе неисполнимо, и Серюрье спасся от неизбежного поражения.

Шерер, вспомнив действия мои при Арколе, взял в голову смешную мысль повторить их. Он соединил две трети своей армии при Ронко, чтобы перейти Эч на этом пункте, забыв, что в 1796 году Верона и Леньяго были в нашей власти и что переправою в Ронко я совершенно запирал Альвинци. Теперь же австрийцы владели этими двумя местами, что совершенно изменяло условия задачи. Бросить 30 000 в Ронко, среди 70 000 неприятелей, владеющих Вероной и Леньяго, значило вести свою армию в каудинские фуркулы [иноск.: препятствия, теснения, унижения (намек на исторические Каудинские теснины)]. Для довершения глупости дивизия Серюрье, чтобы привлечь на себя внимание неприятеля, между тем, как главные силы подавались правым флангом к Ронко, двинулась 30го числа, совершенно одна, от Поло к Вероне. Край бросился на эту дивизию, отданную в жертву, и опрокинул ее обратно к Поло; она потеряла до 2 000 человек, остальная часть спаслась только быстрым разрушением мостов. К счастью Шерера, Край дебушировал 2-го апреля из Вероны, и тем принудил его отказаться от исполнения странного, непонятного намерения.

Армия, возвратившись с большим трудом от Ронко к Леньяго через ужасные болота и грязи, была атакована с правого фланга 5-го апреля и опрокинута в совершенном беспорядке к Мантуе. Если бы Край, имевший с 3-го по 5-е число пред собою только две дивизии Моро, разбил их до возвращения Шерера, то сей последний был бы отброшен на нижнюю часть р. По и окружен. Во время самого сражения австрийцы отступили от первоначального своего плана, весьма хорошо обдуманного, и повели главную атаку не на левый, а на правый фланг французов. Несмотря на это, победа их имела важные последствия. Шерер не удержался даже за Мантуей; но, усилив гарнизоны этого города, Феррары и Пескьеры, сам отошел за Кьезу.

Отступление дунайской армии заставило отступить и небольшую наблюдательную армию Бернадотта, бросившую несколько бомб в Филипсбург. В это же время Директория приняла отставку Журдана и, соединив его войска с армией Бернадотта, вверила начальство над ними Массене.

Это несчастное начало доказало Директории совершенную несообразность ее плана. Не приготовив средств, она начала войну в полном убеждении, что 120 000 разбросанных французских войск будут в состоянии победить 200 000 австрийцев, гораздо более сосредоточенных. Впрочем, этот неровный бой не был без славы для генералов и войск республики; и я действительно не знаю, чему должно более удивляться, дерзости французского правительства, или непонятной робости гофскригсрата, так мало воспользовавшегося своими первыми успехами.

Страх, произведенный этими неожиданными событиями, был вскоре рассеян кровавою развязкой бесконечного Раштадтского конгресса. Когда Журдан вошел в Швабию, то объявил Раштадт нейтральным городом и снабдил конгресс охранным листом. Это обстоятельство благоприятствовало намерениям Франции, желавшей отвлечь имперских князей от союза с Австрией, и оборот, принятый переговорами, уже обещал директории совершенный успех; как вдруг сражение при Штоккахе и отступление дунайской армии склонили дипломатические весы переговоров на сторону победителей. Тогда Венский кабинет почел себя вправе решить участь южной Германии. Желая знать, как далеко зашли имперские князья в своих переговорах с Директорией, он поручил уполномоченному своему, графу Лербаху, придумать средство перехватить их переписку с республиканскими уполномоченными. Лербах не придумал лучшего способа, как захватить бумаги французских уполномоченных при закрытии конгресса. Ему было дозволено истребовать от эрцгерцога войска для исполнения этого предприятия. Сначала эрцгерцог отказал ему, отговариваясь тем, что войскам его не должно вмешиваться в дипломатические дела; но когда граф Лербах представил ему новые приказания, эрцгерцог был вынужден отдать в распоряжение его отряд секлерских гусар [принадлежали к пограничным войскам Австрийской империи]. Полковнику этого полка была объявлена тайна; офицеру, которому было поручено исполнение, надлежало только захватить письменный ящик канцелярии, вынуть все бумаги и, при случае, ударить несколько раз плашмя саблею Дебри и Боннье, в наказание за надменность, с которой они вели переговоры. Робержо, старинный товарищ австрийского уполномоченного, находившийся с ним в дружеских сношениях, был именно изъят от этого телесного наказания. Французские уполномоченные хотели выехать 28 апреля; но 19 числа вечером им предложили оставить немедленно город, потому что на другой день предполагалось занять его войсками, и они еще в ту же ночь отправились по дороге в Страсбург. Не успели они выехать из Раштадта, как гусары, поджидавшие своей добычи, окружили кареты; забыв данное им приказание, солдаты, большею частью пьяные, начали рубить саблями уполномоченных, только не плашмя и без всякого различия лиц. Боннье и Робержо были убиты, а Жан Дебри, раненый в голову и руку, случайно спасся от смерти, и с рассветом дня явился к прусскому уполномоченному, прося его защиты.

Это неслыханное нарушение священнейших прав произвело во Франции действие электрического удара. Всюду раздались крики мщения, и народный дух воспламенился на миг, как в 1792 м году. Директория, пользуясь этим, ускорила набор конскриптов, и хотя на короткое время, сделала виды и поступки свои более народными.

Между тем, эрцгерцог Карл не воспользовался своими успехами: если бы он с 60 000 перешел Рейн в Шафгаузене и произвел соединенную атаку с 40 000 Белльгарда, то Массена не избежал бы гибели в Енгадине. Но французам дали время перевести всю армию Журдана в Швейцарию, приняв над ней начальство, расположил свои главные силы вдоль Рейна до Люциенштейга, вытянув свой правый фланг к Енгадину.

Ошибка австрийцев состояла в том, что они не подчинили Белльгарда эрцгерцогу, и этому-то обстоятельству, равно как и болезни Карла, нужно приписать непонятное бездействие австрийской армии с 27 марта по 14 мая.

Суворов между тем прибыл 17 апреля к Кьезе и оттеснил Шерера за Адду. Гарнизоны, сражения и безрассудные усилия прикрывать всю Италию ослабили французскую армию до 28 000. Сверх того Шерер растянул ее от Пидзигетоне до Лекко. Правый фланг, под начальством Монришара, был даже переброшен на правый берег По, чтобы прикрыть Модену и Болонью, или войти в сообщение с Тосканой и Римом.

Директория, справедливо, раздраженная против Шерера, отозвала его. Моро принял начальство в ночь 25 апреля, и, не имев даже времени осмотреть свою позицию, был атакован на рассвете. Хотя союзники для блокады Мантуи, Пескьеры и Феррары употребили 35 000, но, несмотря на это, у них оставалось еще 54 000 человек на Адде. Прикрывать линию длиною в 20 миль с 28 000 против войск, вдвое сильнейших, дело невозможное. Отряды Моро, атакованные 26 апреля при Кассано и Ваприо, были прорваны в центре; Серюрье, отрезанный на левом фланге при Вердерио, был вынужден положить оружие. Два дня спустя Суворов вступил в Милан. Моро, приведший к Тессину едва 20 000 человек, разделил их, направив на Валенцию и Турин. Суворов перешел По в Пьяченце, чтобы двинуться к Алессандрии. Край принял на себя блокаду Мантуи. Граф Гогенцоллерн атаковал одну за другою крепости Пескьеру и Орчи Нови, и в несколько дней взял их. Ему поручили после того осаду миланской цитадели и наблюдение за войсками, прибывшими из Граубюндена в Вальтелин. Кайм обложил Пидзигетоне и завладел этим местом почти без выстрела. Кленау(27) атаковал Феррару с помощью сильной флотилии, вооруженной в Венеции; ему весьма много благоприятствовали отпадение генерала Лагоза и восстание соседских провинций. Огромное здание, воздвигнутое мной в Италии, распадалось с ужасною быстротой.

Директория, видя опасность, грозившую ей со стороны новой коалиции, решилась произвести морскую экспедицию с тройной целью: соединить в Средиземном море брестскую эскадру с испанской; перевезти на ней армию из Египта, и потом пустить эти соединенные эскадры в океан для исполнения давно предполагаемого предприятия на Ирландию. Другие полагают, что Директория, напротив того, намерена была усилить меня в Египте войсками, взятыми из Италии, но что она была принуждена отказаться от этого плана дурным оборотом дел и изгнанием наших войск из Ломбардии. Как бы то ни было, в начале апреля Брюн отплыл с 25 кораблями из Бреста в Кадикс, принудил адмирала Кейта(28) притянуть к себе своих крейсеров, и возвратился в Тулон. Оттуда пустился он 30 мая опять в море, соединился при Картахене с испанской эскадрой под начальством Массаредо, и разъезжал с 50 кораблями по Средиземному морю, не снабдив Мальту съестными припасами, не подкрепив Египта, одним словом, не предприняв ничего полезного; наконец, он заперся с испанским флотом в Бресте. Кейт, усиленный до 48 кораблей, тщетно искал его в Средиземном море, и последовал за ним к Бресту. Действия эти, следствием которых было проведение испанского флота в виде залога в Брест, и заключение всей нашей морской силы в этой гавани, где она пропадала даром, остаются до сего времени загадкой для всех моряков.

Между тем, как мы были таким образом вытеснены из Граубюндена и верхней Италии, Макдональд, принявший начальство от Шампионе, действовал некоторое время против остатков неаполитанской армии и бунтующей толпы народа в Неаполе, Абруццо и Апулии; наконец, получив позднее приказание двинуться к берегам По, он направился к Риму. Суворов для наблюдения за ним отрядил в Модену дивизию Отта. Российско-турецкий флот покорил Ионические острова и осаждал Корфу. Гибель нашей неаполитанской армии казалась неизбежной; к позднему ее возвращению присоединилась еще и та ошибка, что ей приказано было оставить гарнизоны в Неаполе, Гаэте, Капуе, Чивита-Веккье и Риме.

Моро удостоверился в Турине, что столица порабощённого королевства, униженная победителем до степени провинциального города, не может быть хорошо расположена к нему. Ему следовало оставить гарнизон в Туринской цитадели и сосредоточиться в окрестностях Валенции и Алессандрии, чтобы прикрыть Геную и проходы Апеннинских гор, удержание которых было необходимо для спасения Макдональда и его армии. Суворов последовал за Моро по правому берегу По и дороге в Алессандрию. Авангард его шел по левому берегу, по дороге из Валенции в Турин. Этот авангард, слишком пылкий, без приказания перешел реку По в Бассиньяно, чтобы напасть на французский лагерь при Валенции; но вовремя атакованный 18 000, оставшимися у Моро, он был опрокинут с уроном.

Эта неудачная попытка и превосходная оборона Моро под Маренго и Алессандрией не воспрепятствовали Суворову снова перейти По в Камбио и вступить 27 мая победителем в Турин, жители которого, вместе с авангардом Вукасовича, напали на гарнизон. Моро достиг Асти, окруженный неприятелями и инсургентами, которые, взяв Чеву, отрезали последнее его сообщение. Он решился собрать свои силы на Апеннинах, и оружием проложить себе дорогу на соединение с дивизией Периньона, охранявшей Лигурию.

Во время этих происшествий в Италии Массена, теснимый со всех сторон в Граубюндене, отделался дешевле, нежели можно было ожидать. Австрийцы, наскучив пятинедельным бездействием (с 27 марта по 30 апреля), согласились наконец с призвавшими их граубиндцами произвести 1 мая атаку на крепостцу Люциенштейг. Но Готце действовал так дурно, что одна из его колонн под начальством генерала Сен-Жюльена(29) дебушировала ранее других и, наткнувшись на дивизию Менара, была ею окружена и принуждена положить оружие. В тот же день вспыхнуло опасное восстание в Альпах, от Кура до Швица и Альторфа, и Массена был принужден отрядить дивизию Сульта, чтобы усмирить эти два небольших кантона и восстановить сообщение с С. Готардом.

Лекурб, оставленный в Енгадине на произвол судьбы, боролся с превосходными силами Белльгарда и покрыл себя славою в деле при Цернетце, между тем, как небольшой отряд Луазона, оставленный Дессоллем в Вальтелине, подвергался нападениям правого фланга Суворова. Эти войска, казалось, должны были погибнуть, потому что неприятель рано или поздно мог проникнуть через Кур на Диссентис или через итальянские земли к С. Готарду.

Лекурб постигал, что ему не оставалось лучшего средства, как освободить Беллинцону, угрожаемую графом Гогенцоллерном, и для того двинулся 13 мая к Таверну и вытеснил оттуда герцога Рогана(30) в то самое время, когда на левом его фланге собиралась гораздо опаснейшая гроза. Австрийцы, которым был нужен двухнедельный отдых после неудачного покушения 1 мая, положили произвести 14 числа новую атаку на Люциенштейг; эрцгерцог подкрепил их 12 000 ч., приказав им, сверх того, действовать совокупно с Белльгардом. С помощью этого сильного подкрепления они обошли и взяли крепость, прорвали дивизию Менара, опрокинули левый фланг его к Саргансу и оттеснили правый по направлению к Диссентису до подошвы С. Готарда. Предоставив Луазону оборонять доступ к Айроло, Лекурб поспешил сам на защиту угрожаемых неприятелем Альп.

Венский кабинет, заботившийся более о том, чтобы утвердиться в Италии, нежели об уничтожении корпусов, оставленных в Граубюндене, отдал Белльгарду приказание оставить у С. Готарда одну только дивизию Гаддика(31) и двинуться чрез Вальтелин к Милану для подкрепления Суворова, принуждённого в то время осадить несколько крепостей и готовившегося, сверх того, встретить шедшую из Неаполя армию. Это обстоятельство во многом способствовало спасению Лекурба, успевшего возвратиться к Альторфу после славного и чрезвычайно трудного отступления. Ему удалось даже нанести значительный урон бригаде Сен-Жюльена, спустившейся от Диссентиса в долину Рейсса и другому отряду, прорвавшемуся в Муттенталь, между ним и главным корпусом Массены.

Эрцгерцог Карл, намерениям которого несколько помешало движение Белльгарда в Италию, перешел, наконец, Рейн в Шафгаузене 27 мая. Готце переправился также в Куре. Массена, отступивший за Тур, понимая, что ему должно воспрепятствовать соединению этих двух корпусов, атаковал Готце при Фрауэнфельде и одержал над ним частный успех; однако ж, несмотря на то, спустя два дня, он должен был отступить к Цюриху. Этот город окружен весьма толстою, снабженною бастионами каменною стеною. Река Лиммат, стремительно вытекающая из озера, служит рвом южной стороне или малому городу; с северной же Цюрихская гора командует городом и, несмотря на хорошее дефилирование укреплений, сторона эта не могла долго держаться. Массена приказал расположить на горе пространный укрепленный лагерь, чтобы связать оборону ее с обороною гонгского плато.


(1) Мерлен — Филипп-Антуан Мерлен (фр. Philippe-Antoine Merlin; 1754–1838) — юрист и политический деятель, заметный в годы Французской революции. Также именовался как Мерлен из Дуэ (фр. Merlin de Douai), в отличие от однофамильца в конвенте, прозванного Мерлен из Тионвиля (Merlin de Thionville). Ларевельер — Луи-Мари де Ларевельер-Лепо (фр. Louis-Marie de La Revelliere-Lepeaux; 24 августа 1753 года, Монтегю — 27 марта 1824 года, Париж) — французский политик периода революции, член Национального собрания и Конвента, жирондист, в 1795–1799 гг. — член Директории. Нешато — Николя-Луи Франсуа де Нёфшато (фр. Nicolas-Louis Francois de Neufchateau; 17 апреля 1750, Саффе — 10 января 1828, Париж) — французский политический деятель и писатель.

(2) Тугут — барон Иоанн Амадей-Франц де Паула фон Тугут (нем. Johann Amadeus Franz de Paula Freiherr von Thugut; 8 марта 1736, Линц — 29 мая 1818, Вена) — австрийский политический деятель.

(3) Франц II — (нем. Franz II. Joseph Karl; 12 февраля 1768, Флоренция — 2 марта 1835, Вена) — король Германии (римский король) с 1792 года, император Священной Римской империи германской нации (последний император) с 7 июля 1792 по 6 августа 1806 года, первый император Австрии с 11 августа 1804 года до самой своей смерти. В качестве императора Австрии (а также короля Богемии и Венгрии с 1 марта 1792 года) носил династический номер Франц I.

(4) Репнин — князь Николай Васильевич (11 марта 1734 — 12 мая 1801) — один из виднейших деятелей екатерининской эпохи, дипломат, генерал-фельдмаршал (1796). Последний из Репниных, владелец усадьбы Воронцово.

(5) Гаугвиц — граф Кристиан Август фон Хаугвиц (нем. Christian August Heinrich Curt von Haugwitz; 11 июня 1752 — 9 февраля 1832, Венеция) — прусский государственный деятель.

(6) Жубер — (Joubert), Бартелеми Катрин (14.4.1769, Пон-де-Во, — 15.8.1799, Нови), французский генерал.

(7) Дендельс — Герман Виллем Дендельс (нидерл. Herman Willem Daendels; 1762–1818) — маршал Нидерландов, участник Наполеоновских войн, генерал-губернатор Голландской Ост-Индии и африканских колоний. Делакруа — политический деятель, бывший министр иностранных дел, отец Эжена Делакруа. Charles-Francois Delacroix de Contaut, ne a Givry-en-Argonne le 15.04.1741, mort a Bordeaux, le 26.10.1805, est un homme politique francais. Depute puis ministre des Relations exterieures sous la Revolution, il est ensuite prefet sous le Premier Empire.

(8) Белльгард — (Bellegarde) Генрих Иосиф Иоанн (29.8.1756, Дрезден — 22.7.1846, Вена), граф, фельдмаршал (1809). Талейран — Талейран-Перигор (Talleyrand-Perigord) Шарль Морис (13.2.1754, Париж, — 17.5.1838, там же), князь Беневентский (1806—15), герцог Дино (с 1817), французский дипломат, государственный деятель.

(9) Шауэнбург — Balthasar Alexis Henri Antoine von Schauenburg (31. Juli 1748 in Hellimer, Departement Moselle; t 1. September 1831 in Geudertheim, Departement Bas-Rhin), war ein franzosischer General elsassischer Herkunft.

(10) Салис-Севис — Залис-Зевис Иоганн Гауденц фон (1762-29 янв.1834), швейц. поэт. Максимилиан — Максимилиан I (нем. Maximilian I; 22 марта 1459, замок Нойштадт — 12 января 1519, Вельс) — король Германии (римский король) с 16 февраля 1486, император Священной Римской империи с 4 февраля 1508, эрцгерцог Австрийский с 19 августа 1493, реформатор государственных систем Германии и Австрии и один из архитекторов многонациональной державы Габсбургов, распространившейся не только на половину Европы, но и на заморские колонии.

(11) Лузиньян — Ги (Гвидо) де Лузиньян (фр. Guy de Lusignan, ум. 18 июля 1194) — видная личность в истории крестовых походов и государств крестоносцев, французский рыцарь из династии Лузиньянов, король Иерусалима, правитель Кипрского королевства.

(12) Робержо — Клод, (1753–1799), французский политический деятель, был членом Конвента, затем членом Совета пятисот и послом Французской республики в Гамбурге. Во время конгресса в Раштадте, созванного для переговоров о мире между Францией и Австрией, был вероломно убит (вместе с другим французским делегатом — Бонье) австрийскими солдатами.

(13) Гомпеш — Фердинанд фон Гомпеш цу Болхейм (1744–1805) — последний гроссмейстер Мальтийского ордена.

(14) Карл IV — (исп. Carlos IV; 11 ноября 1748 — 20 января 1819) — испанский король (1788–1808), второй сын Карла III и Марии-Амелии Саксонской.

(15) Макк — барон Карл Мак фон Лейберих (нем. Karl Freiherr Mack von Leiberich, 25 августа 1752 — 22 декабря 1828) — австрийский фельдмаршал-лейтенант. Участвовал в войнах с Турцией и Францией. Ласси — граф Франц Мориц фон Ласси (нем. Franz Moritz Graf von Lacy; 21 октября 1725, Санкт-Петербург — 24 ноября 1801, Вена) — выдающийся австрийский военачальник времён Семилетней войны, генерал-фельдмаршал. Шампионе — Жан Этьен Вашье Шампионне (фр. Jean Etienne Vachier Championnet, 1762–1800) — французский генерал, участник войн революционной Франции. Макдональд — Этьен-Жак-Жозеф-Александр Макдональд (фр. Etienne-Jacques-Joseph-Alexandre Macdonald; 17 ноября 1765 — 7 сентября 1840) — герцог Тарентский, маршал и пэр Франции. Дама — Франсуа Огюст (Francois Auguste Damas) — бригадный генерал.

(16) Дессоль — Жан Жозеф Поль (Dessoles, 1767–1828) — маркиз, французский генерал.

(17) Дюэм — Гийом Филибер Дюэм (фр. Guillaume Philibert Duhesme; 7 июля 1766, Бурнёф-Валь-д'Ор, департамент Сона и Луара — 20 июня 1815, Вэ, близ Женаппа, Бельгия), граф (с 21 февраля 1814 года), дивизионный генерал (с 8 ноября 1794 года). Лемуан — Луи (Louis Lemoine) — дивизионный генерал.

(18) Готье — Готье де Кервёген, Поль Луи (Paul Louis Gaultier de Kerveguen) — дивизионный генерал.

(19) Край — Пауль Край (нем. Paul Freiherr Kray von Krajova und Topola; 5 февраля 1735, Кежмарок — 19 января 1804, Пешт) — австрийский полководец.

(20) Лагори — Виктор Клод Александр Фанно де Лагори (фр. Victor Claude Alexandre Fanneau de La Horie; 5 января 1766, Жаврон-ле-Шапель[fr], департамент Майен, Земли Луары, Франция — 29 октября 1812, Париж, там же) — французский военачальник, генерал в эпоху Первой империи.

(21) Готце — Иоганн Конрад Фридрих фон Готце (нем. Johann Konrad Friedrich von Hotze; 20 апреля 1739, Рихтерсвиль — 25 сентября 1799) — австрийский военачальник, барон. Корсаков — Александр Михайлович Римский-Корсаков (24 августа 1753 — 25 мая 1840) — русский военачальник из рода Корсаковых, один из командующих во время швейцарского похода, генерал от инфантерии. В 1806-09 и 1812-30 гг. литовский генерал-губернатор.

(22) Лекурб — Лекурб, Клод Жак (Claude Jacques Lecourbe) — дивизионный генерал.

(23) Удино — Никола Шарль Удино (фр. Nicolas-Charles Oudinot; 25 апреля 1767, Бар-ле-Дюк, Лотарингия, Франция — 13 сентября 1847, Париж) — граф Удино, 1-й герцог Реджо (1810), маршал Империи (1809).

(24) Менар — (Philippe-Romain Mesnard) Филипп-Ромен (1750–1810) — дивизионный генерал (7 февраля 1798 года). Сен-Сир — Лоран де Гувион Сен-Сир (фр. Laurent de Gouvion-Saint-Cyr; 13 апреля 1764 — 17 марта 1830) — маршал Франции. Ферино — Пьер Мари Бартоломэ (Pierre Marie Bartholome Ferino) — дивизионный генерал.

(25) Сульт — Никола Жан де Дьё Сульт (фр. Nicolas Jean de Dieu Soult, 29 марта 1769, Кастр, Франция — 26 ноября 1851) — главный маршал Франции (1847), герцог Далматский (1807).

(26) Мелас — Михаэль Фридрих Бенедикт Мелас (нем. Michael Friedrich Benedikt Freiherr von Melas; 12 мая 1729, Радельн, близ Шёсбурга (ныне Сигишоара) — 31 мая 1806, Эльбетейниц, Богемия) — австрийский военачальник, барон. Монришар — Жозеф-Эли-Дезире (Joseph-Helie-Desire Perruquet de Montrichard),(1760–1828) — дивизионный генерал (5 февраля 1799 года).

(27) Гогенцоллерн — Гогенцоллерн-Хехинген (Hohenzollern-Hechingen) Фридрих Франц Ксаверий фон (1757, замок Гиойле, близ Маастрихта — 6.4.1844, Вена), князь, фельдмаршал (1830). Кайм — Конрад Валентин, фон (1731–1801) — австрийский генерал; участник войн второй антифранцузской коалиции. Кленау — граф Иоганн фон Кленау, барон фон Яновиц (нем. Johann Graf von Klenau, Freiherr von Janovitz, чеш. Klenowsky z Klenowe, 1758–1819) — австрийский генерал от кавалерии, участник Наполеоновских войн.

(28) Кейт — Джордж Кейт Элфинстон (англ. George Keith Elphinstone); 1-й виконт Кейт (англ. 1st Viscount Keith), 1-й барон Кейт (англ. 1st Baron Keith), барон Кейт (Ирландия) [7 января 1746 — 10 марта 1823] британский адмирал, пятый сын Чарльза, 10-го лорда Элфинстона и внучатный племянник лорда-маршала Кейта, в честь которого получил своё имя (Джордж Кейт).

(29) Сен-Жюльен — Банкаль де Сен-Жюльен, Жан-Луи (Jean-Louis Bancal de Saint-Julien) — бригадный генерал.

(30) Роган — Роган-Гемене (Louis-Victor-Meriades (Ludwig Victor) de Rohan-Guemenee) Луи-Виктор (1766–1846) — принц де Гемене (Prince de Guemeneе), герцог де Монбазон и де Бульон (Duc de Montbazon et de Bouillon), фельдмаршал-лейтенант австрийской службы (4 мая 1809 года).

(31) Гаддик — Карл Джозеф граф Hadik фон Futak (родился 28 октября в 1756 в Левоче (город в восточной Словакии, историческая область Спиш); умер 24 июля 1800 в Алессандрии (Пьемонт, Италия)), австрийский генерал венгерского происхождения.

Глава 6

Возвращение из Египта. 18 брюмера. Наполеон назначен первым консулом. Поход 1800 года. Сражения при Энгене и Мескирхе. Массена обложен в Генуе. Переход через С. Бернард, сражение при Mapенгo. Перемирие. Бесполезные переговоры с Австрией, новый разрыв. Сражения про Гогенлиндене и на Минчио. Люневильский мир. Положение нейтральных держав. Морское сражение при Копeнгагене. Питт оставляет министерство. Кончина императора Павла I. Начало переговоров с Англией. Лондонские предварительные статьи. Договор с Россией, Портой и Соединёнными Штатами. Экспедиция в С. Доминго. Присоединение Пьемонта. Конкордат. Учреждение Италийской республики. Амьенский мир. Контрреволюция в Швейцарии. Акт посредничества. Посредничество Франции и России в деле о вознаграждениях в Германии.

Необходимость следовать за связью военных действий, заставила меня несколько опередить события: мы должны возвратиться к кораблю, который вышел в море из Александрии 24-го августа, нес меня и судьбу всей Европы. Переезд наш был несколько продолжителен, но счастлив: 6-го октября я вышел на берег в Фрежюсе.

Присутствие мое возбудило энтузиазм народа. Военная слава моя успокоила всех, страшившихся неприятельского вторжения. Проезд мой походил на триумфальное шествие, и достигнув Парижа, я убедился, что Франция зависела от моей воли, что все в ней созрело для великого переворота.

После революции, сокрушившей до основания общественное задние, изменившей все выгоды, все обычаи, правительство, желающее положить конец этим потрясениям, не должно довольствоваться исправлением законов, рожденных безумием духа партий, или изданных в состоянии совершенного исступления; оно должно заменить их конституционной хартией, которая бы нерушимо утвердила главные, основные положения органических законов и, в особенности, обеспечила общественную свободу; предоставить времени и опытности издавать исподволь частные законы, утверждающие ход правления и собрание узаконений, которыми бы определялись права и обязанности граждан. Каждый просвещенный человек чувствовал, что конституция III-го года ни куда не годилась, и что утвержденное ей управление было вовсе несообразно, а правители не имели никаких способностей; но не все соглашались на счет средств, могущих исправить зло.

Способы для уничтожения этого зла, разрушающего представительную и избирательную державу, более или менее затруднительны, смотря по положению, в которое она приведена прежними событиями. С первого взгляда кажется самым простым и естественным средством, вверить Законодательному корпусу право исправить конституционную хартию. Но, придерживаясь этой системы, не должно ли опасаться, что совещательные сословия, желая ограничить исполнительную власть, станут пользоваться всяким случаем уничтожать ее, что каждый день будут являться новые честолюбцы, и что наконец неприязненные столкновения двух властей ниспровергнут вскоре первоначальные учреждения. Если же, напротив того, вверить исполнительной власти это право изменений, то не увеличится ли опасность, и налагая оковы на совещательные собрания, не принудят ли их под предлогом общественного блага к самоуничтожению, подобному тому, которое разрушило 18-го фруктидора Законодательный корпус? Притом, какую доверенность может внушить договор, существование которого зависит от произвола правительствующих лиц, которых обязанности в нем едва означены, а власть весьма неопределенна?

Если бы, избегая этих двух опасностей, вверили охранение конституции третьей власти и вместе с тем возложили бы на нее введение больших преобразований, требуемых нуждами и желаниями всего народа, то нетрудно предвидеть, что цель не была бы достигнута; исполнительная власть, распоряжающаяся государственною казною и армиею, заключающая союзы и раздающая места, будет неминуемо управлять этою новою властью, или вскоре придет с нею в столкновение. Каковы бы ни были последствия этой борьбы, они всегда будут гибельны потому что государственный удар против этого собрания сделается неизбежным, если оно не согласится добровольна принять недостойную роль Тибериева сената, или, на против того, не овладеет верховною властью, как некогда мятежный сенат в Стокгольме.

Эта истина, выведенная из многих опытов, служит доказательством, что представительное правление, зараженное духом безначалия, не может быть подвержено переменам без того, чтобы не приводить ежеминутно в опасность свободу, или не потрясать государство учреждениями, рождающими то зло, которое хотят искоренить.

Но когда учрежденная для этого власть не представляет в пользу исправлений почти никакого ручательства, то необходимо должно прибегнуть к переворотам, производимым штыками. Это средство хотя не менее ужасно, но применение его не всегда было гибельно для народов, к нему прибегавших. И в самом деле, что бы ни говорили против этого политики, которые хотят подвергнуть ход государственных дел неизменным правилам, но разгон парламента Кромвелем, Стокгольмского сената Густавом III и 18 брюмера, служат доказательствами, что употребление вооруженной силы в великих опасностях, угрожающих народу, также может быть признано одним из спасательных средств. Впрочем, если мое мнение и подкрепляется этими важными историческими событиями, то еще остается вопрос, через кого и в каких обстоятельствах должно прибегать к этим мерам, чтобы не сделать их в тысячу раз ненавистнее, нежели все зло, происходящее от ошибочных учреждений, или чтобы не довести народа до отвратительных переворотов римской империи во время ее падения. Так как я не намерен углубляться в подробности относительно гражданского права, то ограничусь лишь теми замечаниями, которые необходимы, чтобы справедливо оценить событие, которое считаю долгом представить с некоторыми подробностями.

В то время, о котором мы говорим, вся Франция требовала рассмотрения конституции и уничтожения множества законов, введенных исступленными собраниями. Общественное мнение отвергало эту Директорию, которая, в продолжение двухлетнего управления своего, произвела только одни бедствия, которая 18-го фруктидора и 22-го флореаля явилась с властью деспотическою, а 30-го прериаля показала всю низость и ничтожество свое. Постыдные споры, ежедневно рождавшиеся в совещательных собраниях, также уже наскучили, а постоянно неприязненное положение их против исполнительной власти заставляло желать более определённого равновесия между высшими присутственными местами республики. Сийес, занимавший три месяца высшее правительственное место, следил наблюдательным оком за общественным мнением. Известный не только хорошим успехом своих дипломатических поручений, но и способностью в делах управления, он, сверх того, обладал еще народностью, которую приобрел первыми своими сочинениями; он составил план, по которому существовавшие высшие правительственные места должны были замениться правлением, имеющим более силы и единства, которое в особенности обеспечило бы права и собственность граждан. Он желал этого тем более, что якобинцы, недовольные закрытием манежа, уже явно нападали на него в своих журналах и требовали, чтобы советы объявили выбор его недействительными противным правилам конституции: некоторые полагали, что он хотел возвести на престол одного из Брауншвейгских принцев, и что поездка его в Берлин не имела иной цели. Другие же думали, что этот хитрый изобретатель конституций готовил собственно для себя пожизненное президентство республики. Предприятие это, конечно, было опасно, однако возможно; потому что вся Франция была некоторым образом в заговоре, и сами члены директории содействовали к разрушению здания, которое поддержать были уже не в состоянии. План Сийеса был скоро принят многими членами Законодательного собрания, и в особенности совета старейшин; одних побуждало обманутое честолюбие, других желание иметь вес в государстве; наконец, благоразумнейших страшила мысль, что при множестве препятствий ход государственных дел непременно должен остановиться. Напротив того, совет пятисот, считавший еще в числе своих членов многих ревностных республиканцев, несмотря на то, что был очищен в знаменитый день флореаля, не хотел согласиться на перемены, клонящиеся к уничтожению конституции III года. Между тем, озаренный славой, которой я покрыл все мое семейство, и движимый пронырливым нравом своим, не изменившимся и впоследствии, брат мой Луциан, президент этого совета, сумел составить в нем сильную партию.

Человек, на которого Сийес более всего надеялся, был Талейран, под начальством которого он находился во время посольства своего в Берлин, когда Талейран заведовал портфелем иностранных дел. Кроме согласия в образе мыслей, бывший министр горел нетерпением отмстить за клевету, жертвой которой он стал несколько месяцев тому назад. Только блистательным торжеством мог он приобрести прежнее уважение, и для этого готов был на все решиться.

Но подобный переворот не мог быть исполнен без содействия и согласия войск: должно было привлечь на свою сторону кого-нибудь из генералов, известных в армии, который был бы столько уступчив, чтобы следовал по начертанному пути и остановился там, где ему назначат. Генералы Моро и Жубер были единственные, на которых сначала обратили внимание. Первый навлек на себя некоторую недоверчивость двусмысленным поведением своим 18-го фруктидора; второй же пал на поле брани в ту самую минуту, когда надеялись, что он приобретет победой достаточный блеск, чтобы довести к цели это великое предприятие.

Из этого можно видеть, что умы были надлежащим образом приготовлены, когда я, руководимый счастьем, вышел на берег в Фрежюсе 6-го октября, ускользнув как бы чудом от английских крейсеров. Приезд мой и единодушный восторг, сопровождавший меня до Парижа, заставили меня действовать решительно. Сийес понял, что без меня ничего не сделает, и потому поспешил, вместе с Луцианом, представить мне все ветви заговора; и тогда было решено мечом моим окончить все, что предположили они и приготовили.

Никогда, может быть, обстоятельства не были так благоприятны для исполнения подобного плана. Большинство Директории состояло из трех ничего не значащих людей. Один только Баррас пользовался некоторой известностью, которою он одолжен был происшествиям вандемьера и незначительным заслугам, оказанным во флоте. Если бы эти три директора имели более народности и были искуснее, то легко бы могли разрушить наш заговор тем оружием, которое представляла им самая Конституция. Но они допустили обмануть себя и оставались в бездействии. Они даже не были согласны между собою, и Баррас первым готов был признать необходимость изменения государственных постановлений, с тем только, чтоб играть роль и при новом порядке вещей.

Хотя со времени происшествий прериаля трое из членов Директории были замещены другими, но не менее того общее мнение о ней не переменилось, и вновь избранные должны были страдать за ошибки своих предшественников, потому что произведенное зло все еще было чувствительно. Следовательно, руководители совещательных собраний могли, наверное, полагать, что никто не подаст голоса в пользу большинства Директории. Триумвират этот не мог ожидать никакой помощи ни вне границ, ни в армиях. Победы Массены в Швейцарии и Брюна в Голландии уравновешивались поражениями итальянской армии, расстройство и слабость которой оставляли почти без прикрытия границу приморских Альп. Исполнение предписанного набора делалось ежедневно затруднительнее: недостаток, которому были преданы в жертву только что сформированные вспомогательные батальоны, не слишком побуждал конскриптов спешить под знамена. Хотя новобранцы и шли в поход, но это вынужденное отправление увеличивало только всеобщее негодование. Патриотический восторг 1792 года исчез вместе с обстоятельствами, его породившими; а действия правительства стремились погасить и последнюю искру его.

Прибавьте к этому, что победы иностранцев раздули опять пламя междоусобной войны в западных департаментах, и что бурные отголоски 1793 года, раздававшиеся в клубе манежа, были некоторым образом причиной восстановления ненавистного закона избрания аманатов между дворянством, родственниками эмигрантов и богатейшими владельцами областей, объявленных преданными королю. Эта бедственная мера не только не привела к желанной цели, но еще сильнее раздула пламя: в Пуату и в Бретани снова начались кровопролития и убийства.

Финансы были расстроены, кредит подорван; слабое вспоможение доставленное вынужденным займом, ничего не исправило, и эти ненавистная мера возбудила только всеобщее негодование, не покрыв недоимка финансов.

Слабость правительства и ошибочные постановления его равно содействовали к падению Франции. Я опять нашел в ней полное безначалие. Всякий хотел спасать отечество и предлагал свои планы. Мне сообщали их, и я скоро заметил, что при всех этих предположениях не было ни одного человека, способного счастливо исполнить их и дать им соответственное направление. Итак, я должен был сделаться опорой для всех, почитавших перемену во Франции необходимой. Они все надеялись на меня, потому что им был нужен меч. Я же ни на кого не надеялся, и потому ничто не препятствовало мне избрать тот план, который наиболее согласовался с моими собственными видами.

Счастье вручало мне кормило правления. Мне было назначено быть не предводителем переворота: эта роль была уже мала для меня; но полным распорядителем, властелином его. Мне предстояло решить будущую судьбу Франции, а может быть и всей вселенной.

Правление директории клонилось к концу. Ее должно было заменить грозной, внушающей уважение властью, а для этого необходима была слава военная. Директория могла быть замещена только мной или анархией. Франция не могла колебаться в этом выборе, и я должен был покориться общественному мнению.

Республиканцы, принявшие меня сначала с восторгом, скоро сделались ко мне недоверчивее. Они замечали начала диктатуры во власти, которую мне хотели вверить, и составили партию против меня. Самое присутствие Сийеса не могло их успокоить. Хотя он взял на себя начертать конституцию; но якобинцы более страшились моего меча, нежели надеялась на расчетливое перо бывшего аббата.

Тогда все партии собрались под двумя знаменами: на одной стороне были республиканцы, сопротивлявшиеся моему возвышению, на другой вся Франция, желавшая его. Однако же государственный удар и действие штыков были необходимы для произведения переворота 18-го брюмера. Я надеялся некоторое время, что нам удастся совершить его, не прибегая к крайним мерам. Знак к началу был подан в совете старейшин, где мы имели на своей стороне всех умеренных и образованнейших людей, уступчивых и гибких честолюбцев, и наконец, нескольких ученых законодателей, настоящих алхимиков политики, искавших совершенного равновесия властей в государстве, как философского камня. Но, ожидая сильной оппозиции, мы согласились со смотрителями определенной для заседания залы, принадлежавшими также к заговору, назначить 18-го брюмера (9-го ноября) чрезвычайное собрание в 8 часов утра, соблюдая притом ту предосторожность, чтобы члены, могущие более прочих восстановить против нас мнение своих товарищей, были уведомлены об этом несколько позже. Как только собралось достаточное большинство в 150 членов, тотчас же положено было перевести совещательные собрания в Сен-Клу, где они были более безопасны от демагогов и приверженцев Директории, если бы те или другие покусились привлечь на свою сторону жителей столицы. Вместе с тем мне было поручено главное начальство над войсками и дана необходимая власть, чтобы выполнить это перемещение и обеспечить безопасность как общественную, так и совещательных собраний.

Поручение это само по себе было уже ударом государственным, потому что, если совет старейшин имел право переменить местопребывание собраний, он не был вправе раздавать военные места. Все необходимые меры были взяты в точности. Совет пятисот, извещенный о декрете перемещения заседаний, начинал уже роптать; но президент его Луциан объявил заседание закрытым и назначил следующее на другой день в Сен-Клу. До сих пор я разделял главную роль с Сийесом; но, приняв начальство над войсками, я расположил главную квартиру мою в Тюильри, и тотчас же сосредоточил там 8 000 ч. Я сделал им смотр и произнес речь. Важнейшие посты были вверены преданнейшим генералам. Все недовольные Директорией спешили под мои знамена и просили употребить их; Моро был из первых. Высокопарными прокламациями требовалось от жителей Парижа спокойствия и доверенности к любимцу счастья и побед: я обещал им благоденствие отечества, и мог выполнить обещание, потому что половина поля сражения уже была в моей власти. Я послал к директорам Баррасу, Гойе и Муленю повелительное предложение подать в отставку; военные решились повиноваться; но адвокат сопротивлялся. Баррас доставил мне просьбу об увольнении через своего секретаря, вероятно в той мысли, что я, из уважения к нашим прежним отношениям, дозволю ему принять значительное участие во вновь образуемом правлении; но я слишком хорошо знал Барраса, чтоб взять его в товарищи. Посланный его прибыл в комитет, который был составлен нами в Тюильри, из части совета старейшин и меньшей половины директории (Cийеса и Рожера Дюко(1)), и в котором находилась большая часть начальников войск. Я чувствовал, что эта минута была очень выгодна, чтобы произвести сильное впечатление на войска и присутствующих, и потому, дав довольно сухой ответ посланному Барраса, я прибавил громко:

«Что сделали вы из этой Франции, которую я вам оставил в таком блистательном положении? Я оставил вам мир, и нахожу войну; оставил вам победы, и нахожу одни поражения; оставил миллионы Италии, и нахожу везде угнетения, грабежи и бедствия. Что сделали вы из сотни тысяч французов, которых всех я знал, которые все были моими сподвижниками в победе и славе? Их уже нет!.. Подобный ход дел не может продолжаться… Еще три года и он доведет нас до деспотизма! Время, наконец, отдать защитникам отечества ту доверенность, на которую они приобрели столько права. По мнению некоторых бунтовщиков, мы враги республики; мы, которые утвердили ее нашими подвигами и нашим мужеством: пусть все любят свое отечество так, как эти храбрые, изувеченные, на службе республики».

На следующий день, законодатели отправились в Сен-Клу в сопровождении пяти тысяч войска, занявшего все выходы и ворота замка. Совет старейшин имел заседания свои в старой галерее и в оранжерее. Необходимые приготовления этих комнат позволили открыть заседание не прежде двух часов пополудни, и дали время начальникам республиканской партии условиться в плане сопротивления или, лучше сказать, нападения. Заседания открылись самым бурным образом. Я вошел сперва к старейшинам, доказал им существование заговора, объявив им сделанные мне Баррасом и Муленем открытия, на счет предполагаемого ими государственного переворота и требовал принять решительные меры для спасения республики. Мне противопоставляли конституцию, но я убедил их, что она, нарушенная несколько раз, была уже не что иное, как пустой звук, которым партии по очереди пользовались для выгод своих. Наконец, предложив старейшинам исполнить ожидания Франции, я присовокупил:

«Мне ли страшиться мятежников, когда я бестрепетно боролся против внешних врагов республики? Если я действую коварно, будьте Брутами(2), пронзите грудь мою, к вам обращаюсь, храбрые гренадеры, меня сопровождающие и стоящие вокруг этой ограды! Пусть в таком случае эти штыки, которые столько раз доставляли нам победу, пусть эти штыки, говорю я, вонзятся в грудь мою! Но, если какой-нибудь оратор, подкупленный иностранцами, осмелится произнести грозное слово: «Вне закона!» Пусть обрушится на его главу ваше мстящее оружие. Помните, что меня сопровождают бог счастья и бог войны».

Я говорил, как Магомет сеидам. Хотя я обратился в воззвании к моим гренадерам, но оно явно относилось к членам оппозиции; впрочем, я не мог думать о пощаде в начатой мною борьбе; я должен был или выйти из неё победителем, или поплатиться головой. Должно прибавить, что со стороны старейшин я и не опасался значительных препятствий; страшнейшие противники мои заседали в совете пятисот.

При открытии заседания этого совета один из секретарей, Годен, сделал предложение составить комиссию из семи членов, чтобы до закрытия заседания донести об опасностях, угрожающих общественному благоденствию и представить для устранения их соответственные меры. Общий крик заглушил его голос. Дельбрель(3) стал требовать, чтобы, прежде всего, представители возобновили клятву свою в сохранении конституции III года; предложение его было единодушно принято. Луциан должен был, вероятно, против его желания, присягнуть первым. Республиканцам удалось возбудить мгновенный восторг и увлечь тех, которым заговор не был известен. Но они не сумели воспользоваться этою выгодой; вместо того, чтобы объявить отечество в опасности и принятием какой-нибудь решительной меры заставить, может быть, и совет старейшин раскаяться в ошибке, они провели три часа над присягою и бесполезными прениями об отставке Барраса.

В это самое время я вышел из залы старейших и явился в совете пятисот. Меня известили о том, что там происходило, и мне необходимо было, не теряя времени, поспешить на помощь к упавшим духом приверженцам моим; наперед зная, что дело не окончится без шума, я поставил войска под ружье и назначил отряд гренадер, который бы мог в случае нужды, поддержать меня, эта предосторожность оказалась не излишней: едва я переступил порог, как раздался со всех сторон крик: «Вне закона!..». Депутат Бигонне бросился на трибуну и с жаром требовал, чтобы я удалился. Одни теснились возле трибуны, другие взорами и грозными телодвижениями выражали, что мне готовится судьба Цезаря. Тщетно старался я заставить себя выслушать; злейшие враги мои, между которыми находились Арена и Дестрем, стали ко мне приближаться: (они, как говорят, были вооружены кинжалами) убедившись, что словами ничего нельзя сделать, я вышел наконец из этого собрания, кипевшего как бурное море, под защиту моих храбрых воинов.

Я только и ждал этой минуты, чтобы отмстить за множество перенесенных мною обид. Между тем Луциан, желая придать моему поведению по возможности законный вид, произнес речь к войскам, в которой объявил им, что представителям народа угрожают кинжалы бунтовщиков, и что он в качестве председателя, просить их содействия, для изгнания непокорных из совета.

На эту речь, которую он заключил обыкновенным восклицанием: «Да здравствует республика!» Солдаты отвечали криком: «Да здравствует Бонапарт!» Двадцать гренадер вошли в залу, и командовавший им и штаб-офицер предложил депутатам выйти вон. Прюдон, Бигонне и генерал Журдан сослались на конституцию, и, обратившись к гренадерам, стали упрекать их в неисполнении своего долга; солдаты, узнав Журдана, который еще незадолго перед тем водил их к победам, изумились и остановились в бездействии. Безделица могла уничтожить наше предприятие. Но тут Мюрат все кончил, объявив, что законодательный корпус распущен. Загремели барабаны, показались новые войска, и в одно мгновение зала, в которую ворвался целый батальон, была оставлена депутатами.

Старейшины узнали о случившемся от убежавших. Совету не было еще известно, чем кончится этот день, когда некоторые из числа пятисот явились и объявили о насилии, против них употребленном. Не беспокоясь об их участи, комиссия, едва за несколько минут составленная, только и ожидала этого известия, чтобы потребовать отсрочки законодательного собрания и образования временного консульского правления. Этот поступок был противозаконен: подобная мера должна была быть предложена советом пятисот. И потому закрыто было заседание на несколько часов, чтоб отыскать членов этого совета.

В 9 часов собралось в оранжерее достаточное число депутатов, и Луциан, объявив совет довольно полным, открыл заседание, Членов оппозиции почти вовсе не было, а малое число находившихся тут республиканцев было объято таким страхом, что ни один из них не осмелился произнести ни слова против различных сделанных тут предложений. Вскоре Шазаль предложил проект закона, составленного с согласия старейшин, который был поддержан всеми зачинщиками заговора, и единодушно принятого. Главные его статьи состояли в уничтожении Директории, в ссылке объявленных демагогами депутатов (в числе 61), в поручении исполнительной власти мне, Cийecy и Рожеру Дюко в звании консулов республики, в отсрочке законодательного собрания на три месяца и составлении двух временных комиссий из обоих советов, чтобы без замедления произвести в одной из них перемены, которые предполагалось сделать в органических, основных постановлениях конституции, а другой образовать гражданское уложение. Этот закон тотчас был утвержден старейшинами, и оба совета закрыли в 5 часов утра это долгое и бурное заседание, приняв клятву в верности от новых правителей Франции. В продолжение этой двухдневной борьбы жители столицы были совершенно спокойны. Привыкнув к политическим бурям и мало доверяя обещаниям свободы, которыми осыпали их демагоги, они радовались происшествию, обещавшему лучшее будущее. Никто не заботился о судьбе конституционной хартии, столько раз уже нарушенной и слишком слабой для обуздания духа партий, никто не сожалел о членах высших государственных мест, потерявших всю доверенность и любовь народа, и каждый напротив, казалось, ждал наступления лучших, счастливейших дней. Дворянство и духовенство, эти естественные приверженцы всякого правительства, приближающегося более к монархическому, видели в новом образе правления конец своим бедствиям; купцы — восстановление кредита; покупщики народных имений — обеспечение своей собственности; войско — конец поражениям; словом, все народонаселение ожидало нового века благоденствия и безопасности. Уничтожение ненавистных законов аманатства и вынужденного займа вскоре оправдали отчасти эти счастливые ожидания, и с этого времени во всех классах народа начала мало-помалу восстановляться доверенность, которая, казалось, навсегда была потеряна.

Моро удовольствовался в этот день тем, что под моим главным начальством командовал батальоном, с которым он и был направлен к Люксембургскому дворцу; эта роль согласовалась также дурно с ролью республиканца, которым выставлял он себя во многих случаях, как и с предложениями восстановления королевского престола, которые Бурбонам угодно было приписать ему в 1843 году.

По уничтожении советов они были замещены законодательной комиссией; сверх того, особенному комитету было поручено составить новую конституцию. Сийес одарил нас своим проектом великого избирателя, который имел бы право выбирать двух консулов и сменять их, в случае, если они дерзнут употребить во зло данную им власть. Один из этих консулов должен был управлять политикою и военным ведомством, другой внутренними делами. В самом этом подчинения общественного управления двум независимым друг от друга консулам заключалась уже нелепость: как будто внутреннее управление не имеет влияния на мир или войну, а победы, или выгодные договоры не касаются внутреннего управления государства? Но забавней всего был этот избиратель без власти и силы, имевший право руководствовать и сменять консула, командовавшего армией в полмиллиона.

Очевидно, что Cийес готовил для себя эти постановления; он полагал, наверно, быть этим всемогущим избирателем и управлять всем, без труда и ответственности со спокойствием каноника. Этот род далай-ламы не приличествовал такому воинственному народу, как французы; и еще менее народу, глубоко погрузившемуся во все бедствия неслыханной революции и внешней и внутренней войны, беспримерной в летописях истории.

Я выставил эти недостатки, и предложил избрать первого консула как верховного правителя и двух других, как совещательных членов. Предложение это было одобрено к большой досаде нового Ликурга, обманувшегося в расчете. По всей справедливости, первая роль принадлежала мне; и для избегания всякого соперничества я старался, чтобы товарищи мои были избраны не из военных и не из честолюбцев; мне удалось заставить выбрать Камбасереса и Лебрена(4). Первый из них был известный ученостью законовед, а другой просвещенный административный человек: оба люди деловые, но без сильной воли, словом точно такие, каких мне было надобно.

Министерство получило следующий состав: военным министром сделан был Бертье [в апреле этот портфель получил Карно, сдавший его обратно Бертье, по возвращении сего последнего из Италии]; министром иностранных дел Талейран, который был однако же назначен целым месяцем позже; я с ним еще не помирился за то, что он не хотел ехать в Константинополь, чтобы оправдать нашу египетскую экспедицию. Финансы поручил я Барбе-Марбуа и Годеню; морским министерством управляли попеременно Бурдон, Форфе и Декре; министерством юстиции Абриаль, а после Ренье; министерством внутренних дел сначала правил Лаплас, потом брат мой Луциан, сдавший его Шапталю(5); полиция не могла миновать неизбежного Фуше; важное место государственного секретаря, бывшее некоторым образом средоточием всех ветвей управления, было отдано Маре, соединявшему в себе способности государственного человека с познаниями дипломата, прошедшего революцию безукоризненно. Общий голос дал мне первое место в государстве. Сопротивление, которое мне противопоставляли, не беспокоило меня, потому что происходило от людей, не имевших веса в общественном мнении. Роялисты не показывались, видя, что их предупредили. Масса народа, убежденная в том, что революция нашла во мне надежнейшую поруку, имела ко мне доверенность. Я был могуч только тем, что сделался первым защитником созданных ей выгод; заставив ее идти назад, я бы поставил себя в положение Бурбонов.

В образовании моей власти все должно было быть новым, чтобы всякий род честолюбия мог найти для себя пищу; однако ж, в этом образовании не было ничего определенного. Теоретики, которые во всем ищут определительности, скажут, что это была ошибка; но, напротив, в этом то и было главное достоинство нового образа правления, который был не что иное, как диктаторство, скрытое под иными формами, и более всякого другого соответствовал времени перелома и переворота в порядке вещей. Быть может, я сделал бы лучше, если бы прямо присвоил себе звание диктатора; тогда каждый мог бы оценить мою власть, и это было бы лучше. Диктаторство имело ту выгоду, что не допускало делать предложений на счет будущего, могло остановить волнение мнений и устрашить неприятеля, показав ему твердую решимость Франции; но самое название оскорбляло еще слух и время для учреждения определительного порядка вещей еще не приспело.

Но, если я, по уставу конституции, был только первым чиновником республики, зато мой жезл был меч, страшнее сабли Скандербека(6). Трудно было согласить мои конституционные права с тем влиянием, которое давали мне сила моего характера и моя слава. Просвещенная часть народа, чувствовала это так же как и я; и потому дела не могли оставаться в прежнем положении; все само собой готовилось к переменам, которые должны были иметь целью силу и твердость государства.

Я нашел более ласкателей, нежели желал; передние мои были полны, и я нисколько не беспокоился на счет утверждения моей власти. Положение Франции внушало мне более опасений. Несмотря на возможность удачи, я посчитал нужным просить мира. В то время мне нетрудно было на это решиться; мир был бы для меня счастьем, а предшествовавшие бедствия произошли не от меня. Если бы я стал просить мира несколько позже, я бы унизился в общем мнении.

Питт отверг мои предложения, и сделал величайшую ошибку; потому что это мгновение было, может быть, единственное, в которое союзные державы могли с уверенностью заключить мир с Францией. Требуя мира, она признавала себя побежденной, а народы легко оправляются от всех бедствий, кроме необходимости склониться под иго превратности счастья.

Английский министр [Гренвилль] отказом своим заставил меня открыть себе обширнейший круг действия, и этим помог мне распространить владычество над всей Европой. Форма отказа была так же необыкновенна, как и самые причины его. Я обратился непосредственно к английскому королю; письмо мое осталось без ответа; а секретарь министерства иностранных дел написал Талейрану ответ, в котором говорил, что возвращение Бурбонов во Франции есть единственное средство для окончания беспокойств в Европе.

Странно было видеть, что правительство, которое, два раза договариваясь в Лилле, признавало республику и Директорию, впоследствии не хотело вступить в переговоры с правлением, более твердыми прославленным победами. Конечно, шаткое правление Директории более нравилось Англии, находившей свои расчеты во всех наших бедствиях.

Предлагая Англии мир, я в то же время старался сблизиться с Россией. Император Павел I негодовал на неудачи, которые его войска претерпели в Голландии, и приписывал их англичанам; Суворов жаловался на австрийских генералов, которые очистили малые кантоны в то самое время, когда он производил свое смелое движение. Оскорбленный действиями их, принудившими его к гибельному, хотя и славному отступлению, он имел неудовольствия с эрцгерцогом Карлом, вследствие которых российская армия отделилась от австрийской и вступила в Баварию.

Я воспользовался этим случаем, чтобы примириться с императором Павлом I. Без обмена и выкупа я возвратил ему от 5 до 6000 человек пленных, одев их, как говорится, с ног до головы; этот поступок произвел желаемое действие; правда, что между нами не было заключено никакого договора; но русские не принимали более участия в коалиции, и армия их вскоре после того отступила в Польшу. Хотя сила этой армии простиралась только от 30 до 35 000, но, тем не менее, отступление было решительным событием.

Заставят ли меня упорно вести войну отказы Англии и Австрии? Хотя действия на твердой земле Европы более всего обращали на себя мое внимание, но, тем не менее, я не забывал армии, недавно мною оставленной, и необходимых для усиления ее морских вооружений.

Между тем великие события совершались на востоке; в то самое время, когда я снял осаду Сен-Жан-д'Акра, пал старинный союзник наш в Индии Типпо-Саиб, английское министерство, получив достоверное известие о высадке моей в Египет, сосредоточило все бывшие в его распоряжении силы в устье Таго, в Гибралтаре и других гаванях, в со всевозможной поспешностью отправило морем в Индию до 5000 человек.

Маркиз Уелльслей решился немедленно воспользоваться этим подкреплением, для нанесения Типпо-Саибу решительного удара и тем лишить нас могущественной опоры, которую этот мусульманский военачальник представлял нам в самом центре Индостана. Обезопасив себя союзом Низама и нейтралитетом Синдияха и Мараттов, непримиримых врагов мусульман, англичане под командой генералов Харриса, Стюарта(7) и Уелльслея (впоследствии Веллингтона) напали на владения султана, и после нескольких более или менее упорных дел осадили Серингапатам, пробили брешь, и взяли город после знаменитого, но весьма некровопролитного приступа 3-го мая 1799 года. Верный своей славе, Типпо-Саиб пал под развалинами своего чертога, и владения его были разделены между компанией и ее приверженцами. Этот важный и решительный удар, и вероятность скорого падения Мальты, блокированной уже два года, делал положение нашей армии в Египте сомнительным, но однако ж еще не отчаянным.

Я приказал Гантому отплыть туда из Бреста с войсками, оружием и амуницией. Так как испанский флот еще не вышел из этой гавани, в которую он возвратился вместе с адмиралом Брюи, а голландский еще не совсем оправился от поражения при Кампердюине, то я не имел средства предпринять на море, что-нибудь решительное. Ирландия не могла уже представить нам тех выгод, как во времена Директории. Высадка небольшого отряда генерала Юмбера заставила Англию сделаться внимательнее, и лондонский кабинет, чтобы избавиться от постоянных беспокойств в этой стране, сосредоточил там сильную армию под командой лорда Корнуолисса [Чарльза]; более 40 000 человек были туда переправлены; инсургенты, обманутые обещаниями, которых мы не умели выполнить, большей частью сложили оружие. На Сан-Доминго дела приняли с 1796 года более выгодный оборот: там Туссен-Лувертюр со своими неграми принял сторону республики, восстановил порядок на плантациях, взял верх над белыми и запер англичан в Сен-Марке, где генерал Мэйтленд, отчаявшись победить его, предложил признать его государем Гаити. Директория отправила к нему Эдувиля(8); но коварный и недоверчивый Туссен принудил его силой возвратиться во Францию; таким же образом отверг он предложения наших неприятелей в надежде избежать явного разрыва с нами, и притворно показывал совершенную преданность республике. Гваделупа хорошо держались; Мартиника уже шесть лет находилась в руках англичан: голландские колонии Суринам и Эссеквибо на твердой земле Южной Америки и остров Кюрасао также подпали под власть их.

Если морская война представляла деятельности моей мало надежды на успех, то тем более занимала меня война на твердой земле. Итальянская армия уменьшилась до 30 000 и была оттеснена к скалам генуэзским; 10 000 человек охраняли береговые Альпы и Дофине. Рейнская армия, силой более 100 000 человек, была расположена на кантонир-квартирах в Альзасе и Швейцарии, от Страсбурга до Шафгаузена.

Войска наши не осмеливались снова перейти Альпы ввиду превосходящих сил неприятеля, сосредоточенных в долине реки По; однако ж нам необходимо было или в одно и тоже время ворваться в Италию и Германию, или нанести на Дунае такие решительные удары, чтобы, предписывая Австрии мир, можно было снова приобрести полуостров. В Вене мы должны были взять обратно Мантую, Алессандрию и Милан; таков был план мой.

Я созывал конскриптов, приготовлял оружие, возбуждал чувство народной чести, которое в душе французов бывает усыплено, но никогда не угасает совершенно; скоро я составил армию, хотя из молодых и неопытных, но пылких, храбрых солдат.

Следствия наших неудач отозвались в Вандее, где снова вспыхнула междоусобная война. Я послал туда две превосходные дивизии армии Брюна, прославившейся победами в Голландии. Приближение этих войск и более умеренное управление заставило начальников роялистов положить оружие, и я мог употребить эти войска на восточной границе.

Как дурна была армия в Италии, также превосходны были соединенные теперь армии рейнская и швейцарская; я вверил начальство над ними Моро, отправив к нему необходимое число рекрутов, чтобы пополнить его корпуса и дать ему возможность действовать наступательно. Остаток бывших в моем распоряжении войск я собрал под Дижоном, где приказал образовать 40-тысячную резервную армию, которая должна была быть в готовности идти с этого центрального пункта, смотря по обстоятельствам, в Швабию, Швейцарию или Италию. Основание этой армии составляли дивизии, восстановившие порядок в Вандее.

Обладая Швейцарией, мы имели ту важную выгоду, что могли взять в тыл операционные линии неприятеля в Италии и Швабии. Первым моим намерением было оставить армию Массены в Апеннинах в оборонительном положении, и выдвинуть в долину Дуная резервную и рейнскую армии. Так как по конституции VIII года не позволялось консулам лично начальствовать войсками, я решился вверить кому-нибудь резервную армию, а большую предоставить Моро; но следуя за главной квартирой этой последней, я мог сам управлять действиями обеих. Я намерен был направить Моро так, чтобы он, выйдя из Шафгаузена, зашел в тыл Краю; оттеснил его в угол, составляемый Майном и Рейном, и отрезал от Вены; одним словом, чтобы он действовал так против левого фланга австрийского генерала, как действовал я пятью годами позже против правого фланга Макка при Донауверте: тогда бы мы беспрепятственно вступили в Австрию и в Вене завоевали Италию. Но не было никакой возможности преодолеть упрямство Моро, непременно хотевшего играть блистательную роль. Во-первых, он отказался от начальства, если я прибуду к армии; а во-вторых не согласился с моим предложением перейти Рейн в Шафгаузене, находя это слишком опасным. Я еще не довольно утвердился, чтобы войти в открытую вражду с человеком, имевшим значительное число приверженцев в войсках, которому не доставало только силы воли, чтобы стать на мое место. Надлежало с ним договариваться как с самостоятельной властью, потому что он действительно имел тогда весьма сильную власть. Итак, я должен был оставить ему начальство над прекраснейшей армией, какой Франция давно уже не видела, и позволить ему вести ее к Дунаю по его произволу; а сам решился идти с конскриптами своими через С. Готард в Ломбардию и приказал Лекурбу содействовать мне при первых успехах Моро.

В это время дела наши в Италии, казалось, были потеряны без возврата. Англия готовилась высадить туда армию; а Неаполь, Тоскана и Рим, наученные прошедшими событиями, могли собрать значительные средства для ее подкрепления.

Когда мы должны были оставить Италию, Директория вздумала отвезти Пия VI во Францию. Подобный поступок с этим достопочтенным старцем можно назвать непростительной ошибкой. Под правлением иллюмината Ларевельера Директория не могла надеяться переселить во Францию вместе с Папой и влияние его; но в тоже время она не имела средств к уничтожению этого влияния. Пий VI стоял уже одной ногой в могиле, и сошел в нее через несколько дней после своего приезда в Бриансон. Если бы он и остался жив, то конклав все-таки назначил бы преемника пленному папе [Наполеон также перевез папу во Францию; но тогда Рим был во власти его и он хотел только перенести престол св. Петра в Париж: в этом есть разница].

По смерти Пия VI конклав избрал знаменитого Киарамонти, епископа Имолы(9), который своими республиканскими проповедями не очень этого заслуживал. В начале 1800 года он был провозглашен папой под именем Пия VII. Впрочем, он был превосходный папа, и чувства, которые он питал ко мне, не изменялись никогда. Оба мы не раз сожалели о том, что наше взаимное положение делало нас противниками. Церковь хочет властвовать — и притом властвовать исключительно: политика Ватикана не изменялась со времен Григория; если и случалось, что она дремала при более умеренных и человеколюбивых папах, то всегда пробуждалась с большей дерзостью, и Европа никогда не должна переставать ее остерегаться. Я один был в таком положении, что мог соединить выгоды ее с пользами моей великой державы. Но об этом после; возвратимся к делам полуострова.

Англия, не упускавшая ни одного случая для вытеснения нас из какого бы то ни было приморского пункта, составила совокупно с Австрией новый план, чтобы выгнать нас даже из Генуи. Генерал Аберкромби, возвратившийся из своей неудачной экспедиции в Голландию, получил повеление собрать 20-тысячный корпус англичан в Минорке и подкрепить им имперцев. Весьма вероятно, что виды лондонского кабинета простирались далее Лигурии, и что он, в полной надежде на воинское счастье прекрасной армии Меласа, полагал водрузить знамена союзников даже на стенах самого Тулона.

Австрийскому генералу, армия которого втрое превосходила силой находившиеся в генуэзских владениях французские войска, действительно удалось 6-го апреля прорваться из Капро к Савоне, и таким образом разрезать надвое нашу оборонительную линию. Массена нашел необходимым броситься в Геную с правым флангом армии силой в 12 000 человек. Мелас приказал генералу Отту блокировать его с 35 000 австрийцев, между тем как Кайм должен был прикрывать Пьемонт; а сам он с оставшимися у него 30 000 обратился против левого фланга французской армии, которым командовал Сюше. Этот генерал, имея едва 8 или 9 000 человек, теснимый с фронта превосходящими силами и беспрестанно обходимый с левого фланга, должен был отступить до Вара, за которым и занял позицию; он был еще довольно счастлив, что успел спасти свой корпус, который легко мог быть отрезан в горах.

Как ни неприятны были сами по себе эти известия, но они мало беспокоили меня: они служили доказательством, что генуэзские владения обратили на себя все внимание Меласа, и что он отнюдь не готов отразить тот удар, который я намерен был ему нанести. Я чувствовал, что наступила выгоднейшая минута исполнить мой план и напасть на Италию с той стороны, с которой меня менее всего ожидали. Нельзя было терять ни одной минуты, чтобы успеть спасти Геную; переход через С. Готард был бы несколько продолжителен; и потому я предпочел двинуться через С. Бернард, предоставляя первую из этих двух дорог корпусу, который я намеревался взять в подкрепление из рейнской армии. Я отправился в Дижон в первых числах мая, чтобы ускорить прибытие подкреплений, которые Моро должен был мне прислать, ему необходимо было начать действовать наступательно, и его армия тронулась в последних числах апреля. Силы его простирались до 100 000, не считая значительных гарнизонов в Майнце, Страсбурге и других крепостях на Рейне. Противник его, Край, был, по крайней мере, так же силен; но гофскригсрат лишил его возможности действовать левым флангом, приказав оставить его в горах форарльбергских. Моро, благоприятствуемый этим обстоятельством, доставившим действующим его войскам превосходство, сделал несколько ложных движений к Келю, двинулся с половиной своей армии от Базеля к Энгену и соединился тут с Лекурбом, перешедшим Рейн в Шафгаузене со швейцарской армией, долженствовавшей составить правый фланг Моро.

Край, расположенный близ источников Дуная, у Донауэшингена, не только не принял приличных мер, чтобы воспрепятствовать этому соединению, нo еще напротив сам вдался в сеть, двинув правый фланг свой к Келю. Однако ж он тотчас возвратился назад и при Энгене наткнулся на армию Моро; но было уже поздно. Он был разбит 3 мая. Лекурб наиболее содействовал этой победе взятием Штокаха, одного из важнейших пунктов, угрожавшего линиям отступления неприятеля.

Два дня спустя Край потерпел новое поражение при Мескирхе, несмотря на то, что он притянул к себе свой правый фланг прежде, чем успел левый фланг Моро. Австрийцы отступили к Ульму двумя колоннами, из которых одна была еще раз разбита 8 мая при Биберахе. Край понес в этих делах значительный урон, и решился занять пространный укрепленный лагерь, еще за год до того приготовленный под пушками Ульма. Бертье, назначенный главнокомандующим резервной армии, сдал Карно портфель военного министра. Предполагая, что в равнинах энгенских уже решен успех действий рейнской армии, я послал к Моро нового министра, с поручением отрядить через С. Готард на Тессин 20 000 человек, а сам отправился из Дижона в Женеву.

Моро видел в поручении, данном Карно, одну обидную недоверчивость, которая сильно его оскорбила; но после того, что произошло между нами относительно плана кампании, мог ли я броситься очертя голову в Ломбардт, не будучи совершенно уверен, что требуемое мной подкрепление будет отправлено без противоречия и замедления?

8 мая я прибыл в Женеву, и приказал сделать несколько демонстраций к Дофине, между тем как колонны резервной армии уже тянулись через Лозанну в нижний Валис. Переход верхних Альп был чрезвычайно затруднителен, но я знал, что он возможен. Главную 35-тысячную колонну я направил через большой С. Бернард; генерал Шабран с небольшой дивизией из 4000 человек двинулся по дороге через малый С. Бернард; генерал Монсеё, отряженный с 15-тысячным корпусом из рейнской армии, получил приказание спуститься с С. Готарда к Беллинцоне; небольшая колонна под командой генерала Бетанкура должна была идти через Симплон в направлении к Домо-Доссоле; генералу Тюрро(10) я приказал для отвлечения внимания неприятеля собрать из разных крепостей в Дофине тысяч пять войска и идти через Мон-Ценис и Мон-Женевр к Сузе.

Эти хорошо соображенные движения увенчались полным успехом. Мелас, поставленный в неизвестность моим пребыванием в Женеве и демонстрациями на Мон-Ценис, оставался еще в Вентимилле. Сначала он имел намерение двинуться в Пьемонт с 20 000, но раздумал и отправился туда потом только с двумя сильными бригадами. Армия его тогда была раздроблена: Вукасович, командовавший правым флангом, стоял на верхнем Тессине, у подошвы С. Готарда; Лаудон(11) наблюдал за проходом через Симплон; Брие прикрывал долину Аосты с трехтысячным отрядом; Гаддик и Кайм с 20 000 занимали равнину Пьемонта, выход к Иврее и долины Сузы, Пиньероля и Кони; главные же силы армии находились в Лигурии и на р. Варе.

Генерал Ланн, командовавший моим авангардом, вышел 17 мая из местечка Сен-Пьер и направился на большой С.Бернард; обоз был по возможности облегчен, пушки сняты с лафетов, и люди везли их в корытах и в колодах, выдолбленных на подобие саней. Присутствие мое и величие самого предприятия одушевляли войска, не знавшие преград, когда они следовали за мною.

Я вступил в ущелья Альп, исполненный самого счастливого предчувствия. Эхо вторило громким, радостным кликам армии, предвещавшим мне несомненную победу. Я снова приближался к Италии, первому поприщу моих военных подвигов. Гренадеры мои, взошедши на вершину С. Бернарда, бросали вверх украшенные красными перьями шляпы свои, с громкими криками, обыкновенными предвестниками победы. Мы сделали привал у монастырской гостиницы, где распоряжениями моими, с помощью добрых монахов, совершенно посвятивших себя человеколюбию, заготовлено было несколько жизненных припасов для освежения наших войск. После кратковременного отдыха они весело взялись за оружие и спустились с горы, южный скат которой, представляющий прелестнейшее зрелище, восхищал моих пылких воинов и воспламенял их мужество. Армия перевалилась за Альпы и, как бурный поток, готова была разлиться в долины Пьемонта. Мы тогда все были молоды: и солдаты, и генералы. презирали труды и опасности, и не заботились ни о чем, кроме славы.

Между тем препятствие, которого важность не была вполне оценена, могло остановить победоносный поход наш в самом его начале. Армия спускалась по долине Дории, опрокинув при Шатильоне небольшой неприятельский отряд, слишком слабый, чтобы остановить наше движение, и достигла крепостцы Бард, совершенно неприступной и заслонявшей нам дорогу. Гарнизон, составленный всего из 400 человек, не внимал никаким предложениям и отбил все нападения, произведенные мною с помощью штурмовых лестниц. Можно было прийти в отчаяние, видя себя остановленным подобною горстью неприятелей; но труды и отвага освободили нас из этого сомнительного положения. Пехота Ланна взобралась по тропинке на высоты Альбаредо, но ни лошади, ни орудия не могли следовать за нею.

Я приказал проложить новую дорогу посреди скал, чтобы провести мою кавалерию. Подобно воинам Аннибала мои солдаты шли по дороге, проложенной их собственными руками. Карфагенского полководца затрудняли его слоны, а меня мои орудия. Я отважился провезти их на полуружейный выстрел от крепости через улицы предместья, обстреливаемые с укреплений. Чтобы неприятель не услышал стук колес, я приказал обернуть их соломой. Все удалось, и мы, полные новою надеждою, продолжали свое движете к Иврее. Этот город уже был взят Ланном, а занимавшие его австрийцы опрокинуты к Романе. Только 3 000 человек находились на пути нашем в долине Аосты; но более 30 000 было рассеяно в долинах Тессина и По. Мелас не понял моих движений. Он воображал, узнав о походе резервной армии к Женеве, что мы не имеем другого намерения, как отвлечь его внимание от генуэзских владений демонстрациями против северного Пьемонта, и тем облегчить затруднительное положение Массены и Сюше. Чтобы удержать нас, он полагал достаточным отрядить семитысячный корпус из Вентимилле в Турин. Вскоре он и сам последовал за этим отрядом с другой дивизией, оставив генералу Отту 25 000 для осады Генуи, а генералу Эльсницу(12) 18 000 для прикрытия этой осады со стороны Вара. Не оставляя прежнего мнения, что мы хотим только сделать сильную диверсию, Мелас дал себя обмануть нападением Тюрро на Сузу 22-го мая, и не только приказал генералу Кайму двинуться из Турина против этой небольшой колонны, но еще направил туда большую часть подкреплений, приведенных им из Ниццы; 24-го числа он сам двинулся к Савильяно.

И так все силы, назначенные противостоять 60 000, приведенным мною в Ломбардию, состояли только из 18 000 человек, и были разделены на три корпуса, под начальством Вукасовича, Лаудона и Гаддика.

В самый тот день, как Мелас вступил в Савильяно, я прибыл в Иврею, оставив Шабрана для продолжения осады крепостцы Бард. Тюрро, взявший с бою сузский проход, занял позицию при Буссолино, из которой угрожал Турину. Монсей спустился с С. Готарда, а Бетанкур приближался к крепостце Ароне. План мой приходил уже в полное, блестящее развитие, а неприятель не имел еще о нем ни малейшего сведения.

Генерал Гаддик, выступив из Турина к Киузелле, принял войска, опрокинутые Ланном в Иврее, и таким образом усилился до 10 000 человек; Ланн атаковал его 26-го мая, овладел мостом через Киузеллу, оттеснил неприятеля до Кивассо, куда и сам вошел на другой день. Гаддик отступил к Турину, и соединился там с Меласом.

Я только для того двинул свой авангард в Кивассо, чтобы заставить неприятеля думать, что иду к Турину, но вовсе не намерен был взять это направление. Чтоб успешно исполнить предположение мое и овладеть всем и сообщениями австрийцев, должно было непременно действовать против Милана: взятие его нанесло бы блистательный удар который, в одно и то же время действуя на мнение народов Италии и распространяя ужас в неприятельской армии, ускорил бы соединение мое с 15-титысячным корпусом, который вел Монсей из рейнской армии. Я продолжал движение от Ивреи через Сантию, Верчелли и Новару к Тессину.

Авангард Ланна, сделавшись теперь арьергардом, маскировал мое движение, двинувшись к Паши через Крешентино, Трино и Мортару. Новый авангард, под начальством Мюрата, овладел 31-го мая переправой через Тессин близ Турбиго. Генерал Лаудон собрал немного войск для обороны этой реки, но был разбит и потерял 1500 человек. Вукасович, спешивший к нему на соединение из долин верхнего Тессина, опоздал и едва имел время спастись за Адду. Австрийцы бросили 2000 гарнизона в миланскую цитадель, а с остальными войсками (в числе 6000) отступили к Минчио. 2-го июня я вступил в Милан.

Мелас, все еще не знавший, с какими силами имел он дело, хотел сначала перейти По в Казале и напасть на нас с тыла; но, видя из донесений Вукасовича и Гаддика, что у меня в Ломбардии до 60 000 войска, отказался от этого намерения, поняв необходимость притянуть к себе 40 000 человек Отта, и Эльсница, прежде чем отважиться вступить в сражение. Эльсниц, оставшийся с 18 000 на реке Варе, и не успевший, несмотря на превосходство сил, вытеснить Сюше из его позиции на правом берегу этой реки, получил повеление отступить вниз по долине Танаро до Асти. Отту приказано было скорее окончить переговоры с Массеной, или в противном случае снять блокаду Генуи, перейти Боккетту и спешить к Пиаченце, для обороны реки По.

Эльсниц начал свое отступление 28-го мая. Корпус Сюше, усиленный до 12 000, преследовал его стремительно до Танаро, опередил его у прохода Тенде искусным действием против правого фланга, прорвал центр и нанес ему значительный урон, простиравшийся до 8 000 человек.

После этого успеха Сюше двинулся через Финале к Савоне, спеша на помощь к Генуе; но уже было поздно: Массена капитулировал 5 июня, выдержав 60 дней самой жестокой блокады и мучения ужаснейшего голода. Он уже с 3 мая вел переговоры с генералом Оттом, когда сей последний получил повеление согласиться на все условия, на которых Массена решится немедленно сдаться, или снять осаду, если французский генерал вздумает держаться долее. Это обстоятельство спасло Массену от отчаянного предприятия, которое он готов был скорее выполнить, нежели сдаться военнопленным. Он хотел броситься со своими изнуренными голодом войсками в тосканские владения; приказания Меласа спасли его. Восьми тысячам, оставшимся от гарнизона Генуи, был дозволен свободный выход; но только шесть из них успели соединиться с Сюше в окрестностях Савоны.

Отт, гордясь своим завоеванием, поспешил перейти обратно через Боккетту, оставив в Генуе сильный гарнизон и направился через долину Скривии к Тортоне, с намерением воспрепятствовать нашей переправе через р. По; но уже было поздно: 6 июня Ланн перешел реку при Сан-Чиприяно, а Мюрат в тоже время в Ночетто близ Пиаченцы, опрокинув без большого труда сопротивлявшиеся им неприятельские отряды.

События быстро приближались к развязке. Хотя я и утвердился уже в тылу неприятеля, но он мог еще ускользнуть по правом у берегу р. По, если бы спустился до Боргофорте, против Мантуи. Надобно было отнять у него это последнее средство и я решился перейти По с дивизиями Ватрена, Шамбарлака, Гарданна(13), Моннье, Буде и кавалерией Мюрата, что составляло до 30 000 ч., прочие же войска должны были обеспечивать собственный наши сообщения с Швейцарией и охранять левый берег По. Дивизия Шабрана, которую сдача крепостцы Бард возвратила в мое распоряжение, направилась к Верчелли в заняла Иврею, Кивассо, Крешентино и Трино. Бетанкур продолжал блокаду Ароны; Монсей оставался в миланских владениях. Одна из дивизий его была расположена под Павией; другая осаждала миланскую, цитадель, а третья занимала Крему и Брешию, и удерживала австрийские войска, расположенные на Минчио. Дивизия Луазона осаждала Пидзигетоне в замок Пиаченцы, наблюдала за нижним По и прикрывала тыл моей армии. Сознаюсь, что войска мои была разбросаны, и что мысль окружить Меласа и вместе с тем все прикрывать была несколько отважна. Гораздо благоразумнее было бы собрать тысяч пятнадцать лишних войск около Тортоны, потому что, если бы Мелас двинулся к Минчио через Милан, то я точно так же бы завоевал Италию одним движением и, соединившись с Массеной, не нуждался бы более в сохранении сообщения через С. Бернард; но успехи делают нас слишком самоуверенными: я хотел все или ничего. К тому же я надеялся, что Массена удержится несколько дней долее, и что нам легко будет, двинувшись к Тортоне, соединиться с ним через Нови.

Я говорил уже, что Отт со всею поспешностью шел с своим корпусом из Генуи, чтобы принять участие в обороне По; но он не мог приспеть вовремя и уже в Монтебелло встретил корпус Ланна. Спеша достигнуть Пиаченцы, и полагая иметь дело с малым отрядом моей армии, Отт бросился на местечко Кастеджио против всех правил военного искусства; австрийцы могли спастись только быстрым сосредоточением сил и не должны были вступать в отдельный стычки. Ланн, с дивизиями Ватрена и Шамбарлака, встретил его, сам перешел в наступательное положение и решился обойти Отта, направясь по высотам, командующим местечком Кастеджио и всею окрестностью до р. По.

Австрийцы храбро дрались, и победа была сомнительна, пока наконец прибытие Виктора с дивизией Гарданна решило дело в нашу пользу. Неприятель, обойденный на обоих флангах, был совершенно разбит. Центр, его стесненный на мосту в Кастеджио, был уничтожен; австрийцы потеряли 6 орудий, 5 000 пленных и 3 000 убитыми и ранеными. Оставив 2 000 ч. в Тортонской цитадели, Отт отступил к Алессандрии, где Мелас сосредоточил остатки своей армии.

Это происшествие было чрезвычайно важно; оно ослабило неприятеля 8 000 в тот решительный миг, когда он видел себя принужденным пробиваться с оружием руках, и в тоже время возвысило нравственную силу наших войск, твердо решившихся не пропускать его.

Я продолжал свое движение к Алессандрии. 12 июня мы перешли Скривию и развернулись на равнине Сан-Джульяно. Арьергард, оставленный Оттом в Маренго, был вытеснен из этого места дивизией Гарданна и опрокинут за Бормиду. Я расположил армию мою уступами по дороге из Алессандрии в Тортону. Дивизия Гарданна заняла Педрабону, против предмостного укрепления, которое австрийцы удерживали еще на Бормиде. Для поддержания этого первого эшелона были расположены под Маренго Виктор с дивизией Шамбарлака и кавалерийская бригада Келлермана; позади Виктора при Сан-Джульяно стоял Ланн с дивизией Ватрена и кавалерийскою бригадою Шампо. Наконец, дивизия Монсея составляла последний эшелон при Торре-ди-Гафарало. Кавалерийская бригада Риво(14), расположенная при Сале на правом фланге армии наблюдала р. По и нижнюю часть р. Танаро; на левом фланге генерал Дезе был направлен с дивизией Буде в Ривальту, чтобы не дать неприятелю двинуться своим правым флангом к Нови, и открыть сообщение с итальянской армией, спускавшейся по долине Бормиды через Дего к Акви. Я полагал, что могу растянуть таким образом свое силы, потом у что слабость сопротивления, оказанного неприятелем при обороне равнины Сан Джульяно, заставляла меня думать, что он отнюдь не предполагал вступить в сражение, но напротив того, намерен был маневрировать, чтобы достигнуть Генуи, и оттуда пробраться в Парму и Модену. Он даже утвердил меня в этом ложном мнении известиями лазутчика, который брал деньги с обеих сторон и, казалось, был предан нам. Ошибка эта, за которую без сомнения нельзя обвинять меня, обошлась было нам очень дорого.

Мелас только 13 числа сосредоточил свою армию. На следующий день он с рассветом перешел с 35 000 Бормиду и стремительно атаковал нас. Дивизия Гарданна принуждена была отступить; Виктор принял ее и расположил на правом фланге дивизии Шамбарлака, выстроенной в одну линию от деревни Маренго до Бормиды. Генерал Гаддик с правым флангом австрийцев развернулся против позиции Виктора в две линии. Кайм, командовавший центром, стал косвенной линией на левом фланге Гаддикка. Отт был направлен против Кастель-Чериоло; резерв, под начальством Эльсница, остался позади правого фланга на дороге, ведущей из Маренго в Алессандрию; но две трети его кавалерии были весьма некстати отряжены к югу от Алессандрии по дороге к Акви, для наблюдения за Сюше и Массеной.

Мы не были в готовности принять сражение. Я поспешил расположить свои уступы так, чтоб они взаимно могли друг друга поддерживать, и отозвал Дезе из Ривальты к Сан-Джульяно. В 10 часов утра я уже должен был ввести Ланна в линию на правом крыле Виктора, которого Кайм готов был взять во фланг. Виктор упорно защищал переход через ручей Барботту, на берегу которого лежит Маренго: с обеих сторон открыли живой, убийственный огонь: австрийцы теряли много людей, и Мелас пустил в атаку половину оставшейся у него резервной кавалерии. Эта отдельная бригада была опрокинута в болотистый ручей, и неприятель, имевший вдвое более кавалерии, чем мы, уже в начале битвы был лишен ее действия на том пункте, где она могла бы решить победу. Ланну удалось удержать центр неприятеля; но между тем Отт прошел за Кастель-Чериоло, подкрепленный кавалерией центра под начальством Фримона и угрожал обходом нашему правому флангу. Я противопоставил ему моих гвардейских гренадер. Эти восемь сотен храбрых, подавшись вперед по равнине между Кастель-Чериоло и Виллановой, построились в каре, подобный неприступному редуту, и отбивали повторные атаки австрийских эскадронов. Пользуясь славным сопротивлением этого отборного войска, я отрядил 5 батальонов из дивизии Моннье к Кастель-Чериоло, чтобы вытеснить засевшую там неприятельскую легкую пехоту. К несчастью, стремительная атака австрийцев на левый фланг дивизии Моннье отделила этого генерала от части войск его, принудила примкнуть к Ланну, оттеснила левую фланговую бригаду, и заставила, таким образом, и бригаду Карра-Сен-Сира(15) следовать за движением всех лишив то самое время, когда застрельщики ее уже вторгались в Кастель-Чериоло.

Однако же кратковременное занятие этой деревни дало моему правому флангу опорный пункт и восстановило дела мои на этом крыле. Зато на левом фланге они шли хуже. Виктор, несколько часов сопротивлявшийся усиленным атакам неприятеля, не мог долее держаться; левый фланг его отступил и потерял опору Бормиды; центр был прорван и весь корпус его опрокинут в беспорядке на Сан-Джульяно. Поражение левого крыла моего, открыв фланг Ланна, заставило его также начать отступление, которое он и произвел в большом порядке по направлению на Гилину.

Уже победные клики раздавались в рядах австрийцев. Все мои генералы, и в особенности Бертье, считали сражение проигранным. Но Дезе и я думали иначе. Быстрыми шагами приближался Дезе к Сан-Джульяно; 6 000 свежего войска, которые он мне вел, должны были сделать чудеса под предводительством такого начальника. Я употребил все возможные усилия для замедления отступления моего левого фланга, чтобы дать Дезе время прибыть на поле сражения. После кратковременного отдыха неприятель снова начал сильно наступать; но ошибка, которую сделал Мелас, лишив свой правый фланг кавалерии и отрядив ее против Сюше и Массены, лишила его возможности преследовать нас с должного стремительностью и собрать трофеи победы; если бы эта кавалерия могла быть употреблена для преследования Виктора, она привела бы всю армию мою в величайшее расстройство и доставила бы австрийцам неотъемлемую победу.

Наконец, к 5-ти часам вечера Дезе дебушировал из Сан-Джульяно и выстроился впереди этой деревни; Ланн занял позицию косвенною линией между правым флангом Дезе и Виллановой; каре моей гвардии связывало оконечность линии Ланна с Кастель-Чериоло. Кавалерия Шампо построилась за Дезе, а Келлермана — за интервалом между Дезе и Ланном. Виктор старался собрать свои батальоны сзади и левее Дезе. Наступающий неприятель растягивался более и более с обоих флангов. Левое крыло его под командой Отта уже достигло Виллановы; центр его, остановившись на короткое время на высотах Гуаско, готовился наступать к Сан-Джульяно, а правый фланг дебушировал из Кассина-Гроссы. Мелас так был уверен в победе, что поспешил в Алессандрию для отправления известия в Вену и Геную об одержанном им успехе, приказав своему начальнику штаба Цаху(16) продолжать наступление походными колоннами по большой дороге в Тортону и собирать плоды победы. Нисколько не сомневаясь в успехе, Цах двинулся уступами весьма отдаленными один от другого. За первым уступом, состоявшим из 5 000 отборнейших войск под личным его начальством, следовали на четверть льё расстояния другие три, под командой Кайма, Белльгарда и Эльсница. Как только голова колонны достигла Сан-Джульяно, моя замаскированная резервная артиллерия открыла сильный огонь и распространила смерть в рядах неприятельских; в то же время Дезе произвел стремительную атаку; к несчастью, одна из первых пуль поразила в грудь этого храброго генерала и лишила Францию одного из преданнейших сынов ее, а меня — одного из любимейших сподвижников. Солдаты наши, озлобленные смертью своего знаменитого начальника, удвоили усилия; неприятель, спешивший навстречу верной победе, остановился в изумлении. Келлерман воспользовался этим мгновением и атаковал его с фланга четырьмя эскадронами. Приведенная в беспорядок неприятельская колонна смялась в кучу и передняя часть ее, отрезанная и окруженная, положила наконец оружие. Войска наши, пользуясь этим успехом, двинулись вперед. Келлерман, предоставив пехоте собирать пленных, поспешил на встречу отряда Кайма, следовавшего за Цахом на четверть льё расстояния; блистательная кавалерийская атака, выполненная своевременно и неожиданно, произвела здесь тот же беспорядок. Австрийцы в смятении обратились в бегство. Резерв их старался удерживаться в Маренго, но без успеха: ничто не могло остановить стремительного напора наших войск. Неприятель был принужден перейти Бормиду в величайшем беспорядке, оставив нам 8 знамен, 20 орудий и 10 000 пленных.

Генерал Отт, дошедший между тем до Гилины, мог почесть за счастье, что успел возвратиться к Кастель-Чериоло, уже занятому нашими застрельщиками, и не без затруднения отступил к мостовому укреплению на Бормиде.

Эта победа была блистательна; последствия ее неисчислимы. Хотя армия Меласа и была еще также многочисленна, как и наши дивизии, стоявшие под Маренго, и он на следующий день мог возобновить сражение; но если бы я и тут разбил его, то он попался бы в каудинские фуркулы, и был бы должен отдаться на мой произвол. Так как у него оставался мост через По в Казале, то многие полагали, что ему, по крайней мере, надлежало воспользоваться этой выгодой и броситься к Мантуе через Милан и Брешию. Конечно, это было бы весьма хорошо, если бы ему удалось опрокинуть Шабрана и Монсея; но, если бы наши войска успели удержать австрийцев только два дня в пересеченных полях Ломбардии, где можно сражаться только на дорогах и плотинах, то не мог ли я подоспеть и заставить Меласа положить оружие? Он не мог также надеяться пробраться в Геную, потому что Сюше, находившийся уже в Акви, мог предупредить его. И так австрийскому полководцу оставались на выбор только два способа: или снова атаковать меня под Маренго, или спасти своему государю 60 000 рассеянного войска, согласившись сдать мне крепости в Италии; первое было славнее, второе благоразумнее и вернее: он уступал крепости, вовсе не принадлежавшие Австрии, и зато спасал прекрасную армию.

На другой день после сражения, он прислал ко мне парламентера, чтобы вступить в переговоры. Я с радостью принял предложение, возвращавшее мне одним росчерком пера обладание большею частью Италии, и дозволил Меласу удалиться с армией на Минчио с тем, чтобы он сдал мне крепости Кони, Алессандрию и Геную, крепостцу Урбино, цитадели Тортоны, Милана, Турина, Пидзигетоне, Пиаченцы, Чевы и Савоны, и наконец, Аронский замок.

Алессандрийское перемирие вскоре распространилось и на войска в Германии. Моро, принужденный отрядить ко мне значительную часть своей армии под командою Монсея, сделался осторожнее, и провел целый месяц около Ульма и укрепленного лагеря в незначительных стычках; но, уверившись наконец, что превосходит в силах генерала Края, он начал в середине июня маневрировать, стараясь лишить австрийцев выгод этого лагеря. Он произвел обширное движение правым флангом вперед, перешел Лех, занял Аугсбург и довершил свое захождение, заняв на правом берегу Дуная позицию, с которой угрожал отрезать Края от Вены. Этот маневр был искусен и увенчался полным успехом. Не довольствуясь этим, французская армия перешла Дунай под Гохштедтом и отмстила за посрамление, нанесенное в этих равнинах французскому оружию, разбив левый фланг и резерв генерала Края, которому ничего более не оставалось делать, как поспешно отступить к Изеру [аббат Монгальяр(17), низкий клеветник, очернявший гнусным пером своим всех, о ком ни писал, говорил, что я таил перед французами успехи Моро; а между тем, все листы монитера IX года наполнены прекрасно написанными донесениями Дессолля, начальника штаба Моро. Вот как позволяли себе судить обо всех моих делах].

Моро предупредил его в Мюнхене и оттеснил к Инну, когда заключенное в Парсдорфе перемирие остановило военные действия и с этой стороны. Я имел право надеяться, что эти неудачи Австрии склонят ее к миру, и поручил австрийскому генералу Сен-Жульену(18), отправиться еще с поля сражения при Маренго к венскому кабинету с предложениями мира, дав ему почувствовать, что я готов заключить его на условиях Кампо-Формийского договора.

Правда, что как ни блистательна была моя победа, но она не довела меня до Норических Альп, как в 1797 году; зато Рейнская армия находилась в положении гораздо лучшем, нежели в то время.

Венский кабинет прислал ко мне обратно генерала Сен-Жульена с доверительным письмом самого императора, позволявшим мне полагаться на слова посланного. Намерение двора его было договариваться вместе с Англией, с которою Австрия за два дня до получения известия о Маренгском поражении заключила договор о вспоможении деньгами. Положение было критическое, и договариваться отдельно, спустя неделю после подобного трактата, значило изменять своему слову.

Приняв от генерала Сен-Жульена доверительные письма, я объяснил ему все выгоды, которые могло доставить двору его поспешное заключение мира: без верного поручительства я не мог согласиться ни на малейшую отсрочку; победа поставила меня в такое положение, что я всюду мог с успехом продолжать действия; следовательно, каждая неделя промедления стоила бы Австрии или крепости, или целой области. Сен-Жульен, более взвешивавший военные выгоды, нежели дипломатическое положение своего кабинета, подписал 28 июля предварительные статьи на основаниях договора в Кампо-Формио. Дюрок(19) отправился с ним в Вену для ратификации.


(1) Мулен — Жан Франсуа Огюст (1752–1810) — французский генерал и политический деятель; член Совета пятисот, низшей палаты Законодательного корпуса (французского парламента по конституции 1795 г.), член Директории (правительства Франции) в 1799 году. Рожер Дюко — граф Пьер Роже Дюко (фр. Pierre Roger Ducos; 25 июля 1747 года, Монфор-ан-Шалосс — 16 марта 1816 года, Ульм, Германия) — французский государственный деятель; третий консул при Наполеоне (третий среди трёх правителей, названных во французской конституции VIII года).

(2) Брут — Марк Юний Брут Цепион (лат. Marcus Junius Brutus Caepio; 85, Рим—42 гг. до н. э., Филиппы, Македония) — римский сенатор, известный как убийца Цезаря.

(3) Годен — Эмиль Годен, депутат Конвента, французский дипломат, работавший в Турции. Дельбрель — депутат Конвента от округа Тарн, соавтор закона о конскрипции. Комиссар Конвента при генерале Гушаре. После ранения генерала Журдена возглавил атаку французской колонны.

(4) Ликург — древнеспартанский законодатель, которому древние писатели единогласно приписывают политическое устройство, господствовавшее в Спарте в течение нескольких веков. Лебрен — Шарль Франсуа Лебрен (1739–1824) — французский политический деятель.

(5) Барбе-Марбуа — Франсуа, Barbe-Marbois Francois (1745–1837) — граф. Министр финансов, первый председатель Счётной палаты. Бурдон — (Bourdon), Жан Жозеф Леонар (6.XI.1754-29.V.1807) — деятель франц. бурж. революции кон. 18 в., член Конвента. Форфэ — Пьер-Александр, Forfait Pierre-Alexandre (1752–1807) — французский инженер. Декре — Дени, (герцог Decres, 1761–1820) — франц. морской министр. Абриаль — Андре-Жозеф (1750–1828) — граф. Лаплас — Пьер-Симон, маркиз де Лаплас (фр. Pierre-Simon de Laplace; 23 марта 1749 — 5 марта 1827) — французский математик, механик, физик и астроном; известен работами в области небесной механики, дифференциальных уравнений, один из создателей теории вероятностей. Шапталь — Жан-Антуан Клод Шапталь (фр. Jean-Antoine Claude Chaptal; 4 июня 1756, Сен-Пьер-де-Ногаре — 30 июля 1832, Париж) — французский химик и государственный деятель; граф Шантелу; иностранный почётный член Петербургской академии наук (1820).

(6) Скандербек — Скандербег или Георг Кастриоти (алб. Gjergj Kastrioti Skenderbeu, 6 мая 1405 — 17 января 1468) — вождь антиосманского албанского восстания, национальный герой Албании, воспеваемый в народных песнях.

(7) Харрис — Джордж Харрис (18 марта 1746 — 19 мая 1829), 1-й барон Харрис, кавалер ордена Большого креста, английский генерал. Стюарт — Джеймс Стюарт (1741–1815), третий сын Джона Стюарта, английский генерал и политик.

(8) Гантом — Онорэ Жозеф Антуан (фр. Honore Joseph Antoine Ganteaume; 13 апреля 1755 — 28 июля 1818) — французский адмирал и пэр Франции. Брюи — Этьен (фр. Etienne Eustache Bruix; 1759, Сан-Доминго — 18 марта 1805, Париж) — французский адмирал, морской министр Франции при Наполеоне Бонапарте. Юмбер — Жан Жозеф Амбаль Юмбер (фр. Jean Joseph Amable Humbert; 22 августа 1755, Сент-Наборд (ныне — департамент Вогезы) — 3 января 1823, Новый Орлеан) — французский бригадный генерал, возглавлял отряд высаженный в 1798 году в Ирландии с целю поддержки восстания общества «Объединенных ирландцев». Туссен-Лувертюр — Франсуа-Доминик (фр. Francois-Dominique Toussaint-Louverture; 20 мая 1743 года, поместье Бреда недалеко от Кап-Аитьена, Гаити — 8 апреля 1803 года, замок Фор-де-Жу, Франция) — лидер Гаитянской революции, в результате которой Гаити стало первым независимым государством Латинской Америки. Мейтленд — сэр Томас Мейтленд (1759–1824), генерал-лейтенант, губернатор Цейлона (1805–1811 гг.), Мальты (1813–1824). Эдувиль — Габриэль-Мари-Теодор-Джозеф, граф Hedouville (27 июля 1755, Лан — 30 марта 1825,Бретиньи-Сюр-Орж), французский генерал и дипломат.

(9) Киарамонти — Пий VII, в мире граф Киарамонти, 1742–1823, 1800 под австрийск. влиянием избран в папы, 1801 заключил с Францией конкордат, признавший галликанизм, 1804 короновал Наполеона императором, 1809 за сопротивление континентальной системе потерял Церковную область, арестован и отправлен во Францию, 1814 вернулся в Рим, восстановил орден иезуитов.

(10) Бетанкур — Антуан де Бетанкур (Antoine de Bethencourt) — бригадный генерал. Тюрро — Тюрро де Гарабувиль (Louis-Marie Turreau de Garambouville) Луи-Мари (1756–1816) — барон Империи и де Линьер (Baron de Linieres) (13 марта 1812 года), дивизионный генерал (18 сентября 1793 года).

(11) Лаудон — Йоган Людвий Александер фон Лаудон (Johann Ludwig Alexander von Laudon), австрийский фельдмаршал-лейтенант.

(12) Эльсниц — Франц Антон фон Ельниц (28 сентября 1742 г., Вена; 31 декабря 1825 г. в Maria Enzersdorf), австрийский австрийский генерал, участник войн за Баварское наследство, Австро-Турецкой войны (1787–1791 гг.), французских революционных войн.

(13) Шамбарлак — (Dominique-Andre Chambarlhac) Доминик-Андре (1754–1823) — барон Империи (6 октября 1810 года), генерал-лейтенант (18 апреля 1815 года). Гарданн — Гаспар Амеде (Gaspard Amedee Gardanne), дивизионный генерал.

(14) Шампо — Пьер Клеман де Шампо (Pierre Clement de Champeaux) — бригадный генерал. Риво — Риво де ла Рафиньер (Oliver-Macoux Rivaud de la Raffiniere) Оливье-Маку (1766–1839) — барон Империи (29 июня 1808 года), граф де ла Рафиньер (Comte de la Raffiniere) (1814 год), дивизионный генерал (16 мая 1802 года).

(15) Фримон — (Johann Maria Philipp Frimont von Palota) Иоганн-Мария-Филипп (1759–1831) — барон фон Палота (Freiherr von Palota) (25 марта 1808 года), граф фон Палота (Graf von Palota) (29 августа 1831 года), князь фон Антродокко (Furst von Antrodocco) (1 декабря 1821 года), австрийский генерал от кавалерии (2 сентября 1813 года). Карра-Сен-Сир — Клод (фр. Claude Carra de Saint-Cyr; 17 декабря 1756 — 5 января 1834) — французский генерал.

(16) Цах — Антон фон Цах (нем. Anton Freiherr von Zach; 14 мая 1747, Пешт — 22 ноября 1826, Грац) — австрийский военачальник, барон (1801 год) и фельдцейхмейстер.

(17) Монгальяр — Жан Габриэль Морис Рокс, граф де Монгальяр (16.11.1761 — 8.2.1841, Шайо), французский политический агент времен Революции и Первой Империи.

(18) Сен-Жульен — австрийский генерал-лейтенант граф Йозеф Сен-Жюльен.

(19) Дюрок — (Geraud-Christophe-Michel Du Roc de Brion, dit Duroc) Жеро-Кристоф-Мишель (1772–1813) — герцог Фриульский (Duc de Friоul) (1808 год), дивизионный генерал (27 августа 1803 года).


Глава 7

Англия отказывается от выполнения условий Амьенского договора. Новый разрыв. Вторжение в Ганновер. Занятие части Неаполитанского королевства. Преобладание англичан в Индостане. Состояние Европы. Приготовление к высадке в Англию. Питт снова вступает в министерство. Билль о защите. Заговор Жоржа Кадудаля и Пишегрю. Основание Империи. Правила Наполеона в управлении государством. Он провозглашен императором. Это достоинство остается наследственным в его роде. Папа коронует его. Отъезд Наполеона в Италию. Организация большой армии. Разрыв с Россией. Выступление флота. Наполеон возвращается в Булонь.

Между тем, как победы и переговоры увеличивали славу Франции, внутренние дела шли также по моему желанию. Государство перерождалось с удивительной быстротой. Я ревностно этим занимался: исключая нескольких жителей Сен-Жерменского предместья, которых нельзя было ничем исправить, и нескольких демократов-фанатиков, вся нация рукоплескала моим деяниям и пламенно обнаруживала свои восторг. Чтобы не обвинили меня в преувеличении при рассказе моих собственных дел, я приведу слова человека, который был моим поклонником, как идеолог, и врагом, как фанатик и историк.

«Славный в войне и в мире, Наполеон помрачил блеск всех великих мужей древнего и нового мира; воспоминание об его подвигах в Египте и в Италии воспламеняло все умы, было предметом всех разговоров. Отблеск древности в его прокламациях и речах переносил нас в лучшие времена Афин и Рима, выказывая и великий гений его, и возвышенную душу.

Он извлек республику из ничтожества и дважды возвел ее на высочайшую степень славы и могущества. Он удалился, и она упала; возвратился, и она восстала снова, враги его торжествовали в его отсутствие; как новый Геркулес, он восторжествовал над ними. Его удаление было знаком к войне; его присутствие залогом победы и мира, не только с Австрией, но и с Россией, Англией, Турцией, Португалией, Германией и принцем Оранским. Даже от варваров исторг он выгодный для Франции союз. Тунис и Алжир сделались нашими друзьями; французы, не опасаясь более жестокости дикого африканца, уже свободно проходят с судами своими Средиземное море; ливийские морские разбойники не оскорбляли более флага республики. Наполеон потушил междоусобные раздоры, возвратил изгнанникам их Отечество, и папе Пию VI почести погребения, договором с Пием VII он успокоил совесть и сохранись нравственность французов.

Он обессмертил свой век, издав несколько важных уложений, и узаконений. Наши финансы одолжены ему своим благосостоянием; должностные люди — исправною платою жалованья; армия — честью своих знамен и точным получением содержания; путешественники — спокойными дорогами; купцы — восстановлением каналов; мореходцы будут ему обязаны со временем свободою мореплавания. Франция приняла во всем свой прежний блеск: дворцы, разрушенные временем или яростью людей, восстановлены; воздвиглись новые памятники, которые будут говорить некогда о нашей славе. Искусство повсюду украшает природу; развалины, плачевные памятники прошедших раздоров, исчезают; великолепные здания оканчиваются под влиянием мудрого правления. Вот плоды достигнутого им мира и водворённого им согласия. Он положил конец революции, и уничтожил источник несчастий всего мира».

Эти похвалы были только повторением того, что говорила вся Франция. Ораторы на кафедрах, магистраты в своих депутациях, писатели в сочинениях, не находили достаточно сильных выражений для прославления моих подвигов, не могли вполне передать порывы народной благодарности. Но как ни были преувеличены выражения тех, которые выдавали себя за отголоски общего мнения, совесть говорила мне, что похвалы их были истинны, и что я их заслуживал.

При всем том я чувствовал, что нашей системе недоставало определительности. Хотя я и желал дать революции твердое и прочное основание; но видел, что для достижения этой цели мне должно было победить антипатию между новым и старым порядками вещей. Они образовали два разряда, которых выгоды были совершенно противоположны. Все прежние государства, существовавшие согласно с древним народным правом, считали себя в опасности от духа революции; она же, на оборот, только сама могла найти поручительство в своей самостоятельности, или, заставив неприятеля договариваться, или уничтожив его, если он не согласится ее признать. Мне назначила судьба, каким бы то ни было образом, окончить эту борьбу; я был главою той многочисленной партии, которая стремилась ниспровергнуть систему управления всего мира, со времени падения Римской империи, и потому я сделался предметом ненависти всех, находивших свои выгоды в сохранении этой вековой ржавчины; ненависть их была несправедлива, потому что только я один мог восстановить порядок и согласить выгоды обеих сторон. Если бы партии могли рассуждать и принудить себя к взаимным уступкам, мы бы через неделю были во всем согласны.

Более гибкий характер мог бы предоставить времени разрешить часть этой задачи; но, читая в глубине сердец этих партий, я уверился, что они делили надвое Европу, как во времена реформации, и что трудно и продолжительно будет их примирение. Несмотря на это, я готов был все предпринять для достижения подобной цели. Задача эта была сложнее, нежели полагала подложная рукопись острова св. Елены. Нужно было не только доставить победу революции или погибнуть с нею, но еще примирить ее с внешними неприятелями и успокоить внутренних врагов, до того времени, пока не произойдет совершенное слияние их выгод; а для этого нужны были по крайней мере два поколения. Я позже буду иметь случай объяснить, что автор рукописи несправедливо смешивает революцию в отношениях её собственно к Франции, с революцией в различных проявлениях её, относительно прочих держав, и в особенности эпоху признанной уже империи с эпохою республики.

Я посвятил целых два года (1801–1803 гг.), чтобы излечить раны Франции, сблизить выгоды и мнения, и утишить волнения страстей. Успех превзошел все мои надежды; но он не должен был слишком увлекать меня. Роялисты смотрели на тогдашнее положение дел, как на путь к контрреволюции, а их противники находили, что я слишком далеко зашел по стезе, которой они так страшились.

Создать во Франции одну общую выгоду и заставить другие державы уважать и признавать ее, вот в чем заключалась явная цель моего назначения; я понял, чтобы дать Франции твердое основание, нужно было согласить её внутренние учреждения с учреждениями древних держав, а потом усилить ее до того, чтобы они не могли безнаказанно нападать на нее. Чтоб иметь перевес, нам необходимо было склонить на свою сторону большую часть Европы. К этому вели только два пути — или добровольные союзы, или повиновение, вынужденное превосходством нашего могущества. При невозможности достигнуть первого я должен был прибегнуть к последнему.

Я прилагал все свое старание, чтобы достичь этой цели; но мои сношения с Англиею снова сделались неприязненными. Амьенский мир, казалось, был для неё только средством высмотреть устройство моего здания для удобнейшего нападения: она никогда не была расположена к точному выполнению договора. Мальта не была возвращена: обладание этим укрепленным островом было выставлено английскими писателями, как ключ Средиземного моря и как единственное средство, которое имела Англия противопоставить соединенным силам Франции и Испании. Сент-Джеймский кабинет решился удержать его в своей власти.

Вместо того чтобы очистить Египет, генерал Стюарт занимал еще Александрию, и казалось, хотел там утвердиться. Я послал Себастиани восстановить наши прежние сношения с Левантом и увериться в обещанном очищении. Англичане подняли шум против его посольства от того, что его донесение, сделанное в виде военной рекогносцировки, показало, что у меня было много приверженцев в этом краю, и что английское правительство имело мысль там удерживаться. С другой стороны, я должен был жаловаться на грубые оскорбления моего сана, печатавшиеся в английских и эмигрантских журналах. Англия показывала мне более вражды, нежели Вильгельм Людовику XIV, хотя положение дел было совершенно обратное, потому что в это время законный претендент на французский престол находился в Англии, и она нам с лихвою возвращала то зло, которое Стюарты хотели ей сделать с помощью Франции: я имел, следовательно, двойную причину жаловаться. Генерал, вознесенный победами на степень владыки одной из могущественнейших держав Европы, и оскорбляемый ежедневно журналами и пасквилями, в которых легко было узнать руку министерства, должен был, наконец, потерять терпение. Более раздражительный, чем принц, рожденный на престоле, я не мог видеть без негодования, что не отдавали должной справедливости моим военным предприятиям и моему правлению; что старались представить мои победы как пустое кровопролитие без искусства, а мое правление как деспотизм и похищение престола; по правилам и по сердцу уподобляли меня Калигуле(1).

Я жаловался; мне противопоставляли английские законы свободы книгопечатания. Я заметил, что изгнанники не имели права ссорить две державы, под предлогом злоупотреблений книгопечатания, и просил, чтобы, основываясь на билле о чужестранцах (aliennbill), удалили этих людей, возмущавших спокойствие Европы.

Англия, отказав нам в этой просьбе, хотела заставить нас на все согласиться. Мало того, что способствовала к отнятию у нас С. Доминго, она хотела еще нас разорить торговым договором. Тот, который был заключен в 1786 году, был слишком худо принят народом, чтоб я решился возобновить его. Без сомнения, вывоз невыделанных произведений Франции мог бы вознаградить, как полагали некоторые министры, упадок мануфактур; но нам необходимо было заменить потерю колонии хорошею промышленностью, чтобы никогда не получать от англичан товаров, которые Франция сама может производить; я отверг предложение торгового договора, и требовал очищения Мальты.

Лондонский кабинет прислал ко мне лорда Уитворта(2), под предлогом изыскания средств к сохранению мира, но более кажется для того, чтобы побудить меня к войне; потому что этот посланный не сделал ничего, чтобы привести нас к согласию.

Спустя несколько недель после его приезда я имел с ним довольно продолжительный разговор, в котором, может быть, слишком откровенно объяснил положение мое и всей Европы. Я ему объявил, что низко заключать договоры и на другой же день отказываться от их выполнения; что ни что не заставит меня отказаться от очищения Мальты, и что я лучше соглашусь видеть английские войска на Монмартрских высотах, нежели обладателями этого острова.

Я жаловался на журналы, но в особенности на то, что Жоржу и сообщникам его дают прибежище и содержание, вместо того, чтобы отправить их в Канаду, как это было обещано.

«Каждый попутный ветер приносит мне из Англии только вражду и ненависть; как же мне не потерять терпения? говорил я; далее коснувшись Египта, я его уверял, что Себастиани был послан совершенно без неприязненной цели; что от меня зависело послать туда 25 000 войска, чтобы помочь Порте вытеснить англичан, которых пребывание там давало мне полное право это сделать; что, хотя бы я имел, желание основать там колонию, но не сделал этого потому, что не стоило нарушать мир и казаться зачинщиком войны, для завладения страною, которая рано или поздно подпадет под власть Франции, или через разрушение турецкой империи, или через договор с Портой»

Хитрый Уитворт не проронил этих необдуманных слов, которыми Англия в последствии оправдывала свои поступки. Объявив желание мира, я исчислил все выгоды и невыгоды войны с той и с другой стороны; я откровенно изложил намерение мое сделать высадку и все опасности, представляемый этим предприятием: хотя неудача была в сто раз вернее удачи; но и тени надежды на успех была достаточно, чтобы заставить меня решиться. Я ему напомнил, что у меня 480 000 человек под ружьем, готовых явиться по первому мановению; что Европа не захочет более соединяться с Англиею и жертвовать для неё собою, и что, несмотря на все это, я желаю мира.

«Я всех могущественнее на суше; вы владычествуете на морях; оставаясь в согласии, мы бы управляли всем миром; напротив того малейшая ссора наша произведет в нем сильнейшие перевороты, Если б я не испытывал при каждом случаи дурного расположения Англии, я бы всем пожертвовал, чтобы приобрести её дружбу; она получила бы участие в вознаграждениях, влияние на твердой земле, торговый договор; я на все бы согласился для державы, уважающей меня и хорошо ко мне расположенной, между тем как я должен во всем отказывать таким непримиримым врагам, как вы».

Этот продолжительный разговор ни сколько нас не сблизил; англичане заметили в нем только желание мое обратить Египет в колонию, и почли это поводом к удержанию Мальты и к начатию вооружений и первых неприязненных действий. Послание короля к парламенту от 8 марта уничтожило всякое сомнение. Это объявление раздражило меня потому, что причины его были несправедливы. В самом деле, с какого времени предполагаемые и дальние виды какого-либо кабинета на провинцию, принадлежащую третьей державе, стали считаться законными причинами разрыва? Англия сознается, что еще при Уолполе и Георге I(3) она желала обладать южной Америкой; но неопределенное желание её министерства утвердиться в этой стране было ли законною причиною разрыва с Францией? Я не мог скрыть моего неудовольствия перед Уитвортом при первом его появлении в Тюильри, и может быть говорил с ним слишком вспыльчиво:

«Мы вели войну в продолжение 10-ти лет, сказал я, вы хотите вести ее еще десять, вы принуждаете меня к этому!»

Потом обратясь к посланникам других дворов, я прибавил: англичане желают войны; но ежели они заставят меня обнажить меч, то без сомнения не я первый вложу его в ножны. Они не уважают договоров; но можно их заставить раскаяться в этом. Чувствуя, что я зашел немного далеко, я снова обратился к Уитворту с этими словами:

«Для чего все эти вооружения? Против кого эти предосторожности: У меня во всех французских гаванях нет ни одного линейного корабля: если вы хотите драться, я буду драться; может быть, вам удастся уничтожить Францию, но устрашить ее, никогда! Вы говорите, что желаете мира; в таком случае уважайте договоры. Горе тем, которые их не исполняют! Они будут ответствовать перед всею Европою, которую они влекут к погибели!»

Я был слишком раздражен, и удалился, опасаясь снова зайти далее, нежели следовало. Между тем мои министры предложили согласиться на условия англичан для обеспечения их на счет Египта. Англичане показали вид, что согласны не удерживать Мальту и не считать ее своей собственностью, но предоставляли себе право занимать ее в продолжение десяти лет. Они сверх того требовали:

чтобы им был уступлен королем Неаполитанским остров Лампедуза;

чтобы мои войска очистили Голландию и Швейцарию;

чтобы королю Сардинскому назначили вознаграждение в Италии.

Только на этих условиях они соглашались признать короля Этрурского и Лигурийскую республику. Твердо решившись не отступать от условий Амьенского договора, я отверг эти предложения и должен был снова прибегнуть к оружию. Сознаюсь, что я многим жертвовал для ничтожной выгоды: я бы мог без стыда и опасности принять эти предложения, которые впрочем были, может быть, сделаны не от чистого сердца.

Я не мог вести войны, не обеспечив себя вознаграждением за потерю колонии, которых мы легко могли лишиться и, не заняв приморских стран, могущих служить нам важным пособием. Мои войска вступили в Неаполитанское королевство, чтобы снова занять Тарентский полуостров и запереть гавани Италии для торговли англичан. Сен-Сир заключил по этому случаю новый договор и занял Абруццо.

Усиленные в Голландии войска наши перешли Рейн и проникли в Ганновер, который Мортье и занял. Ганноверские войска, собранные в числе 15 000 на нижней Эльбе, сдались на капитуляцию в Артленбурге, и были распущены с условием возвратиться по домам.

Эти вторжения без сомнения были нам очень выгодны, но они вовсе не нравились другим державам: говорили, что они противны признанным народным правам, которые не дозволяют всякой державе захватывать все, что ей выгодно. Россия принимала некоторое участие в судьбе Голландии, а Австрия не могла без неудовольствия смотреть на вторжение в Ганновер, нарушавшее неприкосновенность Германской империи. Но Венский кабинет видел, что я в войне с королем Георгом, и что нельзя было препятствовать мне в справедливых нападениях на его владения; и потому он удовольствовался разменом нескольких незначащих дипломатических нот.

Хотя Люневильский мир и был предписан Австрии, но он оставил ее в таком могущественном положении, что она не могла решиться подвергнуть себя снова неверным случайностям войны, вся польза которой состояла в отвлечении моих сил; что конечно было бы весьма выгодно для Англии. Место Тугута в министерстве занимал граф Кобенцль, государственный человек более умеренный; и так я мог надеяться сохранить с Австрией дружественные отношения, Пруссии был очень выгоден её нейтралитет, и она не имела никакой причины перервать его.

Россия наблюдала за мной, и протестовала в пользу Голландии, Неаполя и сардинского короля. Почти вся Италия вошла уже в мою систему.

Испания затруднялась снова принять участие в войне, так много повредившей её колониям; она старалась уклониться от исполнения условий Сент-Ильдефонсского договора, надеясь сохранить нейтралитет. Переговоры по этому предмету продолжались от 6 июня до половины октября 1803 года. В это время мне было вовсе бесполезно присоединение испанского флота к нашему, и я был бы даже очень доволен, если бы торговля Испании стала процветать под сенью нейтралитета, потому что и Франция получила бы от этого значительную прибыль. Однако же, чтобы не лишиться выгод договора, я вытребовал вместо вспомогательного войска, 60 миллионов ежегодного денежного вспоможения, и утвердил это договором, подписанным в Мадриде 19 октября Бёрнонвилем и Севальосом, испанским министром иностранных дел.

Англия узнала об этом договоре, и тотчас же приняла грозный вид, в самом деле, подобное положение дел не могло нравиться английскому министерству: ему необходимо было, чтобы Испания, или сохраняла совершенный нейтралитет, или, по крайней мере, дала позволение англичанам производить торговлю в её гаванях; в противном случае выгоднее было вести войну. Переговоры длились целый год, и приняли неприязненный оборот, когда адмирал Кохрейн(4) донес министерству, что французская эскадра, состоявшая из 10 или 12 кораблей, пришедшая из С. Доминго в Ферроль, была там вооружена и исправлена, и что Испания делает значительные приготовления.

Партия, желавшая войны, имела в Лондоне множество приверженцев. Испанский флот в тогдашнем упадке своем был не опасен, и мало увеличивал настоящие силы Франции; следовательно, в продолжение войны все испанские владения в Америке были бы открыты английским экспедициям или влиянию агентов Сент-Джеймского кабинета, которые привели бы там в волнение дух независимости; а испанские корабли и галеоны сделались бы добычею их крейсеров и каперов.

Такая значительная выгода должна была произвести разрыв. Лондонский кабинет отдал приказание своему флоту атаковать испанцев, и многие фрегаты, возвращавшиеся из Мексики с грузом от 15 до 20 миллионов, частью в пиастрах, а частью в слитках золота, были атакованы и взяты адмиралом Муром(5) без предварительного объявления войны. Стали говорить, что это просто морской разбой; Англия оправдывалась, утверждая, что Испания союзница Франции и подает ей помощь. Испания, пылая мщением, объявила, наконец, формально войну, от которой она тщетно хотела избавиться, сохраняя дружелюбные сношения с английским правительством.

Португалия также купила нейтралитет ежегодною податью в 16 миллионов вследствие договора, заключённого 25 декабря и подписанного в Лиссабоне генералом Ланном и министром Португалии. Остальная часть Европы была также в дружеских с нами сношениях. Чтобы укрепить наш союз с Соединенными Штатами, я уступил им за 70 миллионов Луизиану. Мне приятнее было видеть ее в руках американцев, нежели подвергнуть ее опасности перейти во власть Англии; причиною тому было соседство Луизианы с Мексикою и Соединёнными Штатами, откуда я также намерен был вытеснить торговлю англичан.

Война едва началась, как уже англичане собрали плоды с успехов, приобретенных ими в прошедшие годы. Они удвоили свое могущество на востоке, покорив Индостан. Смерть Типпо-Саиба избавила их от одного опасного соперника; но оставался другой, еще более страшный, из поколения Маратхов; это был славный Синдхия.

Ему удалось захватить власть над магометанскою кастою Шах-Алуна: Могольской империей управлял собственно он. Пока эта монархия существовала, могущество англичан могло еще быть сомнительным. Капитуляция египетской армии уменьшила опасность. Только что она сделалась известной в Индии, как ободренный этим Уэлсли атаковал Синдхию. По обычаю компании, он подкреплял выгоды мусульман против Маратхов, как прежде он поддерживал выгоды туземцев и Низама против мусульманина Типпо-Саиба. Победа не долго колебалась: войска, образованные Перроном(6) по-европейски, изменили мараттскому владельцу, который и был разбит Лейком и Веллингтоном в решительном сражении при Ассиe. Дели и Агра подпали под власть англичан, которые, овладев богатой монгольской империей, повелевают поныне 40 миллионами индусов.

Это важное событие служит лучшим оправданием моей экспедиции в Египет, целью которой было не допустить его. К несчастию, удар был неотразим и, хотя в царствование Людовика XVI он послужил бы поводом к непримиримой войне против англичан, но обстоятельства так переменились, что я не имел никакого средства воспротивиться ему. К тому же, мы узнали в Европе эти бедственные происшествия только в начале 1803 года, когда уже Англия объявила разрыв Амьенского мира. Генерал Декаэн, посланный мною для занятия Иль-де-Франса и бедной колонии Пондишери, не мог бороться против этого исполинского могущества: он вскоре был принужден оставить свой слабый пункт на твердой земле и ограничиться одною защитой Иль-де-Франса.

На твердой земле не предвиделось скорого нападения на Францию, и я воспользовался, этим, чтоб угрожать Англии высадкой. Это предприятие всегда казалось хотя и весьма затруднительным, но возможным; если бы оно удалось, взятие Лондона было почти, несомненно. При занятии столицы тотчас бы образовалась сильная партия против олигархии. Может быть, мы подвергались бы и опасностям; но думал ли о них Ганнибал, переходя Альпы или Цезарь, делая высадку в Эпир, в Африку или в Англию?

Лондон отстоит только на несколько переходов от Кале; и английская армия, рассыпанная для защиты берегов, не могла бы вовремя соединиться для прикрытия столицы. Без сомнения эта экспедиция не могла быть предпринята с одним корпусом; но успех её был верен при 150-ти тысячной армии, которая на пятый день после выступления своего на берег явилась бы перед Лондоном.

Флотилии послужили бы только к тому, чтобы перевезти в несколько часов 150 000 человек, и овладеть всеми мелководными местами. Переезд должен был совершиться под прикрытием эскадры, которая, собравшись в Антильском море, принеслась бы оттуда на всех парусах в Булонь. Если бы предположенное соединение не удалось в этом году, оно могло исполниться в другой раз. Пятьдесят кораблей, вышедших из Тулона, Бреста, Рошфора, Лориана, Кадиса, соединились бы при Мартинике; их отплытие заставило бы трепетать за Индию, и покуда англичане отыскивали бы их у мыса Доброй Надежды или в Антильском море, эти корабли возвратились бы в Булонь и обеспечили бы высадку в Англию.

Мне нужно было не более 10 часов, чтоб высадить 150 000 старых, победоносных воинов в страну, совершенно не имеющую укрепленных мест и регулярной армии. Полагали, что патриотизм англичан заставит их сделать общее восстание для защиты Отечества, и что отступление моей армии сделается невозможным. Во всяком другом случае, этот патриотизм мог бы быть преградою; но, когда авангардом моим были бы демократические начала, которые нашли столько приверженцев в Англии, мы бы разделили выгоды нации, и таким образом противопоставили одну часть её другой. Если когда-либо система пропаганды могла служить средством к успеху, то именно в этом случае. Впрочем, одни последствия могли решить эту задачу; я ее не привел к окончанию.

Более важная причина могла заставить меня отказаться от этого предприятия; а именно, сомнительное положение сношений моих на твердой земле, в особенности с Россиею. Стараниями Петербургского или Лондонского кабинетов Австрия могла возобновить войну в тот самый день, когда бы я вступил на великобританский берег, и отнять у нас, таким образом, плоды десятилетних побед из-за сомнительного успеха. Достоверно то, что без союза какой-либо из этих держав высадка была бы не благоразумна, и это обстоятельство много способствовало мне решиться на брак, заключенный мною несколько лет спустя.

Во всяком случае, угроза ничего не стоила, потому что мне нечего было делать с моими войсками, и все равно было, расположить ли их на берегах, или в другом месте. Одни приготовления высадки уже вовлекли Англию в разорительные издержки для защиты: и это было выгодно. В течение 1803 и 1804 годов я занял лагерями прибрежные окрестности Булони, Дюнкирхёна и Остенде; значительные эскадры готовились в Бресте, Рошфоре, Тулоне; французские верфи были наполнены прамами, шлюпками, канонерскими лодками, и всякого рода большими и малыми транспортными судами; тысячи рук были употреблены для расчищения в Ла-Манше гаваней к принятию этой многочисленной флотилии.

Англия со своей стороны принялась за оружие. Питт, не устрашась грозной опасности, полагал обязанностью принять на себя управление делами в этих трудных обстоятельствах. Он не удовольствовался известным биллем о защите (18 июня 1804), но, оставив мирные занятия финансами, надел мундир и только мечтал о военных машинах, батальонах, укреплениях, батареях. Старый и почтенный Георг III покинул свои царские палаты и ежедневно делал смотры; на песчаных берегах Дувра, графств Кента и Суссекса появились лагеря. Английская армия, простиравшаяся в 1792 году только до 70 000 человек, возросла до 150 000 линейных войск и регулярной милиции, не считая сил, находившихся вне трех королевств. Опасность Отечеству побудила записаться 300 000 волонтеров (fencibles). Флотилия в 800 канонерских лодок окружила берега Англии и Ирландии, кроме флота, простиравшегося до 470 судов. Противные армии стояли в виду друг от друга; они были разделены только проливом. Эти меры дорого обошлись Англии; но надобно признаться, что они оживили военный дух её подданных и приготовили их противостоять мне на суше.

Несмотря на эти необычайные приготовления к защите, министерство не было спокойно на счет последствий моего грозного предприятия; чтобы отвлечь мое внимание, составили против меня заговор. Для лучшего успеха было собрано множество заговорщиков. В течение суток мы были уведомлены обо всем, так хорошо были выбраны поверенные.

Я хотел только наказать людей, старающихся нарушать спокойствие государства, и потому должен был собрать неопровержимые доказательства, чтоб уличить их.

Пишегрю был главою заговора. Этот человек, имевший более храбрости, нежели талантов, хотел играть роль Монка(7); это шло к нему. Подобные намерения меня мало беспокоили; я знал, что они не слишком важны, и что притом общее мнение не одобряло их. Роялисты могли меня захватить или даже умертвить, но не продвинулись бы ни на шаг вперед. Все хорошо в свое время.

Партии хотя еще не пали, но уже теряли свои силы; взаимные опасения их приковывали к моей колеснице всех рассудительных людей. Предводители роялистов, совершенно забытые со времен успокоения Вандеи, хотели снова появиться на политическом горизонте. Желание их было естественным следствием усиления моего могущества; я возобновлял единодержавную монархию: это значило охотиться на их полях.

Республиканцы страшились высоты, на которую я был вознесен обстоятельствами и не доверяли употребление моей власти. Они боялись, чтобы я не восстановил древнюю монархию с помощью моей армии. Роялисты поддерживали этот слух, и старались выставить меня неблагоразумным подражателем государей древности. Другие, более хитрые, глухо распространяли, что я старался восстановить власть только для того, чтобы поднести ее Бурбонам(8), когда она будет доведена до того состояния, что им можно будет предложить ее.

Умы посредственные, не умевшие оценить моих сил, верили этим слухам, целью которых было увеличить партию роялистов и уронить меня во мнении народа и армии; потому что как тот, так и другая стали сомневаться в моей приверженности к их пользам. Я не мог позволить этому мнению распространяться, потому что оно могло расстроить нас. Надобно было во что бы то ни стало разуверить в этом Францию, роялистов и Европу, чтобы они знали, что обо мне думать. Частное преследование подобных слухов всегда производит дурные следствия, потому что оно не искореняет зла. Впрочем, это средство было невозможно.

Я вскоре узнал, что Моро был в сношениях с заговорщиками. Дело становилось более щекотливым, потому что он был чрезвычайно любим народом. Ясно, что им выгодно было его привлечь. Он был слишком славен, и мы не могли ужиться в согласии. План кампании 1800 года, который он не хотел или не умел оценить, был первым поводом к несогласию между нами и открыл притязания Моро. Он слишком много мечтал о своем превосходстве, чтобы слепо мне повиноваться. Надобно было отыскать приличный способ нас разлучить, и он нашел его, осуждая при всяком случае все меры, которые я предпринимал, и нимало не обращая внимания на мои старания привлечь его к себе.

Говорили, будто я завидовал его славе: это клевета; но он действительно мне завидовал. Я уважал его, как хорошего полководца. Его друзьями были все мои недоброжелатели, то есть, очень многие. Они бы прославили его как героя, если б он погиб. Я хотел его сделать тем, чем он был в самом деле, то есть человеком второстепенным, и успел в этом: удаление погубило его, друзья о нем забыли, и впоследствии никто уже не вспоминал Моро.

Более важное обстоятельство присоединилось к этому делу. Моя внешняя полиция вместе получила сведения о заговорах, составленных в Лондоне Жоржом, Пишегрю и другими агентами роялистов и в Штутгарте англичанином Дрейком. Не совсем доказано, было ли что-нибудь общее между этими заговорами. В то же самое время герцог Энгиенский(9) находился у берегов Рейна и уверяли, что Дюмурье также прибыл туда. Тотчас началась страшная тревога между шпионами Фуше: нет никакого сомнения, говорили они, что герцог душа заговора: зачем бы иначе Бурбон прибыл к вратам Страсбурга, в страну, где он хотя и имеет много сношений, но вместе с тем подвергается великим опасностям? Как поверить, что его присутствие и пребывание Жоржа и Пишегрю в Париже не условлены? Сосредоточив революцию на главе моей, я облегчил способы ниспровергнуть ее. Казалось, что как скоро не станет первого консула, то можно будет тотчас же поднять белое знамя; это было несправедливо; но все обстоятельства этого происшествия невероятным образом согласовались с теми, которые побуждали меня утвердить мнение Франции.

Желание угодить мне подстрекало тайную полицию открыть этот заговор; несколько перехваченных писем побудили меня приказать захватить герцога; по донесениям шпионов, мы должны были найти в его бумагах тысячу доказательства.

Мне было важно утушить с одной стороны жалобы партии, желавшей революции без демагогии, а с другой, отбить у предводителей роялистов охоту производить новые раздоры во Франции. Я принял намерение нанести решительный удар, необходимый для того, чтобы утвердить мнение двух миллионов французов, прилепившихся к революции и за нее сражавшихся.

В Страсбург были посланы приказания выслать ночью незначительную колонну в Кель, чтоб окружить деревню Эттенгейм, где находился принц Энгиенский, и, забрав там и в Оффенбурге всех чужестранцев, доставить их в Париж. Моему адъютанту Коленкуру, бывшему тогда дежурным, было поручено передать эти приказания и оправдать исполнение их перед Баденским герцогом. Известно, что Дюмурье там не было; ошибка произошла от имен: графа Тюмери(10) почли за него. Впрочем, все было в точности исполнено.

Полиция продолжала уверять в существовании огромного заговора и в скором прибытии нескольких сундуков с бумагами, которые его вполне докажут. Намерение мое было собрать высший национальный суд, пригласить в оный часть сената, высших чиновников и предводителей армии и заставить его произнести торжественный приговор; приказания мои для этого были отданы. Кирасирский полковник Преваль(11), отличный офицер, был призван из Компьеня для составления донесения согласно с существующим постановлениями. Отец его был полковником того же полка под начальством принца Энгиенского, и он благородно отверг это предложение. Между тем полиция осмотрела бумага принца, и не нашла в них ни малейшего признака заговора. Должно было отказаться от мысли высшего национального суда, ибо оправдание принца еще более бы сделало ненавистным нарушение неприкосновенности империи и вообще все это дело. Оставалось два пути: первый и единственно благоразумный был удержать его до заключения общего мира, на основании полицейской предосторожности, как хотевшего произвести беспорядок в Альзас; второй, предать его военному суду, как эмигранта, поднявшего оружие на Отечество, с условием, однако же, удержать его военнопленным до заключения мира, в случае, если он будет оправдан судом. Я предпочел второй, согласно с мнением главнейших лиц государства.

Всем известно, что комиссия приговорила принца по его собственному признанию, ибо он в 1793 году входил с оружием в руках во Францию. Всякий также знает, что мне вовсе не было известно о том, что он вверял судьбу свою моему великодушию, ибо мне сказали об этом и о письме, которое он хотел мне писать, уже по исполнении приговора, который, согласно с военными законами, был исполнен до закрытия заседания. Мне совершенно не были известны печальные подробности, сопровождавшие это несчастное происшествие; достаточно уже и того что на меня пала ответственность за самое событие… Я был увлечен вероломными наущениями, ложными доносами, силою обстоятельства. Рассматривая это дело, как дело государственное, я мог допустить даже преступление, ибо оно распространило страх в приверженцах возврата прежнего образа правления, прекратило внутренние беспокойства и дало трем миллионам французов, столь высоко возведшим меня, непреложное доказательство вечного моего разрыва с Бурбонами.

Процесс Моро и заговорщиков, к которым он был причислен, производился с большею торжественностью и продолжался еще несколько месяцев. Прочие преступники не заслуживали подобного снисхождения. Они все были старые заговорщики, от которых надобно было очистить Францию. Мы в этом успели, потому что с того времени они более не появлялись.

Пишегрю был найден удавленным на своей постели; разумеется, сказали, что это сделалось по моему приказанию; но к чему мне было спасать этого преступника от неизбежного приговора? Он был не лучше других, и для его осуждения существовали судилища. Я никогда ничего не делал без цели.

Много рассуждали об этом происшествии и о том, что я должен был предпринять в такую решительную минуту. Всякий рассуждал, согласно со своими видами: одни хотели, чтобы я докончил уничтожение республиканской гидры, остался бы консулом и приготовил Бурбонам цветочное ложе для их возвращения. Другие хотели, чтобы я соединил выгоды революции с моими, и остался бы на всю жизнь консулом; это бы утвердило, по их мнению, свободу в республике и дало вместе с тем правлению приличную твердость.

Такие доводы хороши для школьников. Избирательное правление всегда порождает смуты; оно даже достойно порицания там, где допускаются к избранию одни только законные династии. Как это было в Польше или Германской империи. Но в государстве, царствовавший дом которого в изгнании в чужих краях, избирательное правление было бы верхом безумства. Как, в самом деле, избежать, чтобы всякое избрание не породило междоусобные войны, в которую вмешались бы и чужеземцы? Мы могли бы почесть счастьем, если б отделывались при каждом консуле потерею провинции, колонии или части прав народной независимости. Если б Англия по смерти Кромвеля осталась избирательным государством, то Людовик XIV и Стюарты покорили и раздробили бы ее.

Разумеется, если бы это касалось только до меня, то я очень легко мог бы остаться властелином и в звании консула; но тут дело шло о благе Франции, и я слишком ее любил, чтобы оставить в ней избирательное консульство; я лучше призвал бы Бурбонов. Тысячи томов написаны о правилах правления и учреждениях, наиболее приличных государствам; но мы немного подвинулись вперед со времен Ксенофонта(12).

Эти прения вероятно еще долго будут занимать мир, от того что их поддерживают одни без убеждения в своих собственных словах, другие без надлежащего познания дела. Одни, проповедуя неисполнимые теории, все запутывают в пустой надежде увеличить, как они называют, свободу народа: дело без сомнения достойное всякого уважения, но весьма не определительное, и которое каждый хочет определять согласно со своими выгодами и страстями. Много пустых голов даже твердо уверены в возможности народного правления, или чистой демократии.

Другие предлагают допустить аристократическое правление, или учреждением патрициев в республиках, или влиянием высшего дворянства в монархиях. Они имеют своих якобинцев, которые, под видом защиты народных прав против трона, защищают только свои феодальные привилегии на счет королевской власти. Таковы были: Стокгольмский сенат, польские сеймы и даже французский парламент. Наконец, третьи проповедуют неограниченное правление, или от того, что они к нему привыкли при ведении дел, или от того, что они привержены к власти, которую со временем надеются захватить в свои руки. Однако ж кажется, что история и рассудок могли бы привести различные теории на счет правления к простейшим выражениям и вероятно мои слушатели пожелают, чтоб я им развил мысли мои на счет этого предмета, в то время, когда я приобрел некоторую опытность в правлении.

Демократия может только там назваться господствующей, где народ непосредственно избирает своих предводителей, и где они поочередно опять вступают в класс народа. Она никогда иначе не существовала, как только по названию и в малых государствах; даже в Риме она существовала временно. Везде народ, возбужденный честолюбцами, подпадает, но по прошествии нескольких лет, под владычество аристократии.

При теперешнем положении Европы ни одна большая держава не могла бы существовать, как демократическая республика; даже и небольшие швейцарские кантоны едва удерживаются, и стоит только знать, что там происходит, чтобы постичь глубокий смысл стихов Корнеля(13): Mais quand le peuple est maitre on n'agit qu'en tumulte, La voix de la raison jamais ne se consulte; Les honneurs sont vendus aux plus ambitieux, L'autorite livroe aux plus sediticux, и проч. [Когда управляет народ, владычествует беспорядок; голос рассудка безмолвствует; почести продаются честолюбивейшим; а власть предоставлена дерзости бунтовщиков, и т. д.].

Пример Соединенных Штатов, приводимый идеологами при всяком случае, есть в глазах рассудительного публициста лучшее доказательство, что республиканское правление истощает способы народа, или обращается в ужасное диктаторство. Американские штаты так слабы, что имея 10 миллионов жителей, они со стыдом были свидетелями взятия и разорения своей столицы одной английской дивизией, прибывшей морем! Подобный позор мог быть только следствием системы, не допускающей в республиках учреждения сильной регулярной армии, и старающейся сколь возможно более противиться мерам правительства.

Республика не может избегнуть этой опасности, иначе, как через учреждение неограниченной власти, какую имел, например комитет общественного благосостояния; но ни один благоразумный человека не пожелает этого своему отечеству вместо умеренной, но твердо основанной монархии. Американские штаты под правлением более твердым сделались бы уже обладателями Америки по крайней мере до Панамы. Притом же, их ни в чем нельзя уподобить Франции. Нации, имеющей соседями слабых ирокезов или европейские колонии, отдалённые от центра своих действий и силы двумя тысячами лье моря, нечего опасаться, каково бы ни было её управление: она, всегда будет сильнее своих соседей. Соединенные Штаты, перенесенные в центр Европы, не существовали бы десяти лет после мира 1783 года. Нравы народа, совершенно юного, трудолюбивого, занимающегося земледелием, не имеющего ни низшего, совершенно бедного класса, ни дворянства, ни предрассудков, ни опасных соседей, могли способствовать к развитию демократических начал. Все данные были совершенно отличны во Франции; нельзя создать римлян и спартанцев из старой безнравственной монархии.

Аристократия имеет ту выгоду, что она сосредоточивает власть в руках людей более искусных, более безопасных, нежели необразованная чернь; но аристократия всегда должна быть исключительно себялюбива и ревнива. Монарх о6лагораживает заслуги простолюдина; аристократия их отвергает: Бернский или Венецианский патриций более горд, нежели герцог или гранд Испанский. Кроме того, под аристократией понимается всегда избирательное управление, коего члены временны и переменяются. Большая держава не может быть избирательной: она неминуемо погибнет. Сколько внутренних войн родилось в Германии за избрание императоров? Какие были последствия избирательной системы в Польше, которой попеременно давали королей Франция, Россия и Швеция? Из этого следует, что наследственное монархическое правление есть единственное, приличное большому государству, единственное, которое в состоянии твердой рукой держать бразды его, доставить ему внутреннее спокойствие и постоянно следовать мудрой системе во внешней политике.

Величие и упадок государств никогда не проистекают из внутренних беспорядков или из учреждений более или менее народных; она всегда происходить от внешних обстоятельств. Греческая империя существовала бы еще поныне со своими слабыми царями и поваренками [в восточной Империи почиталось за честь иметь титул в доме в даже в кухне императора. В византийском дворце считалось более 5 000 поваренков], если бы Магомет II не взял Константинополь; римляне по cиe время господствовали бы над Италией, несмотря на дурные законы и недостойных императоров, если бы Аттилла, Гензерик и Феодорик(14) не покорили империю.

Следовательно, внешняя политика есть первая потребность образованной нации; но нельзя найти хорошую политическую систему там, где дипломатические дела обсуживаются в многочисленных палатах; даже секретные комитеты не уменьшают опасности предоставлять народную политику шумным собраниям, или открывать государственные тайны пятистам законодателям, не согласным между собою во мнениях, и обыкновенно мало понимающим свое дело.

Народ, окруженный монархиями, может найти свое спасение только в монархическом правлении. Допустивши это, остается только решить, должно ли быть монархическое правление неограниченное или ограниченное: и в последнем случае кем и как должно оно быть ограничено?

В этой точке все теории смешиваются, все системы разбиваются о человеческие страсти и слабости. Если народ предписывает границы власти монарха через своих депутатов, то эти законодатели должны быть сильнее законов. В таком случае, депутаты нынешнего поколения могут быть благоразумны, честны, привержены к законам, ими составленным; но депутаты следующего поколения будут ли также мыслить? Не будут ли они обвинять в раболепстве депутатов, довольствовавшихся ролью почтительных советников? Не захотят ли они начать борьбу для распространения прав так называемой народной свободы? Стыдясь незначительной власти, оставленной им законами, не захотят ли они их переделать, а борьба между престолом, старающимся сохранить порядок, и нововводителями, стремящимися ниспровергать его, начавшись раз, не должна ли окончиться подобно борьбе между конституционным и национальным собраниями? Во всех революциях, происходивших в Англии, Швеции Польше, Карфагене, Риме, Флоренции, одним словом, почти на каждой странице истории, не находим ли мы доказательств справедливости этих истин?

Если депутаты не будут участвовать в законодательстве, то потеряют свое влияние; но при невозможности делать добро они сохранят власть делать зло. Они будут тогда отвергать законы, отказывать в податях и делать все возможные затруднения правительству. Если другие державы захотят этим воспользоваться, и нападут на управляемую таким образом страну, то целые области ее будут отторгнуты, а раздирающие ее партии станут поддерживаться штыками чужеземцев. Войны Фронды, Лиги, борьба Польши с Карлом ХII и Екатериной II могут служить этому доказательством.

В ограниченном правлении остается еще решить, кому будет поручено это ограничение: аристократии или городским обществам. Как то, так и другое опасно; потому что все эти многочисленные правительственные собрания весьма естественно находят, что они принимают слишком мало участия в управлении, и, чтобы увеличить его, нарушают спокойствие государства.

Очень затруднительно провести точные пределы между политической свободою народа и правами верховной власти. Должно ли быть свободно книгопечатание? Должно ли дозволять каждому безумцу ежедневно осуждать действия правительства и не лишится ли оно через это должного внутреннего и внешнего уважения? Не взволнует ли эта свобода страстей черни, всегда готовой рукоплескать всем лжепророкам, объявляющим себя отголосками общего мнения?

Неограниченная свобода периодических изданий есть настоящий ящик Пандоры. Нет ни одного правительства, которое могло бы ему противиться, в особенности после того, как революции возродили тысячу противоположных выгод и страстей. Чтоб увериться, стоит только прочесть журналы отца Дюшена(15) (Le Pere Duchesne) 1793, Зеркало (Le Miroir) 1798, Дневник (La Quotidienne), журнал свободных людей (Le Journal des Hommes libres), Газету (La Gazette), Белое знамя (Le Drapeau blane) и проч. [Государству необходима цензура, но не уничтожение книгопечатания и рабство мыслей.]

Книгопечатание должно быть ограничено, но не порабощено, потому что если есть зло большее необузданности книгопечатания, то это именно порабощение его выгодам фанатизма: его необузданность ведет к комитету общественного благосостояния, его порабощение к инквизиции; первое прилично демагогии, второе такому чудовищу, как Филипп II. Мудрый законодатель должен стараться ввести справедливую систему ограничения.

Проникнутый этими истинами, я уверился, что лучший образ правления есть наследственный, с сосредоточением верховной власти в одном лице, управляющем согласно с общей и народной пользой, не руководствуясь частными выгодами, с помощью совещательного собрания, которое имело бы полное право давать советы, но не останавливать хода правления, если б ему это вздумалось для осуществления какой-нибудь утопии или для удовлетворения какого-нибудь частного тщеславия. К этим главным основным правилам следовало присоединить для Франции:

Мудро обдуманную избирательную систему, которая ручалась бы каждому за приличное представительство народа в палате депутатов, то есть служила бы порукою сохранению собственности, промышленности и даже самому правительству, потому что безумно предполагать возможность учреждения правления, не принимающего никакого участия в составлении законов.

Равенство граждан перед законом и в общественных должностях.

Дворянство или пожизненное благородство за заслуги, государству оказанные, не допуская наследственности, за исключением звания пэра, переходящего на старшего в семействе, глава которого славными победами или искусными переговорами приобрел право на народную благодарность; но с тем, чтобы оставляя это достоинство только двум или трем поколениями, открывать дорогу новым заслугам, с опасением лишиться достоинства заставлять детей пэров оказывать в свою очередь услуги государству.

Независимость судилищ и обеспечение личной свободы, исключая только случай государственной измены.

Хорошее уложение наказаний за злоупотребления книгопечатания, и цензурное судилище, составленное из известных, безукоризненных и достойных уважения людей.

Народное вероисповедание, не подчиненное влиянию чужеземного духовенства.

Без сомнения эти учреждения не могут быть доведены до такого совершенства, чтобы нельзя было найти в них недостатков; я не верю в возможность подобного совершенства в делах человеческих, но почитаю необходимыми эти установления для предохранения государственного правления от ораторов, полагающих, что словами можно управлять государством, и от честолюбцев, которые, показывая вид, что также этому верят, ищут между тем только случая играть важную роль, не заботясь о том, какие это может иметь последствия на спокойствие народа, на величие и благосостояние государства.


(1) Себастиани — (Horace-Francois-Bastien Sebastiani de la Porta) Орас-Франсуа-Бастьен (1772–1851) — граф Империи и де ла Порта (Comte de la Porta) (31 декабря 1809 года), дивизионный генерал (21 декабря 1805 года), маршал Франции (21 октября 1840 года). Вильгельм — Вильгельм III, принц Оранский, или Виллем ван Оранье-Нассау (нидерл. Willem Hendrik, Prins van Oranje; 14 ноября 1650, Гаага — 8 марта 1702, Лондон) — правитель Нидерландов (статхаудер) с 28 июня 1672 года, король Англии (под именем Вильгельм III, англ. William III) с 13 февраля 1689 года и король Шотландии (под именем Вильгельм II, англ. William II) с 11 апреля 1689 года. Калигула — Гай Юлий Цезарь Август Германик (лат. Gaius Iulius Caesar Augustus Germanicus), также известен под своим агноменом (прозвищем) Калигула (лат. Caligula) (31 августа 12 года, Анций — 24 января 41 года, Рим) — римский император, третий из династии Юлиев-Клавдиев (c 18 марта 37).

(2) Уитворт — Чарльз, 1-й граф Уитворт (англ. Charles Whitworth, 1st Earl Whitworth, 19 мая 1752–1825) — английский дипломат конца XVIII века, исполнявший обязанности посланника Великобритании в России с 1788 по 1800 годы, во Франции — с 1802 по 1803 годы.

(3) Уолпол — Роберт, 1-й граф Орфорд (уст. Вальполь, англ. Robert Walpole; 26 августа 1676 — 18 марта 1745) — британский государственный деятель, наиболее могущественная фигура в британской политической жизни 1720-х и 1730-х годов. Георг I — (нем. Georg Ludwig von Hannover, англ. George I; 28 мая 1660, Ганновер — 11 июня 1727, Оснабрюк) — король Великобритании с 1 августа 1714 года, первый представитель Ганноверской династии на королевском троне Великобритании.

(4) Кохрейн, Кокрен — (Cochrane) Александр Форрестер Инглис (22.4.1758 — 26.1.1832, Париж, Франция), адмирал (12.8.1819).

(5) Мур — (Sir Graham Moore) Грехэм, сэр (1764–1843) — британский адмирал Белого флага (1841 год), младший брат генерала Джона Мура (Sir John Moore).

(6) Перрон — (Pierre Cuillier-Perron) Пьер (1753–1834) — французский генерал на службе Маратхской конфедерации. Лейк — (Sir Gerard Lake) Джерард, сэр (1744–1808) — 1-й виконт Лейк (1st Viscounte Lake) (4 ноября 1807 года), британский генерал от инфантерии (1802 год).

(7) Монк — Джордж, 1-й герцог Альбемарль (англ. George Monck, 1st Duke of Albemarle; 6 декабря 1608 — 3 января 1670) — английский полководец и адмирал, архитектор Реставрации королевской власти в Англии в 1660 году.

(8) Бурбоны — (ед. ч. Бурбон; фр. Bourbon, исп. Borbon, итал. Borbone) — европейская династия, младшая ветвь королевского дома Капетингов, происходящая от Робера (1256–1317, граф Клермон, по жене сир де Бурбон), младшего сына Людовика IX Святого. Вступили на французский престол с пресечением другой ветви Капетингов, династии Валуа, в 1589 году (в лице Генриха IV Наваррского).

(9) герцог Энгиенский — Луи Антуан Анри де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский (фр. Louis Antoine Henri de Bourbon-Conde, duc d’Enghien) (2 августа 1772 — 21 марта 1804) — французский принц крови, единственный сын последнего принца Конде (одна из младших ветвей королевского дома Бурбонов). Мало известный при жизни, герцог Энгиенский вошёл в историю тем, что был расстрелян во рву Венсенского замка по приказу Наполеона I.

(10) Коленкур — (Armand-Augustin-Louis de Caulaincourt) Арман-Огюст-Луи (1772–1827) — маркиз де Коленкур (Marquis de Caulaincourt), герцог Виченский (Comte de Vicence) (7 июня 1808 года), дивизионный генерал (1 февраля 1805 года). граф Тюмери — маркиз Доминик Бернар де Тюмери, после освобождения уехал в Эттенгейм (герцогство Баденское), где и скончался в январе 1825-го на 85-м году жизни.

(11) Преваль — (Claude-Antoine-Hippolyte de Preval) Клод-Антуан-Ипполит (1776–1857) — барон Империи (7 августа 1808 года), виконт де Преваль (Vicomte de Preval), генерал-лейтенант (10 мая 1814 года).

(12) Ксенофонт — (не позже 444 до н. э. — не ранее 356 до н. э.) — древнегреческий писатель и историк афинского происхождения, полководец и политический деятель, главное сочинение которого — «Анабасис Кира» — высоко ценилось античными риторами и оказало огромное влияние на латинскую прозу.

(13) Корнель — Пьер (фр. Pierre Corneille, произносится как Корней; 6 июня 1606, Руан — 1 октября 1684, Париж) — французский поэт и драматург, отец французской трагедии; член Французской академии (1647).

(14) Магомет II — Мехмед II Завоеватель (Фатих), также известный как Мехмед эль-Фатих, Магомет Великий, Магомет Завоеватель (30 марта 1432 — 3 мая 1481) — османский султан в 1444–1446 и 1451–1481. Гензерик — Гейзерих (ок. 389 — 24 или 25 января 477) — король вандалов, правил в 428–477 годах), создатель государства вандалов и аланов в северной Африке. В его правление вандалами и аланами был разграблен Рим в 455 году. Феодорик — Теодорих Великий (лат. Flavius Theodericus (Theodoricus), 451 — 30 августа 526) — король остготов, правил в 470–526 годах, из рода Амалов.

(15) Пандора — (др. — греч. «всем одарённая») — имя мифической обладательницы волшебного ларца со всеми бедами и надеждой. Дюшен — «Пер-Дюшен» (франц. «Pere Duchene», «Pere Duchesne» — «Отец Дюшен») — название радикально-демократич. газеты, издававшейся в Париже в 1790-94 под ред. Ж. Р. Эбера. Эбер — Жак-Рене (фр. Jacques-Rene Hebert; 15 ноября 1757, Алансон — 24 марта 1794, Париж) — деятель Великой французской революции, крайне левый среди якобинцев, «предводитель» эбертистов и защитник санкюлотов.

Глава 8

Проект Питта унизить Францию. Третья коалиция. Кампания 1805 года. Сражения при Ульме и Аустерлице. Действия в Италии и Тироле. Несогласия с Пруссией. Венский и Прессбургский договоры. Баварский и Вюртембергский курфюрсты принимают титулы королей. Массена знимает Неаполитанское королевство. Морская война. Сражение при Трафальгаре.

Выступление такого сильного флота и расположение 160 000 войска на берегах против Англии, в 20 лье от ее гаваней, должны были внушить ей справедливые опасения; она почувствовала необходимость выйти во что бы то ни стало из своего затруднительного положения. Питт снова сделался главой министерства; этот непримиримый враг Франции стал тотчас же искать во всех державах Европы союзников, чтобы составить новую коалицию против нас.

Начало этой третьей коалиции еще не совсем известно: кажется, Россия подала первую мысль; другие приписывают это Лондонскому кабинету; впрочем, как бы то ни было, этим двум державам нетрудно было согласиться между собой после того, как российское посольство оставило Париж, не получив от меня удовлетворения ни на одно из своих требований, и когда шведский посланник последовал этому примеру.

Сент-Джеймский кабинет прилагал все старания увеличить неудовольствия: князь Чарторижский(1), министр иностранных дел, дал почувствовать английскому министерству готовность императора Александра противиться с оружием в руках всякому новому увеличению власти с моей стороны. Питт с жадностью принял эту мысль: тотчас же начались переговоры для составления ужасной коалиции, единственного средства к отвращению удара, готового поразить Англию. Говорят, что эти сообщения Чарторижского были следствием происков людей, приверженность которых к Англии не была тайной.

Нашему неумолимому сопернику казалось недостаточным поставить пределы могуществу Франции в ее тогдашних границах, освященых трактатами; он хотел заставить нас принять границы 1792 года. Без этого нельзя было ни обещать Австрии увеличения, желание которых увлекло ее к объявлению войны, ни побудить к ней Пруссию.

Знаменитая нота 16 января, предлагавшая Европе раздел всего, что у нас отнимется, есть любопытный памятник, оправдывающий все мои действия для ограждения Франции от опасности подобных намерений.

Питт предлагал возвратить Австрии Ломбардию, а Сардинскому королю не только Пьемонт, Савойю и Ницу, но, для укрепления его против нас, уступить ему и Генуэзскую республику; Пруссии отдать Бельгию, чтоб этим отделить нас от Голландии и лишить меня влияния на нее. Малые княжества, расположенные на левом берегу Рейна, уступленные нам по договорам Кампо-Формийскому и Люневилльскому, Питт хотел отдать Пруссии, Австрии или другим членам германской империи, которые примут участие в коалиции.

Сколь справедливо было с одной стороны, чтобы европейские державы противились увеличению моей империи, столь с другой было несправедливо стеснять Францию в границы 1792 года. Это бы еще имело вид справедливости, если б и другие державы согласились войти в прежние свои границы; но Россия, Австрия и Пруссия не разделили ли Польшу в 1795 году? Не приобрела ли Англия почти половину Индии? Франция же, напротив того, не утратила ли своих семейственных связей с Испанией, Австрией, Сардинией и Неаполем? Не сделались ли ее союзники в Индии английскими провинциями? Разорение С. Доминго не лишило ли ее первенства в Антильском море? Лишить теперь Францию всего того, что приобрела она в Европе после 1792 года, значило привести ее в положение еще вдвое слабейшее того, в каком она была в 1792 году. Великая нация, победоносная в продолжение десяти лет, не должна упадать, когда неприятели ее возвышаются. Подвергать меня такому унижению значило заставить меня или умереть с оружием в руках, или покорить Европу.

Опасения, внушенные Европе моим предприимчивым гением и моим превосходством, могут объяснить согласие, с которым сухопутные державы приняли проект Лондонского кабинета; а опасение беспрестанно подвергаться подобной опасности оправдывает все меры, принятые мной, чтобы первенствовать в Европе, и тем избегнуть угрожавшей мне погибели. Такие обоюдные опасения, слишком далеко простертые, служат часто поводом к самым ужасным политическим несогласиям и увлекают людей за границы благоразумия, в особенности после революций.

Как худо ни был расположен ко мне Российский кабинет, но не мог не найти проект Питта преувеличенным; новое происшествие отстранило все затруднения. Я чувствовал, что Италия не могла существовать под республиканской формой рядом с моей империей; это бы было противоречие. Я не мог также никому предоставить управлять ею, потому что Европа мне ее уступила, и полуостров этот был необходим для моих морских планов.

Итальянская депутация, прибывшая к моему коронованию, была обращена в совет под председательством Мельци(2), и после прений, продолжавшихся несколько недель, поднесла мне 17 марта конституционный акт, по которому Итальянская республика обращалась в наследственное kopолевство и корона предоставлялась мне.

Чтоб успокоить Европу, хотя на время, я велел предложить эту корону моему брату Иосифу, надеясь уменьшить этою тенью раздельности опасное впечатление, произведенное таким увеличением моего могущества.

Но Иосиф затруднился принять трон, платящий дань и хотел предписать мне уничтожение договора, по которому Италия обязана была платить ежегодно 30 миллионов, или содержать 30 000 французов, необходимых для ее защиты.

Мне не понравилась эта кичливость, несогласная с моими намерениями, и я возложил на мою собственную главу железную корону Ломбардских королей, венчавшую некогда чело Карла Великого и уже несколько веков забытую. Однако, чтобы предупредить возражения моих неприятелей, я обещал передать венец другому и отделить его от короны французской, когда англичане возвратят Мальту, а русские очистят республику Семи островов: это бы мне позволило оставить владения Неаполя и возвратить Ломбардии некоторый род независимости.

Впрочем, в сущности, Европе было все равно, был ли я пожизненный президент или король: важно было то, чтобы корона Италии была отделена от французской тотчас же, или, по крайней мере, после моей смерти. В особенности настаивала на этом Австрия, охотнее соглашаясь однакоже иметь на границе своей королевство, нежели демократическую республику.

Для объявления этой важной перемены, я прибыл 18 марта в сенат и снова имел случай объяснить перед Европою мои политические виды: я заключил речь свою следующими словами:

«Гений зла тщетно будет искать повод возжечь войну на твердой земле: что присоединено к нашей империи конституционными законами, то и останется к ней присоединенным. Никакая новая держава не будет с ней соединена; но постановления Батавской республики, акт посредничества 19-ти Швейцарских кантонов, и этот первый статут Итальянского королевства, останутся постоянно под нашим покровительством; мы никогда не потерпим, чтобы на них посягнули! Всегда и во всех обстоятельствах мы будем так же умеренны, и надеемся, что народ наш не будет более в необходимости снова напрягать те усилия и то мужество, с которыми он всегда защищал свои законные права».

Но то, что я считал умеренностью, казалось насильством в глазах остальной части Европы. Император Александр стал договариваться с Англией насчет проекта Питта в то время, когда получил это известие. Он рассудил, что нельзя было более колебаться объявить войну, и, не теряя времени, подписал 11 апреля оборонительный и наступательный договор с Лондонским двором. Однако ж Россия, по благоразумной умеренности, не определила в нем ничего положительнаго на счет Бельгии и Рейнских провинций; она требовала только очищения Неаполя и Голландии, возвращения Пьемонта Сардинскому королю и независимости Швейцарии. Хотя эти первоначальные распоряжения делались в величайшей тайне, но я не мог обманываться на счет неприязненного расположения России; впрочем, пока Австрия не приступила к союзу, чего мне было опасаться неприятеля, отделенного от меня 500 лье непроходимого для нас пространства?

Может быть я избежал бы грозы, если бы согласился заплатить за нейтралитет Австрии совершенной независимостью Итальянской республики; но я повторяю, это было бы противоречие в организации Европы; а как только в Италии утверждалось монархическое правление, то следовало или овладеть самому короной, или видеть ее на главе чужеземного принца; в таком случае, для чего же мы покорили эту страну? Впрочем, кто мог ручаться, что моя умеренность не будет принята Венским кабинетом за слабость? Я не мог доверять Австрии: она была слишком дурно ко мне расположена, и я полагал, что довольно сделал со своей стороны, обязавшись торжественным актом, отделить Италию от Франции.

В самом деле, большая часть древних династий ужасалась, видя меня на троне. Несмотра на учтивость, нами друг другу оказываемую, они видели во мне опасного противника. Я в самом себе заключал уже революцию. Oни опасались империи не менее республики; даже еще и более, потому что империя была могущественнее.

Со временем я бы успокоил их моей умеренностью; но жестокая необходимость, заставлявшая меня закрыть для англичан Неаполь, Голландию и Ганновер, распространила везде опасения. Несмотря на мои уверения, что эти действия клонились к общей выгоде и составляли меру чисто оборонительную, все великие державы уверились, что политика их требует напасть на меня сколь возможно скорее, то есть, не дав мне времени собрать все мои силы.

Однако же Австрия колебалась еще несколько времени, или от того, что она опасалась принять участие в борьбе, которой первые удары ей самой должно было выдержать, или от того, что хотела лучше приготовиться. Венский кабинет, уверенный, что не следовало торопиться, но, напротив, выждать благоприятнейшую минуту, медлил; он впрочем и не был согласен с англичанами насчет организации, предположенной ими для государств твердой земли.

В то самое время, как мои эскадры плыли к Мартинике, чтобы совершить соединение легче и удобней, чем в Европе, я решился отправиться в Италию, чтобы короноваться в Милане. Эта поездка соответствовала многим равно важным целям. Первой из них было усыпить англичан, обманув их совершенно насчет моего предприятия; во-вторых, я хотел устрашить Австрию моим присутствием на ее границах; наконец возбудпть народный дух итальянцев, явясь в блеске, который был для них нов и должен был возбудить любовь к славе и Отечеству. По дороге к Лиону я заехал в Бриенн, где получил воспитание, которому был всем обязан и где судьба готовила мне впоследствии ужасные удары. Лион меня встретил с невиданным восторгом; роскошь, которою я окружал мой двор, была ему порукой за процветание его мануфактур: слава и выгоды одушевляли прием лионцев.

Проезжая Алессандрию, я предписал приступить к работам, которые сделали ее в несколько лет сильнейшим пунктом Европы и ключом Италии. Двадцать миллионов были назначены для этого предмета. Находясь в южной долине реки По, в выгодном расстоянии от Турина, Генуи, Милана, Пьаченцы и Пармы, Алессандрия должна была в случае неудач служить убежищем большой армии и основанием всех наших наступательных действий в северной Италии. Может быть Павия или Кремона более бы способствовали к военным действиям против Австрии и к господствованию линию реки По; но, как политический пункт, Алессандрия вполне соответстовала моим видам. Шестнадцать полков пехоты, собранные для маневров в лагере при Маренго, должны были представить выигранное нами сражение и напомнить австрийцам о превосходстве нашего оружия; другой лагерь, собранный у Кастильоне для той же цели и состоявший из 17 полков, доказывал Венскому кабинету, что я готов был вступить с ним в бой, если бы ему это вздумалось.

Коронация моя в Милане совершилась 26 мая с торжественностью, достойною великолепного собора, в котором она происходила. Даже во времена Карла Великого подобная пышность не ослепляла итальянцев. После благословения, данного архиепископом и кардиналом Капрарой, я взял железную корону ломбардских королей и возложил ее на себя. Милан был в восторге, который Ломбардия тем откровеннее разделяла, что духовенство возносило меня до небес, как восстановителя алтарей. Папа, ехавший впереди меня на расстоянии двух дней пути, раздавал благословения подвластным мне народам, и тем возвысил в глазах черни блеск моих побед. Стоустая слава верно не передаст потомкам той деятельности, с которой я во время этого путешествия в одно и то же время учреждал организацию Итальянского королевства, отдавал приказания Булонской экспедиции моим эскадрам, находившимся в море, занимался приведением в порядок внутренних дел Франции и, наконец, переговорами с европейскими кабинетами о присоединении к моей империи Генуэзской республики. Один из красноречивейших писателей сего века [Mathieu Dumas: Precis des evenenients militaires], которому не достает только более твердой точки зрения, чтобы сравниться с известнейшими писателями древности, занялся изображением этой занимательной картины, которое потомство верно поставить наряду с лучшими местами Тита Ливия. Оставив Милан, я передал бразды правления Евгению с титулом вице-короля; он во всех отношениях был достоин моей доверенности, и сделался искреннейшим другом моим и одним из лучших моих генералов. Вскоре после этого лукский трон был отдан моей сестре Элизе Баччиоки(3). Я прибыл в Геную и занял ее с торжеством и пышностью, которая на несколько минуть заставила генуэзцев забыть перемену их положения: Генуя присоединена была актом 4 июня.

Рассчитав, что пора возвратиться флоту адмирала Вильнёва, я ускакал из Турина с парада, и прибыл в величайшем инкогнито за три дня в Париж и потом в Булонь, где все приготовлялось к амбаркации.

Между тем как я составляд в Милане, Турине, Алессандрии и Генуе эти великие предположения, Вильнев возвращался в Европу согласно данных ему приказаниям. Это возвращение, которого англичане не ожидали, сильно беспокоило их. У них было в готовности только десять кораблей под командой адмирала Колдера у Ферроля, где считалось до восемнадцати французских и испанских кораблей. Только пять кораблей под начальством адмирала Стирлинга(4) были расположены перед Рошфором, где у нас было шесть кораблей и столько же прекрасных фрегатов, которые скоро нашли случай выйти из гавани под командой адмирала Аллемана. Вильнёв, выиграв более двух недель времени перед английскими вестовыми судами, казалось, легко мог напасть врасплох на англичан у Ферроля, прогнать их, соединиться с собранной в этой гавани эскадрой, прибыть к Рошфору, и потом с 40 кораблями идти к Бресту. Но, по непредвиденному несчастью, англинские вестовые суда, благоприятствуемые попутным ветром, прибыли вовремя для извещения разных эскадр и Рошфорской флот получил приказание немедленно присоединиться к Колдеру; тогда предположенное нами соединение не могло уже обойтись без боя.

В самом деле, Колдер с 15 кораблями и тремя фрегатами 22 июля, на высотах Финистера, встретил Вильнёва, имевшего 19 кораблей и 7 фрегатов. Пасмурная погода не позволила им рекогносцировать друг друга; оба устроились в боевую линию, сошлись борт к борту, и дали одно из тех сражений в параллельном боевом порядке, где искусство ничего не значит. Два испанских корабля, сильно поврежденные, вогнаны были в средину английскаго флота и взяты; впрочем, это сражение не было ознаменовано никакими решительными последствиями.

Вильнёв преследовал на другой день отступающего неприятеля, который, подтянув крейсеры, оставленные у Ферроля, отправился к Бресту для соединения с находившимся там флотом, но он был принужден бурей войти 25 июля в залив у Виго, будучи не в состоянии, по причине противного ветра, достигнуть желаемой пристани. Он возвратился в Ферроль спустя несколько дней, и, соединившись с 5 французскими и 10 испанскими кораблями, отправился 13 августа с 30 кораблями в Виго, а потом к Кадиксу, куда и прибыл 21 августа, в то самое время, когда, по моему рассчету, ему следовало появиться перед Брестом, где Гантом уже начал маневрировать, чтобы поддержать его действия. Адмирал Коллингвуд(5) снова блокировал Кадикс; у него не было и половины сил Вильнёва и надо было ожидать, что наш адмирал, воспользовавшись своим превосходством, нападет и разобьет его, поставив между двух огней: берега и флота. Но он ничего не сделал и удовольствовался тем, что вошел в гавань. Он так потерялся, страшась большой ответственности, что даже забыл оставить в Виго нужные приказания адмиралу Аллеману, который искал его с 6 прекрасными французскими кораблями, вышедшими из Рошфора, и явился в Виго двумя днями позже Вилльнёва. Но, не зная его пути, Аллеман не мог к нему присоединиться и стал крейсировать между Бискайей и Ирландией.

Корнуоллис, узнав о соединении нашего флота, отправил Кольдера с 20 кораблями к Финистерре, приказав наблюдать за нами или вступить в бой. Не найдя нашего флота, этот адмирал дошел до Кадикса, где соединился с Коллингвудом. Корнуоллис, способствовал бы этим исполнению моего предположения, если бы Вилльнёв, по приказанию моему, направил свои силы к Бресту. В самом деле, здесь могли представиться два случая: или бы Вилльнёв встретил Кольдера на пути, или бы они разошлись; в первом случае, имея 38 кораблей против двадцати неприятельских, он разбил бы их и тем принудил бы Корнуализа подать помощь Колдеру и освободить Гантома; во втором, Вильнёв, разъехавшись с Колдером, явился бы перед Брестом, напал бы там врасплох на Корнуоллиса, бывшего вдвое его слабее; сей последний случай, более вероятный, был вместе с тем и самый выгодный. Вильнёв, отступив совершенно от моего плана, вместо того, чтобы явиться с торжеством у Бреста, отправился на самый южный конец полуострова, с 33 кораблями и 10 000 десантного войска, без всякой пользы для Франции.

Таким образом, через малодушие одного человека и случайную скорость двух вестовых судов разрушился план, так глубоко обдуманный; я уверен, что Вильнёв, несмотря на недостаток силы духа, вполне выполнил бы свое поручениe, если бы успел напасть врасплох у Финистерре на одного Колдера, крейсировавшего и не бывшего в состоянии с успехом сразиться, и таким образом не допустил бы сего последнего соединиться со Стирлингом и совершенно изготовиться к бою.

Направление на Кадикс, взятое Вильнёвом, сделало высадку совершенно невозможной в этом году, потому что англичане, узнав наши намерения, приняли против них свои меры. Притом же, полученные мной донесения от моего посланника из Вены, извещавшие о грозных приготовлениях Австрии, заставили меня решиться обратить удары на твердую землю, которыми я надеялся, если не уничтожить Англию, то, по крайней мере, лишить ее владычества на морях и влияния на твердой земле.

В самом деле, моя поездка в Италию решила недоумение Австрии, которая уже четыре месяца продолжала переговоры с Англией и Россией для образования новой коалиции. Самым ревностнейшим агентом ее был Винцингероде(6), генерал-адьютант императора Александра. Венский кабинет хотел прежде испытать вооруженное посредничество и только в случае неудачи решиться на открытый разрыв. Это обыкновенное средство, чтобы выиграть время; Австрия показала под Прагою, что разумеет она под именем посредничества.

Однако, чтоб угодить Францу II-му и самому испытать, нельзя ли кончить дело переговорами, император Александр решился послать Новосильцева(7) в Париж. Этот посланник доехал до Берлина, но известие о присоединении к Франции Генуэзской республики заставило послать ему приказание не продолжать путь. Это присоединение, в самом деле, разрушало последнюю возможность сближения, потому что только эту республику можно было предложить Сардинскому королю в вознаграждение за Пьемонт. Притом же, как заставить меня отказаться от короны Италии, когда я только что присоединил к моей империи государство, объявленное независимым по Люневилльскому договору? С этого времени война становилась неизбежной.

Подкупленные Англией публицисты обвиняли меня, как зачинщика неприязненных действий; как будто бы предложение отнять у нас Бельгию и Рейнские провинции не было уже само по себе объявлением войны! Впрочем, я должен сознаться, что из всех моих политических действий нет ни одного неосновательнее этого присоединения, не вовремя произведенного. Выбранная для этого минута была неблагоприятна; я готовился оставить Италию и отправиться в Булонь, чтобы приготовить мою армию к произведению десанта, когда Вильнёв появится в канале. Мои выгоды требовали щадить Австрию, чтобы остановить неприязненные намерения России. Когда Венский кабинет соглашался признать меня президентом Итальянской республики, я мог быть уверенным, что он также признает меня и королем (что в сущности не изменяло положения дел), если эта новая корона должна была после моей смерти отделиться от короны французской. Но присоединять к этому насильству еще другое, то есть уничтожение республики, освященной договорами, и открывать этими постепенными присоединениями дальнейшие виды на Италийский полуостров, вопреки всем договорам, значило добровольно подавать повод к общей коалиции в то самое время, когда я готовился двинуться на берега Темзы [Наполеон должен здесь находиться в очевидном затруднении, объясняя свое тогдашнее поведение. Он продиктовал на острове С. Елены все точки зрения, с которых он смотрел на высадку. Он дал Вильнёву наставления, которые вполне заставляют верить действительности предположения этой экспедиции. Многие этому никогда не верили. Но достоверно то, что поведение Наполеона, казалось, вызывало войну на твердой земле, и заставило думать, что он охотнее желал приобретать лавры в Австрии, нежели в Англии. Но если он хотел войны на твердой земле, то каким образом объяснить мысль подвергать опасности все морские силы Франции и Испании, соединенные в канале, и жертвовать ими без всякой цели? Если же напротив, он хотел сделать высадку в Англию, то отчего не отложить на шесть месяцев перемены в Италии и присоединение Генуи, которые необходимо вовлекали его в двойную войну?].

Время, в которое Австрия тайно приступила к С. Петербургскому договору 11 апреля, в точности неизвестно: но с половины июля она занималась составлением операционного плана на случай, если вооруженное посредничество не доститнет своей цели; она формально к нему приступила 9 августа, но только в таком случае, когда предложенные ею перемены в преобразовании положения государств твердой земли будут приняты.

Первоначальный план союзников был следующий: выставить в поле 400 000 войска, а именно: 250 000 австрийцев, 115 000 русских и 45 000 шведов или других малых держав, на содержании Англии. Австрия находила, что этих войск было недостаточно для сильных совокупных действий в Италии и против грозной преграды Рейна. Она объявила хорошо составленной нотой, что, так как французские военные силы простираются, по предположениям, до 600 000, то необходимо увеличить и действующие войска. Так как затруднение состояло в прибытии русских прежде моего нападения на австрийцев, то почитали необходимым действовать главными силами в Италии, а в Германии только обороняться. Предложение было справедливо, но выведенное из него заключение нелепо. Место соединения русских в Германии было главным пунктом, а потому-то именно и следовало расположить главные силы на операционной линии, где это соединение должно было совершиться; к тому же эта линия была для меня и кратчайшая, и важнейшая. Эгоизм Венского кабинета его ослепил; он вел войну только для возвращения Италии и потому полагал, что туда следовало устремить все свои усилия. Австрия ошибочно увеличила силы, которые я мог противопоставить коалиции. Она полагала, что будет иметь дело со всей нашей армиею, что было совершенно невозможно при охранении наших обширных границ: я никогда не мог бы выставить против нее более 250 000 человек.

Петербургский кабинет послал в Вену генерала Винцингероде условиться и положительно определить план действий. Этот генерал заметил, что русским предстояло пройти от Бродов до Браунау 284 лье, а большой армии от Булоня туда же 274. Итак, рассчитывая время, нужное для извещения меня о вступлении русских в Австрию и распоряжений для направления армии по различным дорогам для прохода Франции, русские должны дойти ранее меня до Инна и даже до Изера. Александр обещал иметь в совершенной готовности значительные резервы, так что он мог бы даже увеличить положенное число войск.

Австрия решилась объявить войну и окончательно было положено:

что она выставит для действии в Италии 130 000 пехотинцев и 13 500 кавалеристов, в Тироле 50 000 и 2 000, в Германии 66 000 и 23 000, в отдельных корпусах 28 000 1 500. Всего 274 000 и 40 000;

что Россия двинет в Германию 100 000 человек, половина которых прибудет в середине октября; отправит один корпус из Корфу и, высадив его в Неаполь, велит ему присоединиться к неаполитанцам и англичанам, и вместе с ними направится к По.

Третий англо — русский корпус выйдет в Ганновере и Померании, присоединится к шведским войскам под начальством Густава IV; наконец четвертая русская армия, собранная на Буге и под стенами Варшавы, будет угрожать Пруссии с целью или увлечь ее к войне, или, если она на это не согласится, удержать ее в нейтральном положении.

Однако же надежды союзников разрушились о твердую волю Фридриха-Вильгельма, который решился, во что бы то ни стало, сохранить нейтралитет. Союзники испрашивали у него дозволения пройти через польские его провинции, но он в ответ на это собрал на Висле военные силы, достаточные, чтобы внушить почтение к неприкосновенности его державы.

Я довольно поздно получил известие о намерениях союзников; но в июле я предугадывал существование коалиции по сбору австрийцев в Италии, а русских — на Буге. Русские меня бы не беспокоили, если бы Австрия не принимала участия в моей борьбе с Англией. Я через Талейрана требовал объяснений; Кобенцль отвечал уклончиво. Я велел объявить Венскому кабинету, чтоб он отозвал свои войска, или я приму их расположение за нарушение мира. Между тем, как с той, так и с другой стороны, готовились к войне.

Австрия, постигая всю выгоду союза с Баварией, употребляла все возможныя усилия, чтоб привлечь ее на свою сторону, но не преуспела; курфюрст Максимилиан Иосиф(8) слишком хорошо понимал всю важность союза, доказанную действиями его предков, и помнил недавния притязания Австрии, желавшей увеличить на его счет свои владения; он был лично предан Франции, и уверенный, что я вовремя успею, чтобы помочь ему, решился присоединиться к нам, если бы австрийцы ворвались в его владения.

Курфюрсты Вюртембергский(9) и Баденский желали вступить в коалицию, что было весьма естественно по их родственным связям с Австрийским двором; но соседство Страсбурга и Майнца заставило их опасаться статьспервыми моими жертвами и помогло моим министрам привлечь в наши ряды этих владетелей.

Австрийцы начали кампанию хуже, чем когда-либо. Они надеялись напасть на меня врасплох, и эта надежда послужила к их погибели. Я принял все меры, чтобы обратиться на Темзу при спокойствии на твердой земле, или на Дунай, в случае если твердая земля вызовет меня на бой и помешает исполнению моего предприятия. Отъезжая из Парижа в Булонь, я объявил Кобенцлю, что желаю мира на твердой земле, и что, уверенный в дружелюбном расположении его государя, еду отдать последние приказания насчет высадки. Я велел производить частые репетиции амбаркаций и десантов, для приучения войск исполнять их с быстротой; мы посадили на суда 150 000 человек в полчаса; все военные тяжести уже были заранее загружены; я приказал удвоить репетиции, и наложил эмбарго [запрещение выходить судам из гаваней] на все гавани.

Авангард корпуса Нея выступил из Монтрёля, чтоб следовать по берегу и потом присоединиться к булонскому сбору. Корпус Сульта целых два дня оставался на судах, равно как и мои экипажи. Эти приготовления обманули Кобенцля; он донес, что через неделю я буду в море. Австрийцы, поверив ему на слово, немедленно ворвались с 84 000 в Баварию, не дождавшись прибытия русских. Они надеялись этим увлечь курфюрста, что бы им доставило 20 000 подкрепления и выгоду перенесть театр войны на Рейн; но вместе с тем это отдаляло соединение с русскими войсками и увеличивало все трудности выполнить его.

Они вдвойне обманулись в рассчете: Максимилиан, узнав о намерениях неприятеля, приготовился к отъезду из Мюнхена, и только что австрийцы перешли Инн, он удалился в Вюрцбург со всем своим двором и армиею. Австрийцы продолжали однако же свой поход, хотя он был уже после этого безрассуден и не имел вовсе никакой цели. Войдя в Баваpию и перейдя Изер и Лех, они расположились на Дунае и Иллере. Эрцгерцог Фердинанд(10) предводительствовал ими только по имени: он имел приказание слепо повиноваться генералу Макку, которого вся Германия признавала за великого полководца, хотя он показал свою неспособность во Фландрии и Неаполе. Эрцгерцог Иоанн занимал с 40 000 Тироль; другая армия, силою в 100 000, под начальством эрцгерцога Карла, шла на Эч, чтобы ворваться в Италию.

Известие о неприязненных приготовлениях Венского кабинета и действиях его против Баварии и Италии, дошло до меня почти в одно время с известием о сражении, данном Вильнёвом Колдеру, и о его отплытии к Виго.

Если б эта экспедиция была даже моим единственным планом, то при таких обстоятельствах от него следовало отказаться. Моя армия, на все готовая, за сутки повернула направо, и направилась в Германию: почты были остановлены; наши колонны уже шесть дней шли в Лотарингию, а в Париже думали еще, что они садятся на суда. Однако ж я не мог оставить всю мою флотилию без защиты от нападения англичан: я сформировал в Булони корпус из третьих (резервных) батальонов армии и вверил начальство над ними Брюну. Другой корпус, под начальством Коло(11), охранял Антверпен и Флессинген; сверх того, в Страсбурге, Майнце, Юлихе и Александрии были учреждены четыре запасных лагеря. Маршалы Лефевр и Келлерман образовывали в Майнце конскриптов, назначенных в корпуса большой армии и формировали из них, до поступления на места назначения, резервные дивизии и гарнизоны. Независимо от этих подвижных сил следовало совершенно обеспечить наши и голландские берега и приготовить вспомогательные средства, чтобы действовать за границей всеми силами государства. Я восстановил полезное учреждение национальной гвардии, предоставив себе право распоряжаться ее организацией и определением времени и числа назначаемых к выступлению разных ее частей. При нужде это средство могло нам дать для внутреннего охранения 100 000 человек, а это не безделица. Назначена была конскрипция в 80 000, чтобы вовремя обеспечить рекрутский набор и таким образом комплектовать действующие корпуса. Значительные торги были заключены на устройство в Страсбурге транспортов для артиллерийских обозов с лошадьми и проводниками, нанятыми в Альзасе, Швейцарии и Лотарингии.

Я также должен был полагать, что англичане и русские возобновят предположение сделать высадку в Голландию, или, по крайней мере, завладеть Ганновером; утвердясь в этой стране, они бы могли беспокоить Батавскую республику. Я предложил Пруссии занять это курфюршество, оставляемое Бернадоттом, шедшим в Австрию, и в ожидании, на что она решится, вверил начальство над Бельгией и Голландией моему брату Людовику(12).

На Массену, имевшего в Италии 50 000 войска, возложено было противостоять вдвое сильнейшим войскам эрцгерцога Карла. Сен-Сир должен был завладеть Неаполем и распустить неаполитанскую армию прежде, чем англичане и русские могли бы его предупредить и напасть на него; но, по заключении договора о нейтралитете, подписанного 27 сентября герцогом Галло, неаполитанским министром, по которому земли его государя должны были быть обеспечены от нападений англичан и коалиции, Сен-Сир поспешил очистить королевство и идти к Эчу для подкрепления Массены.

Я предоставил себе командовать большой армией и наказать Макка за дерзость, с которою он сам шел под наши удары. [Состояние большой армии в 1803 году:

Баварцы, две дивизии: Вреде и Деруа.

1-й корпус, Бернадотт; пехотные дивизии: Друэ, Риво; кавалерия — Келлерман.

2-й корпус, Мармон; пехотные дивизии: Буде, Груши, Дюмонсо, кавалерия — Герен.

3-й корпус, Даву; пехотные дивиизии: Биссон, Фриан, Гюден; кавалерия — Фоконне.

4-й корпус, Сульт; пехотные дивизии: Сен-Иллер, Вандам, Легран, кавалерия — Маргарон.

5-й корпус, Ланн; пехотные дивизии: Сюше, Газан, Удино (сводные гренадеры).

6-й корпус, Ней; пехотные дивизии: Дюпон, Луазон, Малер; кавалерия — Кольбер; пешиe драгуны под начальством Бараге д'Иллье.

7-й корпус, Ожеро; пехотные дивизии: Дежарден, Матьё (Дюма), дивизии кирасирские: Нансути, д'Опуль. драгунские: Клейн, Вальтер, Бомон, Бурсье. дивизия легкая: Трельяр(13) (кавалерийский резерв под начальством Мюрата).

Гвардия, Мортье, пешие 8 батальонов; Бессьер, конные 14 эскадронов.

Примечание: Сульт имел сначала 4 дивизии; но Сюше был потом откомандирован. Мортье впоследствии получил корпус, в состав которого поступили из других корпусов пехотные дивизии Дюпона, Газана и Дюмонсо.

Мои колонны направлялись к Рейну с величайшей быстротой. Кавалерийские резервы под командою Мюрата, подкрепляемые корпусом Ланна, перешли эту реку 25 сентября у Келя и угрожали выходам Шварцвальда, чтоб обмануть неприятеля и маскировать движения, целью которых было обойти правый фланг австрийцев. 26 сентября переправились корпуса Нея, Сульта и Даву; первый, выйдя у Карлсруэ, направился на Штутгарт. Курфюрст Вюртембергский не пропустил его главной квартиры в Луисбург, а курфюршеские войска, не получив надлежащих приказаний, заперли ему ворота Штутгарта. Ней вывез артиллерию, чтоб их выбить. Генерал Фуль почел за лучшее отворить их, что не было одобрено его государем. Сульт перешел реку у Шпейера и двинулся к Гейльбруну, а Даву, переправившись при Мангейме, направился к Неккар-Эльсу; Мармон перешел у Майнца и двинулся в Вюрцбург, где нашел корпус Бернадотта, шедший из Ганновера и соединенный с баварской армией, простиравшейся до 25 000.

Между тем, как исполнялись эти приготовительные движения, я старался привлечь на свою сторону Вюртембергскаго курфюрста, несколько обиженного насильственным входом Нея в его столицу. Тотчас по приезде моем в Луисбург я заключил с ним трактат, по которому получил 8 000 вспомогательного войска. Три недели перед тем я уже заключил подобный договор с курфюрстом Баденским на 4 000 человек. Гессендармштатский курфюрст обещал столько же; эти войска не принимали никакого участия в войне; но они служили к охранению моих сообщений; это было выгоднее нежели видеть их в рядах неприятельских.

Все силы, какие я имел под рукой на правом берегу Рейна, считая и баварцев, простирались до 180 000 человек. Я решился воспользоваться этим превосходством для уничтожения неприятельской армии, зайдя ей в тыл и прервав таким образом сообщения ее с русскими, шедшими из Моравии. Корпуса Нея, Сульта, Ланна, кавалерия Мюрата и моя гвардия двинулись на Донауверт и Диллинген, корпуса Даву и Мармона в Нёйбург, а Бернадотт с баварцами на Ингольштадт. Мармон и Бернадотт прошли во время своего марша княжество Аншпахское, владение пруссаков, надеявшихся на свой нейтралитет. Это обстоятельство, которое я почитал ничтожным, судя по происшествиям в 1796 и 1800 годах, поссорило нас с Пруссией [в 1796 году Журдан и эрц-герцог Карл в нескольких местах проходили нейтральные владения пруссаков; в 1800 году Старрай и Ожеро дали сражение около Нюремберга, так же на земле, им принадлежавшей].

Ожеро, шедший с 7 корпусом из Бреста и долженствовавший поэтому сделать более переходов, был назначен прикрывать наш правый фланг со стороны Граубиндена и охранять пространство между Рейном и верхним Дунаем.

Австрийцы сделали ошибку, начав слишком рано неприязненные действия; но их можно было извинить тем, что они питали надежду привлечь, волей или неволей, Баварию на свою сторону; но когда двор и армия оставили Мюнхен и перешли в Вюрцбург, то непонятно, зачем Макк продолжал наступать до Ульма и там остановился. Если он имел хотя малейшее известие о быстроте, с которой моя армия подвигалась из Булони к Рейну, то непростительно рисковал успехом всей кампании, ведя силы в бой отдельно, когда только успешное соединение их с русскими могло доставить победу коалиции; если же он ничего не знал, то это еще страннее, потому что всей Германии это было известно.

Я не терял ни минуты, чтобы наказать Макка за его грубую ошибку. Мы были расположены на Дунае, как в 1800 году на По. Действия самого Макка нам удивительно помогали. Этот знаменитый ученик Ласси не мог ни на что решиться. Он надеялся прикрыть линию Дуная, направив свой правый фланг под командой генерала Кинмайера(14) к Раину, центр на Гунтцбург, а левый фланг под Ульмские укрепления. Он выстраивал таким образом боевый порядок, фронтом к Рейну, в то самое время, когда мы выходили уже на оконечности его линии, чтоб напасть на него с тылу.

Кинмайер был слишком слаб, чтобы воспрепятствовать нам перейти Дунай. 6 октября Вандам, подкрепленный другими дивизиями Сульта, овладел Донаувертским мостом; на другой день Мюрат переправился со своей кавалерией на правый берег и, перейдя Лех открытой силой, дошел до Раина. Кинмайер отступил на Айху. Даву и Мармон шли по тому же направлению, через Нёйбург. Сульт 8-го двинулся из Донауверта прямо к Аугсбургу. Ней поднялся вверх по левому берегу Дуная из Диллингена к Гунцбургу, а Мюрат и Ланн — вверх по правому берегу. Прийдя в Вертинген, они встретили там отряд из 12 батальонов под начальством генерала Ауффенберга(15), посланный Макком слишком поздно из Инсбрука на помощь Кинмайеру. Наша кавалерия, подкрепленная гренадерами Удино, рассеяла этот корпус и взяла 3 000 пленных. С другой стороны, Кинмайер не осмелился принять бой и отступил к Изеру. 9-го Сульт прибыл в Аугсбург, куда также явился и Мармон. Даву направился через Айху, Мюрат остановился со своей кавалерией в Цумарсгаузене. Таким образом, более 120 000 человек разлились подобно грозному потоку на всех сообщениях неприятеля с Веною.

Макк, совершенно не понимая наших действий, полагал избегнуть опасности, сделав перемену фронта назад; он растянул свой правый фланг до Меммингена, а центр между Иллером и Гунцбургом, оставя левый фланг под Ульмом, и не составив никакого решительного плана, чтобы противостоять ударам, ему угрожавшим [так как австрийцы ничего не печатали о несчастиях этого, то и нельзя было достоверно узнать планы и соображения Макка].

Я отдал приказание Бернадотту и Даву двинуться к Мюнхену как для преследования Кинмайера, так и для удержания русской армии, которая шла к нему на помощь и уже миновала Линц. Сульт был направлен через Ландсберг к Меммингену, чтоб отрезать Макку путь в Тироль. Я же сам пошел к Ульму по правому берегу Дуная с кавалерией Мюрата и корпусами Ланна и Мармона.

Но недостаточно было отразить Макка от основания его действий на Инне и от большой дороги, ведущей через Мюнхен в Вену; цель этого генерала была соединиться с русскими, и он легко мог достигнуть Богемии, следуя из Ульма по правому берегу Дуная на Нордлинген и Мангейм. Тем более следовало опасаться этого движения, что неприятель, зайдя нам в тыл, захватил бы наши парки, обозы и отставших, и, разрушив мосты на Дунае, обезопасил бы себя от наших ударов. Я предвидел все эти неудобства и усилил Нея дивизией Газана, драгунами Бараге д'Иллье и кавалерийской дивизией Бурсье. Ему было предписано подняться по левому берегу Дуная с 40 000 войска, во-первых, чтобы прикрыть наши сообщения, во-вторых, чтобы отрезать сообщения неприятеля и в-третьих, чтобы маскировать Ульм, единственный пункт для дебуширования австрийцев. Однако же, чтобы не лишиться столь значительной части сил, я приказал Нею овладеть мостами на Дунае, переправить через них авангарды, поручив им защищать эта мосты и уведомлять маршала о происходящем на моей стороне, чтоб он мог принять участие в решительном сражении, если бы оно произошло недалеко от него. Он имел славное дело в Гунцбурге, где овладел мостом; он захватил также мосты эльхингенский и лейнгеймский. Его правый фланг под начальством Дюпона занял позицию у Альбека. Мюрат своим прибытием в Бургау облегчил эти успехи, зайдя в тыл войскам, противопоставленным Нею.

Хотя мы были многочисленнее неприятеля, но мои сложные движения рассеяли армию; помня нашу неудачу при Маренго, я думал избегнуть подобного несчастья, вверив Мюрату войска Нея, Ланна и кавалерийские резервы, чтобы дать более единства моим отрядам. Эта предосторожность дозволяла мне самому устремиться на встречу русским, если б они вышли на Мюнхен ранее совершенного разбития Макка. Я после в этом раскаялся: Мюрат не постиг причины наставлений, данных мною Нею; он вообразил, что неприятель сосредоточивался на Иллере, для того чтоб принять за основание Тироль, и потому приказал Нею совершенно оставить левый берег Дуная и двинуться из Гунцбурга и Эльхингена на Роту, а оттуда к Ульму и Виблингену. Это значило совершенно открыть дорогу в Богемию и наши сообщения. К счастью, Ней только частично исполнил эти приказания: он двинул дивизию Луазона из Эльхингена к Роте, намеревался соединиться с ней через Лейнгейм в Киссендорфе; но, вопреки приказанию великого герцога Бергского, оставил на левом берегу реки дивизии Дюпона и Бараге д'Иллье.

Узнав об этом уже впоследствии, я получил высокое мнение о дарованиях Нея: но потом я узнал, что обязан был этим одному из его офицеров.

Макк совершенно потерялся, видя наши смелые и быстрые действия; наконец, опомнясь, он почувствовал, что время искать средства выпутаться из своего опасного положения. Собран был военный совет, и после долгих прений решили, как говорят, чтобы эрцгерцог Фердинанд с 20 000 отборного войска пробился по дороге на Гейденгейм и Нордлинген [австрийцы ничего не издали об этой несчастной для них кампании, и мы знаем об их действиях только понаслышке. Одни говорят, что военный совет был следствием Гунцбургского сражения 10 числа; по словам других, он был собран после Эльхингенского дела, происшедшего в ночь с 14 на 15 число. Эрц-герцог и Макк не были согласны в их мнениях].

Макк для прикрытия этого движения решился удерживать Ульм с остальною частью армии, надеясь, без сомнения, пробраться потом в Тироль. Если действительно австрийские генералы приняли план этого эксцентрического отступления по методе Бюлова(16), то они достойно увенчали все сделанные ими ошибки. Для их спасения им следовало оставить в Ульме 4 000 человек гарназона, а остальные силы собрать в массу, и стараться пробиться или в Богемию, или в Тироль, а не рассыпаться по всем дорогам, доставляя мне этим возможность истребить по частям всю армию.

Как бы то ни было, но корпус в 25 000 вышел из Ульма по левому берегу, в тот самый день, когда Ней, дурно направленный Мюратом, оттянул обратно дивизию Луазона из Эльхингена на Роту и, чтобы соединиться с нею, вышел сам из Гунцбурга с дивизиею Малера. Мои генералы, казалось, сговорились очистить неприятелю свободный проход, чего он ни как не должен был ожидать. К довершению неудачи Бараге д'Иллье, получивший приказание соединиться с Дюпоном в Альбеке, чтобы вместе идти на Ульм, не исполнил этого. Дюпон прибыл один 11 октября, в деревню Гаслах с 6 батальонами и 3 полками кавалерии, наткнулся на главные силы Макка. Счастие поправило эти ошибки. Австрийский генерал хотел растянуть свои фланги, чтоб окружить наш малый отряд: его многочисленная кавалерия сделала слишком дальнее движение влево; между тем Дюпон сосредоточил свои силы в центре у Юнгингена. Эта деревня переходила из рук в руки до 6 раз. 9-я легкая полубригада, заслужившая под Маренго название несравненной и храбрая 32-я, краса бывшей Итальянской армии, обессмертили себя в этот день. Благодаря их мужеству Дюпон прорвал 1-ю неприятельскую линию, окружил и взял отдельно стоявшую колонну, удержался до ночи, и до рассвета начал отступать к Альбеку, ведя до 3 000 пленных. Правда, он оставлял поле сражения, усеянное третью его дивизии; кавалерия, заскакавшая ему в тыл, взяла 9 орудий и весь его обоз; но он с 7 000 восторжествовал над 20 000 неприятелей и удержал их движение: он возвращался, покрытый славою и трофеями. Бараге д'Иллье, который должен был ему помочь, остановился в Лангенау под предлогом, что боялся подвергать явной опасности свои войска; странный образ помогать своему товарищу! На другой день Ней, введенный в заблуждение Мюратом, который все еще предполагал дать cpaжениe на Иллере, отозвал обратно Дюпона в Гунцбург, боясь оставить его одного на левом берегу.

Я узнал 12-го в Аугсбурге о движениях, предписанных Нею Мюратом; я имел прежде намерение идти с Даву на Мюнхен, где опасались приближения русских и эрц-герцога Иоанна; но, видя, что без моего личного присутствия на Дунае будут делать только глупости, я поспешил в Пфаффенгофен, а гвардию мою направил на Гунцбург. Мармон двинулся к Иллеру; Ланну было поручено охранять Вейсенгорн и Пфуль; Сульт свернул от Ландсберга на Мемминген, чтоб занять дорогу в Тироль. 13 утром я получил донесение о неравном бое, выдержанном Дюпоном; нельзя было терять времени; я поспешил в Киссендорф, главную квартиру Нея, которому я уже приказал через Бертье снова занять Эльхингенскую позицию, не понимая, что могло побудить оставить ее. Ней направился в Фалльгейм, намереваясь снова взять Эльхингенский мост, где слышна была довольно сильная канонада.

Макк, извещенный 12-го об отступлении Дюпона, послал вслед за ним к Альбеку корпус Вернека; корпус Лаудона должен был идти в Эльхинген, чтоб занять этот пункт. Австрийский генерал не знал, что начать; только что отделавшись от Дюпона, он узнал, что Сульт напал на оконечность его правого фланга в Меммингене, окружил в этом городе дивизию Спангена и оттеснил отряд Вольфскеля на Оксенгаузен. Он поспешно отправил из Ульма генерала Елашича для прикрытия этой дороги, а в случае возможности и для освобождения Спангена. Но уже было поздно; окруженный 25 000 войска в городе, обнесенном стеною и старым валом, лишенный жизненных и военных припасов, Спанген сдался 13-го, почти с 7 000 австрийцев. Мысль послать Вернека на Гейденгейм, между тем как Елашич шел на Биберах, достаточно поясняет, с каким неприятелем мы имели дело. Австрийские дивизии Лаудона и Риша(17), расположенные на Эльхингенских высотах, должны были прикрывать движение Вернека и всей армии, которая готовилась за ним следовать. Этот авангард их, который во время моего прибытия в Киссендорф атаковал Эльхингенский мост, защищаемый генералом Малером с одним полком. Чтоб прикрыть себя от многочисленного неприятеля, начальствовавший там офицер велел разрушить одну арку моста и отступил на правый берег. Ней, видя, что все предсказанное им Мюрату сбывается, поспешил собрать дивизию Малера и двинулся сам с дивизиею Луазона. Австрийцам, угрожаемым в свою очередь приближением этих сил, оставалось только сжечь остатки моста; однако же они не успели исполнить это вполне.

Ней сделал все приготовления, чтоб исправить мост и снова перейти на левый берег, который он занимал три дня тому назад. Таким образом, при моем прибытии я нашел, что все зло исправлено и что мои планы поняты и отлично выполнены: оставалось сообразить средства придвинуть туда же остальную часть моей армии. Ланн, занимавший против Ульма Пфуль и Кирхберх, должен был приготовиться поддержать в случае нужды Нея; Мармон получил приказание сменить Ланна с его позиции и расположиться на обоих берегах Иллера. Сульт, заставив австрийцев, окруженных им в Меммингене, положить оружие, двинулся по направлению к Ахштеттену, чтобы отрезать дорогу в Биберах. Дюпон, получивший приказание снова наступать из Бренца на Альбёк, должен был поддерживать Нея в его атаке на Эльхивген. Таким образом, все было приготовлено к совершенному окружению неприятеля. Что бы он не предпринял, его погибель была неизбежна и зависела от успеха сражения 14 октября.

Несколько дней сряду продолжалась ужасная погода: мы стояли в грязи по колени; Дунай выступил из берегов; мост, частью сожженный, был исправлен, но не совсем хорошо. 14 октября утром погода прояснилась. Ней мужественно перешел на рассвете мост со стрелками 6 легкого и гренадерами 39 полков. Деревня Эльхинген возвышается амфитеатром на крутом берегу Дуная, на некотором расстоянии от него; она окружена садами со стенами, командующими постепенно друг над другом; огромный монастырь венчает вершину возвышенности. Это один из крепчайших пунктов, какие только можно себе вообразить. Надобно было овладеть первыми домами, чтобы прикрыть переход и построение войск, и потом теснить неприятеля из дома в дом по мере прибытия наших отрядов. Подобный подвиг, произведенный в виду 15 000 войска и 40 орудий, требовал всей неустрашимости Нея, никогда не обнаружившего столь блестящего мужества, как в этом случае [он имел довольно жаркий спор с Мюратом, и как бы вызывая eго на испытание храбрости, он, в полном мундире направлял сам голову каждого батальона. Находясь везде, где было более опасности, он, казалось, искал погибели: смерть не смела сразить бесстрашного].

После нескольких нерешительных успехов монастырь был взят 6 легким полком, и вся дивизия успела выстроиться на площадке, обойдя левый фланг неприятеля через часовню св. Вольфганга. Тут закипел настоящий бой; Ней видел, что ему надлежало произвести перемену фронта, чтоб не быть опрокинутым в Дунай и очистить переход через него; но, вытянув свое правое крыло на высоты, он должен был обеспечить левое, составлявшее решительный пункт, где австрийцы удерживались под покровительством леса и могли снова взять Эльхинген. Храброму 69 полку было поручено взять этот лес, который должен был сделаться опорою нашей новой линии. Этот полк бросился в дело с неимоверною смелостью, посеял смерть и страх в рядах неприятеля и преодолел все преграды. В это самое время кавалерия Кольбера и Бурсье, поддерживаемая пехотою Луазона, исполнила блестящую атаку; вскоре дивизия Малера перешла в свою очередь мост и дала Нею возможность продолжать его успешные действия. Разбитый неприятель был отброшен через Кесселбрун на Гаслах, в направлении к Ульму, с потерей 20 орудий и 3 000 пленных; один только отдельный корпус успел направиться по дороге в Альбек, куда, как все заставляло полагать, дивизии Луазона назначено было двинуться вслед за Вернеком. Ней, извещенный, что близ правого его фланга находится неприятельский отряд, полагал опасным провести ночь на Гаслахских высотах и возвратился для удобнейшего прикрытия мостов на Альбекские высоты, где и расположил свою главную квартиру.

Между тем как Ней собирал столь дорого купленные лавры, Дюпон между Альбеком и Лангенау сражался с пехотою Вернека, которая, по-видимому, хотела действовать наступательно.

15-го поутру армии были еще ввиду одна другой, но в таком положении, что погибель неприятеля казалась неизбежною. Макк занимал прежним левым своим флангом, превратившимся в правый, высоты Лара и Морингена, впереди Ульма. Войска Вернека были растянуты к северу за Альбек, по направлению к Неренштеттену.

Дождь, переставший 14-го, снова пошел сильнее прежнего; несмотря на ужасную погоду, наши войска удвоили усилия, одушевленные уверенностью в победе. Ней направил дивизии Луазона и Малера к Гаслаху, кавалерия моей гвардии их поддерживала. Дюпон, отделенный еще от нас, находился между Альбеком и Лангенау против сил превосходных. Ланн перешел Эльхингенский мост и старался восстановить мост у Тальфингена, чтоб поддержать Нея; Мармон занял его место на Пфульских высотах и у Кирхбергского моста на Иллере; Сульт продолжал приближаться к Ульму по дороге, ведущей от Бибераха; наконец Мюрат со своей кавалерией также дебушировал из Эльхингена на высоты левого берега реки.

Из этого расположения видно, что австрийцы, став тылом к Рейну, казалось, заняли место моей армии, которая в свою очередь, как будто шла из Вены и заняла место австрийцев. Это было повторение сражения при Маренго, но представлявшее нам еще более выгод и надежды на успех. Бой продолжался недолго; Макк, потеряв надежду держаться под стенами Ульма, вошел в город [полагают, что тут только эрц-герцог Фердинанд, видя, что сообщение с Вернеком прервано, решимся выступить с 3000 кавалерии, чтоб лишь соединиться и достигнуть Богемии], арьергард его был сильно тесним; на всех пунктах неприятель бежал в беспорядке.

Ульм, окруженный хорошими баcтионными фронтами с водяными рвами, расположен в долине, над которою господствуют Михельсбергские и Гайсбергские высоты. Край расположил там в 1800 году укрепленный лагерь, единственный способ долго защищать этот пункт. Эти наружные укрепления были уже срыты: Макк принялся их возобновлять, но эта работа была только что начата. Ней бросился с дивизиею Малера на Михельсберг и взял редут, в след за ним направлялся Луазон. Сюше овладел Гайсбергским укреплением.

Заняв Михельсберг и обозревая Ульм, Ней заметил несколько австрийских войск вне города, и послал к штутгартским воротам 50-й полк. Цель его была устрашить неприятеля и потом заставить его сдаться, потому что не было сделано никакаго распоряжения, чтобы поддержать эту атаку. Храбрый 50-й полк, досадуя, что не принимал участия в Эльхигенском сражении, с яростию бросился на неприятеля, и смешавшись с ним, проник до самых ворот города; один батальон бросился даже направо в укрепление. Сюше, видя эту атаку, послал туда 17-й легкий полк, не зная цели Нея: этот полк смешался с 50-м; но австрийцы, заметив, что натиск не поддержан, ободрились, взяли в плен проникнувшую в город часть войск и опустили решетку. Ней послал офицера в Ульм требовать сдачи, угрожая Макку новою, сильнейшею атакою.

Между тем, как происходили эти дерзкие попытки против Ульма, Вернек теснил Дюпона между Альбеком и Лангенау. Неизвестно, хотел ли Вернек, отрезанный от Ульма Эльхингенским сражением, соединиться с Макком, или думал только завладеть Лангенау для прикрытия своего отступления; мне трудно было поверить этому донесению. Видя наконец из положения дел, что неприятель точно разрезан на две части, я тотчас приказал Мюрату двинуться с 3-мя дивизиями драгун через Альбек на помощь Дюпону, и сделал все нужные распоряжения для подкрепления драгунами постов в Гунцбурге и Донауверте. Я старался только уничтожить ту часть неприятельских войск, которая заперлась в Ульме, будучи уверен, что другая не уйдет от нашей кавалерии. Эрц-герцог Фердинанд возвратился в Ульм вместе с Макком; но, видя позорную и неизбежную участь остатков его армии, решился броситься со всею своею кавалериею через Гейслинген на Аален, чтобы там соединиться с пехотою Вернека и достигнуть вместе Богемии [таковы донесения, полученные Наполеоном; другия же известия уверяют, что эрц-герцог начал свое отступление до Эльхингенского сражения]

На другой день, 16-го, я велел бросить в Ульм несколько гранат и послал полковника Сегюра к Макку с предложением о сдаче, угрожая ему приступом и гибелью всего гарнизона: я уполномочил его дать 6 дней срока. Макк требовал 8 дней; он полагал, что русские были в Дахау и могли в это время подкрепить его; он объявил парламентеру, что прежде съест 3000 лошадей, у него бывших, нежели сдастся; это значило признаться в недостатке жизненных припасов, и я очень хорошо знал, что его нападение было слишком быстро, чтоб дозволить ему достаточно снабдить магазины. Все, что он привез с собою или собрал посредством реквизиций, было едва достаточно для продовольствия на две недели, проведенные им без всякой пользы на Иллере.

Сегюр был вторично послан в Ульм 17-го; Бертье вскоре за ним последовал для переговоров, и после нескольких Макк прислал в мою главную квартиру князя Лихтенштейна(18), чтоб кончить это дело. Я ему представил в самом мрачном виде отчаянное положение, в котором находились австрийцы; намекнул о приступе, припомнив ему, что в Яффе упрямство шейха заставило меня предать мечу 4 000 турок: он возвратился вполне уверенный, что оставалось одно только средство: сдаться на капитуляцию. Уверенный, что Бернадотт, Вреде и Даву занимают Мюнхен, что эрцгерцога Фердинанда преследуют на дороге к Нордлингену превосходные силы, и что русские еще не думали переходить Инн; одним словом, считая совершенно невозможным получить скорую помощь, австрийский фельдмаршал решился сдать город 25 октября, если до истечения этого срока не будет освобожден; а до того времени он сдал одни ворота Нею. Я тотчас же отрядил Ланна на Аален, чтобы содействовать Мюрату в преследовании эрцгерцога.

Спустя сутки после заключения этого условия мы получили известие о блистательных успехах, одержанных Мюратом над эрцгерцогом Фердинандом. Неутомимый в случае удачи Мюрат настиг сначала арьергард Вернека (16-го у Лангенау). Рекогносцировать, атаковать вместе с Дюпоном и опрокинуть неприятеля было для него делом одной минуты. Он взял 2 000 пленных, и до рассвета отправился преследовать главный корпус по дороге в Нересгейм. Затрудненный 500 артиллерийскими повозками и обозом, Вернек не мог не быть настигнут нашими войсками, которым победа придавала крылья; принужденный принять невыгодный бой, он потерял еще около 1 000 человек. Эрцгерцог, чтоб ускорить свое отступление, снова отделился от пехоты Вернека и направился по дороге в Нюремберг.

Вернек, сильно атакованный 18-го у Трохтельфингена, близ Нордлингена, обойденный и окруженный с усталыми и всего лишенными войсками, сдался на капитуляцию с 8 000 человек. Общее мнение обвиняло этих старых генералов, отличавшихся во многих сражениях, за то, что они положили оружие почти перед равными силами; в самом деле, нельзя быть окруженным меньшим числом кавалерии, когда имеешь хорошую пехоту и артиллерию. Большой парк, направленный влево, был в тот же день взят у Топфингена бригадою драгун.

Извещенный в тот же вечер об этих победах, я тотчас увидел, какую можно извлечь из них пользу. Мне важно было ускорить развязку, потому что войска, собранные около Ульма, терпели во всем недостаток. При быстром походе нашем мы не устроили ни одного магазина; правда, мы занимали очень большое пространство и земля была весьма изобильна; но на позиции, где войска в сборе, необходимы большие запасы продовольствия.

Притом же мне необходимо было идти к Инну, чтобы не подвергнуть Бернадотта и Даву ударам русской армии. Я пригласил Макка в мою главную квартиру; он был так прост, что явился. Я ему сообщил плен Вернека; объявил, что Бернадотт и Вреде опрокинули Кинмайера за Инн, взяв у него 2 000 пленных; что Сульт, перейдя Дунай выше Ульма, занял сообщения с Тиролем и Форарльбергом; наконец, я ему предложил сдать Ульм не ожидая срока, что было бы совершенно без пользы и цели. Он так потерялся, что попал в расставленные ему силки и забыл о только что выпущенной прокламации против первого, кто осмелится говорить о сдаче, и о том, что он хотел прежде съесть последнюю лошадь, нежели сдаться. Ослепленный соблазнительными моими предложениями оставить в Ульме корпус Нея в полном составе, казавшийся достаточным для его осады, он полагал спасти свою честь и славу смешным рассчетом, которым бы нельзя было обмануть последнего из его солдат [под предлогом привести в бездейственное состояние корпус Нея в Ульм Макк, казалось, нетерпеливо желал увенчать свой позор и ускорил сдачу, которая возвращала в мое распоряжение корпуса Сульта, Мармона и гвардию. Притом же безумно было полагать, что один Ней с 25 000 мог обложить крепость, имевшую 30 000 гарнизона, растянутую на довольно значительном пространстве и расположенную по обеим сторонам Дуная].

Он согласился сдать Ульм на другой день. Согласно с этою прибавочной статьей, 30 000 австрийцев, предводимые 16 генералами, прошли мимо меня утром 19 числа и сложили свое оружие, которое назначалось отправить во Францию. Многие из австрийских солдат, вышедших из себя, бросали свои ружья при выходе из города, вместо того, чтобы класть их в кучи, показывая этим негодование против своих предводителей. 40 знамен, 60 пушек и 3 000 кавалерийских лошадей были сверх того трофеями этого славного дела. В числе пленных генералов находились Кленау, Дьюлаи, Готтесхайм, два князя Лихтенштейна(19), о храбрости и дарованиях кототорых говорит каждая страница истории. В продолжение десяти лет я одержал много побед, но никогда еще не наслаждался подобным торжеством: целая неприятельская армия складывала у моих ног оружие, знамена и пушки. Став на возвышении, господствующем над городом и всем Дунаем, я мог насмотреться на эту чудную картину, обещавшую мне так много в будущности. Макк поместился с прочими генералами возле меня. Пока проходили их колонны, я их утешал в случайностях войны, и жалел об ослеплении и кабинета, пославшего их на погибель только для выгод Англии. Совершенно преданный мысли о высадке, я ничего не требовал от Австрии, говорил я; мне надобны были корабли, колонии, торговля. Какую же выгоду мог иметь император, отклоняя удары мои от державы, производящей все смуты на твердой земле? До сих пор все шло превосходно; но увлеченный моим предметом, я прибавил к этому некоторые угрозы против императорского дома.

«Все монархии оканчиваются, — сказал я, — император должен ужасаться мысли, что время падения Лотарингского дома(20) может скоро наступить».

Я мог бы гордиться после столь славного события, увенчавшего мои соображения; но не чувство гордости внушило мои слова. Я хотел заставить трепетать Вену и предписать ей законы. Я всегда был уверен в своем превосходстве, но гордость никогда не ослепляла меня. Во всяком случае, эта выходка, сделанная с извинительною целью, была неуместна, и я почувствовал, что мог бы обойтись и без нее.

Из всей армии Макка только корпус Кинмайера, эрцгерцог Фердинанд с 3 000 кавалерии и дивизия Елашича избежали совершенного поражения; последняя, вышедшая из Ульма по дороге в Фуссен, осталась прикрывать тирольские дефиле и вскоре была также окружена.

Эрцгерцог, предоставив Вернека на произвол судьбы, следовал прежде по дороге в Нюремберг, а потом бросился на Альтмюль и Донауверт, чтоб достигнуть дороги, ведущей в Хам. Он приказал своему арьергарду идти по дороге в Нюремберг, чтоб обмануть Мюрата, успел в этом и возвратился в Богемию с 2 или 3 000 конницы.

Потомству будут лучше известны соображения Макка и Венского кабинета; пусть оно судит их. Говорили, что Макк в своей армии имел сильных противников, что не выполняли его приказаний и что разбросали армию против его воли. Все это может быть справедливо; но может ли главнокомандующий согласиться сделаться орудием погибели своей армии? Когда его ставят между славою и бесчестием, между спасением государства и потерею его армии, он должен уметь сделать достойный выбор. Запертый в Ульме, Макк должен был, по крайней мере, попытаться выйти, чтоб последовать за Елашичем по дороге в Фуссен: он успел бы и позже сдаться без выстрела.

Таким образом, я уничтожил 80 000 армию без генерального сражения, как бы мановением волшебного жезла, потеряв с моей стороны всего 6 000 человек. Начало кампании было блистательно; но, чтобы решить успех ее, нам нужно было разбить русских, шедших усиленными маршами на помощь к своим союзникам. Еще до сдачи Ульма я направил Сульта на Ландсберг и Мюнхен; Ланн и Мюрат двинулись по тому же направлению, разбив эрцгерцога Фердинанда.

Несмотря на все наши успехи, мое положение делалось затруднительно. Прусский король (Фридрих Вильгельм III), приказавший 8 сентября двинуть 60 батальонов и столько же эскадронов на Вислу для встречи русских, получил известие о насильственном переходе наших войск через Аншпах; его десятилетняя политика вдруг рушилась; всеобщий крик мщения раздался во всем государстве. Берлинский кабинет предписал образовать 4 корпуса в Гофе, Гильдесгейме, Мюнстере и резерв в Берлине. Одна дивизия вступила в Ганновер, оставленный Бернадоттом и восстановила правление курфюрста; в тоже самое время я получил ноты, коими требовали от меня удовлетворения за насильственной переход через прусские владения. Однако же совершенное разбитие Макка немного усмирило этот воинственный порыв; я отчасти на это рассчитывал: я был уверен в успехе моих действий, с той минуты, как Макк остался в Ульме; я полагал, допустив движение моих войск через нейтральные владения, что всегда буду иметь довольно времени и способов удовлетворить Фридриха Вильгельма, если мой план удастся. Чтоб рассеять вновь собиравшиеся над нами тучи, было необходимее, нежели когда-либо, воспользоваться огромными выгодами и превосходством, которое они мне доставили над первой русской армией, предоставленною нашим ударам погибелью Макка. Кутузов(21) пришел с 40 000 в Браунау на Инне, где он принял колонну Кинмайера, которую Бернадотт и Вреде преследовали и разбили в двух сражениях. Генерал Мерфельдт присоединился к ней с несколькими подкреплениями и принял над нею начальство. Первое движение неприятелей было вперед на Хааг, но известие об Ульмской капитуляции не долго оставило их в приятном заблуждении возможности наступления. Окончив распоряжения об отправлении пленных во Францию и приказав приступить к работам для обеспечения Аугсбурга от нападений, построив на Лехе сильное мостовое укрепление, я прибыл 24 вечером в Мюнхен, и, пробыв там три дня, поспешил на Инн, с довольно основательной надеждой уничтожить Кутузова подобно Макку. Без сомнения я должен был ожидать здесь более сопротивления: но неравенство способов было так велико, чте я не мог сомневаться в результатах. Сульт и Мармон также направлялись к Инну; Ланн, освобожденный капитуляцией Вернека, свернул в Баварию; даже Мюрат, преследовавший остатки армии эрцгерцога Фердинанда до Нюремберга, обратился со своею обычной деятельностью через Нёймарк в Регенсбург и прибыл к Инну почти в одно время со мною.

Ожеро перешел Рейн в Гунингене 26 октября; я приказал ему и Нею вместе с баварской дивизией Деруа уничтожить корпуса, оставшиеся в Тироле. Когда все было готово к переходу через Инн, мы тронулись 28 октября 3 колоннами. Бернадотт, подкрепляемый Мармоном, перешел в Вассербурге и направился на Зальцбург, для обороны которого был оставлен корпус Мерфельдта. Даву встретил русских у Мюльдорфского моста, который они сожгли; он исправил мост и достиг Зальцы в Бурггаузене, где он также принужден был исправить мост, что дало союзникам два дня времени. Резервы Сульта следовали тою же дорогой. Ланн, находившийся на левом крыле, двинулся из Ландсхута к Браунау. Неприятель отступал на всех пунктах при приближении наших колонн, после нескольких выстрелов, понимая опасность вступить в генеральное сражение. Он оставил без выстрела Браунау, бастионные фронты которого не были даже вооружены, до того австрийцы были уверены, что они скорее займут Францию, нежели увидят нас под Веной. Браунау хороший пункт, могущий служить основанием действий, равно как и Зальцбург, который хорошо укреплен, несмотря на то, что окрестная местность им господствует. Мы с этого времени могли принять Зальцу и Инн за прекрасную операционную линию, потому что Бавария, Ульм, Ингольштадт и все пространство до Рейва были или в наших руках, или в союзе с нами.

Перейдя Зальцу и Инн, Мюрат с своею кавалериею составил авангард преследовавших войск; 29-го он имел стычку с apьepгapдом Кинмайера у Рида; 31-го произошло более важное дело при Ламбахе, где мы в первый раз сошлись с русскою пехотою; отряд, состоявший из 4 000 человек, держался по эту сторону Трауна, чтобы дать время обозам пройти дефиле. Дивизия Биссона атаковала их; 17-й линейный полк хотел отмстить за поражение при Требии и выполнил это со славою; но он встретил достойных противников; только после жаркого сражения, во время которого ранили Биссона, неприятель, начав отступление, был опрокинут со значительным уроном.

Я решился идти на Вену не останавливаясь. Нашлись люди, которые меня осуждали, и хотели, чтоб я остановился на Инне, чтоб собраться с силами: они не стыдились называть мое движение на Аустерлиц сумасбродством, и главною причиной этого выставляли то, что прусская армия угрожала направиться к верхнему Дунаю. Не в укор этим господам, я скажу, что всегда лучше их умел рассчитывать марши. Армии нужно время, чтобы дойти от Берлина к Ульму, в особенности, когда эта армия была двинута на Вислу против русских, и при двадцатилетнем мире уже отвыкла от быстроты, потребной в движениях. Самое непреложное правило войны есть быстро ударять на неприятеля, который не приготовлен к встрече. Кутузов сам спешил под мои удары; следовало наказать его за это. Оставшись на Инне, я бы допустил эрцгерцогов Карла и Фердинанда, Кинмайера и Кутузова соединиться с армией Александра в верхней Австрии, и должен был бы опасаться тогда нападения 200 000 войска, не считая пруссаков, которым моя позиция на Инне не воспрепятствовала бы идти к верхнему Дунаю. Не лучше ли было бы посоветовать мне возвратиться в Страсбург? В самом деле, если б я остался в Пассау, ничто не помешало бы герцогу Брауншвейгскому двинуться через Нюрнберг к Ульму. Чтобы отвратить это движение, должно было или возвратиться за Рейн, или предупредить неприятеля, напав на русских: одно было постыдно, другое славно; я не мог колебаться. Я понимал лучше этих критиков, что моя выгода требовала порознь разбить удаленные друг от друга корпуса; я имел превосходство над неприятелем в сражениях и должен был искать их. Потерпев поражение, я мог бы отступить к Дунаю, или прибегнуть к посредничеству Пруссии, чтобы окончить войну переговорами. Заняв Вену, я заставлял трепетать Берлин; мог пользоваться неистощимыми пособиями Австрии; прервать всякое сообщение между эрцгерцогом Карлом и русской армией; одним словом, мог располагать всеми действиями. Охота все осуждать должна быть чрезвычайно сильна, когда могла побудить недоброжелателей моих выводить из объясненного плана такие ложные заключения. Если пруссаки пошли бы в Швабию, эрцгерцог Карл в верхнюю Австрию, а император Александр к Дунаю, то остаться на Инне значило бы избрать пункт, где бы эти три массы могли совокупно действовать. Еще бы можно было допустить эту позицию, если бы она предохраняла наш тыл от обхода пруссаков; но как в Вене, так и на Инне мы могли быть обойдены, если б неприятель расположился на верхнем Дунае и на наших сообщениях с Франциею. Притом же, я еще не знал, на что решится Пруссия, когда предписал движение на Вену; Пруссия слишком восставала против нас; когда хотят войны, то менее шумят и более делают: я очень хорошо знал, что она желала угрозами достигнуть своей цели. Я имел намерение дать ей приличное удовлетворение; только в середине ноября она начала действительно склоняться на сторону наших неприятелей.

Император Александр, извещенный о впечатлении, произведенном в Берлине проходом через Аншпах, счел нужным отправиться в столицу Пруссии, уверенный, что своим увлекательным обращением привлечет на свою сторону короля, который до сих нор сопротивлялся всем предложениям его кабинета. 3 ноября был подписан между Россиею и Пруссиею договор, о котором я узнал только во прибытии графа Дьюлаи в мою главную квартиру, под стенами Вены.

Обратимся к моему движению на эту столицу: я следовал за главными силами моей армии по левому берегу Дуная. Два корпуса шли по горам, как для прикрытия моего движения, так равно и для обхода больших рек, пересекающих эту дорогу. Мы так сильно теснили неприятеля, что он, несмотря на прекрасную позицию на Трауне, ни на минуту не остановил нас и без боя оставил Линц с его прекрасным мостом на Дунае. Нетрудно было мне оценить все выгоды, которыя я мог извлечь из этого. Я тотчас решился переправить за реку 20-тысячный корпус, под командою маршала Мортье(22) [этот новый корпус был составлен из дивизий: Дюпона, отряженной от Нея при Ульмском деле, Газана, взятой из корпуса Ланнa и Батавской генерала Дюмонсо, откомандированной от 2-го корпуса], приказав ему спуститься по левому берегу, чтобы угрожать сообщениям русских с Моравией и тем принудить их уступить нам без боя крепкие позиции, облегчающие оборону доступа к Вене.

Если б они захотели удерживаться, то этот корпус мог, овладев мостами и отрезав русских от Моравии, совокупно со мною окружить их со всех сторон. Чтоб обеспечить это движение, я приказал флотскому капитану Лостанжу(23) образовать значительную флотилию из судов, взятых на Дунае и спускаться по реке, держась на одной высоте с Мортье.

Между тем, как мои обширные предначертания исполнялись одно за другим с точностью, удивлявшей меня самого, моя Итальянская армия действовала не менее счастливо и выполняла с такою же точностью свое назначение. Австрийцы сделали три важные ошибки в своем плане действий: во-первых, они наступали слабою частью своих войск; во-вторых, оставались в бездействии с сильнейшей частью в Италии; в-третьих, употребили в Тироле армию, бывшую свидетельницей уничтожения двух прочих, пока не пришла ее очередь. Эрцгерцог Карл должен был иметь более 100 000 человек, не считая гарнизонов и тирольских корпусов.


(1) князь Чарторижский — Адам Ежи Чарторыйский (польск. Adam Jerzy Czartoryski; на русский лад Адам Адамович Чарторыйский; 14 января 1770, Варшава — 15 июля 1861, под Парижем) — глава княжеского рода Чарторыйских, которого в течение долгой жизни польские инсургенты не раз прочили в короли Польши.

(2) Мельци — Мельци д, Эрил (Francesco Melzi d,Eril) Франческо (1753–1816) — герцог Лоди (duc de Lodi) (20 декабря 1807 года), итальянский политический деятель и крупный землевладелец.

(3) Капрара — Его Высокопреосвященство кардинал Джованни-Баттиста Капрара (Иоанн-Баттист Капрара) (итал. Giovanni Battista Caprara; 29 мая 1733 — 21 июля 1810) — итальянский государственный деятель и кардинал, легат Пия VII во Франции, принимал участие в заключении конкордата 1801 года. Дюма Гильом-Матье — (Guillaume-Mathieu Dumas) (1753–1837) — граф Империи (14 февраля 1810 года), дивизионный генерал (1 февраля 1805 года). Тит Ливий — (лат. Titus Livius; 59 до н. э., Патавиум — 17 н. э.) — один из самых известных римских историков, автор чаще всего цитируемой «Истории от основания города» («Ab urbe condita»), несохранившихся историко-философских диалогов и риторического произведения эпистолярной формы к сыну. Элиза Баччиоки — Элиза Бонапарт (полное имя Мария Анна Элиза Бонапарт фр. Marie Anne Elisa Bonaparte; в замужестве Баччиоки итал. Bacciochi), (3 января 1777, Аяччо, Корсика — 6 августа 1820, Триест, Австрийская империя) — великая герцогиня Тосканская (1809–1814), княгиня Луккская и Пьомбинская (1805–1814), старшая из сестёр Наполеона Бонапарта.

(4) Колдер — сэр Роберт Колдер (13 июля 1745 — 1 сентября 1818), адмирал Британских военно-морских сил. Стирлинг — сэр Чарльз (Stirling, 28 апреля 1760 — 7 ноября 1833 г.), вице-адмирал Королевского Военно-Морского флота.

(5) Коллингвуд — Катберт, 1-й барон Коллингвуд (Cuthbert Collingwood, 1st Baron Collingwood of Coldburne and Heathpool; 26 сентября 1750, Ньюкасл-апон-Тайн — 7 марта 1810) — британский вице-адмирал.

(6) Винцингероде — барон Фердинанд Фёдорович Винцингероде (нем. Ferdinand von Wintzingerode; 1770–1818) — русский генерал от кавалерии и генерал-адъютант немецкого происхождения.

(7) Новосильцев — граф (с 1833 г.) Николай Николаевич Новосильцев или Новосильцов (1761 — 8 (20 апреля) 1838, Санкт-Петербург) — русский государственный деятель, член Негласного комитета, президент Императорской Академии наук (1803–1810), кабинета министров (1832), председатель Государственного совета (1834).

(8) Максимилиан Иосиф — Максимилиан I (нем. Maximilian I. von Bayern), также Максимилиан I Иосиф (27 мая 1756 — 13 октября 1825) — курфюрст Баварии с 16 февраля 1799 по 1 января 1806 года (как Максимилиан IV), король Баварии с 1 января 1806 года, из династии Виттельсбахов.

(9) Курфюрст Вюртембергский — Фридрих Вильгельм Карл (нем. Friedrich I. Wilhelm Karl; 6 ноября 1754 — 30 октября 1816) — герцог Вюртемберга с 23 декабря 1797 года, курфюрст Вюртемберга с 29 апреля 1803 года, король Вюртемберга с 1 января 1806 года под именем Фридрих I.

(10) Эрцгерцог Фердинанд — Фердинанд III (Иосиф-Иоанн-Баптист), великий герцог тосканский, эрцгерцог австрийский (1769–1824), второй сын герцога Леопольда I Тосканского и инфанты Марии-Луизы, дочери испан. короля Карла III.

(11) Коло — (Claude-Sylvestre Colaud) Клод-Сильвестр (1754–1819) — граф Империи (26 апреля 1808 года), дивизионный генерал (20 сентября 1793 года).

(12) Людовик Бонапарт — (Louis Bonapart) (1778–1846) — принц Франции, дивизионный генерал (11 марта 1804 года), король Голландии (Roi de Hollande) (с 24 мая 1806 года по 1 июня 1810 года), младший брат Императора Наполеона I-го.

(13) Вреде — Карл-Филипп фон Вреде (нем. Carl Philipp Joseph von Wrede; 1767, Гейдельберг — 1838, Эллинген) — князь баварский, фельдмаршал и дипломат. Деруа — Бернгард Эразм фон Деруа (Дерой) (нем. Bernhard Erasmus von Deroy; 11 декабря 1743 — 23 августа 1812) — граф, баварский генерал, участник похода Наполеона в Россию. Герен — Герен д’Этокиньи, Франсуа (Francois Guerin d'Etoquigny) — дивизионный генерал. Биссон — (Baptiste-Pierre-Francois-Jean-Gaspard Bisson) Батист-Пьер-Франсуа-Жан-Гаспар (1767–1811) — граф Империи (10 сентября 1808 года), дивизионный генерал (1 февраля 1805 года). Фриан — (Louis Friant) Луи (1758–1829) — граф Империи (5 октября 1808 года), дивизионный генерал (4 сентября 1799 года). Фоконне — Фоконне, Жан Луи Франсуа (Jean Louis Francois Fauconnet), родился 24 декабря 1750 г. — умер 22 октября 1819 г., дивизионный генерал. Легран — (Claude-Just-Alexandre-Louis Legrand) Клод-Жюст-Александр-Луи (1762–1815) — граф Империи (10 марта 1808 года), дивизионный генерал (20 апреля 1799 года). Маргарон — Пьер (Pierre Margaron), родился 1 мая 1765 г. в Лионе, умер 16 декабря 1824 г. в Париже, французский дивизионный генерал. Газан — Газан де ла Пейрьер (Honore-Theophile-Maxime Gazan de La Peyriere) Оноре-Теофил-Максим (1765–1844) — граф Империи и де ла Пейрьер (27 ноября 1808 года), дивизионный генерал (25 сентября 1799 года). Малер — Жан-Пьер Фирмен Малер (29 июня 1761, Париж — 13 марта 1808, Вальядолид) — французский генерал-майор. Кольбер — Кольбер-Шабане (Auguste-Francois-Marie de Colbert-Chabanais) Огюст-Франсуа-Мари (1777–1809) — барон Империи (2 июля 1808 года), бригадный генерал (24 декабря 1805 года), младший брат дивизионного генерала Эдуарда Кольбера-Шабане (Pierre-David, dit Edouard Colbert-Chabanais) (1774–1853) и генерал-лейтенанта Луи-Пьера-Альфонса Кольбера-Шабане (Louis-Pierre-Alphonse de Colbert-Chabanais) (1776–1843). Дежарден — (Jacques Jardin, dit Desjardin) Жак (1759–1807) — дивизионный генерал (19 марта 1794 года). Нансути — граф (27 июля 1808) Этьен Мари Антуан Шампьон де Нансути (фр. Etienne Marie Antoine Champion de Nansouty) (30 мая 1768, Бордо, департамент Жиронда — 12 февраля 1815, Париж) — наполеоновский дивизионный генерал (24 марта 1803). д'Опуль — (Jean-Joseph-Ange d,Hautpoul) Жан-Жозеф-Анж (1754–1807) — граф д, Опуль-Салетт (Comte d,Hautpoul-Salette) и Империи, дивизионный генерал (10 октября 1796 года). Вальтер — (Francois Valterre de Saint-Ange) Франсуа (1759–1837) — барон Империи и Сент-Анж (Baron de Saint-Ange) (19 декабря 1809 года), бригадный генерал (29 января 1808 года). Бомон — Луи Кретьен Карриер, граф де Бомон (1771–1813). Французский генерал. Бурсье — Франсуа Антуан Луи (Bourcier), французский дивизионный генерал. Трельяр — Трельяр, Анн Франсуа (Anne Francois Trelliard) — дивизионный генерал.

(14) Кинмайер — Михаэль фон Кинмайер (нем. Michael von Kienmayer, 1755–1828) — австрийский генерал, участник Наполеоновских войн, генерал-губернатор Галиции.

(15) Ауффенберг — фельдмаршал-лейтенант Франц Ксавьер фон Auffenberg (1744–1815).

(16) Бюлов — Дитрих Генрих фон Бюлов (нем. Adam Heinrich Dietrich Freiherr von Bulow; 1757, Фалькенберг, Альтмарк — 1807, Рига) — один из интереснейших и значительнейших классиков военной литературы.

(17) Спанген — Carl Joseph von Spangen, Graf von Uyternesse, born 5 August 1763, promoted to GM on 1 September 1805 and appointed commander of Memmingen garrison. On 14 October Marshal Soult surrounded the town and the garrison capitulated. Spangen retired in 1806 and died on 1 April 1824. Риш — Иоганн Сигизмунд граф фон Риш (2 августа 1750 — 2 ноября 1821), австрийский генерал, участник Наполеоновских войн.

(18) Лихтенштейн — Иоганн I фон Лихтенштейн (нем. Johann Baptist Joseph Adam Johann Nepomuk Aloys Franz de Paula; 26 июня 1760 — 20 апреля 1836) — 10-й фюрст (князь) Лихтенштейн, возглавлял род в 1805–1806 и в 1814–1836 годах.

(19) Дьюлаи — Игнац (Гиулай) фон Марош-Немет и Надашка (нем. Ignacz Gyulay von Maros-Nemeth und Nadaska) (11 сентября 1763 — 11 ноября 1831) — австрийский военачальник эпохи Наполеоновских войн. Готтесхайм — Фридрих Генрих барон фон Gottesheim (родился 1749 в Geudertheim; умер 5 апреля 1808 в Праге), австрийский командир времен французских войн и войны третьей коалиции. Два князя Лихтенштейна — 1) Мориц Иосиф Иоганн Баптист князь Лихтенштейн (21 июля 1775 в Вене, † 24 марта 1819), фельдмаршал-лейтенант австрийской армии. 2)Алоис Гонзага Иосиф Франц де Паула Теодор фон Лихтенштейн (1780 в Вене, † 4 ноября 1833 в Праге, Чехия)

(20) Лотарингский дом — (фр. Maison de Lorraine), также известен как Эльзасский дом (фр. Maison d'Alsace) или дом Шатенуа (нем. Haus Chatenois) — один из величайших владетельных домов в истории Европы.

(21) Фридрих Вильгельм III — (нем. Friedrich Wilhelm III.; 3 августа 1770, Потсдам — 7 июня 1840, Берлин) — король Пруссии c 16 ноября 1797. Кутузов — Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов (с 1812 светлейший князь Голенищев-Кутузов-Смоленский; 1745–1813) — русский генерал-фельдмаршал из рода Голенищевых-Кутузовых, главнокомандующий во время Отечественной войны 1812 года.

(22) Мортье — (Adolphe-Edouard-Casimir-Joseph Mortier) Адольф-Эдуард-Казимир-Жозеф (1768–1835) — герцог Тревизский (Duc de Trevise) (2 июля 1808 года), маршал Франции (19 мая 1804 года). (23) Лостанж — де Лостанж, в то время командовал судами Дунайской флотилии.

Глава 9

Возвращение Наполеона в Париж. Неудовольствия с Пруссией. Смерть Питта; он замещен Фоксом. Cиcтeмa Наполеона для федеративной державы. Иосиф сделан королем Неаполя, а Людовик — королем Голландии. Договор об учреждении Рейнского союза(1). Переговоры с Россией и Англией. Разрыв с Пруссией. Сражение при Йене и Ауэрштедте. Уничтожение прусской армии. Французы овладевают Гессеном, Ганновером и всеми землями до Вислы.

Как только двойной мир с Австрией и Пруссией восстановил, хотя на некоторое время, спокойствие в Европе, я поспешил возвратиться во Францию, где дела, не менее важные, требовали моего присутствия.

Возвращение мое в Мюнхен было истинным торжеством. Со времен Карла-Теодора(2), союзника Людовика XIV, с тех пор, как Австрия покушалась в 1778 году овладеть их Отечеством, баварцы сохраняли непримиримую ненависть к честолюбивому Венскому кабинету: они встретили меня с такою чистосердечною, такою трогательною радостью, какой никогда еще, ни в ком не встречал я. Народ, видя, как много королевская корона, которою я увенчал любимого им государя, увеличивала его могущество и внешнее к нему уважение, ясно понял различие моих поступков с действиями Австрии.

Несколько старых пушек, отнятых у курфюрстских войск в 1703 году и найденных в Венском арсенале, были по моему приказанию препровождены в Мюнхен с несколькими австрийскими орудиями, взятыми в возмездие. Их везли со всеми военными почестями. Патриотический порыв одушевил баварцев во всех концах государства.

Я воспользовался этим расположением Баварии, чтоб укрепить наши сношения родственным союзом. Принц Евгений, вице-король Италии, соединился браком с принцессою Амалиею, старшею дочерью Баварского короля, а Бертье, которого я вознес на степень владетелей, дав ему княжество Невшатель, вступил в брак с племянницею короля(3).

Пребывание мое в Мюнхене было ознаменовано большими празднествами; общая радость достигла высочайшей степени. Я не ожидал такого лестного приема при Вюртембергском дворе, где курфюрст, государь, имевший твердый характер, не питал к нам подобного расположения. Он уступил только силе, присоединившись к нам в начале похода, хотя по матери он был дядя императору Александру. Положение его владений побудило меня поступать с ним также, как и с Баварским королем: я с достаточною вероятностью полагал, что возведя его на трон, привяжу его к себе неразрывными узами. Я не ошибся в этом расчёте.

Возвращение мое представляло непрерывную цепь торжеств: в особенности вид моста в Келе представлял удивительную картину по необыкновенному стечению народа на обеих сторонах Рейна. Людовик XIV сказал, что нет более Пиренеев; я с большею основательностью мог сказать, что граница Рейна между Францией и Германией уже не существует. Мне предшествовала в столицу депутация сената, прибывшая в Вену для поздравления меня с двумя победами, подобных которым не было в летописях Франции, и которые так славно омыли стыд поражения нашего флота при Трафальгаре. Мне приготовляли в Париже блистательный прием; я въехал ночью, чтоб избавиться от торжеств, мне назначенных, которые я так хорошо умел устраивать, когда мои виды того требовали.

Новые работы ожидали меня в Париже. В то самое время, как я утверждал могущество и славу Франции на основаниях, казавшихся незыблемыми, спокойствие государства едва не рушилось странным банкротством. Барбе-Марбуа, употребив 140 миллионов на испанские делегации на Вера-Крус, ошибочным расчетом подорвал государственную казну, и для покрытия текущих расходов, должен был прибегнуть к банку, который в свою очередь был введен в затруднительное положение и его билеты, выдержавшие все бури революции, до того потеряли кредит, что испуганная толпа окружала ворота банка, требуя уплаты. Никогда положение Финансов не было в таком странном положении. Прибыв в 9 часов вечера в Тюильри, я провел ночь в поверке общественной казны, и собранный на другой день в 11 часов утра Финансовый совет должен был придумать средства к отвращению зла. Я тогда еще не имел тайной казны в Тюильрийских подвалах: надобно было открыть источники для удовлетворения первых требований: к счастью нам это удалось; доверие мало по малу было восстановлено и Париж отделался одним страхом. Это мне доказало, что политическое величие государства не может служить мерою его кредита и что необходима особая казна для непредвиденных обстоятельств.

Этот перелом повлек за собою новые политические соображения: великие события, ознаменовавшие поход 1805 года и на суше, и на море, совершенно изменили взаимное положение двух соперниц, оспаривавших друг у друга всемирную торговлю и первенство. Трафальгарский день довершил владычество англичан на морях; чтобы уравновесить их могущество, надобно было создать новую систему.

Старинная поговорка: «владыка морей, владыка земли», как ни странна с первого взгляда, но нельзя отвергать, что она, по крайней мере, отчасти справедлива, припомнив, чего достигали самые мелкие государства посредством флота, и как быстро распространилось владычество римлян, когда они освободились от соперничества с Карфагеном. Открытие Америки и изобретение компаса удвоили важность флота. Могущество, которого достигли мореплаванием Голландия, Испания и Англия утвердило эту поговорку.

Высоко ценя влияние, приобретаемое владычеством на морях, я однако же справедливо полагал, что это влияние происходит от несогласия держав твердой земли; что при согласии их поверье сделается ложным. Зная, что Франция никогда не достигнет высшей степени счастия и могущества, если не будет в состоянии, по крайней мере, бороться с Англией на морях, я уже употребил все возможные средства, чтобы восстановитъ наш флот и извлечь из побед Ульмской и Аустерлицкой средства спасти Америку, освободить Индию и набавить Европу от ига, подавлявшего ее торговлю.

Со времен моей египетской экспедиции могущество англичан в Индии утроилось: падение Типпо-Саиба, а еще более уничтожение Синдхии и берарского раджи (Рагходжа II Бхонсле), побежденных Лейком и Уэлсли при Дели, Ласвари и Ассайе, наконец покорение раджей буртпурского и голкарского возвысили могущество английской компании до 40 миллионов жителей и до 200 000 регулярных войск, частью сипаев, частью европейцев. Англия угрожала покорить всю Азию. Вся Европа принималась за оружие, чтобы не дать Франции присоединить несколько Апениннских долин, и никто не думал поставить преграды увеличению английского могущества на востоке и в Мексиканском заливе.

Для достижения моей цели мне были необходимы время и мир; но мир на таких условиях, которые не лишали бы меня средств успеть в желаемом; он должен был быть блистателен. Трудно было надеяться на подобный мир, вспомнив о сильной ненависти, которую возжигали против меня возгласы английских журналов, которых неизбежным следствием было возбуждение в душе моей чувства непримиримой вражды, чувства, мне не свойственного. Я не поклялся, подобно Ганнибалу, в вечной войне против врагов моего Отечества; но я должен был отмстить за личные обиды, причиною которых было английское правительство. Я чувствовал, что равно ненавидели и Францию, и меня самого, и что следовало готовиться к борьбе бесконечной; что оставалось, или пасть, или достигнуть моей цели: будущее величие Франции, моя честь и спокойствие равно от этого зависели.

Не имея возможности бороться с Англией ни посредством больших флотов, ни посредством высадки, я решился наносить ей удары, где только было возможно. Видя, как много вреда мог сделать Вильнёв в Антильском море, я приказал половине нашего Брестского флота отплыть в двух эскадрах: одна, под начальством Вильоме, должна была поспешить на помощь к мысу Доброй Надежды и доставить туда французской гарнизон; другая, под предводительством Лейссега, должна была сделать тоже в Санто-Доминго, где генерал Ферран выдерживал один в продолжение трех лет нападения негров и цветных. Исполнив это, они должны были держаться в море, и стараться брать призы. Вторая эскадра пришла на место назначения с вспомогательными войсками, и высадила их; но, атакованная адмиралом Дакуортом(4) на рейде, где занималась починкой кораблей, она была взята врасплох: прекрасный корабль «Империал», атакованный тремя английскими, был совершенно разбит, и его посадили на мель, чтоб не отдать неприятелю. «Диомеда» постигла та же участь; три другие корабля сделались добычею англичан.

Вильоме, извещенный на пути, что мыс Доброй Надежды подпал под власть Попема и Бэрда, которые туда высадились, направил путь свой к Мартинике. Мой брат Иероним служил под его начальством капитаном корабля. Вскоре Вильоме, преследуемый тремя эскадрами Уоррена, Стрэчена и Луиса(5), отрядил «Ветерана», которым командовал мой брат, во Францию, чтоб известить меня о потере мыса и о своем положении. Этот корабль сделал несколько богатых призов на высотах Азорских островов; но, настигнутый крейсерами около берегов Бретани, он должен был сесть на мель под защитой огня их батарей в Конкарно, близ Лориана. Эскадра Вильоме была рассеяна ужасною бурей; адмирал достиг с своим кораблем Гаваны; три другие были взяты или сожжены, один только возвратился к нашим берегам.

Адмирал Линуа(6), менее несчастливый в водах Индии, сделал там много богатых призов и долго поддерживал Иль-де-Франс. Но, возвращаясь в Европу по взятии мыса Доброй Надежды, он попал ночью в середину неприятельской эскадры, и несмотря на храброе сопротивление, был взят с кораблем «Маренго», на которым он сам находился.

Неудача этих последних попыток удостоверила меня в необходимости необычайных средств для восторжествования над Англией. Следовало найти способ уничтожить могущество и торговлю англичан на твердой земле; но я не иначе мог иметь достаточное число моряков и кораблей, как подчинив моему влиянию все прибрежные страны, а в ожидании этого я мог закрыть, обладая этими странами, всякий доступ неприятельской монополии.

Самое верное средство успеха в этом представлялось в тесном соединении держав твердой земли; но каким способом достигнуть этого общего согласия, которое было противно торговым выгодам одних и честолюбивым видам других? Последние, униженные нашими победами, дышали только мщением; первые обязаны были всем благосостоянием своим торговым сношениям под сенью благодетельного нейтралитета. Чтоб заменить это общее согласие, мне нужен был по крайней мере союз хотя одной первостепенной державы. Недавний опыт убедил меня в невозможности бороться с британским колоссом, пока мы не будем в состоянии иметь на твердой земле надежного оплота, чтобы противостоять коалициям, которые Сент-Джеймский кабинет готов был всякий раз устраивать, видя себя в опасности. Только тогда мог бы я обратить наши силы на твердой земле в вспомогательные, и имел бы возможность употребить силы, народонаселение и доходы Франции на морскую войну.

Союз Людовика XV с Австрией в 1756 году, столь славный для Шуазеля, имел подобную цель; скоро распространившись на царствующие дома Неаполя и Сардинии, он дополнил федеральную систему Франции. Союз с Испанией был возобновлен; для успеха следовало возобновить и союз с Австрией. Но была ли хотя бы малейшая вероятность привлечь на свою сторону эту державу, побежденную нами в ста сражениях и лишенную мною преобладания над Германией и Италией? Революционная война не произвела ли между этими двумя старыми союзниками если не вечную, то, по крайней мере, продолжительную вражду? Должен ли я был для окончания этой вражды лишить Францию плодов ее побед, и обогащать побежденную державу, которой выгоды могли быть одинаковы с выгодами Людовика XV, но которой правила и виды были теперь совершенно противоположны нашим?

Россия, для которой Англия была так опасна, должна была страшиться и того преобладания, более непосредственного, которым грозил я Европе. Она вооружилась против меня, и я не мог искать ее союза. Пруссия, обогащенная плодами своего нейтралитета, надеялась, что все политические бури пройдут мимо, не касаясь ее: притом же она была слишком слаба, чтобы собственным своим союзом восстановить равновесие: 7 миллионов жителей могли бы только тогда удерживать Австрию и Россию, когда бы все силы Франции подкрепляли их; а это не соответствовало цели [я говорю тут, что союз Пруссии не был достаточен для обеспечения равновесия на твердой земле; впоследствии я скажу, что она была необходимейшим союзником во время войны против севера и делала меня обладателем Германии: в этом нет противоречия. Первое предположение применяется к войне на море, при положении Европы в 1805 году, то есть к борьбе, в которой Франция желала бы употребить все свои силы, не становясь главным действователем на твердой земле. В войне же собственно на твердой земле, где вся Германия была на нашей стороне, Пруссия, присоединяясь к нам, разумеется, делала нас повелителями Европы. В первом предположении Пруссия была главным действующим лицом, во втором только вспомогательным].

Что же мне следовало предпринять? Мне оставалось одно средство: окружить себя второстепенными государствами, соединенными между собою. За благодеяния Франции они должны были действовать заодно с нею. Этим средством можно было приобрести достаточный перевес на твердой земле, чтобы удержать Австрию и Россию от новых попыток на поле брани, и иметь в последствии возможность обратить все мое могущество на Англию и все мое влияние против ее торговли.

Таковы были первоначально настоящие причины этих присоединений к моей империи этих королевств, отданных членам моей фамилии. Я искал не увеличения пространства, а источников силы для борьбы против Англии и ее союзников. По мере того, как британские эскадры приобретали новые успехи и покоряли какую-либо колонию в Индии, я спешил объявить новое присоединение какой-нибудь провинции в Европе, желая убедить англичан, что они ничего не выиграют, продолжая войну; что с каждым их приобретением, я удваиваю мое могущество, и что из моих присоединений к Франции извлекаю более выгод, нежели они из вновь приобретенных колоний.

Без сомнения эта система была противна принятым понятиям о народном праве, которого закон отвергает всякое завоевание, если наследственность или браки не дают на него права; но я не первый попирал эти, столь прославленные правила публицистов; Фридрих Великий и Екатерина II 40 лет до меня, а другие еще прежде их поступали подобным образом. Притом англичане считали себя вправе делать на море все, чему Европа не могла воспротивиться. От чего же я не мог действовать на суше, как они на море? Если море принадлежит тому, у кого наиболее кораблей, от чего же твердая земля не может принадлежать тому, у кого более батальонов, и кто умеет их употреблять лучшим образом?

Основываясь на этих рассуждениях, я решился воспользоваться важными успехами, приобретенными мною в войне 1805 года, чтобы дать решительный перевес моей федеративной системе; следствием этого было присоединение к ней Неаполитанского и Голландского королевств и образование Рейнского союза.

Между тем, как я полагал основания этой новой системы, знаменитый Питт умер скоропостижно (23 янв).

Говорят, что кончина этого великого человека была ускорена известием об Аустерлицкой победе, обещавшей продолжительное благоденствие империи, которую он хотел ниспровергнуть. Не знаю, справедлива ли всеобщая молва, но преемники Питта, назначенные королем, объявили в начале, что Англия, видя успехи наши, чувствовала необходимость переменить свою систему. Фокс был назначен главою нового правления. Выбор этого оратора, известного приверженца мира, служил хорошим предзнаменованием, хотя по положению и образу мыслей человека нельзя судить о его будущих поступках, когда он сделается министром: Людовик XII сказал, что король французский не мстит за обиды герцога Орлеанского; выбранный из оппозиции министр не был бы достоин управлять государством, если бы он не сказал также, что мнения оратора должны измениться, когда он поставлен на первую степень правления в государстве. Питт также, пока не овладел браздами правления, принадлежал к оппозиционной партии. Однако товарищи, назначенные Фоксу (Эрскин и Грей(7)), были также из числа благоразумных людей, постоянно желавших мира.

Как ни умеренны были эти министры, но все же они были англичане. Притом, с ними вместе заседали Гренвилль, Уиндем и Мойра(8), которых чувства были совершенно противоположны. Одною из первых мер, ими принятых, было объявление приказом совета (от 16 мая) блокады портов Ла-Манша, начиная от Антверпена до Гавра. Эта, совершенно новая мысль, блокировать страну по одному только приказу совета, была вполне непонятна; тем более, что на этом блокированном берегу у меня не было даже армии, которая бы угрожала англичанам. Я тотчас же отомстил бы за это алжирское распоряжение, если бы меня не остановили новые переговоры, начатые в это самое время с Сент-Джеймским кабинетом.

Положение твердой земли было не так мирно, как казалось; новые тучи, хотя еще отдаленныя, показались на всех краях горизонта.

Я получил еще в Мюнхене неожиданное известие, что прусский король не соглашался утвердить договор Гаугвица иначе, как с оговорками, которые совершенно изменяло самую сущность его. Правда, что по извинительному усердию, этот министр поступил против данных ему наставлений, и может быть, худо выполнил приказания своего государя. Положение короля было весьма затруднительно: он только что заключил с Англией договор, по которому обязывался покровительствовать в Ганновере ее войскам, которые со своей стороны должны были помогать Пруссии в случае нападения французов: этот договор был заключен позже венского [Венский трактат был заключен 13 декабря; Гаугвиц, намереваясь ехать 17-го, не почел нужным послать к королю; он прибыл только 25-гo, a 22-го был заключен в Берлине договор с Англией. Если бы Гаугвиц послал курьера (кажется дело, по важности своей, этого стоило; он бы избавил свое правительство от упреков, сделанных ему впоследствии. Англия даже утверждала, что Берлинский кабинет желал участвовать в договоре о денежном вспоможении; но Пруссия отвергает это обстоятельство]. С другой стороны император Александр предлагал королю отдать в его распоряжение всю русскую армию по договору, заключенному в Потсдаме.

Нельзя было ожидать, чтобы человек с столь благородным и возвышенным характером, как Фридрих Вильгельм, мог согласиться на союз со мною, несмотря на только что принятые обязательства. Король весьма дурно встретил Гаугвица: но выгоды государства перевесили внушения души его, ему оставалось или решиться испытать всю тяжесть моего гнева, или принять мои условия.

Увлеченный своими советниками, король решился на одну из тех мер, которые только запутывают дела, вместо того чтоб уладить их: он утвердил договор, с условием, что он временно займет Ганновер, до заключения мира, и что тогда только уступит свои три провинции, когда Англия утвердит его приобретение. Я так мало ожидал подобного поступка, что уже отдал Аншпах Баварии, имевшей полное право на это вознаграждение за уступленное ею герцогство Вюрцбург, доставшееся по Пресбургскому договору великому герцогу Тосканскому взамен Зальцбурга, отданного Австрии. Мне следовало бы подождать ратификации берлинского кабинета для распоряжения этими аншпахскими провинциями; но они уже были отданы; дело конченное нельзя было поправить. В том грозном положении, в которое поставила меня Аустерлицкая победа, я тем менее был расположен сносить унижение от короля, что смотрел с весьма хорошей стороны на поведение Гаугвица. Уступив королю богатое курфюршество взамен малых провинций, расположенных в дальнем расстоянии от его государства, я ему дал втрое более народонаселения и доходов, нежели сколько получал от него; сверх того наши границы не были смежны, как прежде, и следовательно Пруссия избавлялась от участия во всех распрях, могущих возникнуть между мною и Германиею. Это было самое полное удовлетворение, какое только я мог ему предложить, за нарушение неприкосновенности его земель. Лучше ли бы поступил я, наказав Бернадотта за исполнение моих собственных приказаний? Неужели я должен был придти с веревкою на шее в Берлин, подобно древним германским императорам, отправлявшимся некогда таким образом в Рим испрашивать себе прощения? Мне казалось гораздо проще согласиться, что мы были естественные союзники; что Ганновер принадлежал мне как победителю; уступая его Пруссии, я ее увеличивал на счет самых злейших моих врагов, производивших все коалиции; что выгоды Пруссии были в этом случае согласны с моими, и что благоразумнее было принять мои предложения, нежели удары моей победоносной армии в то время, когда Австрия была не в состоянии подать помощь Пруссии, а Россия «была слишком удалена, чтобы приспеть во время».

Врожденное благородство души — вот причина, побуждавшая Фридриха Вильгельма иначе понимать вещи и отказаться принять земли, отнятые у Георга III, с которым он был более в дружеских, нежели в неприязненных сношениях; она была достойна всякого уважения. Очевидно и то, что это приобретение сделалось бы только тогда верным, когда бы Англия признала его при заключении мира. Занятие земли войсками есть следствие побед; но обладание ею получает законность только через договоры или продолжительное овладение, которого уже нельзя более оспаривать. Итак, Фридрих Вильгельм должен был уступить мне три провинции за землю, хотя и гораздо обширнейшую, но на обладание которой он никогда не получил бы согласия Англии, что ввергло бы его в беспрерывные распри с этой державой.

Неприятное положение Пруссии проистекало из ошибки Гаугвица, который, ослепленный мнимыми выгодами заключенного договора, довольно неточно определил условия его. Он должен бы был сказать, что если уступка Ганновера сделается препятствием к заключению общего мира и что если по этому для блага Европы надобно будет возвратить его Англии, то Франция должна дать Пруссии другое, равноценное вознаграждение. Так как оговорка эта была упущена, то сам король мог сделать мне подобное предложение и, вероятно, я бы согласился. В случае же отказа с моей стороны Фридрих Вильгельм должен был избрать или опасную и неминуемую войну со мною или менее вероятную войну с англичанами. Решаясь на первое, следовало послать с наивозможной поспешностью и тайною доверенное лицо в Петербург, призвать русских в Силезию и вступить в переговоры с Австрией; решаясь на второе, следовало просто и без всяких оговорок утвердить трактат, заметив только, что если это вовлечет Пруссию в войну с Англией, то Берлинский кабинет, согласившись делить со мною удачи и неудачи войны, должен заключить наступательный и оборонительный договор, который обеспечил бы и участие его в выгодах в случае успеха. Из всех представлявшихся способов действий король выбрал самый худший, и самый невыгодный для меня, и самый опасный для Пруссии.

Еще труднее было понять, как в то самое время, когда кабинет этою условною ратификацией затруднял свои сношения со мною, он приказал одной части своих войск вступить в Ганновер, а остальных привел в состав по мирному положению и, уменьшив таким образом число их в половину, разместил по всему протяжению государства. Он думал отстранить все затруднения, прислав ко мне в Париж Гаугвица, чтобы продолжать переговоры.

Если бы отказ, им привезенный, был сопровождаем объявлением войны, я бы понял его; но принять стыд вторжения пруссаков в Ганновер и начать снова уже оконченные со мною переговоры было такое запутанное дело, которое самому искуснейшему дипломату было бы трудно уладить. Этот случай и возрастающая ненависть ко мне берлинцев, доверием которых пользовался Гарденберг(9), известный приверженец Англии, (он родился в Ганновере и был английский подданный) одним словом, тысячи обстоятельств показывали мне, что, несмотря на благородный характер Фридриха Вильгельма, я должен был остерегаться Пруссии. В Берлине все, исключая кабинет, принимало неприязненный вид; армия, стыдясь той роли, которую возлагала на нее политика, громко требовала войны; многочисленные толпы офицеров оскорбили в его собственном доме миролюбивого министра, предпочитавшего увеличение государства несвоевременной и невыгодной войне. Гусарские поручики хотели самовольно решать важнейшие вопросы политики и выгод государства.

Я тотчас же заметил все выгоды, которые можно было извлечь из моего положения относительно остальной части Европы. Пруссии должно было в две недели или решиться принять мою систему и отдаться под мое непосредственное влияние, или пасть под моими ударами.

Очевидно, что Венский трактат, обезображенный десятью строками, разрушавшими самые основания его, совершенно уничтожался: я объявил Гаугвицу, что Берлинский кабинет сам его уничтожил, и что дела должны быть подвергнуты новым переговорам. Я требовал, чтобы немедленно были уступлены обмененные провинции, потому что уже Аншпах был мною отдан; чтобы Пруссия отказалась от уступки Баварией 20 000 жителей; наконец, чтобы Берлинский кабинет запер гавани для английской торговли. Те самые министры, которые отвергли договор Гаугвица, заключенный с взаимными выгодами, почли себя счастливыми, не имея уже в своем распоряжении армии, что могут заключить со мною мир, хотя на постыдных условиях. Я отчасти ожидал этого результата: я обнял одним взглядом положение, в которое поставили короля его слабые советники и рассчитал, что он не мог иначе из него выйти, как покоряясь безусловно закону необходимости, или подвергая себя бедственным случайностям войны. При всем том, я был удивлен поспешностью, с которою он согласился на эту уступку: я привык видеть в поступках Фридриха Вильгельма глубокую обдуманность. Даже Потсдамский договор, не смотря на то, что он был заключен почти непосредственно после неприязненного движения пруссаков на Вислу против русских проистекал слишком ясно из нарушения нами неприкосновенности нейтральных владений и его можно было рассматривать как результат умно начертанной системы; он даже обнаруживал такую сильную волю, что заставлял меня ожидать скорее разрыва, нежели такой развязки, которая, без помощи оружия, выполнила все мои желания: эта победа, одержанная одним почерком пера, превзошла все мои ожидания. Я держал в своих руках Европу; надобно было этим воспользоваться; случай не замедлил представиться.

Лишь только новый трактат, заключенный 16 февраля и ратифицированный неделю спустя в Берлине, поставил Пруссию в зависимость, в которой она до сих пор не находилась, как новые неприятности чуть не произвели разрыва с Австрией вследствие двух, довольно важных происшествий: Венский кабинет, уступая мне венецианскую Далмацию, обязался передать Франции весьма важную гавань Каттаро; австрийцы ограничились тем, что вывели свой гарнизон; но русские войска 15-й дивизии, расположенной на семи островах, послали туда отряд, усиленный черногорцами, так что мы только с помощью оружия могли овладеть этим местом. Я требовал, чтобы Австрия ввела меня во владение этою гаванью, и как я не мог сухим путем пройти из Венеции в Далмацию, иначе как через Триест и Кроацию (Хорватию), то просил Австрию дозволить мне проход через ее владения, в котором она никогда не отказывала Венеции.

В Германии происшествие другого рода едва не поссорило нас: австрийцы послали свои войска занять Вюрцбург, который был уступлен не им, а великому герцогу Тосканскому. Это могло быть допущено по древним правам германской империи, но не соответствовало моим видам на Германию.

Я приказал остановить движение пленных, проходивших Швабию; присоединил к моей армии батальоны депо, которые составляли резервные корпуса Лефебра и Келлермана, что увеличило армию сверх комплекта, и предписал князю Невшательскому, оставленному мною в Баварии, не сдавать австрийцам Браунау и захватить батальоны, которые дерзнуть войти в Вюрцбург, если они не удалятся по первому требованию.

Уверенный в союзе Пруссии, я решился броситься с 250 000 на Австрию, не имевшую армии, или воспользоваться моим положением, чтобы заставить ее исполнять условия договора и вместе с тем отказаться от мысли преобладания в германской империи [Наполеон имел право требовать исполнении условий в отношении Каттаро; но ему не следовало самому нарушать договор, ниспровергая государство, им самим признанное].

Твердость моего положения и укомплектование армии тем более внушали ей опасения, что ее войска были совершенно расстроены и что напрасно ожидали возвращения пленных корпусов Макка для преобразования армии. Слабое положение Австрии и война, объявленная Англии Пруссией, делали меня властелином Германии; я решился воспользоваться удобным случаем, какого, может быть, мне никогда бы более не представилось, чтоб получить на твердой земле такое мощное преобладание, которое бы сделало меня ее повелителем и дало бы мне все средства восторжествовать в войне на море.

Я уже сделал некоторые предварительные распоряжения для приведения в исполнение этой системы, возведя моих братьев на троны, которые должны были вместе и возвысить мою фамилию, и привести пограничные державы под непосредственное влияние Франции. Императорский трон был наследственным в моем роде: я был родоначальник новой династии, которой века придали бы такую же законность, как и всем другим венценосным домам. Со времен Карла Великого ни одна корона не была возлагаема с такою торжественностью: моя власть была освящена и желанием народа и благословением церкви. Члены семейства моего, призванного царствовать, не должны были оставаться в разряде частных людей.

Мы были богаты завоеваниями: следовало привязать тесными узами эти державы к системе империи, чтобы склонить на ее сторону весы твердой земли. Мысль, что между народами нет других уз, кроме общих выгод, есть чистый парадокс. История наполнена доказательствами противного: как много встречаем мы в ней договоров, заключенных для выгод одних царствующих домов. Великое несчастие, без сомнения, когда общие выгоды народа не согласны с выгодою главы государства; но это нередко случается: сколько раз государи, и даже правители республик заключали договоры, совершенно противные выгодам народа. Свобода на море, к которой я стремился, без сомнения должна была быть желанием всех народов, и в особенности тех, которые имели приморские владения; но малые державы недостаточно ценили столь отдаленную надежду, чтобы совершенно отказаться от торговли на двадцать лет. Смотря с этой точки зрения, их настоящие выгоды, равно как и выгоды царствующих домов, согласовались против нас, как скоро мы препятствовали сношениям их с англичанами. Я не мог переменить это положение дел; довольно и того, что я заменил неприязненное для нас правительство другим, которого выгода требовала нашего союза, которого самое существование было тесно сопряжено с нашими успехами: мне не представлялось другого средства заставить действовать в нашем духе народы, совершенно к этому равнодушные, не было другого способа принудить их к пожертвованиям, плоды которых были выше их понятий.

Выполняя эту мысль, я роздал моим ближайшим родственникам свободные троны. Первый из них был неаполитанский. Эта несчастная страна нуждалась в короле, чтоб избавиться от безначалия, и брат мой Иосиф вступил на престол, только что приобретенный победами Массены.

Голландия уже давно утратила ту силу духа, которая поддерживает республики: она не имела уже довольно могущества, чтоб играть надобную роль, и доказала это при высадке герцога Йоркского. Шиммельпеник предсказывал республике скорый конец. Нельзя было предоставить прихотям избирательной системы успех моего союза с народами, столь необходимый для моих предприятий против англичан. Я не должен был предполагать, после событий 1787 года, что народ сожалеет об Оранском доме. Но казалось, что Голландия нуждалась в государе, и я дал ей королем моего брата Людовика.

Я был уже сам увенчан железною короною ломбардских королей; было бы неблагоразумно передать ее другому: такой пример был бы опасен. Притом же Австрия, принимавшая в этом наиболее участия, признавала учреждение королевства; но чтобы отстранить опасения как Австрии, так и всей Европы, я наименовал Евгения Богарне вице-королем, утвердив за ним наследственность этого престола после моей смерти.

Я отдал Мюрату великое герцогство Берг; сестра моя Полина Боргезе(10) получила княжество Гвасталу; Елизавета Баччиоки была объявлена владетельницею Лукки, Пьомбино, Массы и Каррары; Бертье, как уже я говорил выше, получил княжество Невшатель, уступленное Пруссией.

Увлеченный рассказом, я упомянул, что отдал Неаполь, забыв сказать о происшествиях, предоставивших моей власти это государство. После Пресбургского мира я приказал Массене отмстить за несоблюдение двором обеих Сицилий заключенного со мною договора. 8 февраля Массена перешел Гаральяно и двинулся тремя колоннами на Гаэту, Капую и Итри. Неаполитанские войска везде отступали без малейшего сопротивления. Двор удалился в Сицилию, объятый ужасом от моей прокламации 27 февраля. Депутаты регентства уже сдали Kaпую; ни одно завоевание не было произведено с меньшим кровопролитием. Можно было подумать, что нас завлекают в нарочно расставленные сети, стараясь усыпить нашу недоверчивость слишком легким покорением этой страны.

Сицилийский принц(11) собрал в Калабрии отборное неаполитанское войско силою oт 18 до 20 000 под начальством князя Розенхайма и графа де Дама, надеясь, что калабрийцы поддержат его поголовным восстанием, как в 1799 году, при кардинале Руффо.

Генералу Сен-Сиру было поручено покорить Апулию в Абруццо до Тарента, а Ренье очистить Калабрию; Массена принял на себя охранение Неаполя и осаду Гаэты. Ренье совершенно разбил дивизию графа де Дама при Кампо-Тенезе, между тем как Дюэм направился через Базиликате против дивизии Розенгейма; вся неаполитанская армия была рассеяна. Принцы сели на суда в Реджио всего с 2000 человек.

Однако Калабрия не была покорена; и хотя наши колонны прошли через нее, но свирепые ее обитатели были готовы по первому знаку восстать, или, лучше сказать, они были покорены только на местах, занимаемых нашими войсками: на расстоянии пушечного выстрела от них все было взволновано, наполнено инсургентами.

Мой брат получил во время своего похода в Калабрию декрет, возводивший его на неаполитанский престол. Эта новость была с радостью принята в столице, недовольной своим старым правительством и ожидавшей лучшей будущности от нового. Можно было полагать, что дело кончится совершенно спокойно; но восторг наших приверженцев был возмущен появлением Сиднея Смита, который в то время принял начальство над английскою эскадрою, и мог присоединить бомбардирование к иллюминации и публичным увеселениям, учрежденным для празднования этого события. Но, не имея той готовности жечь совершенно без нужды дворец, с какою он некогда сжег тулонский арсенал, этот адмирал удовольствовался тем, что устрашил неаполитанцев, и взял остров Капри, несмотря на храбрую защиту оставленной там роты.

При всем том положение Иосифа в Неаполе было еще весьма нетвердо. Гаэта еще защищалась. Эта крепость, построенная на скале и соединенная с твердою землею перешейком в 400 туазов, превосходно укрепленным в виде амфитеатра, представляла для атаки только одну эту сторону, и то усеянную разного рода преградами. Там был начальником принц Гессен-Филипштадтский, генерал, исполненный мужества и силы духа. Гарнизон, поддержанный и получающий продовольствие с моря, был готов ему содействовать. Осада началась в конце мая, под руководством генералов Кампредона и Валлонга; Дедон(12) начальствовал артиллерией.

Уже четыре месяца Ренье занимал Калабрию; в продолжение этого времени Сицилийский двор успел образовать там восстание. Когда все было готово и когда англичане полагали с выгодою напасть на слабый отдельный корпус, генерал Стюарт вышел на берег у залива Санта-Ефемии, с 9 000 англо-сицилийцев. Ренье, собрав поспешно отряд в 6 000 человек, двинулся ему навстречу и атаковал его на высотах между Майдою и морем; но был опрокинут и принужден отступить к Кротоне. Эта неудача послужила знаком к общему восстанию. Калабрийцы, собравшиеся при звуках набата, бросились на наши отдельные отряды; на всем полуострове французские войска были умерщвлены или принуждены пробиваться с оружием в руках.

Между тем Массена осаждал Гаэту. Инженерный генерал Валлонг, распоряжавший осадными работами, был убит 14 июля ядром при устройстве большой брешбатареи.

Работы продолжались до 28-го с удивительным постоянством: два месяца крепость осыпала войска наши разного рода снарядами, между тем как мы не сделали ни одного пушечного выстрела. Наконец в этот день батареи, на которых, благодаря попечениям генерала Дедона, находилось до 50-ти 33-х фунтовых орудий и 24 мортиры самого большого калибра, открыли огонь в присутствии короля. Гессенский принц упорно ответствовал; но в десятый день он был ранен в голову, и принужден оставить начальство. Брешь была пробита в цитадели; другая, труднейшая была сделана в трехъярусном бастионе, который командовал фронтом. Массена собрал 2 500 гренадер для приступа, но в то самое время крепость сдалась на капитуляцию. Гарнизону было дозволено (чему мы не были в силах воспрепятствовать) удалиться в Сицилию. Крепость выпустила в 3 месяца 117 000 ядер и 20 000 бомб.

Как скоро взятие этой важной крепости обезопасило нас от неприятельской высадки, Массена отправился с 15 000 для соединения с Ренье и покорения Калабрии. Разбив наголову инсургентов при Колодзе, он рассеял без труда, но и не без боя это сборище полудиких, возмущенных их священниками. Генерал Стюарт, опасаясь за честь британского оружия, не проникал во внутренность страны, не слишком надеясь на помощь жителей и не полагая полезным бороться с превосходными силами, сел на суда и отплыл 5 сентября в Мессину.

Восстание было мало-помалу утушено, частью кроткими, а частью сильными и строгими мерами и, благодаря отеческим попечениям Иосифа о своих подданных, он мог полагать, что успел утвердиться на троне Фердинанда IV.

Мне оставалось только устроить судьбу Германии, которая была важнее всех остальных держав для приведения в исполнение моей великой Федеративной системы.

Реформация, 30-летняя война и Вестфальский мир, войны Карла-Теодора против Леопольда, Фридриха Великого против Марии-Терезии и, наконец, война 1799 года сильно потрясли германскую империю. Присоединив к этому еще несогласия, происшедшие от нейтралитета северных держав, поступок мой с Ганновером и поступки с Померанией собственного ее владетеля, наконец, возвышение курфюршеств Баварии и Вюртемберга в королевства, легко понять, что эта искаженная политическая мумия должна была пасть при первом ударе. Моя армия находилась на Дунае; Сульт удерживал еще Браунау. Я заставил подписать 12-го июля договор, над которым я трудился уже 6 месяцев и по которому Бавария, Вюртемберг, Баден, Гессен-Дармштадт и Нассау отказались совершенно от уз, связывавших их с германскою империей и составили рейнский союз под председательством барона д'Алберга, архиканцлера, который должен был принять титул князя-примаса. Мне предоставлялось звание протектора (лат. protector — покровитель)(13).

За исключением этих двух последних условий и всего, что касалось собственно до меня в этой важной реформе, она совершенно согласовалась с новым положением Европы и с частною выгодою Германии. Чтобы в этом удостовериться, стоить только обратить внимание на роль, которую она в продолжение двух веков играла в Европе; внутренние силы ее были ничтожны, а внешние отношения еще хуже. Она колебалась между преобладанием Австрии и противоположными ему выгодами Пруссии, под влиянием Франции, России, Англии через Ганновер и Швеции через Померанию. Подобно Италии, Германия, как государство, существовала только на карте. Неизбежная участь всех федеративных и избирательных держав, когда они окружены соседями, довольно сильными и довольно искусными для того, чтоб с успехом стремиться к обладанию.

Прежний порядок вещей, имевший целью разделять, чтобы властвовать, приличествовал Франции в XVI веке, когда она была слабее Австрии; но со времени разрушения Польши победоносная Франция должна была стараться восстановить Германию, независимую от Венского кабинета и от России. Дать общее средоточие 16 миллионам германцев было равно выгодно и для нас, и для них: будучи не в состоянии удерживаться без нашей помощи, они должны были поневоле надолго остаться в наших рядах, с другой стороны, они бы образовали одно целое, имеющее свои союзы, свои частные выгоды, независимые от выгод и союзов Австрийского дома; одним словом, они бы образовали Германию.

Проект был превосходный; но в выполнении его я сделал ошибку. Я должен был дать главою этому союзу человека, избранного из какого-либо древнего германского дома и удовольствоваться оборонительными и наступательными договорами, не принимая титула, который, не увеличивая моей власти, оскорблял их народную гордость.

Союз в том виде, как он был образован, выгоден был только для моей империи, между тем как следовало сделать его полезным и Франции, и Германии, и остальной Европе.

Этот договор был отправлен в Вену, для признания его Австрией. Я послал его также к Бертье и к Отто в Мюнхен для размена ратификаций; а на случай отказа приготовил армию к немедленному движению на Инн.

Венский кабинет, получив его вместе с известием о договоре, подписанном Убри, не почел за нужное начать войну, не имея ни армии, ни союзников для сохранения титула избирательной главы древней империи Оттонов(14), титула уже пустого в течение последнего века. Он предпочел отказаться от короны, которая вовлекала его во многие разорительные войны, удовольствовавшись титулом наследного императора Австрии, Венгрии и Богемии.

Так Франц II отказался от германской короны, полученной им в 1792 году, и начал под именем Франца I-го новую династию австрийских императоров. Это решение, признаюсь, превзошло мои ожидания: я думал, что должен буду сам идти в Вену для получения согласия. Нет сомнения, что договор, подписанный Убри, во многом содействовал успешному окончанию этого дела.

Подобное событие, узнанное в Берлине вскоре по восшествии моего брата Людовика на голландский престол и назначении моего зятя великим герцогом Бергским, угрожало Пруссии новыми столкновениями со мною, которых она надеялась избегнуть. Советники Фридриха Вильгельма только тогда поняли, как опасно было положение государства и раскаялись, что не придержались договора, заключенного с русскими в Потсдаме, или что не приняли вполне первого нашего трактата с Гаугвицем; но благоприятная минута была пропущена; могли ли они теперь одни выступить в борьбу со мною? Представляла ли им война непосредственную выгоду? Конечно, нет. Правда, что Пруссия занимала вторую степень в ряду германских государства; ее выгода требовала сохранить древний союз для увеличения своей федеративной системы и прикрытия себя нейтральными государствами; но ее вероисповедание лишало ее права на первую роль в римской империи. К тому же она могла вознаградить себя, образовав на севере контрфедерацию и соединясь с Саксонией, курфюрстом Гессенским, Померанией, герцогами Мекленбургскими и Брауншвейгскими; все эти земли находились уже под влиянием Пруссии, и она могла еще более усилить это влияние своим покровительством. Таким образом, силы Пруссии возросли бы по мере увеличения могущества Франции и взаимное отношение наше не изменилось бы ни сколько. Фридрих Вильгельм предпочел это средство войне: он стал договариваться об этом союзе; но договаривался почти как равный с равными, тогда как я имел более вассалов, нежели союзников и подписывал скорее приказания, нежели договоры.

Может быть я бы должен был для твердости моего здания передать Пруссии президентство рейнского союза, а не слабому принцу, наследник (Эммерих Дальберг)(15) которого, осыпанный моими благодеяниями, отплатил мне впоследствии неблагодарностью. И нация, и прусский двор, увлеченные таким расположением, искренно присоединились бы ко мне. Я бы имел верных союзников от Рейна до Немана, и следовательно мог бы все предпринять. Может быть скажут, что бесполезно было уничтожать могущество Австрии, воздвигая столь же страшное могущество другой державы, но Австрия имела без германской империи 24 миллиона жителей; а Пруссия вместе с Ганновером не имела и 10 миллионов; следовательно президентство в союзе, который едва ли заключал весь еще столько же подданных, не увеличило бы в такой огромной соразмерности могущества Пруссии. Притом же она была бы мне одолжена своим величием, а Австрия во всяком случае видела бы во мне виновника ее неудач и унижения. Пруссия, возвышенная в импорт на счет влияния Австрии, была бы в вечной вражде с Венским кабинетом, и следовательно осталась бы в союзе с нами на целое столетие. Наконец, если бы политика того потребовала, то достаточно бы было одного моего слова, чтобы восстановить членов союза против президента.

Недостаточно было думать о внешних делах, следовало утвердить мое здание, дав Франции учреждения, соответственные новому порядку вещей. «Мне следовало, как сказал человек, хорошо меня понимавший, создать для себя свои собственный особый век, потому что я сам создан был для, своего века. Прославившись как воин, я должен был сделаться законодателем. Нельзя было заставить революцию идти обратно, ибо для этого должно было снова подчинить сильных слабым, что противно порядку вещей и так следовало постичь дух революции, чтобы применить к ней особый способ законодательства; я полагаю, что преуспел в этом. Моя система переживет меня; я оставил Европе наследие, которого она не может отвергнуть, не впадая снова в варварство или в анархию. В сущности, правление Франции представляло обширную демократию, руководимую диктатурою. Этот образ правления удобен относительно исполнения, но он не прочен по причине пожизненности звания диктатора. Я должен был сделать его постоянным, издав неизменные учреждения и установив между троном и демократией твердые общества. Я не мог достигнуть цели с помощью могучей силы привычек и ослепления: я должен был все созидать, основываясь на истине; итак, следовало основать мое законодательство на непосредственных выгодах большей части народа, и создать выгоды для обществ, ибо выгоды всего важнее. Я издал законы, которых действие было обширно, но однообразно. Основанием их было поддержание равенства. Оно так глубоко начертано в этих узаконениях, что их одних достаточно для его сохранения».

Я решился с этого времени учредить среднее сословие. Оно было демократическое, потому что в него могли вступать лица, всегда и отовсюду. Оно было и монархическое потому, что не могло прекратиться и составляло бы ограду против этой самой демократии. Оно было, наконец, народное потому, что составлялось из всех, оказывавших великие услуги Отечеству. Но мне надлежало приготовить к этому мало-помалу умы, и я откладывал для лучшего успеха. Между тем декрет 30-го марта, извещавший сенат о розданных мною членам моей Фамилии государствах и о внутреннем управлении, им предписанном, уведомлял его также и об учреждении двадцати одного поместья в Италии. Поместья эти состояли в зависимости от моей империи. Бернадотт, по родству своему с моим братом Иосифом [Бернадотт был по жене своей зять Иосифа; они были женаты на двух девицах из фамилии Клари(16), марсельских уроженках; следовательно, родство с Наполеоном было весьма дальнее] получил княжество Понте-Корво, Талейран — герцогство Беневенуто.

Эти титулы, а потом достоинства, розданные генералам и важнейшим государственным лицам, различные степени почетного легиона и сенаторства, мало-помалу разрушили мысль о равенстве и уничтожении чинов. Равенство было сохранено в одних правах: оно только в этом случае благоразумно. После беспорядков революции, надлежало восстановить порядок, этот непреложный признак силы и твердости.

Администраторы и судьи были необходимы для государства, потому что от них зависел общественный порядок, то есть исполнение законов. Я предоставил им те же награды: я учредил орден, который делал им честь, потому что войско его отблагодарило; я его сделал общим для всех, принесших пользу государству, потому что первая добродетель есть преданность к Отечеству.

Не понимавшие причин упрекали меня в этом. Они говорили, что один и тот же орден не должен быть наградою и славным воинам, заслужившим его кровью в ста победах, и гражданским чиновникам, которые в недре неги и спокойствия всегда обогащают себя, если и доставляют трудами своими пользу Отечеству. Не отвергая необходимости ордена, чисто военного, я хотел сделать это позже, учредив новый орден Тройного руна. Но почетный легион имел двоякую цель, которой бы я не достиг, предоставив его только военным. Он соединял выгоды всех классов народа, потому что ни один не был поставлен ниже, или совершенно исключен. Около меня образовался средний класс, род дворянства, составленного из избранных людей нации; класс которой был привязан к империи своим призванием, выгодами и мнениями: орден Почетного легиона был одним словом то самое, что в Риме кольцо всадников. Этот многочисленный класс, хотя облеченный или в гражданскую, или в военную власть, не был однако противен народу, потому что он был взят из его среды. Народ имел к нему доверие, потому что имел общие с ним выгоды.

Империя утверждалась на твердых основаниях. Армия была образована в школе войны: она научилась и драться, и переносить труды.

Гражданские чиновники приучались строго исполнять законы, потому что я не терпел ни самоуправства, ни толкований. Они привыкали через это к точности и скорому производству дел. Я дал всему однообразное направление; вся машина правления была в действии, но движение производилось только там, где я назначал. Несколько времени я имел мысль сделать все места пожизненными, исключая случаев преступлений против долга службы и отрешения по судейскому приговору. Я видел в этом великую нравственную пользу. Человек, занимающий какую либо должность пожизненно, зрело обдумает каждый свои поступок прежде нежели решится утратить место. Государство приобрело бы верных слуг, а чиновник — защиту от всяких самовольных отставок; происки и протекция имели бы гораздо менее силы.

Я остановил лихоимства в общественных сборах, сосредоточив в одной точке все управление по этой части, в которой все было с точностью определено, потому что в денежных делах иначе и быть не должно. В особенности я ничего не предоставил этой провинциальной полуответственности, ибо опыт доказал мне, что подобный распоряжения служат только к обогащению некоторых мелких взяточников на счет казны, народа и пользы общественной.

Я возвратил государству кредит, не употребляя его без нужды, не прибегая к новым займам и учредив верную систему погашения долгов. За злоупотреблением долгов, ослабивших Францию, последовала система налогов, которая ее снова укрепила. Во всяком случае, я мог дать обширнейшее основание нашему биржевому кредиту. Опасение злоупотреблений удалило меня от займов, ибо следует беречь эту драгоценную меру. Я не покровительствовал торгу акциями, отказав выдавать векселя на общественные Фонды. Не раз в руках наших было достаточно денег, чтобы произвести возвышение фондов: но мне не нравились подобные способы, и эта совестливость лишила меня значительных выгод.

Я усовершенствовал конскрипцию, этот жестокий, но великий закон, достойный народа, которому драгоценны слава и свобода его; он сам должен быть своим защитником. Это доказывается тем, что меру эту и впоследствии не могли ничем заменить, как ни старались первоначально представлять ее ненавистною.

Я присовокупил много памятников к тем, которые уже находились во Франции. Четыре лучшие из них не были окончены: памятник Мон-Сениса, триумфальная арка Симплона в Милане, ворота Этуальские и храм Магдалины. Они должны были свидетельствовать грядущим векам о славе и величии Франции, должны были возвысить дух наших потомков; народы привязаны к таким благородными выражениям своей истории. Колонна на Вандомской площади будет также долговечна, как и колонна Траянова.

Мой трон ослеплял только блеском военной славы; но французы любят величие, даже и в наружности. Я украсил дворцы, собрал в них многочисленный двор, и придал ему вид величия: всякий другой был бы неприличен ему.

Говорили, что при дворе моем не было ни веселости, ни любезности, и что женщины меня ненавидели. Правда, что они играли теперь жалкую роль, в сравнении с тем, что они были при г-же Дюбарри(17), и что их принесли в жертву величию государства. Двор Людовика XV, может быть, был бы более по их вкусу. Но я полагаю, что, исключая старух Сен-Жерменского предместья и женщин, жертвующих даже всеми добродетелями своего пола, чтоб сделаться, во что бы то ни стало, известными, все прочие француженки отдавали мне справедливость, по крайней мере, до 1813 года. При моем дворе веселились; но только степеннее, нежели в оленьем парке или посреди оргий регентства.

Я не ограничился памятниками, признаками славы и могущества; я не менее ценил заведения промышленности и торговли; разумеется, я не забывал и военных заведений. Новые многочисленный сообщения были открыты для торговли: я соединил Италию с Францией, проложив четыре прекрасных шоссе через Альпы. Я предпринял в этом роде то, что казалось невозможным. Дороги через Симплон и Мон-Сенис, дорога корнишская, которая ведет из Ниццы через Геную во Флоренцию, останутся вечными памятниками моего правления [я узнал в моей ссылке, что австрийцы и король Сардинский продолжают идти гигантскими шагами по стезе, мною проложенной: легко подражать, когда имеем живые примеры перед глазами. Тем не менее, следует отдать справедливость правительствам, поучающимся чему-либо; чем таким, которые ничему не учатся. Гофскригсрат проложил дорогу через Сплюген, которая открыла ему Граубинден: если Швейцария не остережется, то можно будет прямо идти через ее земли из Швабии в Италию. Сделали шоссе из Трента через Tонал в Бергано, чтобы брать всю Италию в тыл; другая дорога ведет из Тироля через озеро Комо в Милан].

Я поощрял успехи земледелия, издал законы, охранявшие собственность каждого, и разделил однообразно общественные подати.

Сенкентепский, Бургонский и Альзасский каналы соединили Сену и Саону с Рейном и Северным морем: этим обеспечивался вывоз наших произведений в Голландию и до Везера, даже и в случае прекращения прибрежного плавания. Сенкентенский канал обеспечивал наше сообщение с Бельгией.

Все роды промышленности были поощряемы и премиями, и постановлениями, не допускавшими совместничества иностранных изделий.

Я много заботился о нашей системе укрепления. Работы, производимые в Алессандрии, доставляли нам твердый, вечный опорный пункт по ту сторону Альп; полагали, что я бы лучше сделал, устроив хорошую крепость в Павии или Кремоне: этот вопрос слишком сложен, чтобы здесь говорить о нем.

Я в то же время составил предположение работ в Будерихе, для обеспечения Везеля с обеих сторон Рейна, и, чтобы усовершенствовать оборону этой отличной естественной преграды, начертал планы укрепления Касселя и Келя, уступленных мне курфюрстами Баденским и Дармштадским(18). Я употребил часть взятой с Австрии контрибуции для постройки мостового укрепления на Лехе; в то же самое время я обеспечил обладание Далмацией хорошими полевыми укреплениями.

В особенности я занялся Антверпеном и Венецией. Описания огромных работ, которые велено было произвести в этих двух гаванях, составили бы целый том. Отечество Морозини, Альвиано и Дандоло (эти фамилии носили Венецианские дожи и полководцы) могло, благодаря моим попечениям, восстать со временем из развалин, если не как столица, то по крайней мере как большая военная крепость и складочное место торговли восточной. Прекрасный арсенал, единственный остаток от владычества Венеции на морях, снова приведен был в деятельность; огромные леса Иллирии и Македонии доставляли нам дерево, а Венгрия медь; торговля могла нас снабдить канатами и парусиною; Далмация и Албания хорошими матросами. Кто знает: может быть, Греция и ее пятьдесят островов могли сделаться для нас со временем рассадником неустрашимых моряков?

Восстановляя эти важные гавани, я в то же время приказал увеличить укрепления Бреста, Шербура и Рошфора; в одно и то же время я занимался самыми важными переговорами, крепостными работами, арсеналами, гражданскою архитектурою, устроением каналов, заботами управления и законодательства. Не только Франция, целая Европа казалась мне недостаточною, чтобы занять мое воображение всеобъемлющее и мое трудолюбие, возраставшее вместе с затруднениями. Я не требую похвал моему царствованию, пусть только сделают известною мою переписку с начальниками армий и различных министров, и проекты, представленные на рассмотрение моего совета [в числе этих проектов был один, который я здесь приведу, ибо он касается нашего военного устройства. Я чувствовал необходимость иметь немного легких войск для употребления их как партизан. Хотя казаки не успели еще выказать мне достоинства подобного рода войск, потому что мы видели их только в Аустерлицкой кампании, но я приказал 8 июля 1806 года образовать такой корпус. Мы могли употребить для этого малорослых лотарингских и арденских лошадей, негодных для регулярной кавалерии; в состав его могли пойти также малорослые люди, которые хотя и не годилась по росту для красивых кавалерийских полков, но были бы столь же хорошие солдаты, и притом расторопнее. Этот род пандуров(19) мог бы укомплектовываться в каждой земле, быть всегда в авангарде и тем сберегать мою кавалерию. Приказания по этому предмету была отданы; но впоследствии, по представлениям моих генералов, я отменил их, и напрасно].

Но оставим труды мои для доведения внутреннего благосостояния до той точки, какой только могло оно достигнуть при недостатке морской торговли, и возвратимся к делам Германии, где образование Рейнского союза снова привело мир Европы в сомнительное положение.

Фридрих Вильгельм с горестью узнал об этом перевороте, о котором я не почел за нужное его предупредить. Даже те советники его, которые извиняли Гаугвица, принимая во внимание приобретение Ганновера, видели в этом новом поступке одно посягательство на выгоды Пруссии. Они утверждали, что если моя польза требовала распространения моего влияния в Германии, то и Берлинский кабинет должен был также желать, чтобы Германия оставалась независимою державою, между Пруссией и моею обширною империей. Несмотря на это, миролюбие восторжествовало еще раз, и Фридрих признал Рейнский союз, стараясь образовать подобный на севере. Этого, однако, труднее было достигнуть, нежели он думал: Англия и Россия не соглашались, чтоб он включил в него ганзейские города(20), а я, со своей стороны, старался, чтобы не присоединилась к нему Саксония. Я желал вовлечь эту страну в Рейнский союз: ее географическое положение делало ее ключом Эльбы; она была равно драгоценным союзником для действий против Пруссии и против Австрии; сверх того Саксонский дом был с незапамятных времен в союзе с Францией, и дружественные сношения его с Пруссией с 1792 года не изгладили еще неприязненных воспоминаний семилетней войны. Этого было для меня достаточно, чтоб уговорить Саксонию остаться твердою и чтобы воспретить Пруссии употреблять силу или угрозы, если представятся затруднения к заключению союза.

Сверх неудовольствия, причиненного Пруссии этими препятствиями, англичане взяли вследствие закрытия гаваней 300 прусских судов; гавани блокировались англо-шведскими эскадрами; торговля остановилась; негодование военных возрастало; государственные люди сожалели об участи Германии. Если бы правительство захотело затушить все источники неудовольствия, то должно бы было создать судилище, по крайней мере, подобное революционному суду Фукье-Тенвиля.

Фридрих Вильгельм противопоставил всему свою твердую, непоколебимую волю; более он не мог ничего сделать; но искра попала в порох и произвела взрыв: эта искра произошла от моих переговоров с англичанами.

Стараясь укрепить основания моего могущества, я не терял надежды на морской мир, без которого мое здание не могло утвердиться. Открытие переговоров произошло от случайного происшествия. Один из этих жалких людей, порождаемых междоусобными войнами, один из этих презренных, которые полагают, что дух партий все оправдывает, один француз-фанатик осмелился предложить Фоксу умертвить меня и купить для этого дом на дороге в Сен-Клу, где я каждый день проезжал в карете. Фокс более благородный, нежели покровители Жоржа Кадудаля: он прогнал изменника из королевства и известил меня об этом умысле. Возникшая из этого переписка произвела взаимные объяснения.

Долго спорили о формах. Англия хотела договариваться вместе с Россией; но мне казалось невыгодным вовлечь в переговоры третье лицо, с которым я не имел никакого дела, и которое могло только дать вес переговорам к моей невыгоде; я отклонил это предложение; нашли средство уговорить императора Александра отправить со своей стороны посланника в Париж. Он прислал Убри под предлогом размена пленных.

Между тем Фокс просил меня об освобождении лорда Ярмута, задержанного в Вердене вследствие взятых англичанами французских судов, которых экипаж, хотя и не военный, был также задержан.

Талейран объявил ему наше желание сблизиться; и между прочим сказал, что мы ничего не требовали от англичан, и что война не обещала им никаких существенных выгод.

Лорд Ярмут возвратился с инструкциями, и переговоры начались. Казалось, мы были близки к согласию; англичане сами предложили взаимное отношение владений и казались довольными сохранить Мальту в мыс Доброй Надежды (адмирал Попем и генерал Бэрд отняли этот мыс у голландцев 8 января, после сопротивления, продолжавшегося несколько дней); они показывали готовность возвратить остальные колонии. К несчастию Фокс заболел; лорд Спенсер принял портфель и под предлогом, что лорд Ярмут слишком легкомысленно объяснил данные ему инструкции, к нему присоединили лорда Лодердейла(21).


(1) Рейнский союз — (нем. Rheinbund, фр. Confederation du Rhin) — заключённый под давлением Наполеона I в 1806 году в Париже союз немецких монархий, вышедших из состава Священной Римской империи.

(2) Карл-Теодор — Карл Филипп Теодор (нем. Karl (oder Carl) Philipp Theodor; 10 декабря 1724, замок Дрогенбос, около Брюсселя — 16 февраля 1799, Мюнхен) — герцог Юлих-Берга, курфюрст Пфальца с 1742 года (как Карл IV Теодор), по итогам войны за баварское наследство (с 1777 года) — курфюрст Баварии (как Карл II Теодор).

(3) Амалия — Августа Амалия Людовика Баварская (нем. Auguste Amalia Ludovika von Bayern; 21 июня 1788, Страсбург — 13 мая 1851, Мюнхен) — принцесса из династии Виттельсбахов, супруга Евгения Богарне. племянница короля — Мария Елизавета Амалия Франциска (1784–1849), дочь Вильгельма (нем. Wilhelm, Herzog in Bayern; 10 ноября 1752, Гельнхаузен — 8 января 1837, Бамберг) — пфальцграфа Цвайбрюкен-Биркенфельд-Гельнхаузена в 1789–1799 годах, титульного (не правивший) герцога Баварии с 1799 года, герцога Берга в 1803–1806 годах, из династии Виттельсбахов.

(4) Вильоме — Жан-Батист Филибер Willaumez (7 августа 1763 — 17 мая 1845), французский адмирал. Лейссег — Корантен Урбэн де Leissegues (Hanvec, 29 августа 1758 — Париж, 26 марта 1832), французский адмирал, герой битвы при Сан-Доминго. Дакуорт — сэр Дакворт, Джон Томас 1-й баронет (9 февраля 1748, Ледерхед, Суррей — 31 августа 1817, Плимут) — британский адмирал периода Революционных и Наполеоновских войн, рыцарь Большого креста ордена Бани.

(5) Иероним — Жером (Иероним, Джироламо) Бонапарт (фр. Jerome Bonaparte, итал. Girolamo Buonaparte, 15 ноября 1784, Аяччо — 24 июня 1860, fr: Chateau de Vilgenis) — король Вестфалии, младший брат Наполеона I Бонапарта; воспитывался в военном коллеже; после 18 брюмера поступил лейтенантом на флот. Уоррен — Джон Борлэз (Варрен) (англ. Sir John Borlase Warren, 1st Baronet; 2 сентября 1753 — 27 февраля 1822) — баронет, английский адмирал, посол в Санкт-Петербурге. Луис — сэр Томас Луис, 1-й баронет (Thomas Louis 11 мая 1758 — 17 мая 1807), контр-адмирал британского Королевского Военно-Морского флота.

(6) Линуа — Дюран Линуа (Duran Linois) Шарль Александр Леон де (27.1.1761, Брест — 2.12.1848, Версаль), граф (15.8.1810), контр-адмирал (8.4.1799).

(7) Эрскин — Томас, 1-й барон Эрскин (Thomas Erskine, 1st Baron Erskine; 1750–1823) — самый знаменитый и успешный адвокат Англии конца XVIII и начала XIX вв. Известный либерал, соратник Ч. Дж. Фокса и Р. Б. Шеридана в парламенте. Грей — Чарльз, 2-й граф Грей (Charles Grey, 2nd Earl Grey; 13 марта 1764 — 17 июля 1845) — видный британский политик от партии вигов, 26-й премьер-министр Великобритании с 1830 по 1834 гг.

(8) Мойра — Фрэнсис Эдвард Роудон-Гастингс (англ. Francis Edward Rawdon-Hastings), 1-й маркиз Гастингс (9 декабря 1754 — 28 ноября 1826) — ирландско-британский политик и военный деятель, генерал-губернатор Индии с 1813 по 1823 год. Именовался как Фрэнсис Роудон с рождения до 1762 года и лорд Роудон между 1762 и 1783 годами, граф Мойра в 1793–1816 годах. (9) Гарденберг — князь Карл Август фон Гарденберг (нем. Karl August von Hardenberg, также Carl August von Hardenberg; 31 мая 1750, замок Эссенроде, близ Лере (Нижняя Саксония) — 26 ноября 1822, Генуя) — немецкий государственный и политический деятель, канцлер Пруссии.

(10) Полина Боргезе — Мария-Паолетта Бонапарт (Marie Paulette Bonaparte; 20 октября 1780, Аяччо, Корсика — 9 июля 1825, Флоренция), более известная как Полина Бонапарт (Pauline Bonaparte), — средняя из трёх и самая любимая сестра французского императора Наполеона I.

(11) Сицилийский принц — Франциск I, Франческо I (итал. Francesco I; 14 августа 1777, Неаполь — 8 декабря 1830, Неаполь) — король Обеих Сицилий с 1825 года. Руффо — его Высокопреосвященство кардинал Фабрицио Диониджи Руффо (итал. Fabrizio Dionigi Ruffo; 16 сентября 1744, Сан-Лючидо, Неаполитанское королевство — 13 декабря 1827, Неаполь, Неаполитанское королевство) — неаполитанский кардинал и генеральный викарий Неаполя.

(12) принц Гессен-Филипштадтский — Людвиг Филиппсталь, принц Гессенский (1766–1816); происходил из немецкого княжеского рода, в кон. XVIII в. состоял на неаполитанской службе (носил в это время фамилию Сан Филиппо) и с отличием участвовал в походе против Римской республики; в 1806 г. защищал Гаэту от французов и капитулировал после шестимесячной осады; сохранил свое звание в неаполитанской армии и после установления господства Франции. Кампредон — Жак Давид Мартэн де Кампредон (Jacques David Martin de Campredon, родившился в Монпелье 13 января 1761 — умер 11 апреля 1837) — дивизионный генерал. Валлонг — Паскаль де Валлонг (Joseph-Secret Pascal de Vallongue) Жозеф-Секре (1763–1806) — бригадный генерал (21 декабря 1805 года). Дедон — Франсуа Луи Дедон-Дюкло (21 октября 1762 — 19 января 1830), французский генерал-лейтенант.

(13) Реформация — (лат. reformatio — исправление, преобразование, реформирование) — широкое религиозное и общественно-политическое движение в Западной и Центральной Европе XVI — начала XVII века, направленное на реформирование католического христианства в соответствии с Библией. 30-летняя война — продолжавшийся с 1618 по 1648 военный конфликт за гегемонию в Священной Римской империи и Европе и затронувший в той или иной степени практически все европейские страны. Закончилась заключением 24 октября 1648 года одновременно в Мюнстере и Оснабрюке мирного договора (вошёл в историю под наименованием Вестфальского мира). Мария-Терезия — Мария Терезия Вальбурга Амалия Кристина (нем. Maria Theresia Walburga Amalia Christina; 13 мая 1717, Вена — 29 ноября 1780, там же) — эрцгерцогиня Австрии, королева Венгрии с 25 июня 1741, королева Богемии с 20 октября 1740[2] (имела эти титулы лично, по наследству). Супруга, а затем вдова Франца I Стефана Лотарингского, избранного императором в 1745. д'Алберг — Карл Теодор фон Дальберг (нем. Carl Theodor Anton Maria Reichsfreiherr von Dalberg; 8 февраля 1744, Мангейм — 10 февраля 1817, Регенсбург) — последний князь-епископ и государственный деятель Священной Римской империи.

(14) Оттоны — Саксонская династия, короли Восточно-Франкского королевства (936-1002), и императоры Священной Римской империи (962-1002).

(15) Дальберг Эммерих — Эммерих Йозеф фон Дальберг (1773–1833) — сын Карла Теодора фон Дальберга, последний представитель младшей (хернсхаймской) ветви рода, доверенное лицо Талейрана. За дипломатические заслуги получил от Наполеона титул герцога, но во время Ста дней энергично способствовал дипломатической изоляции вчерашнего патрона.

(16) Клари: 1) Дезире Клари (фр. Desiree Clary, Бернадин Эжени Дезире Клари, фр. Bernardine Eugenie Desiree Bernadotte, урождённая Clary, королева Швеции Дезидерия с 1818 г.; 8 ноября 1777, Марсель — 17 декабря 1860, Стокгольм) — жена короля Швеции и Норвегии Карла XIV Юхана (он же наполеоновский маршал Жан Батист Бернадот). 2) Мари-Жюли Клари (фр. Marie-Julie Clary; 26 декабря 1771, Марсель — 7 апреля 1845, Флоренция) — жена Жозефа Бонапарта, королева-консорт Испании с 1808 по 1813.

(17) Дюбарри — Мари Жанна Бекю (фр. Marie-Jeanne Becu), по мужу графиня Дюбарри (comtesse du Barry, 19 августа 1746, Вокулёр — 8 декабря 1793, Париж) — официальная фаворитка французского короля Людовика XV, незаконная дочь сборщика податей Гомара де Вобернье (Gomard de Vaubernier).

(18) курфюрст Дармштадский — Людвиг I, великий герцог Гессенский (нем. Ludwig I. von Hessen-Darmstadt; 14 июня 1753, Пренцлау — 6 апреля 1830, Дармштадт) — ландграф Гессен-Дармштадтский (под именем Людвиг X), впоследствии первый великий герцог Гессенский.

(19) Пандуры — первоначально — телохранители венгерских магнатов; позднее — в XVIII в. и до начала XIX в. иррегулярные пешие наёмные войска в Австрийской и Российской империях, а также местное крестьянское ополчение в Османской империи, выполнявшие, в основном, функции пограничной стражи; впоследствии — в некоторых государствах, с XIX в., пандуры стали выполнять полицейские задачи сначала в определенных регионах, а потом и в стране в целом, в результате чего так стали именовать вооруженных полицейских стражей (см. российский аналог — стражник).

(20) Ганзейские города — Ганзейский союз, Ганза (нем. Hanse, древн. верхн. — нем. Hansa, буквально «группа», «союз»), тж.: Любекская ганза, Немецкая ганза (лат. Hansa Teutonica) — союз немецких свободных городов в XIII–XVII веках в Северной Европе для защиты торговли и купечества от власти феодалов и от пиратства.

(21) Лодердейл — Джеймс Мэйтленд, граф Лодердейл (англ. James Maitland Lauderdale, 8th earl of Baron Lauderdale Of Thirlestane; 26 января 1759, Хаттон Хаус, обл. Мидлотиан, Шотландия — 13 сентября 1839, замок Тирлстейн, гр. Бервикшир) — шотландский экономист и политик.

Глава 10

Виды на Польшу. Зимняя кампания. Русские достигают Вислы и занимают Молдавию. Сражения при Пултуске и Эйлау. Зимние квартиры. Действия против шведов. Осада Данцига и крепостей в Силезии. Угрозы Испании. Демонстрации Австрии. Англичане перед Константинополем; неудачи их в Египте. Переговоры с Персией, Портой и союзниками. Открытие второй кампании. Сражения при Гейдельберге и Фридланде. Тильзитский мир.

Прусский король удалился в Кенигсберг. Из всей армии у него едва оставалось 20 000 человек под ружьем, но 100 000 русских шли к ним на помощь и приближались к Висле. Я двинулся к ним навстречу и сам поспешил в Польшу. Новый театр войны открылся передо мною; мне суждено было увидеть эту древнюю страну анархии и свободы; поляки ждали моего прибытия, чтобы присоединиться ко мне. Кто знает историю средних веков, тот поймет, какие необъятные выгоды мог я извлечь из Польши; но, чтобы в одно время сделать из неё оплот против России и уравновесить могущество Австрии, надобно было восстановить ее вполне. Только продолжительной и весьма счастливой войной мог я до этого достигнуть: мои министры не соглашались, наступило ли для этого благоприятное время; Талейран, дряхлый и устаревший, вздыхал о своих парижских палатах, и вовсе не желал зимней прогулки в Польшу; он был против войны; но Маре соглашался со мною, видя огромные выгоды и возможность успеха. Обещания Домбровского и Зайончека были увлекательны. Торжественное посольство великой Польши под предводительством Дзялыньского(1) утвердило мои намерения, уверив меня в поспешном наборе войск, так называемой посполиты (род восстания, в котором каждый дворянин садится на коня и ведет известное число своих крестьян). Мои приказания были уже готовы, когда записка, поданная мне одним из приближенных ко мне генералов, поколебала мое намерение. Он мне представил самыми живыми красками выгоды заключения союза с Пруссией, которую простить было бы великодушно, и которую можно бы было увеличить всеми польскими землями, присоединенными в последнее время, сохранив этим землям их народность: это было средство получить перевес, которого требовала моя политика и получить его, не подвергая себя превратностям бесконечной воины с Пруссией, Россией и Австрией.

Эта записка в особенности доказывала опасность дать политике этих трех естественно соперничающих держав, одну общую точку соединения и подвергнуть себя превратностям военного счастья при переходе через Вислу, если Австрия двинет 150 000 нам в тыл, когда мы не будем иметь опору в Пруссии. Она также выставляла выгоду для поляков, от слияния их с образованным и промышленным народом. Это была мысль великая.

Признаюсь, что я почти был увлечен; о перемирии уже договаривались; но размышления о слабости и упадке прусской армии, порожденными непонятными сдачами Эрфурта, Штеттина, Пренцлау, Магдебурга и Любека, заставили меня мало ценить подобного союзника. Условия перемирия дали это почувствовать; но я ждал, что прибытие русских прекратит переговоры и решился испытать поляков, несмотря на приближение дурного времени года. В сущности лучше было идти в Варшаву и сразиться там с русской армией, посреди народа, готового к нам присоединиться, нежели ожидать эту армию среди униженных пруссаков, которые, при первой моей неудаче, принялись бы снова за оружие.

Косцюшко жил уже несколько лет в Париже; я его призвал; но он не слишком желал частного восстания. Он требовал полного восстановления своего Отечества, а я не мог зайти так далеко и связать себя, объявляя намерение восстановить государство, которого две трети принадлежали Австрии и России. Это бы значило прекратить совершенно всякую возможность сближения с Россией и, в тоже время, вооружить против себя Австрию. Я удовольствовался тем, что послал Домбровского и Зайончека в Познань, чтоб уверить поляков в участии, которое я принимаю в судьбе их Отечества, если они станут мне помогать, и объявить, что я скоро сам прибуду к ним. Я уехал 24-го из Берлина и прибыл 28-го в Познань. Меня приняли с восторгом. В нашу честь давали праздники, которые могли бы равняться с самыми блестящими парижскими собраниями. Я остался около двух недель в этом городе. Это время не было потеряно, потому что колонны направлялись между тем к Варшаве; мне достаточно было нескольких дней, чтобы догнать их на почтовых.

Несмотря на благородный порыв, произведенный мною в Познани и в Варшаве, поляки не оправдали вполне моих ожиданий. Характер этого народа пылкий, рыцарский, легкомысленный: у них все делается по увлечению, ничего по системе. Их восторг силен; но они не умеют ни направить, ни продлить его. Те, которые последовали за моими знаменами, оказали чудеса храбрости и преданности. Я плачу им здесь долг моей благодарности; но как нация, Польша могла более сделать. Это произошло не от людей, но от обстоятельств. Если бы Польша имела более сильный и более многочисленный средний класс, то она бы восстала за нас в массе. Может быть, если бы дали полякам другой план и систему, и опору более твердую, нежели саксонский дом, то они со временем успели бы сохранить самостоятельность и независимость своего отечества. Не в моем духе было делать вещи вполовину; но я так действовал в Польше, и впоследствии раскаялся. Впрочем, в моем политическом положении едва ли можно было поступить иначе.

Во время пребывания моего в Познани я подписал с саксонским курфюрстом мирный договор, и усилил этим старым союзником Франции систему Рейнского союза. Первое вспомогательное войско его (8 000 чел.) двинулось, чтобы присоединиться ко мне на Висле. Я в то же время принял нужные меры к окончательному обеспечению нашего тыла. Еще перед отъездом моим из Берлина и Мезерица я дал Мортье предписание касательно того, что он должен предпринять с своим 8 корпусом. Войска моего брата, перешедшие под начальство Савари(2), покорили крепости Гамельн и Шенбург и докончили покорение Ганновера; а потому присутствие Мортье становилось там бесполезным; он возвратился в Голландию, которую англичане могли беспокоить. Оставив Гессен, он вступил в Мекленбург и должен был охранять берега немецкого и балтийского морей, начиная от Гамбурга и устья Везера до Штеттина, и наблюдать за шведами и англичанами.

Нам необходимо было принять обширную систему, чтобы хотя несколько утвердиться в странах, в которых мы разлились с быстротой разъярённого потока, и в которых могли мы встретить еще большие препятствия. В Гессене произошли уже некоторые беспорядки: приверженцы курфюрста воспользовались отсутствием 8-го корпуса, чтобы взволновать умы, пользуясь отяготительными угнетениями, неизбежными следствиями войны: я тотчас же принял меры к усмирению этого волнения. Легкие колонны, отправленные Келлерманом из Майнца, Луазоном из Мюнстера и генералом Мишо(3) из Магдебурга, восстановили порядок.

Келлерман устраивал в Майнце запасные полки из конскриптов, назначенных в разные корпуса армии, для их укомплектования. Этим способом сосредоточивалось наблюдение, и отстранялась опасность малых отрядов; таким образом, толпа отдельных людей приобретала всю силу значительной армии. Четыре такие полка уже прибыли в Берлин, где они сменили вспомогательные войска баденские и вюрцбургские и северный легион, образованный из гессенских и прусских солдат, добровольно вступивших в мою службу. Эти же войска двинулись в пространство между Одером и Вислою, для прикрытия наших сообщений и наблюдения Кольберга. Кирасирская дивизия, притянутая из Италии и собранная в Лейпциге под начальством д'Еспанья(4), двинулась к Познани и Торну. Гренадерская дивизия Удино, переформированная в Берлине, направлялась к Варшаве. Другие четыре запасные полка устраивались в Майнце, и моя армия, постоянно таким образом подкрепляемая, имела всегда обеспеченное укомплектование, в подвижные колонны, прикрывавшие её тыл. Никто лучше меня не постигал механизма подобного устройства в тылу армии этих последовательных наборов, которые служили периодическими подкреплениями полкам и резервами для охранения нашей операционной линии.

Прусский король, получив в Кенигсберге перемирие, подписанное в Шарлоттенбурге Лукезини и фон Цастровым, тем более не мог утвердить его, что он тесно соединился с Россией договором, подписанным в Гродно 20-го октября; первый вспомогательный русский корпус под командою Беннигсена(5), уже вступил в прусские владения. Король отказал в ратификации перемирия, и война снова закипела. Итак, мы снова должны была встретиться с русскими: трудно было решить вопрос, ожидать ли их, или итти к ним на встречу. Время года было равно не благоприятно и для них, и для нас. Допустив их двинуться вперед, я лишал себя вспомогательных средств, представляемых Польшей; сверх того они могли увлечь Австрию, которая только от того и колебалась, что они была слишком удалены, чтобы непосредственно поддержать ее; они также бы увлекли и прусскую нацию, которая, придя в себя от оцепенения, в которое повергло ее первое несчастие, почувствовала бы необходимость всем пожертвовать для нового восстания.

Император Александр с большою деятельностью занимался пополнением потерь Аустерлицкой кампании [Российская армия состояла тогда из 18 дивизий; каждая из них, за исключением гвардии, включала 6 полков пехоты или егерей, 10 эскадронов тяжелой кавалерии, 10 легкой, пионерную роту, две батареи, три легких и одну конную; что составляло в каждой дивизии 18 батальонов, 20 эскадронов, и огромное количество артиллерии: 72 орудия. Артиллерия имела хорошую прислугу; кавалерия, столь слабая при Суворове, сделала неимоверные успехи в царствование Александра. Армия, назначенная для действий в Пруссии, состояла из первых 8 дивизий под начальством Ocтepмaнa, Сакена, князя Голицына, Тучкова, Барклая де Толли, Дохтурова и Эссена, и 14-й, под командою князя Горчакова, а потом графа Каменского. Молдавская армия, под предводительством Михельсона, состояла из 9-й, 10-й, 11-й, 12-й и 13-й дивизий под начальством князя Волконского, Mеллера-Закомельского, Милорадовича, Мейендорфа и герцога Ришелье. Промежуточный корпус под начальством графа Апраксина состоял из 16-й, 17-й и 18-й дивизий, которыми командовали генералы: Ртищев, князья Лобанов и Горчаков. Кроме корпусов грузинского, финляндского и гарнизонных батальонов, которые составляли армию, совершенно отдельную]; не только полки были совершенно укомплектованы; но он сверх того увеличил свою армию вновь сформированными 30 эскадронами и 51 батальоном. Если бы все силы России были направлены против меня, то мне трудно было бы поддержать борьбу, имея армию, растянутую от Ганновера до Варшавы. К счастью, как я вскоре узнал, генерал Михельсон с 90 000 вступил в Молдавию. Чтоб понять причины этого раздробления сил, которое может казаться ошибкой, обратимся немного назад. Россия, уверенная, что Пруссия объявит нам войну, решилась принять в ней участие как вспомогательная держава, подобно тому как в 1805 году; она надеялась через это при заключении мира распространить свои границы до Дуная: Англия слишком нуждалась в союзе России, чтобы не согласиться на это. Для этого надобно было только законную причину, чтоб объявить туркам войну. Повод к этому подало прибытие Себастиани в Константинополь и приобретенное им влияние на дела дивана. Первым старанием моего посланника, согласно с данными ему наставлениями, было заставить сменить молдавских господарей Ипсиланти и Мурузи, избранных под влиянием России согласно с условиями Ясского договора. Она имела право протестовать, и приняла сильное участие в этом деле. Настоятельные требования графа Италинского(6), подкрепляемые английским послом, который угрожал Константинополю бомбардированием, заставили опять принять этих господарей.

Но император Александр, узнав о мере, принятой турками в противность договора и показывавшей мое сильное влияние в Порте, не дождался этого удовлетворения и приказал Михельсону тотчас вступить в княжества и овладеть турецкими крепостями, находящимися на Дунае. Этот генерал перешел 3-го ноября Днестр и достиг без препятствия до границ Сербии. Мы равно обрадовались этому происшествию; Россия надеялась им воспользоваться; а я полагал, что это обстоятельство сделает в мою пользу сильную диверсию; но быстрое падение прусской монархии, изменяя вид дел, обращало все выгоды этого происшествия в мою пользу. В самом деле, рассчитывая время, потребное для получения приказания из Петербурга и для распоряжения о выполнении, видно, что оно было обдумано и предписано прежде, нежели в Петербурге узнали о несчастии Пруссии, иначе император Александр, по благоразумию своему, никак бы не предпринял двойного бремени: и бороться с нами, и действовать против Турции. Получив первое известие о движении нашем к Берлину, он тотчас отправил корпуса Беннингсена и Буксгевдена на помощь Пруссии. 40 000 русских, прибывшие к Висле несколько ранее нас, отступили к Пултуску, чтоб приблизиться к своей второй армии, шедшей усиленными маршами, и так мы перешли реку, не встретив препятствия. Даву и Мюрат, вступив 30-го ноября в Варшаву, с удивлением узнали, что Прага совершенно оставлена, и тотчас же переправили 2-го декабря войска на лодках, чтоб занять этот пункт. Ланн их подкрепил, и мое правое крыло утвердилось на Буге; левое было не менее счастливо. Ней, овладев Торном, выступил из этого города, подкрепляемый кавалерией Бессьера и последуемый корпусом Бернадотта. В центре Сульт и Ожеро приготовили с большими затруднениями переправу через Вислу, между Выссогродом и Модлином. Выехав 16-го из Познани, я прибыл 18-го в Варшаву и ускорил переправу этих двух остальных корпусов; Ожеро, не успев построить мост, переправил свои войска в лодках между 20-м и 22-м около Закрощина. Сульту не удалось переправиться в Выссогроде; но к счастью он нашел средство перейти реку в Плоцке.

Император Александр вверил начальство над своими войсками фельдмаршалу Каменскому, восьмидесятилетнему старцу, который показал в веденных им войнах в царствование Екатерины Великой и силу духа, и мужество. Тотчас по соединении сил он ознаменовал свое прибытие к армии наступательным движением. Он перевел свою главную квартиру в Насельск и расположил четыре дивизии своей первой армии между Укрою, Бугом и Наревом. Вторая армия расположилась между Голыминым и Маковом, оставив одну дивизию на левом берегу Нарева. Прусский корпус под начальством генерала Лестока(7) стоял на берегах Древенцы, по Торнской дороге; он примыкал к левому крылу русских, которые его подкрепили частью войск.

Избегая, чтобы неприятель не стеснил нас на берегах Вислы, и видя необходимость дать нашим действиям более обширный круг перед Варшавой и Торном, я решился начать действовать наступательно. Ней, Бернадотт и часть кавалерии, которая в Торне переправилась через реку, двинулись на Зольдау и Биезунь, маневрируя правым крылом, чтоб отделить прусский корпус и отрезать его от русской армии. Лесток, узнав, что в Биезуне находилась только кавалерия Бессьера, пытался туда проникнуть, но наши храбрые эскадроны ударили на его пехоту, опрокинули одну часть её в болото, а другую заставили отступить с потерею нескольких сот пленных.

23-го декабря в 2 часа утра я отправился к мосту на Буге; Даву перешел его, устроил другой мост на Укре и стал действовать своим левым крылом, стараясь соединиться с Ожеро, который наступал к Новумясту, и с Сультом. Наше концентрическое движение счастливо исполнилось; Ожеро овладел переправою через Укру в Курсумбе, где 14-й линейным полк поддержал славу, приобретенную им при Риволи: оттуда он направился на Новомясто. Я двинулся с войсками Даву в Насельск, откуда мы вытеснили, после сильного сопротивления, дивизию Остермана(8). Беннингсен сосредоточивался у Стржекочина. Неприятельские войска начали отступать на всех пунктах. Я решился обойти их правое крыло с тем, чтобы предупредить их на линии их отступлении в Рожани. Для этого я направил Сульта из Шиканова к Макову; Ней, подкрепляя его правое крыло, следовал во второй линии. Ожеро и главные силы корпуса Даву также должны были, пройдя через Голымин, двинуться к Макову. Одна из дивизий Даву, шедшая из Насельска к Пултуску и корпус Ланна, направлявшийся от Сиероцка вверх по Нареву к этому же городу, должны были атаковать с фронта неприятеля, принявшего это направление.

Старик Каменский, постигая всю важность угрожавшей ему опасности, приказал произвести общее отступление через Остроленку к Ломзе. Зима еще не стала, шли беспрестанные дожди; низменная местность, по которой протекает Нарев, превратилась в огромное болото: движения сделались затруднительными. Приказание подобного пожертвования, которое не было необходимо для спасения армии, вооружило против него начальствовавших под ним генералов. Не веря, что опасность так велика, они колебались повиноваться. Беннингсен, командовавший 1-й армией, собрал ее у Пултуска; Буксгевден, начальствовавший 2-й армией, соединил ее у Макова; довольно значительный корпус, составленный из отдельных частей обеих армий, расположился у Голымина.

Корпус Ланна, подкрепляемый дивизией Гюдена, атаковал 26-го в Пултуске армию Бениингсена. Сражение было весьма жаркое; мы приобрели частный успех над авангардом неприятеля; но когда дошли до его главной позиции, то встретили гораздо упорнейшее сопротивление и русские, воспользовавшись превосходством артиллерии, опрокинули мои войска. Я не считал, однако, этот бой важным: решительный удар должно было направить левее. Ланн думал иначе: полагая, что отступление обесчестит его, он возобновил атаку и потерял множество людей без пользы. В этот же самый день я атаковал Голымин войсками Даву и Ожеро, которых подкреплял Мюрат своей кавалерией. Русские оказали сильное сопротивление: их первая линия, которую Ожеро атаковал с фланга, отступила с своей позиции; но русские удержались в Голымине до ночи: это обстоятельство было мне неприятнее, нежели неудача атаки на Пултуск, несмотря на то, что отступление Буксгевдена было совершено ночью не совсем в порядке и что он оставил нам часть своей артиллерии, завязшей в грязи.

Я еще не отчаивался в успехе предположенного мною плана, надеясь на Сульта, который должен был достигнуть Макова и взять в тыл русские корпуса, сражавшиеся в Голымине и Пултуске. Ней и Бессьер подкрепили бы его, направившись к Шиканову и составив его вторую линию. Я ошибся в своем ожидании. Погода была ужасная; дороги почти непроходимы; одним словом, вся страна превратилась в обширное болото, в котором мы вязли по шею. Это обстоятельство, замедлив движение моего левого крыла, спасло русскую армию. Сульт не мог достигнуть Макова, и дорога на Рожань осталась во власти неприятеля: он воспользовался ею и отступил к Остроленке.

Утверждают, что это отступление было исполнено против мнения Беннингсена: этот генерал, слишком занятый тем, что происходило в глазах его, совершенно забывал общий план действий. Опрокинув атаку нашего корпуса, меньшего числом, он полагал, что победил нас и требовал разрешения перейти в наступательное положение, чтобы воспользоваться мнимою своею победою. К несчастию нашему, они не согласились с его мнением: это бы ускорило Тильзитский мир целым полугодом. Ней, со своей стороны, не получив еще приказания подаваться к Шиканову, устремился на Зольдау и вытеснил Лестока из этого города. Прусский генерал, заметив, что он имел дело только с авангардом, возвратился назад в сумерки и проник в город; завязался ужасный бой; наконец мужественный 49-й полк восторжествовал над усилиями неприятеля, который был опрокинут с потерею до 1 000 человек. В этой стычке пруссаки показали такую храбрость, какой мы не привыкли в них видеть, а мои египетские сподвижники покрылись бессмертной славою.

Русские ускользнули от меня; я не мог за ними гнаться, и начать новую кампанию в столь неблагоприятное для больших операций время года. Грязь делала невозможным доставление транспортов; мои батальоны уменьшались и 10 000 человек раненых во второстепенных делах заставили меня подумать о последствиях моего предприятия. Я полагал, что воспоминание об Аустерлице поколебало твердость моих противников; но их стойкость меня изумила. Сверх того они употребили такое множество орудий, что я почел необходимым восстановить равновесие, увеличив свою артиллерию. Итак, мне во всех отношениях было важно дать войскам необходимый отдых. Я расположил их на кантонирквартирах между Омулевом, Наревом и Укрою: моя главная квартира и гвардия возвратились в Варшаву.

Чтобы дать твердое основание этому новому театру войны, я приказал исправить укрепления Торна и лагерь при Праге, столь славный в действиях 1794 года. Мостовые укрепления были устроены в Модлине на Висле и в Сиероцке на Буге. Наконец мне необходимо было уничтожить выгоды, получаемые неприятелем от положения Данцига. Первая польская милиция, набранная Домбровским и присоединённая к вспомогательным баденским войскам и одной французской дивизии составили 10-й корпус силой около 15 000, с которым маршал Лефевр должен был наблюдать за Данцигом и Кольбергом; гессенские вспомогательные войска под начальством генерала Руйера(9) блокировали Грауденц. Обширные магазины на 100 000 человек были устроены в Торне и Сиероцке; значительные приготовления были сделаны для устройства госпиталей, сначала в Познани и Варшаве, а потом и во всех малых городах, представлявших к тому хоть какие-нибудь способы. 30 000 палаток, взятых в прусских арсеналах, употреблены были на первые надобности этих заведений.

Только что я возвратился в Варшаву, мне доставлено было известие (30-го декабря) из Константинополя о том, что Порта объявила России войну; я получил в то же время через Галицию весть об успехах русских в Молдавии. Георгий Черный(10) овладел со своими сербами Белградом, значительной крепостью; а Михельсон приближался к Бухаресту, чтобы с ним соединиться. Известие о бедствиях пруссаков побудило правительство взять из этой армии 36 батальонов и 40 эскадронов, которые были отправлены со всевозможною поспешностью на Буг. Для меня было важно извлечь выгоды из этой диверсии, тем более, что она имела влияние на Венский кабинет, увеличивая его нерешительность и не позволяя ему принять сторону русских. Согласно с этими обстоятельствами, я послал наставления Себастиани; а Мармон, остававшийся в Далмации, получил следующие приказания.

«Курьер, отправленный из Константинополя 2-го декабря, прибыл 30-го в Варшаву: Порта официально объявила войну, и 29-го ноября русский посол выехал со своею свитой. Константинополь в восторге от этой войны: оттуда отправлено 20 янычарских полков; говорят, что такое же число этих полков двинулось из Азии в Европу. В Гирсове собрано около 60 000 человек. У Пасван Оглу(11), в Виддине, 20 000. Курьер уверяет, что Турция весьма охотно взялась за оружие; я желал бы, чтобы вы послали 5 инженерных и столько же артиллерийских офицеров в Константинополь. Вы напишете боснийскому и скутарийскому пашам, чтоб они доставили вам фирманы для удостоверения о прибытии их. Отправьте офицеров генерального штаба к боснийскому и болгарскому пашам и помогайте им всеми возможными средствами, как то: советами, продовольствием и военными припасами, Может быть, Порта потребует вспомогательного корпуса, для охранения Дуная. Я почти решился послать вас с 25 000 к Виддину, а тогда вы войдете в общую систему большой армии, составляя оконечность её правого фланга; 25 000 Французов, с 60 000 турок, принудят русских послать на помощь к 30 000, оставленным на Дунае, еще вдвое больше; а это сделает диверсию, весьма благоприятную для моих действий; но это все еще предположения. Теперь же, вы можете ограничиться отправлением к пашам от 20 до 30 офицеров, если они этого потребуют; но не давайте войска, за исключением каких-нибудь небольших отрядов для подкрепления экспедиций в 5 или 6 лье от границы. Вы можете положиться на турок, как на искренних союзников; вам предоставляется право снабжать их, по возможности, снарядами, пушками, порохом и проч., если они этого потребуют. Персидский и константинопольский послы прибудут в Варшаву, и когда вы получите это письмо, они уже будут в Иене. Эти две великие державы искренно привязаны к Франции, потому что одна только Франция может поддержать их против предприятий их врагов. Англичане колеблются в этом важном обстоятельстве и, кажется, хотят сохранить мир с Портой, которая, для поддержания этого расположения угрожает послать 40 000 человек к вратам Испагани; а наши, сношения с Персией таковы, что мы можем перенестись на Инд. Что было прежде мечтой, сделается весьма вероятным теперь, когда я получаю часто от султана письма, обнаруживающее такую сильную боязнь могущества русских и такое доверие к покровительству французской империи. Пошлите к Себастиани в Константиноноль офицеров для переписки с ним. Далмация удалена от Варшавы, и вам придется многое взять на свою ответственность».

«Я приказал генералу Себастиани послать в Виддин чиновника своего посольства для непосредственных сношений с Константинополем; но не мешало бы и Вам со своей стороны послать туда офицера. Полезно бы было, чтобы французские офицеры осмотрели различные области Турции. Они могут объяснить, как я желаю быть полезным султану; это послужит к расположению умов в нашу пользу; а вы получите важные сведения, которые и мне передадите. Одним словом, я искренний друг Порты и желаю ей быть полезен по возможности; Вам должно действовать сообразно с этою целью. Я смотрю на объявление Турцией войны России, как на счастливейшее событие в теперешнем моем положении этих. Я Вам замечу, что в столь важных происшествиях, Вы обязаны принять более участия в делах бухарестского, боснийского и скутарийского пашей, с которыми Вы должны вести частую переписку».

Молдавские дела еще более побуждали меня дать несколько отдыха моим войскам; в это время диверсия войны России с Турцией принесла бы плоды, если бы действия турок были хорошо ведены, и мы с большею надеждою на успех открыли бы кампанию с наступлением весны. Русские между тем стали на кантонирквартиры около Ломзы. Каменский сдал начальство Беннингсену, которому на слово поверили, что он остался победителем, потому что он отразил отдельную атаку.

Наши дела шли лучше в Силезии, стране, вдвойне важной по своим многочисленным крепостям и по своему положению, относительно к Австрии. Крепость Глогау, атакованная вюртембергцами под начальством Вандама, сдалась тотчас по прибытии осадной артиллерии, составленной из орудий, взятых в Кюсринском арсенале. Бреславль долее противился. Этот большой город, населенный 60 000 жителей и построенный на обоих берегах Одера, был почти также обширен и важен, как Страсбург. Укрепления были не в отличном состоянии: профили их не сильны, а большая часть без одежды. Но при всем том, эта крепость была обнесена хорошими бастионными фронтами и имела для обороны 6 000 гарнизона и 60 000 жителей. Сначала генерал Тиле(12) упорно держался; два раза принц Ангальтский приближался с несколькими прусскими батальонами и с 5 или 6 000 вооруженных поселян верхней Силезии, чтоб его освободить. Благоразумные распоряжения Вандама и верность наших союзников восторжествовали над всеми препятствиями: с наступлением сильной стужи наполненные водою рвы замерзли. Вандам угрожал приступом; 7-го января город сдался на капитуляцию, а гарнизон в плен; мы взяли там 300 орудий. Бриг и Швейдниц подверглись той же участи. Последняя из этих крепостей, составлявшая неоднократно цель военных действий при Фридрихе Великом, пала теперь в молчании после кратковременной обороны, и Европа даже не заметила её падения. Известие об этих победах утешило меня в неудачах Пултуской кампании; я мог надеяться, что они сильно подействуют на Австрию, лишив ее надежды быть поддержанною со стороны Силезии.

Главные армии недолго наслаждались ожидаемым ими покоем на своих зимних квартирах. Чтобы распространить круг моего продовольствия и преградить неприятелям доступ к Данцигу, я направил корпус Бернадотта к Эльбингу. Ней должен был прикрыть интервал, нас разделявший, расположившись в Млаве; но недостаток жизненных припасов и чрезмерная деятельность побудили его выйти оттуда и подвинуться к Гейльсбергу. Беннингсен, устроив снова свою армию и надеясь на скорое присоединение двух дивизий, шедших к нему из резервного корпуса, тронулся в половине января. Некоторые утверждают, что, получив повеление употребить все возможные усилия для прикрытия Кёнигсберга, единственного пункта, остававшегося еще во власти короля и последнего его убежища, он был побужден расположением Нея двинуть свое правое крыло, чтобы прикрыть дорогу к столице; другие полагают, что смелое движение 6-го корпуса подало ему надежду разбить его. Как бы то ни было, он решился ударить на этот корпус, и хотя подобное действие вводило его армию в ложное стратегическое положение, но неоспоримо и то, что при разобщении наших сил, образовавшемся через движение Нея, это предприятие могло сделаться для нас гибельным, если бы оно было выполнено искуснее и смелее.

Оставив на Нареве генерала Эссена с одною дивизией, к которой присоединились еще две, прибывшие из молдавской армии, Беннингсен двинулся с остальными 7-ю дивизиями через Бишофштейн и Гейльсберг на Гутштадт; независимо от этих дивизий три лёгкие бригады генералов Барклая, Багговута и Маркова(13) составляли авангардный отряд под начальством князя Багратиона. Прусский корпус Лестока последовал за ними, двинувшись через Шиппенбейль и Бартенштейн к Прейсиш-Эйлау. Ней бы погиб, если бы русская армия направилась из Иоганисбурга в Нейденбург; но, вместо того, чтоб напасть на тыл его корпуса, растянутого на расстояние 25 лье в полковых колоннах, Беннингсен сделал большой обход, чтоб атаковать Нея с фронта и отбросить его на линию его отступления: эта ошибка дала Нею возможность сосредоточить свои силы в превосходной позиции при Гйльденбурге. Бернадотт, извещенный вовремя о приближении неприятеля, собрал свой корпус у Морунгена, где и был атакован 25-го января русским авангардом. Он отбросил неприятеля к Либштадту. Но так как этот авангард был потом поддержан главными силами русской армии, то Бернадотт должен был отступить к Страсбургу; Беннингсен последовал за ним через Остероде до Лобау.

Эти происшествия были неприятны для меня, потому что они вынуждали меня начать кампанию посреди зимы; стужа была жестокая; по Висле и Нареву шел сильный лед, который легко мог снести наши мосты; земля покрылась снегом; наши магазины были не слишком изобильны; если бы даже они были наполнены, то мы не имели бы средств перевозить продовольствие: правда, что старая Пруссия — страна прекрасная и изобильная, и не уступает ни одной из европейских в плодородии.

Я ждал возвращения весны и опасался возобновления того, что было под Пултуском, в случае оттепели. Я не хотел испытать участи Карла XII под Полтавой. Но вскоре я заметил возможность обратить эти обстоятельства к нашей выгоде, ибо мне представлялся снова случай отрезать и уничтожить неприятельскую армию. Я послал Бернадотту приказание продолжать завлекать неприятеля к Висле. Точкой опоры должен был служить ему небольшой корпус, образованный в Торне маршалом Лефевром. Все прочие корпуса получили приказание выступить с квартир. 31-го января корпус Ланна собрался в Броке, Даву в Мышнице, Сульт и кавалерия в Вилленберге, а Ожеро в Нейденбурге; наконец и корпус Нея приблизился к Нейденбургу, где я назначил мою главную квартиру. Корпус Ланна остался на Нареве, чтоб прикрыть мой тыл и удерживать войска, оставленные русскими на этой реке. С остальными четырьмя корпусами и кавалерией, я решился зайти в тыл Беннингсена, надеясь так же разбить его, как пруссаков при Иене.

Мы тронулись 1-го февраля, а 3-го я прибыл в Алленштейн с кавалерией и войсками Сульта, Ожеро и Нея; Даву прибыл в Вартенберг. Все казалось содействовало исполнению моего намерения. Беннингсен, очертя голову, спешил в расставленные сети; все его внимание было обращено на Бернадотта, которого он жарко преследовал, слепо стремясь к своей погибели; но несчастный для нас случай открыл ему глаза и лишил меня плодов одного из лучших моих соображений. Адъютант, отправленный от Бертье к Бернадотту, был перехвачен казаками. Его бумаги, которых он не уничтожил, открыли русским наши намерения и угрожавшую им опасность. Они поспешили усиленными маршами восстановить свои сообщения. К этому несчастию надобно прибавить еще и то, что Бернадотт, не получив моих приказаний, не исполнил ничего, что ему было предписано.

Мы столкнулись 3-го с русскими, готовыми к принятию боя, в Янкове; их левое крыло упиралось в Алле. Пруссаки, двинувшиеся правее, сосредоточились у Остероде. Однако я еще не отчаивался обойти левое крыло неприятелей. Я расположил главные силы против их фронта у Янкова, а правое крыло, под командой Сульта, направил по правому берегу Алле к Бергфридскому мосту, который находился за их флангом. Если бы Сульт успел выйти через Бергфрид в тыл русским, то дело было бы решительно; но они так упорно защищали мост, что мы не могли овладеть им ранее ночи. Беннингсен воспользовался темнотой, чтоб отступить к Вольфсдорфу.

Досадуя, что неприятель в другой раз ускользнул, я решился, по крайней мере, сильно преследовать его. Он продолжал отступать через Фрауэндорф и Ландсберг к Прейсиш-Эйлау. Его арьергард, опрокинутый 4-го и 5-го в небольших стычках, понес довольно значительный урон 6-го, в более важных делах при Гофе и Ландсберге. Правда, что он там держался с удивительною стойкостью против великого герцога Бергского, который пускал в дело свои бригады одну за другою через дефиле болотистого ручья. Наконец кирасиры врубились, уничтожили два батальона и взяли 1500 пленных.

Быстрое отступление русских оставляло пруссаков одних. Лесток сначала хотел пробиться на Денпен, но его авангард был встречен 5-го у Вальтерсдорфа корпусом Нея, который уже перешел Пассаргу у Деппена. Он храбро сражался; в особенности отличилась кавалерия Рош-Эймона(14); но, имея дело с гораздо превосходящими силами, этот авангард был совершенно разбит и потерял 16 орудий и множество пленных. Главные силы прусского отряда только усиленными переходами избежали совершенного уничтожения; они перешли Пассаргу в Шпандене и прибыли 7-го в Гуссенен, между Прейсиш-Эйлау и Цинтером.

Русские остановились в позиции за Прейсиш-Эйлау. Их арьергард, расположенный впереди города, был 7-го опрокинут после кровопролитного боя, равно славного и для генералов Маркова и Барклая, начальствовавших русскими, и для атаковавшей их пехоты корпуса Сульта. 18-й линейный полк дорого заплатил за небольшую высоту около Тенкнатена; мы овладели ею после неимоверных усилий. Бой в самом городе Эйлау был не менее упорен. Барклай-де-Толли, поддержанный дивизией князя Голицына(15), два раза занимал его даже посреди ночной темноты, и уже только при третьей атаке уступил натиску дивизии Леграна. Мы заняли город позже 8 часов вечера. Мюрат расположился в виду неприятеля, и донес мне, что он отступает. Потеря Эйлау делала это предположение вероятным. Я поверил этому и заснул, до крайности утомленный (я проводил по 20 часов в сутки в движении или занятиях после выступления из Варшавы). Я, однако, проснулся до рассвета и объезжал войска в то самое мгновение, когда ужасная канонада загремела у Эйлау. Я спал, можно сказать, под огнем русских батарей, введенный в заблуждение донесениями Мюрата.

Армия шла уже целую неделю без магазинов, посреди льдов и снегов; войска Сульта ночью ворвались на штыках в Эйлау; грабеж в таком случае неизбежен. Половина полков рассыпалась по домам; их пробуждение было ужасно. Я ожидал на другой день генерального сражения, но полагал, что оно произойдет далее: отступление неприятеля из города, прикрывавшего большую часть фронта поля сражения, заставляло верить донесению Мюрата. Решившись дать сражение, русские полководцы почувствовали, что им было весьма важно снова взять город, защищаемый одним корпусом Сульта, ослабленным до 18 000. Даву, который сначала направился на Домнау, получил приказание приблизиться к моему центру. Нею приказано было идти к Крёйцбургу. Я велел Ожеро прибыть сколь возможно поспешнее для поддержания Сульта, и расположил мою гвардию на кладбище. Даву получил новое приказание свернуть влево и войти в общую линию; Нею предписано было двинуться вправо. Бернадотт находился еще в двух переходах от нас. Это замедление произошло от того, что перехватили офицера, который вез к нему мои приказания. Это происшествие доказало мне необходимость вести переписку по особому ключу, которую я ввел позже. Русская армия занимала правым крылом Шлодиттен, а левым — Клейн-Заусгартен. Она простиралась до 80 000. Беннингсен сделал некоторые перемены в её организации: он соединил кавалерию, которая состояла при дивизиях, и расположил ее на флангах и в резерве; пехота построилась в две линии, частью развернутым фронтом, частью в колоннах к атаке. Резерв, составленный из 4-й и 7-й дивизий, образовал две густые колонны позади центра, имея слева 28 эскадронов, под начальством князя Голицына. Вся конная артиллерия (около 60 орудий) была собрана для образования недостающего резерва. Артиллерия, бывшая при дивизиях и состоявшая из 150 батарейных и 250 легких орудий, была размещена вдоль фронта обеих линий.

Эйлау лежит в несколько холмистой долине, окруженной с трех сторон, более перерезанною местностью, и пригорками, между которыми находится множество озер, которые покрылись от мороза столь крепким слоем льда, что на них можно было действовать всеми родами оружия; они были покрыты снегом, и потому, не замечая их, на поверхности их производили даже кавалерийские атаки. Наша позиция командовала неприятельскою; только на левом фланге он имел преимущество Заусгартенских высот, которые, впрочем, он весьма недолго занимал, потому что они были слишком удалены от места расположения главных сил.

Исключая артиллерию, наши силы были равны; впрочем трудно было, чтобы Ней успел получить посланное к нему приказание и вступить в дело. Даву мог также не ранее полудня принять участие в сражении. Итак, неприятель имел большой перевес. Однако я надеялся одержать победу, рассчитывая на упадок духа армии, преследуемой по пятам четыре дня. Но русский солдат особенно замечателен в превратностях счастья: на другой день поражения у него та же стойкость, как и на другой день победы. Они сражались как исступлённые. Я должен и своим войскам отдать справедливость; они делали чудеса. Сульт один выдержал первый натиск неприятеля; только герои Аустерлицкие могли отразить подобный удар. Сверх того многочисленность неприятельской артиллерии была для нас гибельна, и я понял, что уже миновала та пора, когда можно было покорить страну с 40 орудиями, как при Маренго.

Сульт понес уже значительный урон, когда 7-й корпус дебушировал, чтобы, по предназначению своему, занять место в нашем центре в атаковать центр неприятельский. Кавалерия Мюрата, усиленная дивизией Сент-Илера из корпуса Сульта, приняла вправо, чтоб облегчить присоединение Даву. Снег падал такими большими хлопьями, что воздух совершенно потемнел: в двух шагах ничего не было видно.

Между тем как Тучков удерживал у Эйлау дивизию Леграна, генерал Дохтуров выдвинул две густые резервные колонны против корпуса Ожеро; дивизия Эссена старалась взять его во фланг. К несчастью этот корпус, вовсе неожиданно, попал между русским кавалерийским и пехотным резервами; это заметили только тогда, когда эскадроны их смешались с 1-ю дивизией. Ожеро хотел построиться в каре: но уже было поздно; притом же намокшие ружья не стреляли, и войска наши, окруженный со всех сторон и обстреливаемые 40 батарейными орудиями, сделались жертвою несчастной ошибки. Половина дивизии Дежардена пала под картечью, или была изрублена; дивизия Эдле(16) подверглась той же участи; первого убили, второй был тяжело ранен; Ожеро был также ранен пулею.

Чтобы хоть сколько-нибудь выручить Ожеро, я приказал Мюрату атаковать неприятельский центр всею резервной кавалерией. Дивизия Эссена была прорвана и вся масса нашей кавалерии пронеслась с дерзостью до 3-й линии русских, стоявшей тылом к лесу. Русская пехота смыкала свои ряды по мере того, как наша кавалерия ее теснила и прорывала; наконец, атакованные в свою очередь свежими войсками, наши эскадроны должны были отступить, потеряв д'Опуля, Дальмана, и других отличных генералов. Мой адъютант Корбино(17) был убит ядром. Возвращение сделалось столь же трудным, как и первые атаки, потому что русские, сомкнувшись, повернулись фронтом назад и наша кавалерия снова должна была пробиваться сквозь крепкие ряды русской пехоты.

Между тем, одна из русских колонн, опрокинувших Ожеро, преследовала остатки этого корпуса вдоль западной стороны Эйлау и проникла до кладбища, на котором я находился с гвардейскою батареей, имея в некотором расстоянии 6 батальонов старой гвардии, которая составляла мою последнюю надежду. Я приказал моему конвою, состоявшему из ста человек, напасть на фронт этой колонны, чтоб удержать её стремление и дать мне время сделать нужные распоряжения. Один батальон моих гренадер ударил в штыки на первый батальон русской колонны и остановил ее. Мюрат со своей стороны отрядил бригаду Брюйера(18); она бросилась во фланг русской колонны, которая в одно мгновение была прорвана и уничтожена. Это было слабое вознаграждение за поражение Ожеро, корпус которого так сильно пострадал, что после сражения я должен был его совершенно уничтожить, разместись слабые остатки его по другим частям армии.

В то время, как это происходило около Эйлау и в центре, Сент-Илер и часть кавалерии Мюрата боролись с переменным счастьем против левого неприятельского фланга, состоявшего из дивизий Сакена и Остермана, подкрепляемых дивизией Каменского. Дела уже начинали принимать дурной оборот; я горел нетерпением, ожидая появления Даву на правом крыле согласно с данным ему приказанием; одно это могло удержать победу. Наконец, в час пополудни, он явился на высотах, преследуя отступающие бригады Багговута и Барклая. Генерал Беннингсен, узнав, что левое крыло его обойдено и отступает, направил для поддержания его дивизию Кам