Book: Повседневная жизнь паломников в Мекке



Повседневная жизнь паломников в Мекке
Повседневная жизнь паломников в Мекке

Зегидур Слиман

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Репортаж из путешествия по святым местам

Повседневная жизнь паломников в Мекке

У каждой религии есть свои святыни. Святые места играют большую роль и в жизни мусульман, притом что ислам толкует их иначе, чем, скажем, православие и католицизм. Самого термина «святость» в нем в принципе нет. Арабский литературный язык, на котором выражено большинство религиозных понятий ислама, предлагает взамен слово Харам, означающее «святое, запретное» (в первую очередь для неверующих и иноверцев). От того же корня, кстати, образовано название женской половины в доме мусульманина (рус. гарем от араб, бейт аль-харим) — закрытая для посторонних глаз святая святых мусульманской семьи. Есть, правда, еще слово кудс, означающее «святой, чистый», но оно восходит к ближневосточной христианской традиции. Поэтому и называют им такие христианские понятия, как Святой дух (Рух аль-Кудс), Библию (аль-Китаб аль-кудс), причастие (сирр аль-кудс), обедню или мессу (куддас). Это же слово стало определением святого города трех конфессий Иерусалима, который арабы называют аль-Кудс.


Повседневная жизнь паломников в Мекке

Разные общины и течения мусульман поклоняются своим святыням. Например, у шиитов такую роль играет Кербела с мавзолеем убитого Омейядами третьего имама Хусейна (ум. 680), память которого ежегодно отмечают 10 мухаррема. Имеются и общие для всего мирового сообщества мусльман (уммы) святилища. К ним относятся благородные святыни (аль-Харам аш-шариф) Мекки, Медины и Иерусалима, прежде всего двух первых, которые арабы называют просто «два святых города» (аль-Хара-ман). Причина этого проста. Именно здесь прошла жизнь пророка Мухаммеда, возвестившего людям божественное Откровение ислама. Мекка считается символическим центром всего исламского мира (дар аль-ислам). Пять раз в день, совершая молитву, мусульмане поворачиваются в сторону Мекки с ее главным святилищем храмом Каабы. Большинство ритуалов ислама ориентировано на нее. Даже после смерти тела мусульман в могиле должны быть повернуты лицом к Каабе. Туда же смотрят кыблы всех мечетей мира. Ежегодно в Мекку съезжаются совершить паломничество (хадж) миллионы мусульман.

Для иноверцев вся территория, на которой совершаются обряды паломничества, запретна. Закрытость мировой святыни ислама давно возбуждает любопытство Европы. С эпохи Средневековья и Возрождения отдельные путешественники пытались проникнуть в Мекку. Первым христианином, пробравшимся сюда под видом правоверного хаджи, был в 1503 году итальянский авантюрист Лодовико ди Вартема. В 1814–1815 годах немец Иоганн Людвиг Буркхардт посетил Мекку под видом шейха Ибрахима аш-Шами, арабского купца из Сирии. Немало шума наделала в 1855 году книга о хадже Ричарда Бёртона, английского моряка, побывавшего в 1853 году в Мекке и Медине под видом паломника. Позднее он перевел на английский язык эротические сказки «Тысячи и одной ночи» и «Камасутру». В 1884–1885 годах Джидду и Мекку посетил голландский исламовед Христиан Снук-Хюргронье. Чтобы попасть в Мекку, отдельные ученые даже принимали ислам. В начале XIX века так поступил немецкий ученый Ульрих Яспер Зеетцен.


Повседневная жизнь паломников в Мекке

До недавнего времени путешествие в Мекку было сопряжено с массой неудобств и опасностей: уже после совершения хаджа Зеетцена убили в 1811 году в Южной Аравии, Буркхардта не раз грабили бедуины, Снук-Хюргронье под угрозой разоблачения и смерти пришлось бежать из Мекки. За последние полвека в Мекке (но не в мире) настали, наконец, более спокойные времена. Уровень комфорта неизмеримо вырос. Если прежде величайшим удобством в караване паломников был верблюд, то сегодня хаджи среднего достатка всего за несколько часов переносятся к святыням ислама на самолете. Джидда на берегу Красного моря стала большим современным портом. Мекка связана с Западом и Востоком сетью шоссе. Сама Мекка пришла в Европу не только в текстах, но и на фотографиях и в видеозаписях, через прессу, телевидение и Интернет. С другой стороны, массовая культура (не без помощи китайского производства) достигла самых отдаленных уголков исламского мира.


Повседневная жизнь паломников в Мекке

Состав паломников тоже меняется. Конечно, основную массу их по-прежнему составляют простые верующие, ищущие в хадже личного спасения и выполнения одного из важнейших обязанностей своей религии. Но среди мусульманских интеллектуалов, которые привыкли не только совершать обряды хаджа, но и размышлять о них, появились новые люди. Со Средних веков описание паломничества было прерогативой ученых мужей из числа мусульманской духовной элиты, так называемых улемов. Они выработали отдельный жанр записок о путешествии к святым местам (рихля), классические образцы которого можно найти у арабских путешественников из мусульманской Испании и Северной Африки XII–XIV веков Ибн Джубайра и Ибн Баттуты. Нечего и говорить, что для широкой публики такие сочинения, как и труды их «коллег»-исламоведов, оставались непонятны. Среди паломников нашей эпохи оказались незнакомые с этой традицией представители поп-культуры — светские писатели, журналисты и просто репортеры.

Дети XX века, они внесли в описание паломничества немало скепсиса, иронии, но и живости впечатлений. Одним из таких паломников в 1949 году был алжирский писатель Катеб Ясин. Книгу его соотечественника, написанную через сорок лет после путевых заметок Ясина, мы представляем сегодня на суд российского читателя. Впервые она вышла в свет на французском языке в парижском издательстве «Hachette» в 1989 году. Ее автор — журналист алжирского происхождения Слиман Зегидур, неплохо известный французской публике ведущий программ по вопросам ислама и Ближнего Востока телекомпании TV-5 Monde. Зегидур принадлежит к поколению, выросшему в период крушения колониальных империй и пробуждения Арабского Востока. Он родился 29 сентября 1953 года в горной деревушке в Баборской (Малой) Кабилии — берберском районе Алжира за несколько месяцев до начала кровопролитной гражданской войны, известной сегодня как Алжирская революция 1954–1962 годов. Его земляки-кабилы часто говорят со страниц его книги.

С 1974 года Зегидур работает в Париже и живет в его пригороде Виль-Жюиф. Еще в Северной Африке он связал свою судьбу с журналистикой, устроившись в 1970 году фотохудожником в берберском журнале «М’кидеш» в городе Алжире. Во Франции он работал в еженедельниках «La Vie», «Le Monde diplomatique», «Telerama». Полемические статьи Зегидура о мусульманской эмиграции в Западной Европе, арабо-израильском споре вокруг Иерусалима, значении христианства для современной европейской культуры, недавнем скандале вокруг карикатур на Мухаммеда в европейской прессе, короче, на самые разные злобрдневные темы религиозных меньшинств в различных уголках мира, от Латинской Америки до России печатались во Франции и за рубежом — в католической прессе Парижа, испанской газете «El Pais», американском журнале «National Review» и т. д. Своей популярности он обязан таланту репортера и умению передать живым и доступным языком наболевшие вопросы современности.

Свою первую книгу Зегидур выпустил в Париже в 1979 году. Это фотоальбомом об алжирцах во Франции «Новые иммигранты». Зегидур немало занимался историей возникновения светской литературы на арабском языке, посвятив этому свою вторую книгу «Арабская поэзия между исламом и Западом» (1982). Всего он опубликовал 6–7 книг и брошюр, включая эссе 1990 года «Чадра и знамя» о том, как французский закон снимает с мусульманок платки, а также альбом художественных фотографий о мусульманской молодежи, вышедший в 1993 году под названием «Человек, который хотел встретиться в Богом». В своих выступлениях Зегидур нередко (и справедливо) упрекает французов за уничтожение ими традиционной культуры колониального Алжира. Не жалует он и власти независимого Алжира, социалистические эксперименты которых в 60-е годы разорили его семью и отняли у его родной деревни Изерраген ее берберское имя. Однако благодаря «проклятому колониальному и социалистическому прошлому» он выучил в детстве два-три языка, прекрасно говорит и пишет на французском и литературном арабском.

С конца 90-х годов все большее место в творчестве Зегидура занимает ислам. Принадлежа по языку, образованию и культуре к светской франкоязычной интеллигенции поколения конца 60–70-х годов XX века, подобно сотням тысяч других арабских эмигрантов во Франции, он видит в нем связь с навсегда покинутой родиной. Для Зегидура ислам — это и еще и средство утверждения своей франко-алжирской мусульманской идентичности. По его собственным словам, он стал французом силою обстоятельств — «по выбору». Вместе с тем в его работах и в книге, которую вы держите в руках, нельзя не заметить стиля его поколения и эпохи — студенческих волнений 1968 года, сексуальной революции, ниспровержения авторитетов интеллектуалами вроде Мишеля Фуко и Пьера Бурдье. В поисках путей возвращения к Богу и обретения самого себя Зегидур совершил в 1987 году индивидуальное малое паломничество в Мекку (то, что в исламской традиции называется арабским словом умра), а в следующем году — полный хадж.

В результате этих путешествий по святым местам ислама свет увидели еще две книги — «Повседневная жизнь в Мекке от Мухаммеда до наших дней» (1989) и прекрасно иллюстрированная «Мекка в сердце паломничества», которую он издал в соавторстве с фотохудожником Али Мароком в 2003 году. Первая из них стала во Франции чуть ли не бестселлером и удостоилась премии «Клио» за лучшую историческую публикацию на французском языке. Но для русского читателя сегодня она интереснее как отчет о событиях двадцатилетней давности. Это именно репортаж о паломничестве, порой с точностью до часа и минуты, как видно из подзаголовков отдельных глав. Зегидуру не откажешь в эрудиции. Время от времени автор пускается в рассуждения о событиях прошлого и людях, действовавших в тех же местах, что он посетил, на протяжении полутора, а то и двух с половиной тысячелетий. При этом он забирается в такие дебри, что неизбежно допускает отдельные ошибки. Справедливости ради стоит отметить, что их у него немного.

По образованию Зегидур журналист и немного политолог. Он ведет семинары по геополитике религий в Институте международных и стратегических исследований в Ментони-Пуатье. Источники, на которые он ссылается, он обычно берет из не всегда надежных «третьих рук». Поэтому ему ничего не стоит перепутать отдельные даты, например, путешествий Ибн Джубайра из Гранады в Мекку в 1183–1185 годах или времени правления Эйюбидов в Дамаске, число преданий-хадисов в знаменитом сборнике аль-Бухари. Порой он ошибается в именах. Самый обидный ляпсус такого рода — это перевирание имени Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба, исламского богослова-реформатора XVIII века, имя которого дало название движению ваххабитов, безуспешно пытавшихся вернуть Аравию к простоте и пуританской бедности ислама времен пророка Мухаммеда. Его Зегидур упорно путает с отцом улема Абд аль-Ваххабом. Попутно автор совершил обрезание над Снуком-Хюргронье, превратив его в мусульманина, а Шаджарат ад-Дурр, египетскую султаншу из династии мамлюков, «трансвестировал» в мужчину.

Заголовок книги Зегидура обещает рассказ о жизни Мекки на протяжении четырнадцати столетий, от жившего в VI–VII веках пророка Мухаммеда до конца XX века. Такая огромная задача автору явно оказалась не по плечу. В работе действительно немало исторических анекдотов, имен и событий, но в целом история мусульманского паломничества в книге не получилась. Зегидуру не удалось вывести мекканцев времен Мухаммеда. Того, кто будет искать в его книге средние века, и даже новое время, ждет разочарование. Постоянно сталкиваешься с анахронизмами, возвращающими автора и читателя в конец XX века. А вот современность у Зегидура явно удачно схвачена. Что не говори, а наиболее захватывающе читаются не забавные исторические анекдоты, а разделы книги об уже уходящей в историю эпохе «холодной войны» рубежа 80–90-х годов XX века — отчет о том, что автор видел и слышал сам, изложенный не без юмора, с лирическими отступлениями, вызванными видами древних святынь. Здесь Зегидуру мало равных.

Современному русскоязычному читателю не хватает именно хороших описаний паломничества в Мекку, совершающихся в наши дни. В России уже нет того книжного «голода» публикаций о религии, как во времена «холодной войны», когда писалась книга. Еще в 90-е годы положение радикальным образом переменилось. С распадом Советского Союза и прекращением в России преследований всех религий, включая ислам, в страну хлынул поток миссионерской литературы, в том числе и исламской (вроде саудовской дава, красочные примеры которой приводит Зегидур). Отечественной рынок давно (и с избытком) насыщен ликбезом, а также переизданиями устаревших дореволюционных трудов вроде путаной компиляции об обрядах и законодательстве шиитского ислама H. Е. Торнау, сочинений об опасностях исламизма в еропейских колониях Альфреда Ле Шателье или Н. П. Остроумова. Вдумчивому читателю можно посоветовать русские переводы отдельных средневековых книг путешествий, например Ибн Джубайра (1984).

При чтении книги-репортажа Слимана Зегидура неспециалист может столкнуться с одним затруднением. Дело в том, что автор ее отталкивается исключительно от своего личного опыта, дневников и воспоминаний. Он не ставил своей целью систематического описания обрядов паломничества. Чтобы помочь читателю сориентироваться в порой сложных деталях хаджа, не пропустив ни одной важной подробности жизни благочестивого хаджи, мы решили включить в это введение краткое изложение основных обрядов паломничества, соотнеся их с мусульманским религиозным календарем. Основное внимание в этом кратком вводном очерке обращено на современность. При этом мы попытались рассказать о историческом развитии хаджа, отметив корни его обрядов, обозначив изменения, произведенные пророком Мухаммедом и поклонениями ученых-улемов в ритуале паломничества в Мекку, иными словами, восполнить историческую часть путешествия к святым местам ислама, что не совсем удалось Слиману Зегидуру.

Монотеистический переворот, произведенный Мухаммедом в Аравии, имел целью не уничтожить дотла доисламские верования арабов, а переосмыслить их с точки зрения монотеизма. Ритуал хаджа, как верно заметил в своей книге Зегидур, восходит к древним языческим обрядам, значение которых сегодня настолько забылось, что с трудом поддается объяснению. Характерно, что после окончательного покорения Мекки мусульманами в 630 году права совершать паломничество к Каабе добивались язычники и даже арабы, принявшие иудаизм и христианство. Обряды хаджа в исламе начали формироваться после того, как пророк Мухаммед уже после своего переселения в 622 году из Мекки в Ясриб (названный в честь этого события городом пророка, Мединой) порвал связи с иудеями. После этого он предписал правоверным во время молитвы обращаться не к Иерусалиму, а в сторону Каабы (кыбла). Основные обряды хаджа были установлены пророком незадолго до кончины, во время так называемого прощального паломничества 632 года.

Кроме паломничества ислам заимствовал и переосмыслил принятый у арабов-язычников лунный календарь. Все обряды большого паломничества или хаджа совершаются во вторую неделю его последнего двенадцатого месяца, который сохранил доисламское название месяца паломничества (араб, зу-ль-хиджа). В любое другое время года паломничество к Мекке также возможно, но уже не как хадж, а малое индивидуальное, которое наш автор совершил в 1987 году. Оно называется по-арабски умра и входит в состав хаджа, если падает на время его ежегодного проведения. Первым прецедентом совместного совершения малого и большого паломничеств был прощальный хадж Мухаммеда 632 года. Паломничество вошло в число так называемых пяти столпов веры. Согласно букве шариата оно безусловно обязательно для всех верующих, кто может его совершить без вреда для здоровья, состояния или ущерба для близких. В жизни разных мусульманских регионов были периоды, когда хадж был невозможен и потому необязателен (например в эпоху «железного занавеса» в СССР).


Ритуал паломничества был детально разработан средневековыми мусульманскими улемами уже после смерти Мухаммеда. Подобно молитве хадж и умра требуют предварительного ритуального очищения. Добравшись до границ священной территории вокруг Мекки, верующий должен выполнить ряд очистительных обрядов, включающих в себя полное омовение всего тела (гусль) в отличие от малого омовения — вуду, предшествующего совершению молитвы), обрезание волос и ногтей. Перед этим необходимо обратиться к Богу, произнеся формулу (тальбия). «Вот я перед Тобой! Нет у Тебя сотоварища! Вот я перед Тобой! Воистину, хвала Тебе, милость и могущество! Нету Тебя сотоварища!» Она повторяется при вступлении в Мекку и посещении всех главных святынь паломничества. Фраза эта в переводе, а то и в арабским оригинале часто звучит со страниц книги, создавая неповторимый лейтмотив путешествия к святым местам ислама. Ритуал очищения проводят в определенных мусульманским преданием местах — микат, например в Джидде.



Очистившись, паломник надевает специальное одеяние, состоящее из двух кусков белой материи. Один оборачивают вокруг бедер, другой набрасывают на плечи. Эта одежда, как и состояние паломника по-арабски называются ихрамом. Голова мужчин не должна быть ничем покрыта. Для паломниц необходимым дополнением к ихраму считается закрывающее голову покрывало. Чтобы обряды паломничества не потеряли своей силы, необходимо тщательно следить за чистотой ихрама. Каждый паломник не может торговать, вступать в супружеские отношения с женой, проливать чью бы то ни было кровь (даже комара!), стричься, бриться и умащаться благовониями, пока он не завершит всех обрядов большого или малого паломничества и не вернется к обычной жизни. Внутренний смысл ограничений и запретов на время паломничества заключается во временном отказе от мирских дел с тем, чтобы сосредоточить все помыслы на Аллахе и жизни будущего века в том облике, в котором верующие предстанут перед Аллахом в Судный день воскресения.

После принятия ихрама паломники входят в Заповедную мечеть (аль-Масджид аль-Харам), во дворе которой находится главное святилище ислама и цель паломничества Кааба. Обе святыни носят также общее имя Харам, как их нередко называет Зегидур. Заповедная мечеть была построена уже после смерти Мухаммеда в правление его сподвижника второго халифа Омара в 638 году. Однако судить о ее первоначальном виде сегодня нельзя. В основе своей современное здание было построено на пожертвования султанов Османской империи в 1570 году. С 1955 года до конца XX века власти Саудовской Аравии значительно перестроили и расширили мечеть. Теперь ее площадь 309 квадратных метра, над Харамом высятся девять 9 5-метровых минаретов. Зегидур горько сетует на безвкусицу саудовской переделки. Понять его можно, но, к сожалению, частые перестройки — общая судьба всех святилищ мира. Иначе Харам был бы просто не в состоянии вместить верующих со всего мира. В дни хаджа в Заповедной мечети могут находиться более миллиона человек.

Еще чаще менялась знаменитая Кааба. По верному замечанию Зегидура, это не вполне куб, как переводится с арабского ее название. Высота здания (ок. 15 м) больше неравного основания 12x10 метров. В восточный угол Каабы на высоте примерно 1,5 метра вделан Черный камень. Мусульмане верят, что первоначально он был белым яхонтом рая, посланным с небес Адаму, но потом почернел из-за грехов мира. В настоящее время это три соединенных вместе обломка черновато-красного цвета, заключенные в серебряную оправу. В прошлом его судьба была более бурной. Черный камень не раз пытались уничтожить как памятник идолопоклонства, а в 929 году крайние шииты-карматы увезли его из Мекки, после чего вернуть его удалось лишь через 20 лет. Последние потрясения вокруг святыни случились в 1980 году, когда Каабу с Заповедной мечетью захватила группа объявившего себя мессией — махди Абдаллаха аль-Кахтани. Через две недели мечеть была взята штурмом и мятежники уничтожены. Обзор этих волнующих событий читатель найдет в самом конце книги Зегидура.

После того как в 630 году Каабу очистили от идолов, внутри нее нет предметов поклонения, только списки Корана. В настоящее время внутри пол и нижняя часть стен святилища выложены мрамором, выше стены и потолок обиты красным шелком. Крышу поддерживают три колонны. В северо-восточной стене на высоте около 2 метров проделана дверь. Снаружи Кааба покрыта иссиня-черным покрывалом (кисвой), которую ежегодно меняют во время хаджа. Вокруг Каабы находится целый ряд памятников, связанных как с Мухаммедом, так и с легендарными героями Корана и Ветхого Завета Авраамом-Ибрахимом, Исмаилом и Агарью-Хаджар. Пожалуй, Зегидур слишком подробно останавливается на этих «доисторических» персонажах. Вместе с тем без знания общих авраамических корней ислама, христианства и иудаизма, и в особенности их мусульманского толкования, невозможно разобраться в смысле обрядов паломничества. Они играют здесь роль подобную библейским сюжетам в европейской и русской живописи.

Важнейшие эпизоды «священного предания», связанные с Харамом, вокруг Каабы следующие. Весь ритуал хаджа по сути воспроизводит разные эпизоды жизни семьи Ибрахима. Паломники повторяют действия Хаджар, которая семь раз пробежала между холмами Сафа и Марва в поисках воды для младенца Исмаила, а, вернувшись к сыну, обнаружила, что рядом с ним забил источник Земзем, открытый по воле Аллаха ангелом Джибрилем. Они с благоговением вспоминают, как Ибрахим вместе с Исмаилом восстановил разрушенную потопом Каабу, боролся с дьяволом и принес в жертву Аллаху ягненка вместо сына в долине Мина. У северо-восточной стены Каабы находится полукруглая стена, отгораживающая хиджр Исмаил — запретное место, где, по легенде, похоронены Исмаил со своей матерью Хаджар. Напротив двери в Каабу находится макам Ибрахим — сооружение, содержащее камень, на котором якобы стоял Ибрахим, когда восстанавливал Каабу. На нем чудесно запечатлены следы человеческих ног.

Совершающий малое паломничество обходит Каабу, молится, пьет воду из Земзема и семь раз пробегает между холмами Сафа и Марва. Если за умра не следует хадж, паломник прерывает ихрам, обрезав себе прядь волос. В случае хаджа некоторые обряды малого паломничества повторяются, в частности ритуальный семикратный обход Каабы (таваф). Он начинает большое паломничество при вступлении достигших ихрама правоверных в Мекку и кончает ее (таваф аль-вада). Паломник должен войти в Заповедную мечеть с правой ноги через Ворота мира (Баб ас-салам). Подойдя к Черному камню, он целует его или касается рукой. Идти нужно близко от стены по часовой стрелке. Первые три круга следует пробежать трусцой, остальные круги — шагом. В заключении паломник подходит к входу в Каабу, поднимает правую руку и просит прощения за прегрешения. За этим следует молитва. Женщинам рекомендуется совершать обход отдельно от мужчин, по внешнему кругу Каабы. Это предписание, однако, обычно нарушается.

Совершив таваф, паломник поднимается на холм Сафа, где, обернувшись лицом к Каабе, молится, а затем спускается до столба у подножия холма, от которого бежит до другого столба у холма Марва, после чего поднимается на этот холм. Там он произносит молитву и возвращается на Сафа. Этот обряд, называемый сай, выполняют семь раз подряд. В случае собственной немощи паломник может заместить его искупительной жертвой. В месяц паломничества описанные выше обряды выполняют 7 зу-ль-хиджа. На следующий день — яум ат-тарвия (от арабского глагола равва — напоить), — паломники запасаются водой и отправляются через небольшие, вытянутые с запада на восток долины Мина и Муздалифа к долине Арафата. Часть из них проводит ночь с 8-го на 9-е зу-ль-хиджа в долине Мина, остальные располагаются в долине Арафата в 20 километрах от Мекки. Чтобы попасть в долину, процессия паломников должна миновать проход Мазамайн и столбы, обозначающие границу священной территории Мекки (Харсш).

В полдень 9-го зу-ль-хиджа начинается центральный обряд хаджа — стояние (вукуф) у горы Арафат. Место предстояния находится перед скалой высотой 60 метров, носящей название Джабаль ар-Рахма или Джабаль Арафат. По мусульманскому преданию, именно у этой горы встретились изгнанные из рая Адам и Ева. На восточном склоне скалы вырублена лестница, ведущая к выстроенному на ее вершине минарету. На 60-й ступени лестницы устроена площадка, с которой читается проповедь. Стояние 9-го зу-ль-хиджа продолжается до захода солнца. Затем паломники бегом возвращаются (ифада) в долину Муздалифа. Здесь у ярко освещенной мечети читают вечернюю и ночную молитвы. 10 зу-ль-хиджа (яум ан-нахр) после утренней молитвы паломники направляются в долину Мина, где бросают семь камешков, подобранных в Муздалифе, в последний из трех столбов (джамрат аль-акаба), символизирующий Иблиса, некогда преградившего здесь путь Мухаммеду. За этим обрядом следует жертвоприношение купленных тут же животных.

10 зу-ль-хиджа считается важнейшим мусульманским праздником, который отмечают во всем мусульманском мире. Это знаменитый праздник жертвоприношения (ид аль-адха), более известный в России под названием Курбан-Байрам. Праздник может длиться 3–4 дня. Он отмечет конец хаджа. В это время паломники приносят жертвы в долине Мина в память о жертвоприношении Ибрахима. Каждый свободный мусульманин, имеющий средства на покупку жертвенного животного, должен сделать то же самое. Предание устанавливает норму: одна овца за каждого члена семьи. За группу до 10 человек включительно в жертву можно принести одного верблюда или голову крупного рогатого скота. Приносящий жертву обязательно поворачивается лицом к кыбле. Большую часть жертвенного мяса раздают неимущим, одна треть ее обычно идет на праздничное угощение своей семье. В дни праздника принято проводить много времени у могил предков, наносить визиты друзьям, надевать новую одежду, дарить подарки.

Обрив голову или обрезав прядь волос, паломники направляются в Мекку для совершения последнего обхода Каабы, по правилам, о которых уже говорилось выше. Те из них, кто не проводил умра в начале паломничества (хадж ат-таматту), совершают ритуальный бег между холмами Сафа и Марва. Эти обряды длятся с 11 по 13 зу-ль-хиджа. В религиозном календаре ислама их называют «днями сушения мяса (айям ат-ташрик). По давней традиции в конце этого праздника было принято вялить на солнце разрезанное на ломтики жертвенное мясо, которое заготавливалось впрок с тем, чтобы снабдить паломников провизией на долгий обратный путь. В наши дни скоростного транспорта в этом уже нет нужды, но название и вяление мяса по традиции сохраняются. В эти три дня паломники продолжают совершать жертвоприношения, посещают долину Мина, где бросают камешки теперь во все три столба, занимаются собственными делами. Совершивший хадж получает звание хаджи и право носить зеленую чалму.

Таковы вкратце обряды паломничества и их последовательность. В заключение необходимо сделать одно небольшое, но важное уточнение. Для Слимана Зегидура Мекка — это город без времени. На территории, ограждающей святыни хаджа и строго охраняемой сегодня властями Саудовской Аравии, оно остановилось навеки. Эта мысль рефреном проходит сквозь всю книгу. Похоже, здесь Зегидур ошибся. Его блестяще сделанный репортаж свидетельствует против такого заключения. Мекка меняется, пусть незаметно для окружающих ее современников, но ощутимо для истории и потомков. И дело здесь не только в современном антураже, технике и комфорте путешествия в нее, который, по верному замечанию автора, облетает как шелуха, как только паломники облачаются в белые одеяния ихрама. Вместе с паломниками в Мекке и в мире меняется общее восприятие святынь прошлого и религии в целом. Перемены эти пришлись на вторую половину XX века. Через двадцать лет после выхода книги Зегидура стало понятно, к чему они привели.

Так случилось, что многие герои Зегидура скончались вскоре после выхода в свет его книги. В 1989 году не стало Катеба Ясина. В том же году умер вызвавший столько гневных филиппик автора аятолла Хомейни в Иране. Скоропостижно скончался президент Турции Эврен. В том же году была окончена афганская война и начался вывод советских войск из страны. В 1990 году пришел конец режиму апартеида, а еще через год распался Советский Союз. В 1992 году не стало израильского политика Менахема Беггина, а в 2004-м его давнего врага лидера палестинского сопротивления Ясира Арафата. «Холодная война» ушла в историю. Положение мусульман в мире и сам мир сегодня уже не те, что были двадцать лет назад. Ваххабитское учение, долгое время определявшее государственную доктрину Саудовской Аравии, с воцарением в 2005 году брата покойного короля Фахда Абдаллаха ибн Абдель-Азиза приняло более умеренные формы. Власти страны от него отмежевались, и сегодня резкая критика Зегидуром ваххабитского королевства не более чем постепенно забывающееся прошлое. Произошли и более серьезные перемены.

Ниспровержение религиозных авторитетов, начавшееся в Европе в эпоху Просвещения XVIII века, достигло своего апогея в XX веке. В исламском мире эти перемены произошли позднее и пришлись в основном на конец позапрошлого и первую половину прошлого столетия. Ярким свидетельством подобных настроений служат слова классика алжирской литературы Катеба Ясина, которыми Зегидур начинает свою книгу. Они говорят о потере веры и разочаровании в ее идеалах. Сегодня все это в прошлом. Уже в конце минувшего столетия люди разуверились в светских ценностях западной цивилизации и в поисках спасения обратились к религии. Начался бурный исламский подъем, начало которого отмечено Исламской революцией в Иране 1979 года. Довольно долго религия считалась делом готовящихся к смерти стариков. С Ирана (а чуть позднее и афганской войны) исламское возрождение все более становится делом молодежи. Зегидур сам замечает это в начале книги, рассказывая, как быстро молодеет состав паломников в Мекку.

Уже через несколько лет после выхода книги Зегидура исламский подъем охватил восточные окраины распавшегося в 1991 году Советского Союза, прежде всего Северный Кавказ, Среднюю Азию, Поволжье. Из закрытой для посторонних глаз сферы частной жизни ислам вышел в общественную, приобрел важное политическое значение. Резко выросла численность мусульманских общин, мечетей и медресе. Что говорить, если в одном небольшом Дагестане год назад, в 2007 году, было 1756 зарегистрированных мечетей и 1910 мусульманских общин. С 1991 года из республик бывшего Союза и социалистического блока возобновилось массовое паломничество к святыням ислама в Саудовскую Аравию, причем на протяжении ряда лет все расходы советских паломников оплачивал король. Дипломатические отношения между обеими странами, кстати, были восстановлены еще 17 сентября 1990 года. Во время последнего хаджа в декабре 2007 года количество российских хаджи составило примерно 26 тысяч человек. Для сравнения отметим, что в 1987 году Мекку могли посетить всего 17 советских хаджи, более чем в тысячу раз меньше!

Возвращение ислама в Россию и российских мусульман в Мекку не означает, что надежды ваххабитов на возврат к «чистому» исламу времен пророка сбываются. Не говоря о том, что невозможно строить жизнь мирового сообщества современной уммы по образцу небольшой общины раннесредневековой Медины. Сегодняшние мусульмане уже не те. Формы и роль ислама сильно изменились под влиянием секуляризации и массовой культуры. Арабский сохранил роль языка знания и власти лишь на Ближнем Востоке. Не случайно Слиман Зегидур издал свою книгу именно по-французски. Еще сильнее оказались сдвиги в сознании и обычаях российских мусульман. Появились новые виды мусульманской школы, такие как исламские вузы, развивается русскоязычный исламский Интернет. Все это подтверждает известную мысль древнегреческого философа Гераклита о том, что нельзя войти в одну реку дважды. Это относится и к реке хаджа, которой вместе с исламским миром суждена не неподвижность смерти, но беспрестанное меняющееся движение жизни.

Владимир Бобровников

Предисловие

Вряд ли можно согласиться с алжирским писателем Катебом Ясином,[1] который, совершив хадж в 1949 году, предположил, что паломничество в Мекку лишь «жульничество». Осознание неизмеримого стечения верующих, движимых благочестивым энтузиазмом, чувство глубокого волнения, пережитое каждым паломником, все равно смоет любую клевету с этого ежегодного возвращения к Богу, в котором мне выпала честь участвовать в июле 1988 года.

Это — последнее совместное странствие людей, последняя религиозная эпопея столетия, эпопея человечества, около пятнадцати веков[2] вызревавшая в «жаркой тени ислама», как писала Изабель Эберхардт.[3]

Арабская литература долгое время черпала вдохновение в жанре Рыхли — рассказе о паломничестве в Мекку и к святым местам, указанным в Коране. Рихля принадлежит преимущественно к магрибской традиции и исходит из желания паломников поведать о собственных впечатлениях о Святой земле.[4] Духовный опыт и назидательные истории сплетались с беспорядочными свидетельствами и беспощадными обвинениями. Как правило, в них умаляется человек и возвышается Мекка.

Андалусец Ибн Джубайр и его соперник Ибн Баттута[5] оставили рассказы подобного рода, в них отражена двойственная природа Мекки, странное сочетание базарной площади и Святой земли, обители Аллаха и собрания людей.

«.. Это страна ислама, которая больше всего заслуживает очищения саблей и омовения грязью (…), страна Хиджаза, население которой пренебрегает честью ислама и посягает на имущество и жизнь паломников, — неистовствует Ибн Джубайр. — Они обращаются с паломниками так, как не обходятся с иноверцами-зиммиями. Они лишают их большей части припасов, которые присваивают себе, грабят их дочиста…»



«Население Мекки отличается благородством и необычайной щедростью по отношению к неимущим и слабым, совершенством натуры и, наконец, гостеприимством, с которым они принимают иноземцев», — восхваляет жителей Мекки Ибн Баттута.

Впрочем, для меня противоречивое представление о сердце ислама, которое порождают эти литературные пассажи, лишь добавляет ему привлекательности.

Как во всякой уважающей себя мусульманской семье, в доме, где я вырос, имелся ковер с изображением родного города пророка Мухаммеда.[6] Первое окно, распахнутое в мир, первое приглашение к путешествию…

Я откликнулся на призыв Востока, на призыв Корана, совершив малое паломничество (умра) в 1987 году. Я окунулся в терпкую атмосферу матери городов, я проникся ее непостижимым очарованием. Достигнув своей цели, я дни и ночи напролет бродил по бетонному лабиринту святого города, чтобы уловить пульсацию его повседневной жизни. Я находил покой в скромных, лишенных украшений мечетях, подкреплял силы в непритязательных закусочных; мое сердце раскрывалось навстречу призывам муэдзина, навстречу смутному гулу храма Каабы и Заповедной мечети. Затем я собрался в Медину, к могиле пророка.[7]

В 1988 году я вернулся в Мекку, чтобы закончить большое паломничество (хадж).[8] Я влился в течение уммы, вернувшись, таким образом, к истокам истории мусульманского мира, к его рассвету, к хиджре. Я шагал, бежал, молился. Я был охвачен величием ислама, тронут маленькими горестями людей, порой преисполнен негодования. Я наконец обрел Мекку рихли.

Париж, март, 1989 г.

Часть первая

В МЕККУ

Глава 1

Мекка ислама

И где бы ты ни оказался, обращай лицо в сторону Заповедной мечети…

Коран, 2:144/1499[9]

Повседневная жизнь в Мекке. Вот подходящая формулировка для того, чтобы вызвать подозрения у религиозного ханжи. Как не оскорбить благочестия большинства паломников, поднимающихся к безмятежной духовности из пучины мирского. «Безграничная чистая совесть ислама», по выражению современного французского писателя Н. Содрея, в котором Кааба — куб, находящийся внутри Запретной мечети, являет собой альфу и омегу времени и пространства. А «повседневность», эта магма банальных и уже забытых обстоятельств путешествия, пляска иллюзий, этот хаос поступков и намерений, преступлений и слов, — всего лишь театр теней. Теней святости, теней обыденности. Что до колыбели Мухаммеда — то это святой город, безраздельно посвятивший себя воспеванию Бога. Хочется задержаться в его земной ипостаси, ощущать изо дня в день его движения, настроения, наблюдать за его жизнью, поднятой из мрака идолопоклонничества, знающей лишь формы вещей и событий, существующей лишь в настоящем времени. Но осуждающий мирское — сам попадает в его сети.

Между тем проницательные власти Саудовской Аравии, несмотря на все свои противоречивые заявления, не ошибались насчет Мекки. Признавая за родиной пророка особый статус, они разрешают въезд в него исключительно с целью совершения паломничества. Чтобы получить это заветное разрешение, нужно приложить немало усилий, ведь визу так просто не достать, а в святых местах можно находиться самое большее две недели. Мекка, Медина и, конечно, Джидда — нечто вроде перевалочного пункта. Даже журналистам, этим опасным хроникерам повседневности, жадным до запретных репортажей и фотографий, требуется по меньшей мере одно специальное разрешение. Проводить опросы общественного мнения им запрещено: правоверные не поощряют различные точки зрения на один вопрос, они утоляют жажду из источника единой веры. Запрещены и социологические опросы. Люди находятся в Мекке, чтобы вступать в какие-либо отношения не друг с другом, а с Создателем. И здесь нечего исследовать или открывать. Здесь следует молить Бога, взывать к Его милости. Явиться в Мекку в качестве простого туриста или наблюдателя — величайший грех.

Мекка. Жизнь в розовом или, скорее, в зеленом цвете, с которым сегодня устойчиво ассоциируется ислам. Разумеется, в воздухе витают ароматы цветов райских лужаек, которыми правоверные надеются насладиться в загробной жизни. Мекка. Небеса обетованные, где надо всем возвышаются Заповедная мечеть — обитель Господа, Владыки миров, — и королевский дворец, резиденция «хранителя» святых мест, короля Саудовской Аравии. На этих улочках, называемых по-арабски аль-ахья (места для жизни), беседуют истощенные богомольцы и толстые торговцы, бдительные стражи порядка и увлеченные теологи, мужчины в тюрбанах и закутанные в покрывала женщины. Все пульсирует, все полно свидетельств, и даже камни здесь вопиют. Среди нищих пригородов то и дело попадаются на глаза островки бетонной роскоши. Куча денег на кучку земли. Мекка — это слух Господа и уши стен. Неумеренная роскошь и страшная нищета, толпа искателей веры и толпы алчущих хлеба. Трепет перед Вечностью и страх перед полицией. Суровая мораль и безжалостное солнце обжигают ум и тело. Благословение, исходящее свыше, ислам, спрягаемый во всех формах, избыток жалящего солнца и нефти делают сегодня Мекку детищем Неба и Земли.

Действительно, в Мекке земное и небесное сплавлены воедино. Истинные и ложные близнецы, они накладываются друг на друга, перекрывают друг друга, борются друг с другом, но в конце концов сосуществуют. Паломники почитают одно и жертвуют другим. Город-гермафродит открыт веяниям духа и беззащитен перед волнами мирского.

Духовное и преходящее, религиозное и мирское, вечное и повседневное сплетены в Мекке воедино в подобие дамасской ткани, где один и тот же узор на лицевой стороне соткан из сатина с нитями тафты, а с изнаночной — из тафты с нитями сатина. Возражая блаженному Августину, утверждавшему, что в граде Господнем в конце концов земное царствие и небесная обитель нашли бы соответствующее завершение своего существования в аду и в раю, ислам учит, что всем этим противоречиям надлежит погружаться друг в друга.

В то время как в раю Августина праведники в религиозном экстазе созерцают несказанный свет Божественного, а его ад — не столько материально воплощенное место, сколько условие души, для ислама эдем — это настоящая Аркадия, где телесное наслаждение сменяется радостью обильного застолья. Ад же — это огонь и пепел, страшный жар и голые камни.

Мекку можно было бы сравнить с двуликим Янусом, если только такое сравнение с одним из языческих божеств Древнего Рима уместно. Когда аллюзий нет, метрополия ислама выполняет по примеру языческого божества функции посредника, единственного, если можно так выразиться, мостика от низшего мира к высшему, от небытия к истории, от прошлого к будущему. Мекка на пороге вечности. Город, подобный Янусу, обладает двумя головами: одна наглухо закрыта чадрой традиций, на другой горит клеймо безудержного стремления к «современности». Два профиля — это восточные районы с их базарами, специями и добродушной горячностью и западные пригороды с их бешеным движением, улицами, на которых не играют дети, и с их толпами, где каждый одинок. У Мекки двойной слух, и ее убаюкивает пение сирен прошлого и завораживает шум будущего. Две пары глаз Мекки пытаются охватить Восток, живущий с лукавой беззаботностью и непоколебимым здравым смыслом, и Запад, нежно любящий оружие, а также все, что он производит, и пренебрегающий душой. Мекка, «пуп земли», как именует ее мусульманское предание, или Сунна, растянута по полюсам.

Но в действительности, как говорит Коран, «Аллаху принадлежат и Восток, и Запад, Он ведет кого хочет к прямому пути» (Коран, 2:136/142). Благородная Мекка. Город, который, похоже, не знает уже, где ему приклонить голову, в чьем сердце поселилось смятение, чей взор блуждает. Но он все еще остается магнитным полем для сознания множеств людей, недосягаемым горизонтом для сердец мусульман. Поэтому этническая пестрота, обилие разных языков, конфессиональные раздоры, социальные различия, разнообразие окружения, то есть то, из чего соткан огромный ковер ислама, ни в коем случае не отвращает верующих (вопреки их рассеиванию, войнам и расколам) от духовного воссоединения. Мекка — это пересечение полюсов уммы, всемирного объединения верующих мусульман. Исторической неспособности исламских обществ назначать себе единую временную власть соответствует абсолютное согласие насчет Каабы, ключа к своду вселенной. Единство в Боге, в месте, во времени, в сообществе. Религия Мухаммеда развертывается по горизонтали, для которой необходима точка, где земное накладывалось бы на небесное.

…Стремление к правильной ориентации сознания, тела и духа — одна из основных отличительных черт исламской догматики. У суннитов верующие нередко называются «людьми кыблы и согласия» (араб, ахль-уль-кыбла ва-ль-джамаау.[10]

Кыбла — это направление на Каабу — «воистину, первый дом, который был воздвигнут, чтобы люди предавались богослужению» (Коран, 3:90/96). Кааба как «дом Божий» (араб, бейт Аллах) поистине благословенна. «Аллах обязывает тех людей, кто в состоянии совершить поездку, отправляться в хадж к Дому» (Коран, 3:91/97). «Мы видели, как ты, о, Мухаммед, — сказал Творец своему пророку, — обращался к небу [в поисках кыблы], и Мы обращаем тебя к кыбле, которая тебя обрадует. Так поверни же свое лицо к Заповедной мечети» (Коран, 2:139/144).

Конечно, как это видно из названий сторон света в арабском языке, где корень ш-м-л, к примеру, означает как «север», так и «левую сторону» (араб, шималь), жизнь семитов ориентирована на восток. Подобным же образом и Книга бытия говорит о том, что райский сад находится на «востоке» (Быт. 2:8). «Слава Бога Израилева шла от Востока», — провозглашает пророк Иезекииль (Из. 43:2); евангелист Матфей сравнивает приход Христа с молнией, которая «исходит от востока» (Мф. 24:27).

В начале своих наставлений Мухаммед указывает своим последователям на Иерсалим, находящийся к северо-востоку от Мекки, как на традиционное направление при молитве. Тем не менее бегство из Мекки (хиджра), соседство в Медине с могущественными иудейскими племенами, столкновения с ними на политической и религиозной почве вынудили пересмотреть устоявшиеся убеждения. Отныне Мекка стала той точкой, в направлении которой должно было обращаться с молитвой. Священный Иерусалим (аль-Кудс) оставался с тех самых пор в глазах мусульман последней кыблой, городом Страшного Суда, где встретятся Моисей (Муса), Иисус (Иса) и Мухаммед. Мекка же, словно невеста, воссоединится с Иерусалимом, перенесшись к нему по воздуху.

Согласно Корану иудаизм, христианство и ислам исходят из единого источника, признания Единого Бога, и объединяются личностью Авраама (у мусульман — Ибрахима), первого из «предавших себя Богу» (Коран, 3:60/67). В послании, полученном Мухаммедом, ислам, то есть «покорность» Божественной власти, «сошел» на землю не для устранения иудаизма или христианства, но для исправления, очищения общего курса, тропинки к Всевышнему, по которой следует человечество. С этой точки зрения ислам не обсуждает послания Бога, он подытоживает их. Поэтому Мухаммеда называют «печатью пророков» — последним в ряду посланников Божьих.

Разделенные в географическом отношении, в духовном аспекте Иерусалим и Мекка составляют неразрывное единство. Их отношения отражают взаимодействие религий, идущих от Авраама (получивших имя авраамических) и составляющих как бы одну матрицу. Они призваны вернуться к своему источнику, как это утверждает исламская эсхатология, которая, что довольно любопытно, не признает Медину. Мекка и Медина — аверс и реверс одной и гой же монеты, свидетельницы рождения и гибели мира, два сосца, питающие монотеистическое человечество, две чаши с песком в часах вечности.

Однако надежда на вселенское воссоединение рождается из своеобразия самого ислама. Фактически верность направлению Мекки подразумевает отличие истинно верующих от тех, кто сбился с пути. Она временно разделяет человечество, чтобы окончательно установить власть Бога. Она отделяет мусульманина от людей, исповедующих иные конфессии. Она означает, что «истинный путь» — дорога к Мекке — проложен Мухаммедом. Она ждет, что ищущие встретятся на ней, подобно ручейкам, сливающимся в единый поток. Дорога к Иерусалиму проходит через Мекку, а Воскресение пересекает ислам.

Однако метрополия ислама не ограничивается просто одним городом: это веха на пути человечества к своей судьбе, перекресток божественных откровений, ступень к вселенскому спасению, состояние духа.

Ориентация человека в пространстве зависит от вертикального положения его тела. Человек, согласно философии ислама, — единственное живое существо, чье лицо не повернуто к солнцу. Отклониться от пути — означает уйти с тропинки, ведущей к Богу, покинуть основную дорогу, отречься от нее. Несоблюдение кыблы перечеркивает все заслуги паломника. Urbi et orbi ислама, начиная с Мекки, сразу же вызвали вопрос о том, как правильно поворачиваться верующим к обители Бога. С помощью специальных расчетов, теорем и стереометрии можно было при строительстве ориентировать каждую мечеть к матери городов. Оси кыблы, пронизывающие весь исламский мир (араб, дар аль-ислам) вдоль и поперек и спроецированные на карту, образуют что-то вроде спиц колеса с Каабой в центре.

Мечети же, связанные с Меккой, составляют «позвоночник» городов ислама и соединяют их с «матерью городов» (араб. Умм аль-кура, например, Коран, 6:92). Таким образом, каждую мечеть можно считать «филиалом» Мекки, островком Святой земли, и вся планета становится освященной. Как свидетельствует хадис, изречение Мухаммеда, «Земля была дана мне как молельня. Для меня она чиста. Итак, где бы ни находился последователь моей общины в час молитвы, пусть возносит молитвы».

Все взаимосвязано, одно держится за счет другого. В свете этой сакральной географии земли ислама предстают в образе дома, где горы образуют стены, равнины — коридоры, города подобны комнатам, леса — саду, а Мекка — храму. К Мекке повернуты не только мечети, но и сама повседневная жизнь мусульман.

Действительно, пять раз в день миллионы правоверных, рассеянных по пяти континентам, оставляют мирские заботы и, омыв руки, ноги, лицо и интимные части тела, поворачиваются в сторону Заповедной мечети, вознося молитвы Создателю. Те, кто находится в святом городе, поворачиваются к мечети, а те, кто молится внутри нее, — к Каабе. Они-то и являются сердцем ислама, кругом добродетели. Ежедневные бдения помогают правоверному обрести стержень своего бытия, постичь суть мироздания. Ими он руководствуется в наиболее важные моменты жизни. Даже во сне, подобии смерти, его лицо повёрнуто к Мекке. Если же случится настоящая «большая смерть», то и в этом случае умершего укладывают в могиле лицом к Каабе. Это — что касается людей. Но и жертвоприношение животных в Алжире или в Париже, в Карачи или в Нью-Йорке непременно следует осуществлять с учетом направления кыблы. Австралийские, ирландские, аргентинские, французские экспортеры мяса призвали мусульманских «сотрудников» совершать «правильное» жертвоприношение миллионов животных, которых исламская кухня и обычай, пострадавшие от упадка местных сельских хозяйств, обязаны были принимать у «сбившихся с пути» (Коран, 25:44/46). Подвергающийся обрезанию мальчик во время выполнения этого обряда должен быть повернут лицом к Благородной Мекке и Заповедной мечети, свидетельницам радостей и печалей, осушающей слезы волнения и вбирающей кровь жертв.

Одно из изречений Мухаммеда в Сунне запрещает поворачиваться к святыне во время отправления естественных нужд. Так, время от времени все еще возникают споры: если человек в этот момент стоит к Мекке спиной, является ли это проявлением непочтительности? И разумеется, нельзя плевать и сморкаться в направлении Мекки, перед ликом Божьим.

Хвала Аллаху, Тайвань, Южная Корея и, конечно же, Швейцария занимаются производством компасов, точно указывающих направление святого полюса ислама. Иными словами, путь к Мекке, к Богу, начинается с молитвы, а не с паломничества. Но паломничество, или хадж, является обязательным для всякого правоверного мусульманина, если ему позволяют здоровье и средства. Хадж (вместе с символом веры (кредо-шахадой): «Нет Бога кроме Аллаха, к Мухаммед посланник Его», пятикратной молитвой, ежегодной очистительной милостыней (закят) и соблюдением поста во время месяца рамадана) составляет один из пяти столпов веры (араб, хамсат аркан ад-дин) в исламе.

«Повседневная жизнь Мекки» — вот формула, означающая точку отсчета времени и время платить по счетам. Смена солнц и лун отмечает приближение этого срока. Человек подчинен устоявшемуся ритму. Время начинается с создания мира, Бог — его источник и направление. Незыблемое, непоколебимое — это океан времени, а человек — лишь пена дней. Для мусульманина пульсация жизни заключается не в движении стрелок по циферблату, а в пяти «остановках» сердца, устремленного к Мекке, и в молитве. «В каждом дне, сотворенном Богом, достаточно страдания», — сказал бы христианин. «В каждом дне, вычитаемом у человека, достаточно молитв», — ответил бы мусульманин. «Мы на земле живем лишь день» — эти слова Ламартина[11] созвучны исламской концепции времени.

На самом деле из 440 случаев употребления слова «день» в Книге Божьей 385 подразумевают день Страшного Суда — «неизбежный», «ужасный» день, когда мертвые воскреснут, а Мекка воссоединится с Иерусалимом, когда каждый должен будет доказать, что он достоин войти в жизнь истинную, вечную. Все это ждет своего часа. В Коране сказано, что этот мир будет возвращен в первоначальное состояние, а души — в телесные оболочки. Это день подведения итогов и день возмездия, (по-арабски называемый яум аль-хисаб ва-ль-икаб), ибо деяния и бездействие человечества будут взвешены на весах матери дней, вечности. И вселенная, и время созданы для того, чтобы однажды исчезнуть. Набожный мусульманин может задаваться вопросом: «Если существует только единственный день сведения счетов, то зачем считать остальные?» В конце концов никому не дано предугадать его приход, ведь даже Посланник божий, Мухаммед, не мог сказать, когда он наступит. Это ведомо лишь Аллаху — Господину миров и Владыке судного дня, как написано в суре аль-Фатихе, открывающей Коран.

Подобно тому, как пламя состоит из бессчетных искр, океан из капель воды, а умма — из отдельных людей, так и судный день образуют множество дней, следующих друг за другом и сливающихся в единстве. И как в глазах Платона время представало изменчивым образом вечности, так для ислама дни представляют собой изменчивый образ дня, а Мекка, расположенная в центре пустыни, — песочные часы. Согласно космологии ислама, время и пространство сгорят, поглотят друг друга в Каабе. Родина пророка навсегда останется лишь каплей времени, точкой в пространстве, ростком и одновременно завершением жизненного цикла. Мекка может быть отделена от мира только Судным днем, вечностью. Бог объединяет и властвует; в конце времен разделение — работа дьявола, так как разделять время означало бы расчленять один из божественных атрибутов — вечность; нарушать же единство — профанация святыни. Не от одного ли корня арабского языка происходят слова «разрешенный» (халялъ) и «распущенный» (инхиляль).[12]

Святой город Мекка живет за счет паломников и для паломников, причем паломничество может быть предписанным религией и коллективным (хадж) или добровольным, совершаемым в одиночку (умра). В Мекке не развито сельское хозяйство, промышленность или даже ремесло, и существует она — не считая, разумеется, милости Всевышнего — благодаря молитвам и деньгам хаджи. Этих «гостей», пришедших в обитель Бога, мгновенно окружают хозяева гостиниц и ресторанов, гиды и торговцы, жажда наживы которых сравнима только с жаждой небесных сокровищ самими паломниками. Мекка — храм Божий и рынок. Но Мухаммед не изгонял торговцев из мечети, ибо сам занимался торговлей.»

«В конце концов мечеть и базар неплохо уживаются», — добавлял «праведный халиф» Омар, второй «заместитель посланника Божия». Во всех традиционных мусульманских городах заключены эти два полюса. Слово торговца — сребреник, а молитвенное молчание — золото. С какой стороны ни взгляни на Мекку, образ ее двоится, и ее секрет, как и ее разгадка, — в изначально присущей ей неоднозначности. Она живет в ритме двух времен и принимает два календаря, мусульманский и григорианский, лунный и солнечный, религиозный и светский. Иные времена, прежние обычаи.

Повседневная жизнь Мекки касается, прежде всего, жителей Саудовской Аравии, затем — рабочих-иммигрантов, наем которых строго ограничен, и паломников, приезжающих со всех концов света. Она касается каждой мусульманской семьи и предполагает, помимо всего прочего, устойчивость и стабильность на всей планете. Умма концентрическими кругами расходится от Каабы, причем ближний к ней круг составляют жители Мекки, авангард, который выступает посредником между верующими, чьи интересы они отражают, принимая во внимание их этническое, национальное и социальное разнообразие и их заботы, и святая святых, отражением света которой они являются.

Если для современной геополитики Мекка является неотъемлемой частью Королевства Саудовская Аравия, то в то же время она остается независимой территорией, на которую никто не в праве претендовать. Но в то же время город, наполненный святостью, всегда был заветной целью для многих завоевателей и становился причиной жестоких войн, порождая неутолимую ненависть. Город слишком мистический, чтобы не быть политическим. Слишком отрешенный, чтобы не вызывать к себе интереса. Слишком экуменический, чтобы не порождать сектантства. Частица небес на земле, облачко святой пыли на небосводе. Мекка — город между мирами сакрального и профанного, обитель Бога, осажденная демонами.

Мекка. Религиозная метрополия ислама, центр и источник политической законности, к которому веками тянулись эмиры, султаны, короли и президенты. Ислам, представляя собой «полную и глобальную» систему, неравномерно наслаивает друг на друга религию, государство и век. Так, претендующие на власть лидеры мусульман прибегают к присяге верности «Господину Двух Миров», чтобы добиться повиновения от своих собратьев по вере. Государственный деятель в исламе, прежде всего, — «тень Аллаха на земле», и дело его — править для тени Аллаха, для света его книги. Президент Турции генерал Кенан Эврен, руководивший республикой, особо подчеркивавшей свой светский характер, счел уместным поездку в Мекку (в Каноссу,[13] шептали злые языки) и совершение паломничества-умры накануне принятия полномочий. В 1988 году его премьер-министр Тюргут Озал пышно обставил свое отправление в большое паломничество.[14] Стать «защитником» — честь, за которую сражались просвещенные деспоты и пламенные революционеры. Присвоить Мекку и править уммой. Мекка — постоянное яблоко раздора.

Нити истории тянутся и соединяют отпадение Мекки от халифата Омейядов при антихалифе Ибн аз-Зубайре[15] в 683 году с бойней, омрачившей хадж в 1987 году. Цепь трагедий. Диссиденты сплачивались в группы в тени Каабы, под ее стенами зрели заговоры, возникали и распадались королевства, но единственным правителем оставался и остается Бог.

Разногласия на политической и религиозной почве, век за веком наслаивающиеся на историю ислама, вытекают из внутренних недостатков уммы: отсутствия единого толкования священных текстов и отсутствия нормативной власти, способной вывести общие правовые знаменатели. Именно влияние догматических интерпретаций питает, воспламеняет и оживляет ислам. В этом смысле захват Мекки в декабре 1925 года эмиром Неджда Абдель-Азизом ибн Саудом означает для нее начало новой эры, эпоху радикальных изменений.[16] В действительности святой город должен был сверять свои часы с часами имама Абд аль-Ваххаба, пылкого богослова-реформатора XVIII века.[17] Многие памятники религиозной архитектуры были стерты с лица земли, объявленным «языческими» некоторым исламским обрядам был положен конец, курение табака и музыка запрещены. На ислам и Мекку надели маску ваххабизма. Теоретически открытая для всех верующих, стучащих в ее врата во имя Аллаха и Его пророка (не считая «сбившихся с пути» и бахаитов,[18] Мекка тем не менее просыпалась, молилась, занималась торговлей, принимала пищу, читала, прогуливалась и ложилась спать на ваххабитский манер. При этом она терпела у себя представителей исламских религиозных меньшинств — шиитов, друзов[19] и прочих «виновных» при условии, что они откажутся от своих «еретических» практик. Ваххабизм получил вид на жительство в матери городов.

Этот город, где развязываются кровные узы и соединяются души, стал символом предтечи современного арабского национализма, первый манифест которого, опубликованный в начале XX века сирийским арабом Абд ар-Рахманом аль-Кавакиби (1849?—1902),[20] был назван прозвищем Мекки «Умм аль-кура» — «Мать городов». Тогда же появилась целая программа. Во время знаменитого восстания арабов против турок-османов Томас Эдвард Лоуренс Аравийский (1888–1935)[21] нарисовал для предполагаемого государства марки с изображением Мекки, его столицы. Но ни светский национализм сирийца, ни мечты Британии о халифате не имели продолжения. Уставшая от осады тех, кто просил у нее защиты и любви, Мекка душой и телом отдалась последнему из них, Абдель-Азизу ибн Сауду, возродившему династию Саудидов.

Да, мать городов — их родовой бастион, но равным образом и конгресс уммы, ежегодная встреча на «саммите» Земли, саммите мистики и политики.[22] Все избрано Богом, паломники — депутаты на этой ассамблее. Они объединяются в группы преимущественно по национальной принадлежности и размахивают флагами своих стран. Так, иранцы со времени прихода к власти Хомейни[23] митингуют в Мекке: их шествия движутся плотными рядами, несут плакаты, скандируют под руководством имама, человеконенавистнические лозунги… И все это происходит на Святой земле! — отвратительные лозунги… Немного, оказалось, нужно для того, чтобы концентрические круги уммы свернулись в кольцо. Виток за витком, с головокружительной быстротой наматываются друг на друга национализм и панисламизм. Сам Аллах с трудом узнал бы сейчас своих последователей. Потоки слез и ручьи крови — Мекка, театр божественных комедий.

Мекка. Трибуна для одних, сад, зеркало, город-свидетель для других. Рассказы о путешествии в жанре Рихли служат археологическим путеводителем, учебником истории, воспоминанием пережитого — это единственный источник, по которому можно судить, о том, чем когда-то являлась Мекка. И все же вряд ли хотя бы один-единственный памятник древности сумел остаться неизменным в урагане ваххабизма. Путешественники исследовали дом Господа так, как любовник исследует душу и тело своей подруги. Связывая свои истории с географией, они каждый холм превращали в место сражения, каждую скалу — в краеугольный камень, источник духовной силы или в колыбель восстания. Иной взгляд имели путешественники с Запада, рискнувшие с опасностью для жизни прикоснуться к колыбели ислама. Причины, побудившие их затевать это рискованное предприятие, довольно спорны; способы, которыми они обманывали своих мусульманских vis-a-vis, достойны осуждения, но добытые ими сведения и свидетельства чрезвычайно ценны. Свободные от напыщенности рассказов тех, кто совершал хадж, они отличаются простым подходом к предмету изображения и показывают Мекку с неожиданной стороны. И сколько же, оказывается, камней в ее садах…

В этом пестром городе всего два сезона, имеющие неравную продолжительность. Месяц зу-ль-хиджа — это время большого коллективного паломничества (хаджа), на что указывает само его название. Это ежегодный саммит благочестия, апофеоз ислама. Хадж — событие, собирающее такое количество народа, что в этом отношении он не имеет себе равных в мире. Около двух миллионов благоговейно настроенных мусульман прибывают на машинах, автобусах, пароходах и самолетах. Под белоснежным покровом из хлопка и покорности скрыта суть уммы: свет, движение, дух и плоть. Мекка — микрокосмос.

Но вот все ритуалы, сопровождающие хадж, выполнены, и мать городов вдруг словно выворачивают наизнанку, как перчатку, — и она уже не что иное, как огромнейший в мире рынок; волна дешевого товара и подделок из всех стран мира накрывает площади и улицы города. Золотой век перетекает в век наживы.

Хадж закончен, и все принимает вид привычного повседневного беспорядка. Мекка приходит в себя. Она сбрасывает покровы, жители становятся видимыми, демоны возвращаются. Уроженцы всех областей ислама разделены по своим кварталам. Преобладают яванцы, пакистанцы и афганцы, арабов же меньшинство. Уроженцев Саудовской Аравии совсем немного и они практически незаметны; они царствуют, но не «правят бал». Эмигранты, которых сдерживает двойной статус «вечного мусульманина» и временного резидента, хранят самое красноречивое молчание. Перекличка на работе и соблюдение канонических молитв, начертанных на мечетях, необходимы для дальнейшего их пребывания в стране.

В ожидании следующего хаджа Мекка нежится в дреме, но никогда не засыпает. Поток паломников ослабевает, но не иссякает. Новые люди приносят залог своей веры, свидетельство своего ислама, новости своей родины. Коллоквиум людей и Бога, на котором Мекка исполняет роль рупора уммы.

Мирское время, святое время, солнечное и лунное сменяют друг друга, не встречаясь, пока в Судный день «Луна и Солнце не сойдутся» (Коран, 75:9). В ожидании этого часа нужно достойно заполнять книгу дней, даже если ты живешь в Мекке. У святого города имеется своя прозаическая, тривиальная, даже пошлая сторона жизни. Факты и события вплетаются в ткань жизни, и стежок за стежком, день за днем ткётся зеленый ковер, по которому человечество идет к Судному дню, к концу туннеля. Мекка — зрачок ислама.

В странном напряжении, подвешенный между небом и землей, Дом Божий становится одновременно театром, зрителем и сюжетом пьесы, где слова и предметы переплетаются, меняются местами, обретают необходимые пропорции, перспективу и смысл. Так, духовное пропитывает мирское, настоящее поглощает прошлое, а ограниченность пространства говорит о космосе. Кааба — куб, резонирующий с исламом.

Мекка — исключительно мусульманский город, единственный город в мире, к которому применимо определение моноконфессионального. Закрытая для немусульман столица веры — эго лаборатория уммы, где утверждается, меняется и просто существует ее облик. Традиции и современность вступают на этой арене в схватку, заставляющую весь исламский мир затаивать дыхание. Ислам рождается здесь и здесь же он «возродится».

Верующий в Бога кажется незатронутым идеей проходящего, меняющего и меняющегося времени. Времени, которое станет последовательностью, движением, приключением. Афоризм Гераклита[24] о том, что в одну реку нельзя войти дважды, мусульманин может переосмыслить: «Можно бесконечно совершать омовения все той же водой». Для последователя Мухаммеда время крошит мрамор, но полирует веру. Оно разрушает королевства людей, но прославляет царство Божье. Афины и Мекка. В этом месте начинаний и свершений складывается лестница времени.

И какое значение тогда имеют те события, что составляют и разрывают каждый уходящий день? В целом немногие вещи могут осложнить продвижение по «истинному пути», ведущему ко дню. Пророк, замкнув цепь откровений, уничтожил всякое будущее и всякое прошлое. С тех пор ничего нового под луной не происходило и не произойдет. Мекка находится вне времени. И не начинается ли эра ислама с того дня, когда Мухаммед обосновался в Мекке? Время и хиджра — чужеземцы для нее. В каждый момент она пребывает такой, какой была и какой станет. На ее земле, под ее солнцем ни один жест не является произвольным. Всякое действие, каждый разговор уже предсказан — «записан заранее» (араб. мактуб).

Книга Божия вдохновляет, судит и оправдывает каждый шаг верующего. Это эксклюзивная конституция Мекки. Поведением каждого руководит поведение Мухаммеда, поскольку посланник Божий остается «хорошим примером» для подражания (Коран, 33:21), включая самые обычные поступки, слова и привычки повседневной жизни. Это «подражание Мухаммеду» ведет преданного к такой тесной идентификации себя с «моделью», что он растворяется в ней. «Пророк научил нас всему, даже тому, как следует отправлять естественные потребности», — говорил один максималист. В этой вселенной каждый становится современником Мухаммеда. Магрибское предание гласит, что в Судный день все мусульмане — мужчины предстанут перед судьей в образе Мухаммеда, женщины же примут облик его дочери Фатимы. На углу улицы за каждым мусульманином вырисовывается посланник Божий. Мекка. Город, уготованный часу Бога, который настанет в надлежащее время.

Даже современная реальность, воспламеняющая одних и ожесточающая других, своим источником имеет вековые напряжения. В ней ничего не совершается без поруки Сунны-предания и прошлого. «Что прошло, то умерло», — говорит арабская поговорка, но в Мекке прошлое не смогло бы скрыться, оно остается вечным настоящим. Современная реальность, если взглянуть на нее с этой позиции, всегда анахронична. Ее всегда будто бы подогревают заново. Смысл повседневной жизни Мекки распространяется и на последующие поколения.

В исламе нет предсказуемого будущего, есть только неизбежное настоящее. Бессмысленно строить планы на будущее. Жизнь — ежедневное повторение прошедшего, и кажется, что время в Мекке течет вспять.

Объективно мать городов не слишком «приятна» для того, чтобы жить в ней: жаркий, удушливый климат, никаких следов археологических памятников, никаких развлечений… Но какая робкая и светлая радость на лицах прохожих, какая ясность во взг лядах. Даже самые тяжкие лишения люди принимают с неизменной надеждой. Тайная связь объединяет несправедливость и парадоксы истории; в их переплетениях каждый пытается прочесть божественный рисунок. «Ислам родился запрещенным, и таким он будет до конца», — учил Пророк и подытоживал: «Будь чужеземцем, будь странником в этом мире». Начиная с хиджры, бегства в Медину, ислам живет в «изгнании», далеко от матери городов, в то время как жители ее проводят дни, страдают и молятся, ощущая эфемерность своего пребывания на земле. Ислам чувствует боль Мекки. Мекка страдает из-за ислама.

Глава 2

Сложности пути

Приказ, полученный от Бога Его посланником, ясен и не подлежит обсуждению: «Провозгласи людям обязанность совершать хадж» (Коран, 22:28/27). Тем не менее для того, чтобы действительно отозваться на призыв Всевышнего, отнюдь не достаточно просто его услышать. Прежде всего, необходимо быть мусульманином, затем необходимо соблюдать ряд общественных, семейных, личных и религиозных условий, выполняемых еще до того, как человек оказывается вправе претендовать на паломничество в Мекку. Много званых, но мало избранных.

Здравый смысл, присущий Западу, и посредственность натуры некоторых людей часто приводят к тому, что ислам начинают представлять как примитивную религию, основанную на лаконичной и прозрачной доктрине, доступной обычным людям — vulgumpecus,[25] в отличие от мистических лабиринтов христианства, головокружительного переплетения 613 мозаичных правил и измышлений индуистов.[26] Религиозной системе соответствуют, разумеется, строгий культ и подобающая практика. Это высказывание не идет вразрез с повседневной реальностью ислама. Это субъективное мнение людей.

Если последняя из полученных от Бога религий предлагает смертным краткую и прозрачную теорию о мире и человеке, она в то же время порождает мелочное законодательство, ежесекундные требования. Это шариат, «правильный путь» ислама, поразительное сочетание обязанностей, запретов, повиновения и разнообразных, даже противоречивых требований, образующих в идеале исламский образ жизни. Вот то, что относится к теории.

Что касается практики, ее явная «простота» носит не менее явный принудительный характер. Ежедневные молитвы и ритуальные омовения (вуду), полное омовение (гусль) после каждого соития, положенная по исламу милостыня, пост во время рамадана… Выполнение всех этих предписаний требует от верующего мусульманина выносливости, постоянной бдительности и настоящей самоотверженности. В этом смысле последнее из пяти предписаний Корана, то есть паломничество, далеко не меньшая из жертв, которыми гордится умма.

Не все пути ведут в Мекку. Собраться в паломничество означает столкнуться с рядом проблем. Они созданы поколениями улемов в сводах правил и соглашений, пересекающих святую тропу неизбежными ограничивающими нормами, минирующих каждую пядь пути строгими условиями, нарушение которых само собой аннулировало бы заслуги набожных паломников. К счастью для ислама и в особенности для мусульман, взгляды которых прикованы к горизонтам Мекки, вера неразрывно связана с телом, проходящим через законодательство джунглей, а скрупулезное соблюдение всех этих условий делало бы хадж просто невозможным. Необходимость создает закон. «Аллах хочет облегчить вам [жизнь вдалеке от дома], ибо человек создан слабым» по природе (Коран, 4:32/28).

Однако, как уже говорилось выше, «Аллах обязывает тех людей, кто в состоянии совершить поездку, отправляться в хадж к Дому» (Коран, 3:91/97). Это добавление, побуждающее мусульманина отправиться в Мекку, является основным. Из-за него лились ручьями чернила и в недоумении качали тюрбанами многие правоверные. Принимая во внимание все трудности, вопрос о возможности отступления от требования Корана был сразу же поставлен перед толкователями священных книг и перед мусульманскими законодателями. Как оценить «состояние готовности к хаджу», о котором столь лаконично упоминается в Коране, какие критерии должны быть разработаны, чтобы понять, в состоянии или нет человек совершить паломничество? Улемы укрылись бы за самыми мягкими строками, чтобы получить разрешение на хадж для больных и инвалидов. «Аллах [вовсе] не хочет создавать для вас неудобства» (Коран, 5:9/6).

Сквозь эти дискуссии и современную критику текстов такими специалистами по вопросам ислама, как, например, Режи Блашер,[27] ясно видна идея о том, что оговорка по поводу возможности людей совершить хадж — позднейшая вставка в текст Книги Божьей.

Это предположение явилось для среднего мусульманина осквернением священного текста, страшным кощунством. Как Коран — слово Аллаха, — неизменный и вечный, как он сам, может пострадать оттого, что какой-то человек осмелился внести в него изменения, продиктованные мелочными мирскими соображениями? Глагол Аллаха недосягаем, это чудо, не имеющее равных, создать подобное не смогли бы даже джинны и люди, соберись они вместе (Коран, 17:90/88). Для истинно верующего Коран — больше, чем атрибут Бога, это нечто, наделенное собственным бытием. Вот почему идея о позднейшем происхождении отрывка о хадже не получила широкого распространения и даже принципиально игнорировалась.

И какой смысл расщеплять текст Корана на исторические слои, определять его жанровый состав и личность предполагаемых редакторов, как это делали протестантские, а затем католические толкователи Библии, которые предприняли в конце XIX века систематическое исследование Писания и Святой земли в свете археологии, лингвистики и антропологии? Это принесло не столько пользу, сколько вред официальной церкви.

Тем не менее Коран содержит несколько последовательностей, удостоверяющих хронологию, добавки и даже отмену наставлений: «Когда Мы заменяем один аят другим, — Аллах лучше знает то, что Он ниспосылает, — [неверные] говорят [Мухаммеду]: «Воистину, Ты — выдумщик!» Да, большинство неверных не знает» истины (Коран, 16:101/103').

Как бы там ни было, если реальность последней вставки остается спорной, то проблема, которую она вызвала, налицо. Действительно, пока хадж поддерживает население Хиджаза, его выполнение не составляет особых трудностей. Но расселение целой армии верующих распространило обязательство совершения паломничества на территориях, находящихся в тысячах километров от Каабы. С тех пор все мусульмане, которые были в состоянии выполнить хадж, ежегодно собирались в родном городе Посланника. Особые счастливцы или небольшое количество людей заслуживали поездки, в этом случае одна из колонн ислама уменьшалась и, следовательно, умалялся сам дом ислама.

Умма предпочла второй вариант и оставалась верна ему на протяжении четырнадцати веков. Но вопрос остался нерешенным. Сам Мухаммед был озадачен так, что даже вспылил — об этом говорится в одном из преданий. «О люди! Бог предписал вам выполнять хадж, делайте же!» — воззвал Посланник к своим последователям. Когда один из них тогда спросил: «Обязательно ли совершать хадж каждый год?» — пророк промолчал. Упрямый мусульманин так настаивал на ответе, что Пророк внезапно и резко обрушился на него: «Если бы я сказал «да», то хадж надлежало бы совершать каждый год, но вы бы не смогли этого сделать». И Мухаммед, которого последующие поколения почитали за образец смирения и уравновешенности, с раздражением продолжил: «Оставьте же меня! Перестаньте выпытывать у меня подробности, не от себя я говорю вам то, что говорю. Народы, жившие до вас, погибли только из-за того, что слишком увлеклись своими вопросами и не слушали пророков. Если я говорю вам — то выполняйте со всей тщательностью, и если я запрещаю — соблюдайте запрет!»

Простого желания совершить хадж недостаточно. Желание должно быть сильным, осмысленным, так как в исламе всякое действие, будь то в повседневности или в духовной практике, ничего не стоит, если ему не соответствуют намерения. Намерение, называемое в Коране нийя, предвосхищает любой религиозный акт и обусловливает его действенность, представляет собой подлинную примету ислама, обязательное условие для совершения паломничества в Мекку и своего рода ключ к духовности.

Однако перед тем, как торжественно озвучить намерение, претендент на «бегство к Богу» должен стать взрослым и, кроме того, быть психически здоровым и физически выносливым. Он также должен располагать достаточными средствами, чтобы оплатить расходы (и немалые) на дорогу и при этом не обделить свою семью. Не следует ни брать деньги в долг для совершения хаджа, ни отправляться в Мекку, не расплатившись со старыми долгами. Человек должен освободиться от свойственной людям привычки откладывать задуманное, чтобы к моменту начала хаджа у него не осталось нерешенных проблем; он должен уладить супружеские разногласия и конфликты с детьми, прекратить споры с соседями и с коллегами по работе. Все это необходимо для того, чтобы внутренне подготовить себя к предстоящему путешествию. Споры, конфликты, ссоры не должны отягощать паломника, иначе он совершит грех и не получит благодать хаджа. Освободившись, насколько это возможно, от груза мирских забот, «проситель» может отныне постепенно отходить от повседневных дел, чтобы утвердиться в намерении отправиться в Мекку и выбрать один из двух вариантов хаджа: малый хадж — умра (его можно совершить в любое время) или большой хадж (начинается в определенный день раз в году). Кроме того, верующий может отправиться в хадж в одиночестве, тогда это называется хадж ифрат, либо вдвоем. В последнем случае он делает выбор между кыранам, «союзом большого и малого, не нарушающим ритуального воздержания обоих», и таматту, «отрадным», который проходит так: совершение умра, прерывание паломничества и возвращение к обычной жизни, наконец, новое омовение и затем — хадж. Последний вариант во все времена привлекал наибольшее число верующих. Во-первых, сам Мухаммед выполнил именно такой вариант хаджа, во-вторых, это позволяет верующему сохранять здоровое равновесие между мирскими и духовными потребностями.

Что касается женщины, то она соблюдает те же условия, что и мужчина, но, в силу своей половой принадлежности, не может «путешествовать больше двух дней без сопровождения мужа или родственника, союз с которым был бы недозволенным». Так сказал Мухаммед. Вдова или юная незамужняя девушка (старая дева — явление, в исламе практически неизвестное), таким образом, должна находиться под опекой отца, сына или брата. Представители двух религиозно-правовых школ суннизма, маликиты и шафииты, преобладающие в Магрибе и Египте, настроены более терпимо и полагают, что последнее условие не является обязательным. По их мнению, взрослая женщина может отправиться в паломничество с группой женщин или даже «с незамужней женщиной, надежной мусульманкой». Зато детям ничто не мешает ехать вместе с родителями; детей всех возрастов в Мекке более чем достаточно, но эта поездка не считается для них религиозной заслугой. Духовные плоды пожинают только родители, а ребенок должен стать взрослым, чтобы сделать первый шаг, привести первое свидетельство своей веры — нийю, «намерение».

Как только набожный мусульманин утвердился в принятом решении, он открывается семье. Немедленно раздаются радостные возгласы женщин: «Ю-ю!» Это праздник. Соседи хватают все, что попадается под руку — лимонад, сладости, стиральный порошок, — и спешат в дом к будущему хаджи. Мусульманам свойственно устраивать праздник по малейшему поводу и собираться вместе под любым предлогом. Во время этих встреч можно смаковать вкуснейшие блюда и последние новости, можно перекинуться выразительными взглядами с кокетками и даже, если будет на то воля Аллаха, как бы случайно коснуться какой-нибудь из них. Последние весьма охотно приходят в дом уезжающего, принося с собой подарки и сплетни и изнемогая от любопытства. Купила ли супруга паломника новые скатерти по этому случаю, поставила ли она тот серебристый кофейный сервиз, при взгляде на который всякий побледнеет от зависти, сменила ли выцветшие занавески? Кроме того, будут ли они встречать прибывающих в зависимости от близости гостя к герою дня? «Качество» визитеров всегда искусно определено.

Отправить с визитом супругу означает со стороны гостя серьезное недовольство, но не повод для драмы. Послать старшего сына — напомнить тем самым, что близкие отношения между двумя семейными очагами погашены, но что пламя злопамятности тем не менее не разгорается. Кое-кто с добродушным цинизмом пользуется моментом, чтобы в этот великий день объявить всему двору или улице о каком-нибудь спорном вопросе, надеясь если не на быстрое, то на выгодное его разрешение.

Для этой цели они привлекают к церемонии младших детей. Все всё понимают. Насмешливым тоном: «Дорогой братец, так просто тебе не отделаться. Сначала нужно заплатить мне долг, как это предписывает закон, данный Богом». Неотразимая манера оказать давление и добиться своего, ведь человек, отправляющийся к Каабе, не может не пойти на уступку.

«Но не посетить его дом в такой день, даже если причиной является самый справедливый гнев, невозможно, если не хочешь нанести тем самым тяжелое оскорбление и навлечь на себя всеобщее осуждение.

Пока гости шумно обсуждают новость, кое-кто мысленно составляет отчет: кто на каком месте сидел, что подавали в качестве напитков отдельно каждому гостю… Наконец, появляется сам виновник торжества: важный, застенчивый и сияющий, как жених. Он благодарит собравшихся и каждому желает тоже однажды решиться на путешествие к Богу. Будущий хаджи (а это уже статус) оценивает положение дел собравшихся и уровень своей популярности. Естественно, о единогласии дело не идет; это достояние Создателя и его Пророка. И это можно было предвидеть.

Итак, роскошный обед обязателен. «Соль и вода», согласно пословице, смывают самые тяжкие оскорбления, разрешают споры и возрождают дружбу. Искупительная жертва — козленок, баран или теленок — здесь явно возлагается на алтарь амнистии. Приглашены все: большие и маленькие, молодые и старые, богатые и бедные, близкие родственники и просто знакомые. Застолье начинается с тщательной дегустации всех блюд, бесед о погоде, обсуждения детей и новостей политики и ближе к фазе сытости заканчивается разговорами о тщете всего сущего.

Не обходится, само собой, без восхвалений амфитриону, сумевшему найти «истинный путь» к горнему миру. Из этого мира один просит привезти ему «мекканскую» феску (с пометкой «сделано в Китае»), второй — радио, третий — говорящую куклу, не принимая, между прочим, во внимание, что это «безобразие» запрещено Святой землей, и в частности Мухаммедом, который уничтожил похожих на эти игрушки языческих идолов. Самые набожные просят пару пузырьков с водой из колодца Земзема.

В социалистических странах, где ощущалась нехватка многих предметов быта, паломников засыпали просьбами привезти самые неожиданные вещи, например, фритюрницу, мыльный порошок, вату, бритвенные лезвия и даже ручки. А например, в Алжире, жители которого вели вынужденно аскетический образ жизни, отправиться в Мекку означало «поехать за покупками». Рассказывают даже о хаджи, возвращающихся в родные пенаты — о! с таким завидным багажом — с автомобильными покрышками. Важная деталь: за все эти ценные вещи можно было, если будет на то воля Аллаха, заплатить совместно и в твердой валюте.

Все расчеты произведены, и гости немедленно затевают спор и ссоры. Подобные конфликты часто принимают в исламских странах трагикомический характер, чтобы разрешиться ожидаемой развязкой: застольем и примирением. Такое впечатление, что люди любят друг друга, только хорошенько поссорившись и затем оттаяв.

Несомненно, что только первый шаг, «намерение», дается кандидату на хадж без труда. Но стоит ему сделать его, как окружение, цепляясь за его рубаху-джеллабу, тащит его на три шага назад, в болото привычной рутины. Но может ли он отрешиться от шума повседневности только за счет благого желания совершить хадж? Как суметь выплатить долги, как отправиться в путешествие, не оставив семью в нужде, как облегчить душу, уладив все конфликты? С этой стороны жизнь большинства последователей Мухаммеда сурова, если не сказать — плачевна, и некоторые особенности хаджа, описанные придирчивыми улемами, несомненно, чрезмерны.

Однако не нужно быть великим улемом, чтобы заметить, что в окрестностях Дома Божия толпы тех, кто отозвался на призыв Господа обоих миров, маленькие люди с большим сердцем, тысячи калек и визионеров с поразительным оптимизмом проходят по священному пути, хотя согласно Преданию они не годятся для этого. И обеспеченных людей среди них очень и очень немного, вопреки словам Пророка: «То, что намеренно тратишь во имя Бога, увеличивается в сотню раз, и один дирхем считается за семьсот!» и вопреки его предостережению: «Кто мог совершить хадж и не совершил — пусть умрет он как иудей или христианин!»

Перед тем как вступить на путь, ведущий к матери городов, посвятить себя Богу и его пророку, — ибо для улемов «лучший припас — это благочестие» (Коран, 2:193/197), — придется преодолеть законные границы государства и выполнить драконовские меры, предъявляемые «хранителями» Святой земли.

Когда документы готовы, паломник должен заранее оплатить расходы на автобус с кондиционером, гостиницы в городах Святой земли; о питании он должен позаботиться сам. Прибыв в Иерусалим, паломники по западному берегу реки Иордан доезжают до моста Алленби и оттуда попадают в Хашемитское королевство. Иорданские власти сразу же собирают у пассажиров документы, которые они получат обратно при возвращении. Вместо документов им выдаются права на совершение паломничества, по которым они могут въехать в Хиджаз.

Во все времена со стороны мусульманских государств наблюдался неослабевающий интерес к паломничеству. Так, правительство Саудовской Аравии патронирует Институт исследований хаджа. Кроме того, строгие и дальновидные меры, принятые «стражами» Святой земли и одобренные заинтересованными в ней странами, контролируют организацию и постепенное расширение самого многочисленного религиозного собрания в мире.

Каждый «брат, облеченный властью», ответствен за свою паству. Он подсчитывает ее численность, обеспечивает медицинское обслуживание, распоряжается насчет транспорта, занимается поиском ночлега на территории королевства, и все это, разумеется, с абсолютного согласия принимающей стороны. Каждое государство несет моральную ответственность за проступки своих граждан. Любые беспорядки, волнения или бунт будут вменены ему в вину. Поэтому, когда в 1987 году между полицией Саудовской Аравии и иранскими паломниками произошли столкновения, омрачившие хадж, Эр-Рияд принял решение ввести квоту на паломников, которая будет зависеть от того, из какой страны они прибыли. Одна ежедневная газета сразу же заявила о «неотъемлемом праве Саудовской Аравии, которое обеспечено территориальной независимостью королевства, гарантировать безопасность мусульман и максимально упрощать им въезд в Святую землю». Эта же независимость, по мнению того же издания, «никогда не позволит кому бы то ни было вмешиваться в осуществление этого права и долга».

Семнадцатая конференция Организации исламских конференций, прошедшая в марте 1988 года в Аммане, фактически закрепила за династией Саудидов роль «стражей святых мест» и одобрила положение о сокращении числа паломников, допущенных к хаджу. Однако точная цифра не была названа.

Но если принять в расчет то, что в этом же году около 900 000 паломников-«иностранцев» получили право ступить на Святую землю, при том, что в мире насчитывается приблизительно 900 миллионов мусульман, то пропорция «один верующий к тысяче» напрашивается сама собой. Хомейниский Иран, количество паломников в котором сократилось на две трети, объявил бойкот пятому столпу ислама. Другие верующие увидели в этом постановлении Саудовской Аравии негласное numerus clausus[28] для уммы. В любом случае отныне лишь ограниченное число верующих сможет отозваться на призыв Бога.

Неоднократно случалось так, что совершение хаджа приходилось временно отложить из-за войн, нападений разбойников, эпидемий, а чаще из-за грабежей бедуинов. Однако ловушек удавалось избегать, а преступников — схватить, так что путешествие со временем стало гораздо менее опасным.

Недавно кое-кто из теологов робко попытался «посягнуть» на толкование некоторых основ ислама, сводя их к более простому выражению, чем они есть на самом деле. Кроме того, предлагалось сократить время поста с месяца до трех дней и отказаться от ежегодного массового жертвоприношения миллионов ягнят, коз и быков, совершаемого в течение знаменитого Курбан-Байрама, заменив его символическим жертвоприношением единственного животного, которое совершал бы представитель духовных властей того или иного региона. Бывший президент Туниса Хабиб Бургиба предложил полностью отменить месяц поста во имя традиции. Изучив каноническое положение, позволяющее не соблюдать пост воинам, сражающимся во имя ислама, «Великий борец за веру» пришел к выводу, что все современные мусульмане вовлечены в грандиозный джихад, святую и беспощадную войну с грозными врагами: нищетой, болезнями и голодом.

Реформа завяла на корню. Глас гордыни немедленно был заглушен тысячами проклятий правоверных, которые толковали джихад исключительно как войну с неверными.

Тем не менее решение numerus clausus властей Саудовской Аравии является историческим. Впервые представители уммы закрыли Дом Божий для большого количества посетителей, иначе говоря, сделали недействительным пятое основание ислама. Шейх Саид Шаабан, руководитель созданного в Тунисе Движения за объединение всех мусульман, гневно обрушился в своих проповедях на проведенные реформы: «Сегодня идолопоклонники (американцы) наложили руку на святые Харам (места, запрещенные для посещения иноверцам); они вынашивают заговоры и свои дьявольские планы с тем, чтобы вместе со своими союзниками (саудовцами) посеять смуту и разжечь распри в колыбели мусульманского сообщества и запугать правоверных»…[29] Глас вопиющего в пустыне…

Нововведение Саудовской Аравии было поддержано подавляющим большинством мусульманских государств. Не говорил ли Мухаммед в своем знаменитом хадисе о том, что умма «никогда не будет единогласна, ошибаясь»? Не столько суть принятого положения (так как с сегодняшнего дня хадж совершает только ограниченное количество верующих), сколько противоречия, связанные с его пониманием, привели к появлению указа ваххабитов, запрещавшего допускать к хаджу сторонников «недопустимых новшеств», «сбившихся с пути» и прочих «еретиков». Это запрещение влияло даже на связанную с паломничеством судебную практику.

Переполненная и утомленная неутихающими распрями между султанами, хитросплетениями и парадоксами улема община поручила свою судьбу матери двух миров. Разве место и время рождения, радости и печали, самые мелкие дела и поступки, самые обычные события, мимолетные мысли, мечты — разве все это не определено еще до появления человека на земле? Стражи святых мест могут принимать свои законы, государство может отбирать среди верующих тех, кто совершит хадж, но судьба каждого — в руках Бога. В конце концов именно провидение решает, кто именно отправится в паломничество.

Все происходит по воле Бога. Мактуб, как написано в Коране. Так что никто из желающих совершить хадж не предается унынию на «грани терпения», установленной властями Саудовской Аравии.

Зато государством предусмотрены специальные комиссии, чья задача — собирать и учитывать просьбы и пожелания паломников. Эти комиссии, находящиеся под опекой министерства по делам религии, действительно дают хаджи флаг в руки. Как и обычные туристические агентства, они занимаются оформлением виз и паспортов, обеспечением жилья и предоставлением транспорта. Таким образом, каждое исламское государство рассчитывает укрепить свои права и законы и продемонстрировать принадлежность к исламскому миру. Ибо, считают социалисты, революционеры, атеисты и либералы (так они себя называют), все мусульманские страны в той или иной степени используют ислам — это, по их мнению, ясно видно в их конституциях. Те, кто не ссылается на это открыто, например Турция и Индонезия, наверстывают упущенное, предоставляя своим гражданам лучшие условия для паломничества. Кроме того, каждая группа паломников является представителем своего государства. Не подразумевает ли это также представление каждого народа на ежегодном собрании уммы? Действительно, поездка хаджи воспринимается как событие национального масштаба. Газеты, радио, телевидение день за днем рассказывают оставшимся дома верующим, как проходит паломничество и связанные с ним обряды и церемонии.

Возвращение паломников становится частью повседневности для тех, кто следит за их перемещениями на экранах телевизоров; о нем сообщается сразу же после неизменного освещения повседневных занятий главы государства (с этого торжественного момента начинается любая сводка новостей в странах третьего мира).

Все это свидетельствует о политическом значении паломничества в Мекку; хадж — то горнило, куда время от времени погружают легитимность государства, и, кроме того, — нечто вроде обсерватории, с помощью которой можно выследить сомневающихся и тех, кто направляется в Дом Божий, чтобы испросить у Него благословения для осуществления преступных намерений. Столько революций таилось в тени Каабы, столько диссидентов находили там прибежище! Сколько заговоров созрело, прежде чем быть обнаруженными в «стране безопасной» (Коран, 2:120/126). В силу обстоятельств паломничество стало заботой государства. Просто чтобы напомнить: именно во время хаджа вспыхнуло восстание сипаев против правительства Великобритании в Индии (1857) и восстание под предводительством шейха Бу Амама во французском Алжире (1880).[30]

Укрепившись в намерении, которое не смогли поколебать даже административные барьеры, мусульманин, должным образом снабженный необходимыми документами, обязан заранее, иногда за год, записаться в мэрии или (это зависит от страны) в государственном или частном туристическом агентстве. Такие государства, как Марокко, Турция и Египет, открывают для своих граждан особые конторы, занимающиеся отправкой ограниченного числа паломников, подобно тому, как некоторые авиакомпании снабжают билетами своих «постоянных клиентов».

В действительности же все связанное с хаджем предоставлено судьбе и воле Бога. Никого не удручает бумажная волокита, никого не смущают хлопоты — ведь паломник настроен достичь Дома Божия, чего бы это ему ни стоило. Аллах, податель благ, своей милостью в сто раз компенсирует расходы паломника.

«Избранные клиенты», настроенные более прозаично, жаждут обогащения немедленно. Поэтому выдача «чеков на хадж», как называют их алжирцы по аналогии с чеками на питание, сокращается из-за гнусной торговли, взяточничества и биржевых игр по аналогии со спекуляциями с входными билетами на какое-нибудь спортивное мероприятие или концерт. Директор агентства обычно оставляет несколько мест, поджидая большую «шишку».

Билеты на хадж выдаются одному лицу, точнее его кошельку. Сделка происходит немедленно. Один выразительный взгляд — и внушительная сумма мгновенно передается из рук в руки. В большинстве мусульманских стран этот черный рынок посещают не реже, чем базар. Здесь имеется свой курс валюты, своя двуликая этика, своя общественная польза. Это — бизнес-хадж И позор тому, кто плохо о нем подумает!

Все же находятся люди, которые поднимаются на борт самолета, летящего в Мекку, без особых проблем. Эти «божьи избранники» приглашены властями после окончания записи на хадж. Приглашение является, как правило, подтверждением запроса. Когда список отъезжающих утвержден, каждый регион запрашивает список тех, кто не вошел в число паломников, и выбирает оттуда еще кого-нибудь. Счастливец проходит медицинскую комиссию, чтобы воспрепятствовать проникновению эпидемий и вирусов в Саудовскую Аравию.

После этого «экзамена» претенденту на хадж делают прививки от ряда заболеваний. Своевременная и нелишняя мера предосторожности, особенно если учитывать риск, связанный с пребыванием множества людей на небольшом пространстве, недостатком воды и теснотой. Что касается СПИДа, то мусульманская мораль считает его наказанием Всевышнего, так что эта болезнь служит устрашением для здоровых и предостережением против нарушения-целомудрия и сексуальных отношений вне брака. Заместитель директора одной из больниц Мекки говорил, что посольства Саудовской Аравии в странах Африки выдают визы только тем, кто предоставляет справки с отрицательным результатом анализа на СПИД. Если верить этому, то такая мера предосторожности принята лишь в отношении африканских последователей Мухаммеда.

Оплатив расходы на путешествие, преодолев бюрократические барьеры, благочестивый путешественник возвращается в родные пенаты и погружается в молитвы и в ожидание последнего решения властей, равноценного решению Бога. Всевозможные комиссии занимаются оформлением виз, получением билетов и т. п. Под руководством министра, решающего вопросы, связанные с хаджем, паломников делят на группы, каждая получает свой регистрационный номер и подчиняется особому расписанию.

Единственная предосторожность перед отправлением — та, которую принимают государства, не всегда ладящие с радикалами и исламистами. Они тщательным образом изучают список паломников, кажущихся им подозрительными. В последний момент кому-нибудь из них будет, вероятно, отказано в возможности совершить хадж. Администрация, искренне извиняясь, сошлется на внезапную пропажу паспортов. Другие все же поедут, но в повседневной жизни их, помимо ангелов-хранителей, будут сопровождать «покровители», оберегающие от ненужных контактов.

Тем не менее эта любопытная деталь служит только для сохранения государственной безопасности. Действительно, поскольку юридическое и политическое прошлое каждого паломника тщательно изучено, то его настоящее, его отношения с семьей и физическое состояние явно игнорируются. Достаточно подтвердить, что он не является носителем какой-либо опасной инфекции. А в больницах Мекки умирают калеки и прокаженные (хотя чаще они погибают, затоптанные толпой), которым самое поверхностное медицинское исследование должно было запретить эту поездку.

Для жителей Алжира, к примеру, хадж — настоящая лотерея. Чтобы не вызвать зависти тех, кому не так повезло, несколько лет назад при определении избранников использовали жеребьевку. Процедура настолько же проста, насколько ненадежна. Как только списки паломников составлены, к ним добавляется еще некоторое число свободных мест, разумеется, их куда меньше, чем желающих. В каждом регионе комиссия собирает и затем перемешивает записанные на бумаге имена кандидатов и в присутствии ответственных лиц начинается что-то вроде лотереи. Все зависит от случая. Правда, не всегда.

Даже случайность может быть спланированной. Те, кто проводит это мероприятие, отбирают около дюжины билетов, чтобы затем продать их по высокой цене. Один билет — для отца, другой — для важной персоны, третий — для того, кто хорошо заплатит.

Из-за высоких расходов, связанных с получением заграничного паспорта, некоторые страны выдают паспорт на хадж. Он дешевле и, кроме того, подтверждает, что его обладатель — мусульманин.

Те, кто провалился при сдаче экзамена по предмету «попадание в число хаджи», могут попытать счастья еще раз на следующий год. Если же их постигает неудача, им остается только отправиться в Европу и уже оттуда поехать в Мекку. Это самый простой путь. «В исламе тех, кто приезжает последними, обслуживают лучше всего», — с иронией заметил один алжирский адвокат, вынужденный сделать крюк через Париж и говоривший с недавно обращенными французскими последователями Мухаммеда.

Для мусульманина, живущего в Лондоне, Франкфурте или в Париже, достаточно прийти в посольство Саудовской Аравии с билетом в Мекку туда и обратно, зарезервированном, если это возможно, в национальной авиакомпании королевства, чтобы произвести хорошее впечатление, и с паспортом, где по меньшей мере три страницы должны оставаться чистыми, чтобы ставить на них дюжину печатей, отмечающих разные этапы паломничестба. Вероятно, потребуется письменное подтверждение религиозной принадлежности. Виза на хадж на срок от двух недель до месяца делается бесплатно. Но зато налог на паломничество приходится платить сполна. В 1988 году плата поднялась до 869 саудовских реалов.

Увы! Мусульманин, чей жизненный путь увенчивается паломничеством в Мекку, должен «смыть» все неприятности, избавиться от злопамятности, пропитаться безмятежностью и ясностью перед встречей с Богом. Чтобы снять камень с сердца, ему нужно очистить тело, выполнить гусль (полное омовение) — отряхнуть прах мира и пот дней.

Глава 3

Курс на Мекку

Внутри авиалайнера «Тристар Л-1011» все зеленое. Различные оттенки этого традиционного для ислама цвета накладываются друг на друга, как бы иллюстрируя единство уммы. И этим влияние ислама не ограничивается. Кокетливых сотрудниц из Магриба, занимающихся размещением посетителей, отправляют в отпуск на весь период паломничества. Их место занимают филиппинки, американки, француженки… Даже немусульманки одеты вполне пристойно: юбки ниже колен, строгие блузки, шея закрыта сатиновым шарфом, волосы спрятаны под головным убором.

Для ваххабитов салон самолета — своеобразная «витрина», и они еще усерднее, чем обычно, стараются утвердить мораль ислама. Разумеется, алкогольные напитки запрещены, а еда соответствует строгим предписаниям Корана. Кстати, все пассажиры, летающие самолетами Эр Франс в мусульманские страны, исповедуют ислам. Льющиеся из транзисторов суры священного Корана в исполнении шейха Мухаммеда Абдельбассета[31] создает в салоне атмосферу мечети. Если не считать пилота (обычно американца) и стюардесс из числа неверных, пассажира окружает совершенное подобие жизни в Мекке: строгая мораль, особая одежда, этническая пестрота. И в самом деле, стюарды в самолете — египтяне, тунисцы или выходцы из Саудовской Аравии, а пассажиров всех национальностей объединяет одна общая черта — они мусульмане.

Понятно, что чиновники, ответственные за связи с общественностью, предпочитают отправить подчиненных женского пола в небольшой, так сказать, отпуск, когда паломники устремляются в Мекку. Мусульманки, да еще незамужние, обслуживающие благочестивых паломников, очистившихся и подготовивших себя к путешествию всей жизни, — это слишком большая дерзость.

Пассажиры, чинно сидящие на своих местах, держат на коленях свой ихрам — обязательную для паломника одежду, состоящую из двух больших хлопковых полотнищ белого цвета, которые ни разу еще не надевали ни для каких нужд. Ихрам означает очищение тела полным омовением, духовную чистоту паломника, а особая белая одежда является показателем, символом этого состояния. В те далекие времена, когда паломники добирались до Мекки, присоединяясь к караванам, они совершали ритуальное омовение и входили в состояние ихрам, только добравшись до миката — особого места, находящегося на каждой достаточно значимой дороге, ведущей в святой город.

В наши дни сверхскоростей и невероятного числа паломников в Мекку хаджи несколько отошли от этого обычая. Совершить омовение в самолете довольно сложно, хотя кое-кто и пытается это сделать. «Очиститься» в аэропорту Джидды проще, если не обращать внимания на невероятную скученность. Большинство паломников предпочитают совершить омовение дома, чтобы облачиться в ихрам уже на Святой земле.

Перед тем как отправиться в хадж, необходимо «скинуть кожу», подобно тому, как это делает змея, «сбросить оперение», как это делают птицы.

Вода, из которой «сотворили все живое» (Коран, 21:31/30), имеет те же очистительные свойства, что и огонь в христианстве (Мф. 3:11). Строгие предписания к хаджу обязывают правоверного мусульманина совершать полное ритуальное омовение всего тела, гусль.

Оно обязательно выполняется после сексуального акта, если же им пренебречь, то мужчина и женщина считаются «нечистыми» и недостойными присутствовать на молитве, на чтении Корана или перед религиозным судом. Равным образом и останки умершего должны быть омыты перед погребением. Гусль также совершается, если человек вспотел, выкупался в водоеме, использовал духи или мази.

Как правило, для омовения мусульманин готовит себе ванну или, на худой конец, таз с водой. Душ не годится, так как совершать омовение следует руками.

Полностью обнажившись, тот, кто «нечист», говорит вслух о намерении очиститься от прежней жизни и стать хаджи. Затем он омывает водой с мылом интимные части тела. Их сакральное очищение достигается только через физическую чистоту. Затем он смачивает руки водой, быстро дотрагивается до головы и три раза выливает на макушку воду из пригоршни, втирая ее в волосы. Сразу же после этого мусульманин берет небольшой сосуд и выплескивает воду на левую половину тела так, чтобы она стекала на пол. Затем он проделывает то же самое с правой половиной. Молитвы и воззвания к Всевышнему должны сопровождать каждый жест, каждую струйку воды, попадающую на человека. Правоверному предписывается тщательнейшим образом выполнить омовение, не пропуская ни одного участка тела. Ноздри, крылья носа, ушные раковины, ямочка подбородка, стопы — ничто не должно быть забыто. И никаких непристойных жестов, даже невольных! Если он вдруг случайно коснется рукой половых органов после того, как омовение закончено, — все, его эффект сведен к нулю. Гусль придется начинать заново.

«Тот, кто надлежащим образом выполнит обряды, сопровождающие паломничество, и воздержится от сквернословия и непристойностей, будет чист, как новорожденный», — обещает пророк будущему хаджи. В подражание посланнику Аллаха мусульманин натирает себя ароматной водой и надевает опрятную и скромную одежду. Наставник уммы, предусмотревший все тонкости для совершения паломничества своей паствой, предупреждает: «Не носите шелковых и парчовых одежд, не пейте из серебряных и золотых сосудов!.. В этом низшем мире подобные вещи предназначены для нечестивых, а вы получите их в другой жизни» (хадис).

Хотя использование духов и масел заведомо считалось приготовлением к сексуальному акту, перед принятием ихрама рекомендовали обрызгать себя ароматной водой. Мухаммед недвусмысленно говорил, что для Аллаха нет более приятного запаха, чем дыхание постящихся; однако он же на склоне дней замечал, что женщины и ароматические снадобья — те цветы жизни, которые приносят наибольшее удовольствие. Так же, как и молитва, добавлял он.

Существует повсеместная забава наблюдать за супругой паломника, готовящегося к отъезду, когда та собирается в турецкую баню. Если за ней тянется шлейф аромата амбры, и вдобавок она запасается мясом, овощами с пряными травами, то все вокруг — от почтенного старика до подростка, не знающего, куда деваться от закипающего в нем вожделения, — понимали, в чем тут дело. Если счастливец, к которому торопится нежная супруга, преклонного возраста, то злопыхатели будут истекать завистью к его неувядающей мужской силе. Если же он молод, то они заключат, что он хочет уехать с легким сердцем и удовлетворенной плотью. Сам Мухаммед умащал себя благовониями, уединяясь с женами перед принятием ихрама.

Однако особо ревностные верующие все равно избегают «отведать меда» со своими женами, опасаясь опьяняющих запахов, неотделимых от этого угощения. Дело в том, что некоторые улемы полагают, что ароматические следы, оставаясь на коже набожного эпикурейца, могут пропитать его ихрам. Авторитетный богослов имам Абу Хамид аль-Газали (1058–1111),[32] детально разработавший нормы правильного поведения при хадже, отмел все сомнения, неустанно повторяя, что «он останется мускусом у локтя Пророка после ихрама». В итоге пророческое пренебрежения стало судебной практикой.

Если внимательнее присмотреться к будущим хаджи, то мы заметим, что они начинают готовить себя гораздо раньше, чем облачаются в ритуальные одежды, и делают это скорее из высших соображений, нежели из предписаний закона. В соответствии со словами (к которым, правда, никогда не прислушиваются должным образом) о том, что «ближе всего к смерти путешественник, солдат и старик», хаджи, особенно те, кто никогда не покидал дом, боятся скончаться прежде, чем достигнут жилища Бога.

Охваченные сомнением, они все же не отказываются от поездки и заботятся прежде всего о том, как им смыть грехи. Случается даже так, что праздник в честь отъезда паломника превращается в психодраму.

Неизвестно, какой дух внушает ему, что он не увидит более своих близких, попав в число тех «неизвестных святых», что каждый год умирают в Мекке, затоптанные толпой своих собратьев по вере, сраженные солнечным ударом или болезнью, но будущий хаджи теряется. Его глаза красны от слез, лицо искажено рыданиями, он зовет родственников, удрученных не менее его самого, и объявляет им свою последнюю волю, будто вот-вот умрет. Женщины падают в обморок. Кое-кто после столь впечатляющего прощания, похожего, скорее, на проводы покойника, просто-напросто оставляет мысль о паломничестве. В конце концов, Аллах милостив.

Впрочем, как бы то ни было, большинство из тех, кто принял решение совершить хадж, приступают к следующему омовению-гусль несмотря на приступы слабости или на необходимость очищения от того, что могло бы осквернить их: менструация, поллюция, рвота, приступ безумия и т. д.

И вот, наконец, наступает долгожданная минута отъезда. Будущий паломник, оснащенный необходимыми бумагами и воодушевленный своим призванием, не забыв об ихраме, утешает близких, оставаясь единственным, кто сохраняет спокойствие. Затем он удаляется в угол, чтобы совершить два поклона «молитвы путешествующих». Эта «гимнастика», угодная Всевышнему, призвана защитить странника от неприятных сюрпризов во время поездки. Он шепчет: «Господи, мое намерение — быть достойным совершения хаджа к Твоему Дому; Господи, облегчи мне путь, да будет он угоден Тебе». Затем громким голосом он произносит талбию — молитву решившего совершить паломничество в ответ на призыв Корана: «Провозгласи людям [обязанность совершать] хадж, чтобы они прибывали к тебе и пешком, и на поджарых верблюдах из самых отдаленных поселений» (Коран, 22:28/27). Как можно чаще по мере приближения к цели паломничества он должен повторять: «Вот я предстою пред Тобой! Вот я предстою пред Тобой! Вот я предстою пред Тобой! Я не равен Тебе, вот я предстою пред Тобой! Воистину Ты един благ, Ты — властитель, Тебе должно воспевать хвалу. Я не равен Тебе». Признавая единую неделимую власть Бога, он как бы ставит печать на свою судьбу как мусульманина, в буквальном смысле подчиненную дарующему мир.

Будущий хаджи собирает свою скромную поклажу: скатерть, мыло и, если он грамотен, несколько книг. В состоянии ихрам не полагается носить никаких украшений, всякое проявление щегольства запрещено. Кроме того, хаджи не хочет брать ничего лишнего. Бесконечно длится прощание с родителями, с соседями, и вот он переступает через порог своего дома — непременно правой ногой, так как с этим жестом он покидает мирское и вступает в новую духовную вселенную.

Той странной смесью религии, правопорядка, морали и обычаев, которая составляет секрет законов ислама, правая сторона всегда ставится выше, чем левая. Мухаммед запрещал входить в отхожее место с правой ноги, а в мечеть — с левой.

Остерегаясь, таким образом, совершать неверные шаги, путник, удаляющийся от родного дома под непрекращающиеся выкрики «Ю-ю!», стенания, а иногда под оглушительные выстрелы йз ружья и взрывы петард, произносит благодарственное воззвание, предписанное имамом аль-Газали: «Господи, Ты мой спутник в этом путешествии, Ты хранитель моей жены, моего состояния, моих детей и моих друзей, спаси меня и их от всякой скорби и от всякого несчастья… Пусть земля спокойно движется под моими ногами; пусть это путешествие будет легким для меня; подай спасение моему телу, моей вере и моей судьбе; позволь мне совершить паломничество к дому Твоему и к могиле пророка Мухаммеда. Господи, в Тебе ищу прибежище от горестей странствия, от капризов изменчивой судьбы, от греховных мыслей о супруге, о состоянии, о детях и друзьях…» Удрученный, он удаляется, чтобы присоединиться к своим сотоварищам на автобусной остановке или в аэропорту. Впрочем, мало кто из паломников обладает достаточной эрудицией, чтобы произносить такие изысканные и сложные молитвы. Зато частенько можно увидеть, как паломник, только-только оставивший дом, направляется в табачную лавку, чтобы запастись сигаретами, напускается на ребенка, случайно угодившего в него мячом, или даже идет в полицию, чтобы написать жалобу на того нахала, который, как ему кажется, поцарапал его машину или засматривался на женщин из его семьи. Каково! Хаджи бы этого не сделал.

Наш век, как говорил Поль Моран, повинен в новом грехе — в скорости. Для мусульманина революция, произошедшая со средствами передвижения, означает упущение выгоды в плане духовном. Мухаммед говорил: «Тот, кто совершает паломничество в Мекку верхом, совершает только семьдесят добрых дел с каждым шагом животного, а тот хаджи, кто идет пешком, — семьсот с каждым своим шагом». Но прогресс не остановить. Паломник неповинен в комфорте и скорости современных средств передвижения, и он, резво запрыгивая в такси, громко прославляет величие Бога: «Аллах Акбар!» Впрочем, пользование этими преимуществами надолго оставит в душах паломников неясное чувство вины. Сознавая это, многие верующие прибегают к Богу, чтобы очиститься от действительных или надуманных грехов, что, по сути, одно и то же. Кажется, что некоторые особо наивные паломники прикидывают, какую цену придется им заплатить за путешествие в чистилище на самолете. Иные предпочитают автобус с кондиционером — преимущество этого вида транспорта в том, что обходится он дешевле, а «достоинство» — в том, что поездка в нем утомительна. Те, кто выбирает пароход, держат в уме слова Мухаммеда, обещавшего рай всякому утонувшему мусульманину. Так что самыми «обделенными» оказываются пассажиры самолета. По крайней мере, это мнение подавляющего большинства паломников к Богу.

В Джакарте, Исламабаде, Дакаре или Алжире атмосфера в аэропортах практически одинаковая. Среди пассажиров выделяются те, кто ни разу не покидал родной высокогорной деревушки. Вытянувшись по стойке «смирно» и отдавшись в руки Господа, они бесстрашно ждут своей участи. Крестьян выдает растерянность и робость: они лишены привычного уединения и тишины, и поэтому часами сидят, застыв в одном положении, не решаясь ни двинуться, ни кашлянуть. Кажется, будто их здесь и вовсе нет. Да им и хотелось бы сделаться невидимыми. Истинно набожные паломники и те, кто желает сойти за таковых, не отрывают взгляда от своего Корана или иной книги, приличествующей доброму мусульманину. Отличительная черта непримиримых консерваторов — лихорадочный, горящий, огненный взгляд. Эти фундаменталисты, внушающие уважение своим количеством и своей пламенностью, держатся в стороне от остальных. Что ж — примета времени.

Здесь же находятся «вечные» хаджи, для которых паломничество в Мекку является профессией. Они навещают Дом Божий не реже, чем обычные мусульмане ходят в мечеть, то есть появляются там регулярно. У них по сравнению с остальными явно выигрышное положение плюс полезные знакомства. Во всяком случае, они по-свойски беседуют с таможенниками. «Вечные» хаджи относятся к тем «знатокам», осведомленность которых иного порядка, нежели у теологов. В какой-то мере им покровительствует администрация, распахивая перед ними двери в Мекку, что вызывает зависть простых смертных, вынужденных бороться со множеством препятствий, этой же самой администрацией воздвигаемых… Наконец, среди этой пестрой толпы, среди людей, чьи лица закрыты паранджой, а глаза широко распахнуты, встречаются лицемеры, для которых хадж означает только некоторые материальные выгоды. Немного в стороне от толпы пассажиров стоят члены официальной делегации, сопровождающие паломников и помогающие им в случае необходимости. Они со смиренной снисходительностью задают различные вопросы набожным путешественникам, при этом в их поведении сочетаются напускная серьезность и плохо скрываемое пренебрежение и превосходство… Кажется, что единственное слово в их лексиконе, которое они произносят, когда к ним обращаются обеспокоенные чем-нибудь протеже, — лаконичное «потом».

Стайки непоседливых детей, успокаивающая хлопотливость матерей с малышами на руках, внутренняя красота, лучом света скользящая по лицам некоторых людей, безмятежность стариков-мусульман кладут последние штрихи на этот групповой портрет и вызывают сочувствие к паломникам, вынужденным находиться в такой тесноте.

Некоторых снимают на камеру их родственники. Улыбаясь из своего угла, герои сюжета показывают четки и Коран так, чтобы они попали в кадр и в семейный архив. Памятные сцены. Подтягиваются журналисты, чтобы сделать традиционный репортаж об отъезжающих паломниках. Открывается ежегодная рубрика под названием «Хадж». «Герои» напряжены, но, по счастью, среди них есть те, кому вдохновение подсказывает подобающие случаю реплики. Заботясь о правдивости тона, «актер» в микрофон заверяет семью о своем добром здравии, затем выражает непременную благодарность «святому списку благодетелей». Поклон администрации, которая выбивается из сил, дабы облегчить отъезд хаджи, и которая одобрила мою кандидатуру! Тысячу раз спасибо комиссии по вопросам здравоохранения, которая признала меня годным к путешествию! Многая лета главе государства, ему многократно воздастся за его внимательность и заботу! Наконец, чтобы достойным образом завершить речь, каждый из ораторов воссылает хвалу Аллаху, цели и пути для всего сущего. Конец первой серии.

В Лондоне, Франкфурте или в Париже атмосфера в аэропортах всегда одна и та же. Все до крайности официально, продумано и просчитано, все сияет чистотой. С началом хаджа для работников аэропорта наступает горячее время. Их осаждает беспорядочная толпа, смеющаяся, толкающаяся, ссорящаяся. Она штурмует стойки компаний, занимающихся перелетами в Джидду, — это первый этап путешествия для всякого паломника, выбирающего самолет в качестве транспортного средства.

Группа, с которой мы летим на самолете компании «Саудия» из парижского аэропорта им. Шарля де Голля в Руасси летом 1988 года, представляет собой образчик уммы, поражающий противоречиями и достоверностью характеров. Жители Магриба, турки, афганцы, пакистанцы, американцы и французы — мусульмане от рождения или обращенные в ислам — собираются отовсюду, чтобы, перефразируя Книгу книг, на такси, на автобусе, на поезде и по всяким автострадам приходить на зов Аллаха (Коран, 22:28/27). Приглашение к посадке всегда вызывает суматоху и яростную борьбу за первенство в этом забеге. Вокруг заветного окошка закручивается водоворот из людей и чемоданов, а гул голосов напоминает восточный базар. Стюардессы и полицейские, уже знакомые с этими бурными проявлениями набожности, только улыбаются. Саквояжи, сумки, корзины ставятся в ряд и тщательно просматриваются. Из вполне понятных соображений общей гигиены власти Саудовской Аравии строго-настрого запрещают провозить в личном багаже скоропортящиеся продукты иод каким бы то ни было видом. Паломники покорно и с пониманием избавляются от запасенного провианта и поднимаются на борт самолета, славя Всевышнего (Коран, 43:13/14). Впечатляют остатки их пребывания в аэропорту — горы консервированных сардин, пакетиков растворимого кофе и даже консервированного кускуса.[33]

В самолете атмосфера уже напряжена до предела. По испуганным лицам благочестивых паломников не скажешь, что оттенки зеленого, в который выкрашен салон, и изречения из Корана, начертанные на стенах, приносят им ощутимое успокоение. Они охвачены ужасом перед авиакатастрофой и страхом перед Богом. Тут с ревом начинают работать двигатели, и самолет тяжело вздрагивает всем корпусом перед тем, как выехать на взлетную полосу. Божьи странники задерживают дыхание, словно готовятся прыгнуть в неизвестность, и не осмеливаются пошевелиться до тех пор, пока слова, звучавшие еще на заре ислама, не нарушат молчания подобно тому, как свет истинной религии нарушает темную ночь джа-хилии — неведения язычества: «Слава излившему на нас Свою милость, которую мы не смогли бы стяжать сами! Мы возвращаемся к нашему Господу!» Замогильный голос, произносящий эту молитву, заглушен ржанием тысячей лошадей, тянущих самолет и толкающих его к солнцу. Взрослые закрывают лица руками и бормочут молитвы, дети плачут. Старик, снедаемый естественной нуждой, но не знающий, как справиться с ремнем безопасности, взывает о помощи к соседям. «Тебе нужно по-большому или по-маленькому?» — спрашивает его стюард-тунисец. «По-большому», — стонет почтенный старец. «Это пустяки, — заключает молодой человек, — это все от страха. Взывай к Аллаху». Самолет продолжает набирать высоту, а в это время пассажиры в унисон ему произносят молитву, которую всегда повторял пророк, когда собирался в путь: «Господи, тебя просим: пусть в нашем путешествии вера будет нам защитой… Господи, прими это (перемещение) и уменьши расстояния… Господи, в тебе мы находим защиту от подстерегающих нас опасностей, от тоски ожидания, от неуверенности в благополучии наших родителей и детей». Наконец самолет набирает нужную высоту. Ремни безопасности расстегиваются, языки развязываются.

Хадж больше не является прерогативой пожилых людей. Хвала Аллаху, который прислушался к молитве Мухаммеда и сделал путешествие более легким, сегодня на призыв отзывается и молодежь, и старшее поколение. Они все здесь, сжимают свой ихрам. Магрибинки, растратившие молодость в феминистских обществах, вновь ощущают легкое дуновение ислама, уносящего их одиночество и возвращающего их в лоно семьи, на кухню, к материнству, к дороге в Мекку. Одетые в просторные платья, с покрытыми платками головами, они смеются над своим прошлым. Молодые неженатые турки, уставшие, как они говорят, не столько от четырнадцати часов работы каждый день в своих мастерских, сколько от одиночества и его спутников — алкоголя и драк, едут в Мекку, надеясь вернуться к состоянию чистоты.

Кое-кто из жителей Магриба отправляется в хадж, чтобы показать, что ничто не сможет преградить им дорогу к Богу. Принявший ислам швейцарец, весьма расстроенный из-за того, что на таможне его избавили от запасов сыра, погрузился в Коран. «Велика важность — сыр, — шепчет ему сосед-француз. — Лучшая пища — это наша вера».

Постепенно возникает нечто вроде мужского клуба. Общаются только мужчины. Они переговариваются, спорят, обсуждают турагентства. Один житель Марселя рассказывает, что агентства по организации поездок какого-то из приморских городков требуют 500 франков только за одну визу, полученную к тому же своими хлопотами, хотя обычно эта услуга предоставляется бесплатно. Чтобы не принимать участия в «этом мошенничестве», он решил оформлять документы в Париже. «Вот где сегодня собирается ислам», — вещает он. «Это все магометанские евреи (яхуд Мухаммед)», — решительно заявляет какой-то студент — обличитель святош. «Эх, кабы только так», — замечает беззубый старик. Он не слишком верит в то, о чем говорит.

Обыкновенно «Саудия» предоставляет пассажирам сервис, достойный крупных международных авиакомпаний. Но в период паломничества за ту же цену предлагается минимальное обслуживание, причем не слишком удовлетворительное.

То, что в разгар сезона паломничества в Мекку «странников к Милосердному» (вуфуд ар-Рахман), как их прелестно называют жители Саудовской Аравии, нещадно обирают все кому не лень, и то, что это так мало волнует авиакомпанию с хорошей репутацией, не удивляет нас, но оставляет надежду на то, что братство уммы все-таки позаботится о мусульманах.

Пассажирам не предлагают ни напитков перед завтраком, ни привычной карты меню. Правда, поскольку большинство здесь — мусульмане, то их не слишком волнует качество пищи. Многие из них неграмотны и бедны. Им подают легкую закуску — и дело сделано. Точнее, провернуто. Нас удивило высказывание стюарда по поводу этой внезапной экономии: «Ты ведь едешь в Мекку, чтобы наполнить сердце, так? Сердце — а не глаза и не желудок!»

«Когда желудок сыт, он просит голову спеть», — говорит магрибская поговорка. Или помолиться. Обед закончен, наступает время полуденной молитвы, ибо «пренебрегающий молитвой в полдень теряет плоды своих благих дел».

Туалет подвергается настоящему штурму. Возникает негласный договор, по которому целый ряд кабинок, уже превращенных в душевые, отводится только женщинам. Хлопанье дверей, плеск воды, перебранка между дисциплинированными пассажирами и пройдохами, пытающимися пролезть без очереди, смешиваются с призывами к спокойствию тех, кто остается на месте, сохраняя безмятежность и перебирая четки.

«Братья мои, укажите мне направление на Мекку!»[34] Вот в чем вопрос. Стюардов, кажется, меньше всего заботит волнение паломников. Что касается стюардесс, то создается впечатление, будто они испарились. Паломники перешептываются, высчитывают разные направления, иногда даже совершенно противоположные. «Господь пребывает везде, а земля круглая», — рассуждает один сенегалец. «Давайте молиться в направлении полета», — возражает марокканец. «Давайте молиться, сидя на своих местах», — с простодушной властностью заключает алжирец. Договорились. Не вставая с кресел, паломники пытаются головой и торсом изобразить ритуальные поклоны — способ, оправданный словами Мухаммеда. Однажды к нему пришел человек, страдающий от геморроя, и рассказал о сложностях, с которыми ему приходится сталкиваться, когда он молится обычным способом. «Молись стоя, — ответил пророк — Если не можешь стоять — сиди. Если не можешь сидеть — ложись на бок». Пуристы, глухие к этим словам, продолжают молиться на коврике. Самолет превращается в летающую мечеть.

«В самолете есть имам?» Вопрос, как пожар, охватывает ряды и вызывает едва ли не панику. Сначала, как это всегда бывает, когда вспышка гнева поражает группу людей, возникает глухой ропот. Рабочий-марокканец рассказывает своему сонному соседу, что имам одной из парижских мечетей предостерегал его, как бы тот не потерял всю благодать от своего хаджа. Это оттого, говорил он, что самолет перед посадкой в Джидде по техническим причинам должен сделать несколько кругов, и во время этого маневра он пересекает микат — священную границу Мекки. А ведь никто не имеет права зайти за нее, не выполнив тщательным образом ритуал ихрама. Если же это происходит, то хадж считается нарушенным. Мусульманин из Магриба, услышав эти известия и придя в ужас оттого, что он невольно может переступить запретную черту, шепотом передает страшную тайну на ухо ближайшему соседу. Не стоило бы преждевременно распространять смущающие и пугающие слухи… Еще немного, и разразится бунт на высоте десяти тысяч метров над уровнем земли… греческой земли.

В самолете имама нет. Стюарды, которых, наконец, начинает пугать излишняя активность пассажиров, спрашивают, в чем дело. «Да неправда это! — восклицают они, — самолет не заходит на священную территорию! Представьте только, какой тогда разразится скандал! По-вашему, король, он что, дурак?» «Король — только Бог», — выкрикивает женский голос с непонятным акцентом. «Все правильно, — раздувает огонь пакистанец, — да только пилот-то — американец. Он что захочет, то с нами и сделает!»

Из-за этого «своевременного» замечания вот-вот начнется беспорядок. «Братья мои, я целый год копил деньги, чтобы обнять эту землю и вдохнуть запах пророка. И я не хочу все испортить еще до прибытия. Пойдем к пилоту!» Старики в углу жалуются на то, что все, того и гляди, пойдет прахом, и их мечты потерпят духовное банкротство.

Какой-то турок с совершенно убитой физиономией (и не столько из-за того, что самолет нарушит священную границу, сколько из-за страха перед авиакатастрофой) на весьма приблизительном французском пытается донести до собратьев по вере, что «Аллаху ведомо больше нашего. Он сильнее американца. Он создал пилота и самолет, как ранее создал осла или козу. А в аэропорту мы сможем совершить омовение» — и так далее и так далее.

Тем временем туалет берут штурмом. Тех, кто слишком задерживается внутри, поторапливают ударами кулаков в дверь и призывами «делать дела» быстрее. «Ты что, рожаешь?» — с иронией интересуется алжирец у своего товарища. Двое братьев-малийцев успели из двух натянутых простыней соорудить нечто вроде палатки, где переодевается в ихрам их мать. Происходящее вокруг волнует пассажиров куда больше, чем молитва.

К несчастью, ни большинство паломников, ни члены экипажа, которые уже выходят из себя, кажется, не в курсе недавней фетвы, разработанной знаменитыми улема, которые утверждают, что Джидда — начало отсчета сакрализации.

Пассажиры, большинство из которых французские рабочие-иммигранты, слишком хорошо понимают, что лучше быть в хороших отношениях с законами принимающей страны, если хочешь жить и работать в ней. Эмигранты, собирающиеся в Дом Божий, куда больше озабочены вопросом, как не нарушить божественный закон, ведь речь идет о праве на рай. Но, поскольку в самолете нет имама, чтобы исправить некомпетентность стюардов и сказать пассажирам, что они могут спокойно сидеть на своих местах и совершить омовение после прибытия на место, паломники вскакивают, вытаскивают ихрам и сумки с туалетными принадлежностями и стараются пробиться в заветную кабинку, двери которой уже трещат под напором желающих вымыть руки и тело. Запах пота, мыла и ванной комнаты… Настоящая турецкая баня. Тем временем, как только дверь туалета, превращенного в душевую и в раздевалку, открывается и из нее вываливается очередной счастливец, одетый в девственно белую ткань, толпа раздвигается так, чтобы он мог пройти к своему месту под град благословений и под ошеломленные взгляды и насмешливые оскалы персонала из Саудовской Аравии. Какой-то весельчак выходит из «бани», так раскинув руки, словно он готов обнять всю землю. Брови сбриты, борода всклокочена, золотые зубы сияют, грудь колесом, а восторг выплескивается в пении «Господи, вот я пред Тобой, вот я пред Тобой…». Кое-кто не в силах сдержать насмешливое фырканье, наблюдая этот торжественный выход, а многие откровенно посмеиваются в бороду.

Туалетные кабинки больше не работают. Унитазы засорились, пол залит водой, повсюду раскиданы обмылки, безопасные бритвы, забытые плавки и бандажи, словно остатки цепей, сковывавших тела. Подумаешь, туалеты… Лишь бы оживить и очистить плоть и душу!

«Слава пролившему на нас эту милость…» Пассажирам объявляют о скором прибытии в аэропорт, и самолет начинает снижаться в золоте заката как осенний лист. «Аль-Хамдули-Ллах, — хвала Аллаху!» — раздаются ликующие возгласы. Самолет аккуратно приземляется на надежную и Святую землю.

Джидда. Праматерь. Ева. В памяти немедленно вспыхивает воспоминание о первой женщине на земле. Именно сюда ее вместе с Адамом изгнали из рая. А сегодня сотни тысяч их потомков оставляют свою родину, чтобы посетить родину праматери.

Город откликается на имя «сирены Красного моря» — сирены, завлекающей торговцев и контрабандистов Средиземного моря и Индийского океана. Город среди мятежных волн. Однако же он уступил в одно прекрасное утро мусульманским сиренам и благодаря заботам третьего преемника Мухаммеда халифа Османа ибн аль-Аффана[35] позволил окрестить себя Джиддой, «широким и долгим путем». Так морское чудовище было укрощено и успокоено.

Согласно легенде, мать человечества ступила на землю именно здесь, а Адам — в Сейлане, на вершине пика Адама. Змей-искуситель был сброшен в Исфахан в Иране. Что касается Иблиса, как называют дьявола в исламе, соблазнившего прародителей совершить грех, то он также спустился в Джидду. Народная легенда гласит, что праматерь отправилась отсюда на восток, навстречу Адаму.

Таким образом, Джидда рассказывает о Еве и о священном для человечества пути. «Джидда — место сражения, — напоминает Мухаммед, — а Мекка — место воссоединения». Но чтобы воссоединиться с матерью городов, необходимо навестить их бабку, Джидду!


Двери самолета открываются. В глотки, заполненные молитвами, врывается огненное дыхание дракона. Жара не дает сделать вдох. Взгляд скользит по бескрайним просторам цвета охры, лишь кое-где отмеченным квадратиками зелени. Подъезжает автобус, в который садятся сошедшие с трапа пассажиры. Какой контраст между пеклом на улице и искусственной прохладой в салоне машины! Настоящий снежный дом иглу. Какая разница между этими смеющимися, плачущими, изнемогающими от нетерпения ступить в эту благородную пыль людьми и бесконечным, ровным, равнодушным пространством. Международный аэропорт имени короля Абдель-Азиза, 105 квадратных километров, закатанные в асфальт, впечатляет современностью строений. Спроектированные специально для приема толп паломников, они тянутся до самого горизонта, и их видно издалека, они проносятся мимо, напоминая кружащихся дервишей-гигантов, чьи головы, туловища и ноги неразличимы из-за скорости движения. Отчетливо видны только их белые платья, раздуваемые ветром, подвешенные между небом и землей.

Пассажиры наконец ступают на землю и выстраиваются в длиннейшую очередь, ведущую в зал ожидания. Белизна стен и ледяной воздух, выдуваемый кондиционерами, создают впечатление, будто вы находитесь внутри холодильника, если только не считать влажного жаркого ветра, вырывающегося из туалетов. Верующие спят прямо на полу. Трудолюбие полиции и таможни утомило их. Чтобы проверить тысячи паломников, прибывающих каждый божий день, власти Саудовской Аравии установили целые батареи компьютеров, увеличили штат полиции, подкрепили его жандармами и даже отрядами скаутов. Сделано все возможное для успешного преодоления границы королевства. И все же прохождение таможенного контроля может растянуться от шести часов до целого дня. «Ибо Бог ваш — Бог единый. Так будьте покорны Ему, а ты, [Мухаммед], сообщи добрую весть смиренным» (Коран, 22:34/35).

Паломники устраиваются прямо на выложенном плиткой полу. На огромном панно написано: «Добро пожаловать» на тридцати языках, от малайского до португальского. За стеклом виден второй зал, где суетятся военные и служащие аэропорта, чтобы ускорить полицейский контроль. Еще дальше расположен третий зал, в нем производится контроль багажа. Сотрудники службы безопасности, робкие и безупречно корректные, следят за перемещением пассажиров из зала в зал.

Наступает время молитвы. Но как угадать правильное направление, когда вместо солнца — неоновые лампы, и как узнать, который Час, если друг напротив друга висят часы, показывающие абсолютно разйое время? Две чаши весов, две меры времени Святой земли. Действительно, Саудовская Аравия живет в ритме двух скоростей.

Кроме того, в этой стране пользуются двумя календарями: григорианским и календарем хиджры, которые соответствуют мирскому и религиозному времени. День мусульманина начинается в сумерках. Когда солнце катится за горизонт Джидды, Мекки или Медины, так называемые арабские, религиозные, часы показывают ноль, а часы солнечные, называемые завалия, бьют 18 или 19 раз, что зависит от места и времени года.

Нужно, чтобы верующему улыбнулась удача, иначе он, находясь в состоянии прострации от утомления, шума вентиляторов и гама собратьев по вере, не сумеет разобраться который час.

«Бог знает лучше», — переговариваются верующие и выстраиваются в ряд по направлению к воображаемой линии Мекки. Повсюду образуются бесчисленные группки молящихся. Каждый ориентируется наугад, и поклоны они совершают не одновременно. Любопытно, что верующие разных национальностей еще не умеют молиться сообща. Один коммерсант из Камеруна, совершавший свой шестой хадж, заметил, что «они ведут себя так, словно Бог принимает на аудиенцию разные национальности в разное время». На самом же деле, правоверные, многие из которых ни разу в жизни не покидали своего захолустья, очень напуганы и могут заставить себя общаться только с теми, с кем они путешествовали бок о бок Это проблема раскованности, а не национальной принадлежности.

Ну и базар! От пестроты и разнообразия одежд рябит в глазах. Полуобнаженные мужчины, облачившись в ихрам, держат совет со своими закутанными с ног до головы женами и матерями — настоящими коконами из простыней. Индианки в розовом и голубом сатине погружены в чтение Корана. Рядом с ними магрибинки из Парижа в плиссированных юбках, а теперь впервые в жизни надевшие традиционный костюм марокканской женщины: нечто вроде длинного платья с капюшоном. На арабках из Алжира коричневые накидки, длинные платки завязаны под самым подбородком и закрывают плечи. У себя на родине им и шага не сделать без того, чтобы какой-нибудь остряк не назвал их «404 покрышки». В углу чинно беседуют «плащ-палатки» — так подшучивают в Дамаске над женщинами, с ног до головы укутанными в черную ткань. Появляются турки. Коренастые, бородатые, они привлекают взгляды своей невозмутимостью и уверенностью движений. У них своя «униформа»: брюки в вертикальную серую и бежевую полоску и оранжево-коричневая рубашка. Для женщин — широкое платье, передник той же расцветки и платок. Турки, по принятому у них обычаю, достают и поднимают турецкий флаг. Появление турок производит сенсацию. Мудрые и молчаливые, они приехали в Мекку как новобранцы на войну — строем.

А вот ряды алжирцев в хаотическом беспорядке, но зато на их одеяниях-джеялабах ни одного пятнышка, а вокруг головы гордо обернут шеш — белый или шафрановый тюрбан, отличающий выходцев из Северной Африки, которому алжирцы дали насмешливое прозвище «33 оборота». Женщины прячутся в своем исламском одеянии, которое можно даже назвать «современным»: пепельно-голубой плащ, платок, закрывающий голову и шею, так что видно только лицо, причем и оно закрыто солнечными очками. Чулки и перчатки разных цветов говорят о благосостоянии мусульманки и придают ее наряду современную ноту.

Египтяне выдают свое присутствие шумом и смехом. По числу людей, страдающих ожирением, это «американцы» арабского мира. То здесь, то там мелькают фигуры нубийских феллахов, худых, безбородых, утонувших в своих черных одеждах, по форме напоминающих бутылку. Они сильно отличаются от волосатых, упитанных соотечественников. Не секрет, что в стране фараонов богатство и знатность человека определяются, помимо всего прочего, его телосложением. Как правило, более дородный оказывается и более успешным.

Зал ожидания переполнен. Повсюду среди людей, одетых в ихрам и в более-менее традиционные наряды, встречаются нелепые «смешанные» костюмы, варьирующиеся в зависимости от возможностей каждого от богатых мусульманских одежд до западного рубища. Выработалась униформа для этого сочетания: прекрасная твидовая рубашка, которую вон тот палестинец носит поверх своей абайи (восточный вариант джеллабы) — весьма элегантная примета такого костюма. Эта мода прекрасно знает увлечения и предпочтения своих последователей, у нее даже есть свои денди и свои законодатели. Вот, к примеру, марокканец в ковбойских высоких сапогах, хотя и приехал он из страны вечного зноя, а на плечах у него бурнус. В глазах таможенников он настоящий супермен. А вот кабил из Алжира: традиционная джеллаба, а глаза смеются из-под баскского берета. Эдакий паломник-«французишка». Отличились и молодые женщины, сидящие неподалеку: чтобы удобнее было сидеть, они украдкой приподнимают платья, обнаруживая под ними бледно-голубые джинсы. Но пальма первенства принадлежит сирийцу, щеголяющему в костюме-двойке и с галстуком, но с традиционной феской на голове. Кое-кто тихо фыркает от смеха, заметив на его ногах футбольные бутсы, снабженные, как и полагается, шипами.

Часы ожидания текут один за другим, и здесь уже не до веселья. Стрелки показывают полдень на «солнечном» циферблате, а на соседнем они замерли на отметке пять часов. Пять часов ожидания. Без еды, без воды, без кресел, на которых можно было бы отдохнуть. Непрерывно посещаемые туалеты исторгают тошнотворный запах. Люди заходят туда по-праздничному одетыми и вновь появляются на пороге в ихраме, готовые к пятничной молитве, а за ними поднимаются отталкивающие испарения.

Напряжение нарастает, престиж Саудовской Аравии падает. Надо думать, что он не в запахе святости среди гостей Бога. Бедных солдат, призванных поддерживать терпение путешественников, одолевают вопросами, упреками и даже угрозами те из правоверных, кого усталость и сон еще не заставили устроиться на выложенном плиткой полу. Раздаются выкрики: «Да здравствует Хомейни!» Чей-то голос: «Мы ведь не из Тель-Авива! Аллах велик!»

Солдат, обеспокоенный тем, что начинаются беспорядки, вызывает по рации подкрепление, и немедленно толпа его коллег заполняет зал. Сдержанно, но сурово они требуют соблюдать спокойствие и терпение. Спящие на полу люди просыпаются и вскакивают, и вот они уже снова готовы молиться и взывать к Богу.

Аэровокзал Джидды. 2 часа утра по солнечному календарю, 7 часов — по-мекканскому.

«Вон там зал почти свободен и там ждут полицейские!» — кричит камерунец, показывая пальцем в сторону соседнего помещения. По залу проносится одобрительное гудение. Турки, держащиеся вместе в одном углу, хранят безразличие; слегка сутулясь, они с задумчивым видом перебирают четки. Их жены позевывают или же шепчут молитвы. Алжирцы нервничают. «Во имя Аллаха, они же тоже мусульмане! Не заберем же мы вашу нефть!» — бросает старик с обманчиво ангельским выражением лица. Военные удаляются, чтобы отчитаться перед начальством. Даже под вентилятором всем жарко. Из показной набожности или из фатализма группа ливанцев и алжирцев выстраивается в ряд, чтобы начать молитву. Им не нужно исхитряться, чтобы вычислить направление кыблы, достаточно просто повернуться спиной к уборным. Стоя, они готовятся выполнять традиционные простирания под потерянным взглядом своих сидящих супруг. Подбородки вздернуты, взгляд едва ли не насмешливый. Пока остальные были заняты перебранкой с солдатами, они нашли нужное направление, пока остальные боролись с таможенниками, они обращались к Богу.

Молясь, они зевают, поглядывают на часы, переминаются с ноги на ногу и воздевают руки: «Аллах Акбар!» Падают на пол, прижимаясь носами к разбросанным окуркам, затем поднимаются и садятся на пятки, кладя руки на бедра ладонями вверх. Вновь простираются на полу, воспевая величие Бога. Какая поразительная картина, какой контраст между этими людьми, склонившимися в спокойствии и сосредоточенности, и окружающей их суетой! Молящиеся невозмутимо поднимаются, прижимают руки к сердцу и возвращаются к своим делам. Одни, скрывая любопытство, разглядывают царящую вокруг суматоху. Другие, заметно смущаясь, барабанят ногой по полу, следя за губами направляющего их молитву имама. Они почесывают низ живота, почему-то подергивают ногами и ерзают, всплескивая руками, словно устраняют невидимое препятствие. Эти жесты для многих кажутся пошлыми и недопустимыми во время молитвы, и здесь кроется еще одна причина, по которой фундаменталисты отвергают западную одежду. Дело в том, что, готовясь к молитве, верующие, помимо всего прочего, совершают омовение половых органов. Это абсолютно естественное и привычное действие, не доставляющее никаких неудобств, по крайней мере, тем, кто носит джеллабу. А вот тот, кто одет в брюки, испытывает значительное неудобство при совершении поклонов и простираний, постоянно становясь объектом насмешек. Во время поклона паховая область часто остается влажной, складки брюк давят на промежность, защемляя ее наподобие кошелька. Как только молящийся встает, он чувствует неудобство и даже боль в прищемленных деликатных частях тела. Вот откуда постыдная «гимнастика» во время молитвы, которая так возмущает пуристов.

Нужно быть плохо знакомым с религией Магомета, чтобы удивляться этому «вуайеризму» процессуалистов. «В религии нет места стыдливости», — говорит традиция. «И ниспослали мы Писание в разъяснение всего сущего» (Коран, 16:91/89), включая вред от брюк.

«Проходите в соседний зал со своими паспортами!» — объявляет солдат. Наконец-то! Даже имам заметно ускоряет темп молитв. Это разрешается. «Руководящий общественной молитвой должен быть краток, — говорил Мухаммед, — потому что за ним следуют слабые, больные, пожилые люди или дети». Его миссия выполнена, и каждый собирает обувь, вещи, зовет жену и направляется к заветной двери. Дети плачут, женщины вопят, мужчины призывают к спокойствию. Военные, на которых напирает толпа, предупреждают: «Сначала женщины и дети». Немедленно людская волна откатывается назад и затихает. Красноречивое молчание служит ответом на это распоряжение. Ни мужчины, ни тем более их жены не решаются оказаться в одиночестве. И в самом деле, какая супруга отважится на то, чтобы очутиться одной с глазу на глаз с пограничниками и с таможенниками, открыть лицо, отвечать на множество вопросов — без мужа! «Нет, нет и еще раз нет! — надрывается тунисец. — Мы мусульмане, а не эти любители виски и лыжных курортов! Либо каждый заходит вместе с семьей, либо вообще никак», — заключает он под одобрительными взглядами паломников.

Паспортный и таможенный контроль: 3 часа утра / 8 часов утра.

Зал, где проверяют документы, более удобный. В нем даже есть кресла. Очередь тянется вдоль красной линии, проведенной на полу для того, чтобы отделить окошечки от толпы. Как и в нью-йоркском аэропорту, за нее можно заходить строго по одному. Но в Джидде делают исключение для супружеских пар, потому что «уважающая себя» мусульманка не должна разговаривать с незнакомцем. За нее на вопросы отвечает муж. Только однажды три жительницы Магриба открыли лица и прошли прямо за стойку, зарезервированную для «официальных делегаций и важных лиц», вызвав тем самым изумление полицейских. Огромного роста сутулый старикан с горящим взором подпрыгивает на месте, подавая юным девицам яростные знаки. Те узнают его и спешат почтительно поцеловать ему руку, перед тем как последовать по коридору, запрещающему проход иностранным служащим. Это явно было окошко для женщин легкого поведения, скрашивающих досуг старого эмира, они прибыли сюда в роли «учительниц французского в начальной школе» или, что более вероятно для хаджа, — паломниц.

Представителей французской мусульманской общины в Саудовской Аравии встречают очень радушно. Они просачиваются к выходу за охранником. «Как крабы, — бросает им вслед египтянин. — Вы что думаете, что в день Страшного Суда он поможет вам и в рай таким образом проскользнуть?» Полицейские, болтая друг с другом, вывешивают на своем посту надпись «закрыто», и паломники сбиваются в плотную кучу.

Сотрудник, сидящий за компьютером, безукоризненно вежлив. Аккуратный, немногословный, он работает очень эффективно. Ничего общего с наглостью и подозрительностью своих арабских коллег. У одного африканца он быстро спрашивает имена его матери и бабушки с дедушкой по отцовской линии и быстро заносит информацию в компьютер. Горе тому нерадивому или забывчивому путешественнику, который не даст точных сведений о следующей поездке. Информационное обеспечение здесь не уступает экономически развитым странам. И вот — первый штамп в паспорте.

Справа находится еще один зал, в нем паломники проходят тщательный досмотр личных вещей. Вероятно, пресловутая арабская мужественность заставляет стойко переносить моральный удар, когда пухлый бородач профессиональными движениями начинает ощупывать каждого, включая те части тела, которые вдумчиво «взвешиваются в руке». Без комментариев.

Быстрый осмотр багажа. Сумки, саквояжи исследуются на предмет контрабанды или чего-то недозволенного. Иранские путешественники уже давно навлекли на себя подозрение своим пристрастием к чемоданам с двойным дном и любовью к взрывчатым веществам. А пакистанцы частенько обнаруживают досадную забывчивость, привозя с собой вместо посоха паломника порцию гашиша. ЛСД, кокаин, взрывчатки — вот с чем борются в королевстве. Огромный плакат на стене аэропорта призывает горожан содействовать работе полиции, чтобы искоренить эту чуму — наркотики. Как гласит пропаганда ваххабитов, это — «страшное зло с дьявольской сутью и иранскими корнями, от которого необходимо защитить молодежь и страну».

Последний переход перед тем, как покинуть аэропорт и ступить на благословенную землю, — отдел «General Transportation Syndicate». Здесь при передаче чека на 869 реалов, купленного путешественником в момент запроса визы, египетские служащие с красными от усталости глазами, но с приветливыми улыбками выдают билеты на автобус. Джидда — Мекка — Арафат — Мина — Мекка — Медина и вновь Джидда. На случай потери денег добавляется также перевод на 80 реалов. Необходимо, кроме этого, иметь при себе определенную сумму, чтобы добраться до аэропорта. В паспорте появляются второй и третий штампы.

Глава 4

Дозволенная земля

Аль-Джазира — остров. Так арабы называют свою землю не без некоторой гордости, присущей островитянам. Впрочем, достаточно назвать его планисферой: «остров» арабов как бы всплывает среди утонувших земель. Расположенный между Африкой и Азией, он протянулся по восточному берегу Средиземного моря как веревка с развешанным для просушки бельем. Этот стык трех древних континентов окружен Средиземным и Красным морями, Индийским океаном.

Смотрим ли мы на запад или на восток, его массивные очертания, граничащие с морем, напоминают стопу азиатского мастодонта в той ре части, которая больше всего боится щекотки — Персией. Остров-пустыня. Пороховая бочка. Перекресток. Он притворяется, будто кланяется в сторону стран запада. Кажется, что он повернут спиной к Азии, но на самом деле он тянется к востоку, постепенно повышаясь до гранитных скал, отделяющих Йемен от другого «острова» арабов, Синая. К Африке он развернут высокогорьем. Его нагорье возвышается над уровнем моря на 3000 м на юге, заслужив тем самым еще со времен античности имя Счастливой Аравии. Понижаясь к северу, они становятся суше и переходят в холмы вулканического происхождения, тянущиеся до Сирии и Палестины, Arabia Petraea римлян. Скалистый шлейф, становящийся плотнее к западу и опутывающий его цепями Синая и Ближнего Востока, составляет своего рода позвоночник «острова» арабов.

В глубине впадин, размытых ливневыми дождями в скалистом теле полуострова, покрытыми зеленью оазисов, расположены поселения. Как только вади, рожденные дождями, испаряются под безжалостными лучами солнца, вспыхивает фейерверк цветов, а возлюбленные ищут друг друга. Эта высушенная местность рождена тем не менее под счастливой звездой, сияющей между двух полумесяцев. Полумесяц плодородия, изогнувшийся между Мертвым морем и Персидским заливом, и полумесяц горный, опоясывающий его до моря Омана. Таким образом, звездная петля почти захлестывается. В сердце этой диадемы клокочет яростный жар пустыни, лишь чуть-чуть окропленный редкими созвездиями хилых оазисов. Безымянная пустыня — горячие пески, испепеляющие ветры. Безлюдие. Земля демонов, джиннов, Бога. Святая земля.

Древние народы, греки и их наследники римляне знали только «рога» горного полумесяца: каменистую Аравию в северной точке, пустыню Сирии и Счастливую Аравию в южном конце, благоуханные долины Йемена. В центре же возвышаются вулканические, обрывистые горы, настоящий лунный пейзаж. Цепь скал как пуповина связывает арабское побережье с Индийским океаном и Средиземноморьем. Кроме того, она отделяет Тихаму, «нижние равнины», от Неджда, высокого песчаного плато, раскаленным саваном наброшенного на центр полуострова. Центр его — вулканический кратер, созданный небесными водами, обточенный ветрами и прокаленный солнцем. Мекка свернулась клубочком в тени потухших вулканов, под укрытием огненных вершин.

Однажды в день сражения Бонапарт сказал: «Анатомия — это судьба». То же самое можно сказать и о родном городе Мухаммеда. География, ее особый рельеф делают из нее уединенное место и, как ни парадоксально, форум. Нейтральная территория и зона беспошлинной торговли, разрыв между континентами. Святое место. Сначала Эль, высшее божество хананеян, затем его иудейские братья, семитские божества царствовали на вершинах гор. Очевидно, что в Аравии, этой «стране равнин», матрице семитских народов, предполагаемых потомков Сима, одного из сыновей библейского Ноя, горы вздымаются, как живые существа, как стены, поддерживающие небосвод и весь мир. Это врата, которые запечатывают горизонт. Анатолийские хетты[36] почитали эти каменные колонны как божества. Перед их величием взгляд человека мог или подниматься в молитве к небу, или опускаться в смирении к земле. Здесь — резиденция божеств, их наблюдательный пост, их величественный трон. Хананеяне, финикийцы, греки, а также евреи считали, что боги собирались вместе на гребне античного Сафона — на самом деле на Джебел Акра в Турции на морской границе с Сирией. Почитания горы Кассий оказалось достаточным для того, чтобы римские императоры Адриан и Юлиан Отступник совершили к ней паломничество во II и в IV веках н. э.

Как раз в горном массиве Синая, соединяющегося с Хиджазом и каменистой Аравией, и возникали островки земли, где рождался монотеизм. Вулканы, обрамляющие нагромождение скал, почитались бедуинами, и даже сегодня они призываются в свидетели теми людьми, кто живет у их подножия. Как раз на одном из их выступов Яхве сошел с небес в столпе дыма. Здесь он открылся Моисею, дал закон и обычаи своему народу. Для древних египтян Синай был «землёй богов». На его стенах все еще можно увидеть и прочитать надписи, высеченные четыре тысячи лет назад в честь бессмертных высокого ранга. Кроме того, в них содержится один из древнейших намеков на алфавит. Шепот молитвы, бормотание надписей.

«Читай, во имя Господа твоего, который сотворил… человека из сгустка [крови]. Возвещай, ведь твой Господь самый великодушный, который научил [человека письму] посредством калама,[37] научил человека тому, чего он [ранее] не ведал…» (Коран, 96:1 —5). С таким требованием однажды ночью в месяце рамадан Бог открылся Мухаммеду на вершине Хира, ставшей горой Нур (свет) — и это Мекка.

Город среди песков, «где невозможна культура», был тем не менее известен своими горами. «Минареты» и каменные груди, сухие, как черепа мертвецов, с разъеденными водой склонами, испещренные следами горячих ветров, они опоясывали поселение суровым барьером. Пряча его от взоров чужеземцев, они укрывали его и от их вожделения. Единственными тропинками, ведущими на Святую землю, были случайные русла, проложенные ливневыми дождями. Двери закрывали эти проходы или же приводили к дорогам хаджа. Дороги Мекки. Кааба установлена таким образом, что четыре ее угла ориентированы приблизительно на «проломы», открывающиеся в долине на мусульманские земли: «дамасский угол» — на северо-запад, «иракский» — на северо-восток, «йеменский» — на юго-запад, соответствующая юго-восточная грань указывает на расположение Черного камня. Вплоть до начала XX века анклав Мекки представлял собой то скопление домов и ту панораму, которая была обрисована за шестьсот лет до этого Ибн Баттутой, арабским Марко Поло: «Передо мной большой город, в котором дома стоят близко друг от друга. Формой он напоминает параллелограмм и расположен на дне долины, окруженной горами таким образом, что тот, кто приближается к нему, увидит его не раньше, чем подойдет совсем близко». Надежно спрятанная Мекка жила счастливой жизнью.

Где бы ни проходило детство жителя Мекки, в роскоши и неге дворца или в убогой хижине, стены его дома украшены ковром и гравюрами с изображением города городов. На этих изображениях, непременных для жилища мусульманина, Мекка нарисована или выткана так, что по форме напоминает сосок; дома толпятся вокруг Каабы, они погружены в центр холмов. Пуп земли. Заря искусства, заря святыни Мекки.

«В Хараме царит зной, смертоносный ветер, тучи мух». Шокирующее определение аль-Макдиси,[38] знаменитого палестинского географа (ум. 988), поразившее даже сердца верующих, не устарело ни на йоту за тысячелетие. Времена сильно изменились, «чистая долина» — тоже, а погода, по примеру неба, осталась прежней. Мекка, расположенная чуть пониже тропика Козерога, практически на одной широте с Гаваной и Гонконгом, существенно отличается от этих городов, знающих только два времени года. Печь или болото — вот скудный выбор, который небо предлагает городу пророка. С конца мая по сентябрь жара стоит просто изматывающая, опасная для людей, имеющих проблемы с сердцем и с дыхательной системой. Дневная температура может достигать 55 градусов, в то время как ее разница с ночной температурой составляет 60 градусов. В январе, самом холодном месяце, температура понижается до 30 градусов: сказочный подарок для жителей Мекки, видящих в этом «милость» провидения.

Лето в этом райском уголке — все равно что сезон в аду. Мухаммед называл счастливцами тех верующих, кто с легкостью переносил жару. Исламские традиционалисты всегда жаловались на «злой воздух Мекки» и на «геенну огненную Мекки», чтобы подчеркнуть духовные заслуги тех, кто живет в ней и называется по-арабски муджавиром, соседом Дома Божия. Стрелы солнца, его ослепительное сияние, пыльное дыхание и жара опаляют тело, высушивают горло, часто вредят зрению тех набожных людей, чьи дома прилепились к обители Бога.

Несмотря на прогресс в медицине, прекрасно оборудованные властями Саудовской Аравии больницы, в которых имеются всевозможные антибиотики и глазные лекарства, как паломники, так и жители Мекки часто страдают от глазных корок, ячменя, выворота века, стафиломы, ксерофтальмии.

Особенно свирепствуют трахома и катаракта, поражающие роговицу и оставляющие на зрачке белые пятна. Эти болезни издавна обосновались в Мекке, о чем свидетельствует Коран, называющий глазные болезни родовым термином «дарар» — «вред», так как они представлялись абсолютным злом (Коран, 4:97/95).

Впрочем, со слепого и на древнем Востоке, и в современном исламе всегда умеренно взимали налогов. Действительно, если к слепоте относятся иногда как к наказанию или проклятию, то исцеление от нее рассматривается в Ветхом Завете, почитаемом исламом, как одно из составляющих всемирного спасения. Иисус звал их в Царство и предписывал ученикам принимать их в своих домах, чтобы предвосхитить это бесконечное счастье. По примеру Иова, прославившегося тем, что он имел «глаза слепца», мусульманин приписывает этот физический недостаток «ясновидению» и достигнутой мудрости.

В обществах, где боязнь «дурного глаза» смущает суеверных, полностью слепой человек не представляет никакой угрозы. Он не видит, следовательно, и желаний у него меньше, и он не будет ни на что зариться. Перед ним незаметно проходят супруга, сестры, дети, богатство. Слепой ученый, опирающийся только на религиозную память, спокоен и безмятежен. Можно, перефразировав известное на Западе изречение, сказать, что для ислама «слепой — король в стране зрячих». Возможно, именно в силу этого понимания, а не из-за слабости медицинских инфраструктур, офтальмия процветает в Мекке…

Так, в биографии знаменитого исламского проповедника, египетского шейха Кишка (родился в 1933 году), говорится о его слепоте, о которой он умолчал в своих первых учениях. Также там утверждается, что «Бог из милости послал ему слепоту; он прилежно следовал по пути учения и прославлял Бога, который забрал его зрение, сделав его зрячим». Амблиопия так часто встречалась у аббасидских халифов (750–1258),[39] что на нее даже ссылались как на физическую особенность представителей этой династии, подтверждающую легитимность власти. Основатель династии, Аббас, дядя Мухаммеда, давший свое имя потомкам, сам потерял зрение.

Темнота опускающейся ночи приходит вместе с ласковым ветерком. Его дыхание, пришедшее со стороны морской пустыни или пустынных океанов, проникает в пригород, вплетается в ткань городских улиц и накрывает все своим плащом. Прохлада ласкает тело. С небесного свода, мерцающего искрами звезд, льется на раскаленную Святую землю прохлада. Месяц кажется близким и прозрачным, как водянистый ломтик дыни.

Бесплодный период, когда три или даже семь лет подряд наступает засуха, всегда сменяется зимой. И вот новое мучение: вместо угрозы умереть от жажды — опасность погибнуть во время наводнения. В исторических хрониках и анналах Мекки то и дело описывается то нехватка воды, то ее избыток Мощный поток то и дело обрушивается на долину, уничтожая все на своем пути. Рожденный у подножия гор, стена которых вырастает на востоке, яростный поток падает на дно высохших зевов ущелий, затем мчится в долину и проникает в город по всем его каналам, выплескиваясь затем на площадь перед Каабой. Из века в век город пьет из чаши гор воду и грязь. Иногда мчащаяся вода сносит по пути к святая святых колонны, поддерживающие галереи, и даже достигает уровня Черного камня, расположенного на высоте человеческого роста, превращая святое место в настоящий бассейн. Если верить панегиристам, антихалиф Ибн аз-Зубайр, озабоченный тем, как бы поярче проявить свою набожность, предложил не отказываться от совершения ритуального обхода Каабы, а совершать его вплавь… Причуда, экстравагантная выходка, но в то же время — подвиг, который совершали многие.

Династия Омейядов (661–750)[40] потратила много сил и средств на дорогостоящие работы, выкапывая колодцы, резервуары с водой, ставя плотины, делая все, чтобы в Мекке зеленели сады и выросли пальмы и чтобы в то же время потоки воды, спускающейся с гор, были направлены в нужное русло. Аббасиды, Мамлюки, Османы усовершенствовали сделанную работу. Однако небо над Меккой оставалось независимым от воли и усилий людей. В 1885 году принявший ислам голландский востоковед Снук-Хюргронье[41] поражался грозе: «В четверть часа вода у Каабы поднялась на два фута». В восьмидесятые годы XX века проливные дожди затопили святилище, и площадь была непривычно пустой. После этого благодаря спонсорской помощи были проведены масштабные работы, чтобы избавиться от опустошений сезонных грязевых потоков.

Атака гроз не лишена тем не менее живописности. Когда надвигается муссон (мауссим — сезон по-арабски), вдалеке начинают клубиться темные тучи, затем они сгущаются и опускаются на город. Ветер, пригнавший их, поднимает с песчаной долины облака песка и врывается на улицы, срывая с мужчин их джеллаба и загоняя женщин в укрытие. Священная пыль окутывает Дом Божий. Неожиданно начинает капать мелкий, как кускус, дождь, его легкая дымка сменяет вуаль пыли. Земля начинает блестеть, как начищенный фаянс. Серебристое сияние — божественная милость.

Остерегайся дремлющих небес. Тучи неожиданно возвращаются, атакуя город, словно эскадрилья самолетов. Их тени бегут по земле, и она становится полосатой, как тигровая шкура. Без объявления войны горизонт наливается краснотой, по нему бегут сполохи, и город поднимается на дыбы, ослепленный то жарой, то водой. «Это даже не очень похоже на явление природы, скорее, на концерт, состоящий только из звуков маленьких и больших барабанов, трубы и колокола», — писал о таких грозах известный французский историк Ренан.[42] Небо, выплеснув всю свою буйную силу, оседает на землю. Опустившись на холмы, волны скользят по их склонам к переулкам окраин, унося весь мусор, все нечистоты. Все это оказывается в сердце города. Улицы превращаются в свалки. Люди прячутся под навесы базара или в магазины. Святыни Каабы и Заповедной мечети узурпированы.

Небо и земля, солнце и тучи, огонь и вода еще не породили в Мекке то, что они с таким наслаждением истребили, — растительность и фрукты. Редкие чахлые деревья бросают на землю скудные пятна теней, сады только начинают разбиваться, одиночные пальмы еще остались, но во дворе и в саду Обители Божией зеленый цвет остается только символическим цветом ислама.

Однако королевство достигло относительной независимости от импорта продуктов питания благодаря серьезной работе по улучшению ирригации миллионов гектаров земли. Создается впечатление, что святая земля в узком смысле этого слова все еще обязана этому восстановлению почвы. Более того, знаменитые оазисы Медины представляют собой жалкое зрелище — пальмы, воткнутые в торф. Эта бесхозяйственность оправдывается изречением, приписываемым Мухаммеду, когда он увидел лемех плуга: «Никогда еще эту вещь не вносили в дом без того, чтобы несчастье не пришло вслед за ней».

Оседлое население Хиджаза всегда выращивало на своих крохотных земельных участках пшеницу, ячмень и люцерну. Бедуины, как правило, выживали, прежде всего, за счет паломников, которым приходилось выплачивать всевозможные пошлины, чтобы пройти через земли, принадлежащие различным племенам. Им приписывали такое кредо: «Мы не сеем ни пшеницы, ни ячменя. Наш урожай — это паломники».

Часть вторая

В САДУ БОГА

Глава 5

Сирена пустыни

Как встретиться в медленном бризе, который накрывает сверху огромнейший караван-сарай, огромнейший лагерь — мадинат аль-худжадж («город паломников», как сами арабы называют его)? Спроектированный в американских конструкторских бюро, он состоит из огромных палаток, натянутых с помощью стальных канатов и столбов. Они были установлены немецким предприятием на площади в 150 гектаров. Эти гигантские брезентовые абажуры оранжевого цвета покрывают не менее 510 000 квадратных метров, что без устали повторяют жители Саудовской Аравии, которым нравится округлять цифры. Стоимость пустяковая: всего-то 92 миллиона долларов. Чего не сделаешь для приглашенных к свету! Одалживают их только богатым. В городе паломников может собраться за час 5000 человек, и около 80 000 находят там укрытие.

Аэропорт. 4 часа утра /9 часов.

Как проложить себе дорогу в толпе людей, идущих в совершенно разных направлениях? Одни ищут багаж, другие пытаются догнать супругов. Многие спят прямо на земле. Приходится пробираться так осторожно, будто боишься наступить на гнездо. Как исхитриться и не отдавить крошечные пальчики малыша, спящего рядом с матерью и не выпускающего изо рта ее грудь? Усталость и голод придают шагам еще больше неуверенности. Вот и банк. Люди гроздьями виснут на окошках, и еще придется ждать в очереди. К счастью, вид французских денег и зеленых билетов оказывает на биржевого маклера нужное действие. Деньги «неверных» не пахнут. Зато запах масла и чего-то жареного приводит нас в ресторан. Меню: отварной рис и жареная курица. Чай в пакетиках помогает проглотить кусок почти с удовольствием. За длинным столом мужчины с удрученными лицами жуют без всякого удовольствия. Швейцарец, отлученный на таможне от своих сыров, вознаграждает себя, уписывая местные творожные сырки. «Они лучше всего, пока не растаяли», — с серьезным видом высказывает он свое мнение.

Джидда стоит расходов. Говорят, что молитва, совершенная здесь, стоит 1700 молитв, а один дирхем — 100 000? Следовательно, нужно молиться. С еще набитыми ртами и пустыми взглядами правоверные выстраиваются рядами. «Аллах Акбар!» Это набожность без сосредоточенности, это совместное упражнение, лишенное раскаяния. Серьезная игра, общественное согласие.

Адская карусель чартерных самолетов загрязняет атмосферу и заглушает все жутким грохотом двигателей. Еще робкий утренний свет рождающегося дня придает панораме неожиданную четкость и рельефность. Постепенно становятся все более яркими и освещенными улицы этого лагеря, одновременно архаичные и футуристические. Город паломников выстроен бесчисленными аллеями, отделенными одна от другой анфиладами колонн, киосками с чаем и бутербродами, банками, офисами авиакомпаний. Турки, индонезийцы и бенгальцы с помощью рупора собирают своих заблудившихся соотечественников. Жители Магриба, африканцы и все те, кто прибыл из Европы, не знают, какому святому возносить молитвы в такой неразберихе; их накрывает волна шума, запахов, криков. На полу повсюду спящие люди.

Справочное бюро. Утопая в центре витрины, заполненной брошюрами, картами и книгами на дюжине языков, открыв рты, склонив головы на плечо друг другу, спят двое: старик и молодой. Лежащая рядом стопка бумаг придавлена пачкой сигарет, зажигалкой и надкушенным яблоком. Создается впечатление, будто вы находитесь в читальном зале исламской библиотеки. Подросток из Судана спрашивает, не открывая глаз: «Что вы ищете?» Оказывается, он не спит. У него паховая грыжа, которая сдавливается от долгого сидения, вызывая болезненное подергивание глаз. Почему бы ему не пойти в диспансер, который как раз открыт и находится за его спиной? «Аллах галиб!» (Аллах всемогущ), шепчет он, и приоткрывает глаза, чтобы бросить взгляд в угол, на случай, если кто-то вдруг окажется там и услышит. «У меня нет социальной страховки. А если я скажу, что мне плохо, то с этой работой можно будет распрощаться. А я и так работаю только три месяца в году, так что лучше помалкивать и с помощью Аллаха все обойдется. Чем я могу вам помочь?» Он объясняет, что для того, чтобы справиться с ежегодным потоком паломников, правительство привлекает к работе тысячи людей. Они каждый год приезжают из Африки и азиатских стран к последнему триместру мусульманского года — священному времени, когда паломничество достигает своего апофеоза. «Счастливчики» прибывают специальными чартерными рейсами перед началом хаджа и примеряют на себя амплуа административных работников, распространителей печатной информации, банковских служащих, медработников, дворников. На еду и сон в самое горячее время отводится четыре часа из двадцати четырех. В 1988 году чистая месячная зарплата составляла 700 реалов. Когда истекает срок контракта, они должны покинуть страну вместе с последним паломником без права остаться на отдых. И в следующем году они снова буду наниматься сюда на работу. Расставшись с иллюзиями по поводу стражей святых мест, они тем не менее сохраняют здоровое и крепкое чувство юмора. Нам объясняют, что флаги, закрепленные на полу, около которых спят группы людей, обозначают места, предназначенные для паломников из той или иной страны. Таким образом, у каждой нации здесь своя территория и примыкающий к ней диспансер и санузел. Согнувшись пополам, прижав одну руку к низу живота, а другой указывая в направлении этих групп, нам объясняют, что мусульмане из Европы или Америки должны держаться вместе. Иначе говоря, французы или французские эмигранты алжирского происхождения призываются под бело-зеленый флаг, а коренные европейцы, над коими простирается милость Аллаха, могут выбирать между турецким, пакистанским или марокканским знаменем. Двое чехов, бельгиец и «сырный швейцарец» бредут к марокканскому павильону. Французы, подчиняясь культурному соседству, предпочитают цвета Алжира. Вот он, реванш! Добросовестный до мозга костей араб предлагает каждому паломнику путеводитель и брошюру о святых местах и об их стражах. В традиционно французской расцветке и на французском же языке. «Читайте, читайте, — дружелюбно приговаривает он, — Бог даст (Ин та Аллах), там все, что пожелаете!»

Ну и зрелище! Люди спят так тесно, и их так много, что они похожи на стадо овец, а их скарб брошен на произвол судьбы. Паломники, которые уже не могут отыскать своих близких, медленно и тихо склоняются над каждым из спящих, заглядывая ему в лицо. А вон та растерявшаяся женщина никак не может найти туалет, но не осмеливается обратиться с вопросом к мужчинам. Кто-то догадывается, что ей нужно, и показывает куда идти. Вон та группа марокканцев, которые поначалу перепутали турецкую эмблему с христианским знаменем, поняли, наконец, что ошиблись, и с бурей негодования отправляются на поиски своей потерянной родины. Их шумная, но веселая компания мужественно преодолевает «препятствия» в виде спящих тел, будто играет в чехарду. Путешествуя по «территории» Алжира, они скандируют: «Аллах Акбар! Слава королю!» «Феодалы! Рабы! Сионисты!» — бормочет, поджав губы, кабил неопределенного возраста, разбуженный поднявшейся шумихой.

На стене, на огромном полотнище арабской вязью и английскими буквами написано: «медицинская помощь Алжира». Свет выключен. Никого. Ах, нет: над журналом, переворачивая страницы, склонился неясный силуэт. Член баасы — официальной «делегации», которая должна сопровождать паломников. Обычно она состоит из двух верующих, двух врачей и двух «техников», выполняющих самые разные функции.

Интересно, что честь создания этой официальной миссии принадлежит… Франции (по крайней мере, это было сделано в начале XX века для франкоговорящих стран). Скромно воздерживаясь от упоминания о том, что «старшая дочь церкви» была в течение десятилетий настоящей исламской державой, все же подчеркнем, что Франция, несмотря на свою светскость, постоянно наблюдает за тем, чтобы хадж проходил как должно. Прежде всего — из соображений политической осторожности.

Восстание, поднятое шейхом Бу Амамом на юго-востоке Алжира в 1881 году, было подготовлено в Мекке. Опасаясь посохов паломников, колониальные власти взяли ситуацию в свои руки. Привлечение специальной миссии и распоряжения, отданные французскими властями в 1917 году для обеспечения людей транспортом и защитой во время паломничества, были благосклонно приняты «потребителями». Открывая гостиницы для паломников, Третья республика[43] защищала их от алчности торговцев.

Официальная делегация включала в себя улемов и тех, чьей задачей было помогать паломникам ориентироваться в обрядах и законах, поскольку они разные для разных паломников. Наконец, туда входили и медработники, так как эпидемия холеры 1865 года, начавшаяся в Мекке, вызвала беспокойство в европейских государствах. В связи с этим было решено всех приезжающих и отъезжающих верующих пропускать через санитарный кордон, установленный в Мекке.

С помощью такого контроля над потоком паломников Франция приступила к настоящей секуляризации традиционного покровительства толпам паломников, традиционно оказываемого халифами и султанами. Действительно, «президент» каждой делегации — это своего рода современная версия главы каравана паломников (амир аль-хадж), идущая от самого пророка, когда он назначил Абу Бакра руководить хаджем весной 631 года.[44]

Эта должность, весьма почетная, зависела обычно от «преемника» посланника. Но история ислама, связанная с расколами, сделала ее нестабильной, на нее претендовали султаны, эмиры и шейхи. Так появились египетские, иракские и дамасские «эмиры паломничества». Оспариваемая честь называться амир аль-хаджем не потеряла своей славы.

Каждый глава паломников нес ответственность за безопасность и безупречное поведение своей группы. Он управлял всем специализированным персоналом, врачами, судьями, аптекарями и даже полицией нравов, чтобы предупредить набеги бедуинов. Каирские султаны — Мамлюки (1250–1517) использовали этот благочестивый эскорт, чтобы господствовать в святых местах — незаменимом источнике легитимной политической власти. Символом стал знаменитый разукрашенный караван махмаля, впереди которого шел верблюд с чем-то вроде балдахина на спине, сделанного из роскошной парчи, расшитой золотом, украшенной подвесками. Османы (1516–1918) в 1517 году приняли факел этого сверкающего кортежа, который использовали в своих целях. К каирскому махмалю присоединились дамасский и йеменский. До сих пор в сирийской столице во дворце Азим можно увидеть один из этих великолепных балдахинов с конической крышей и старыми муаровыми надписями.

Эта должность, почетная, но нелегкая, требовала больших расходов. Монархи принимали в этом заметное участие, но бродячий «эмират» охотно принимал любые подношения, благо, что в городах и селениях, через которые он проходил, его встречали с большим почегом. Имущество тех паломников, которые умирали в пути и у которых не было наследников, переходило к нему. Руководить такой экспедицией в Мекку считалось огромной честью.

Но даже все самое лучшее должно когда-либо кончаться. Король Хиджаза в 1924–1925 годах, Абдель-Азиз ибн Сауд, запретил любой парад, который хоть сколько-нибудь напоминал бы о политическом господстве египтян или османов над его землей. И мах-малю, со всеми его фанфарами и фейерверками, пришел конец. На долю эмиров хаджа осталось выполнение исключительно дипломатической роли. Каждое государство спонсировало хадж, а ваххабиты, со своей стороны, должны были гарантировать охрану и безопасность паломников в святых местах. В 1954 году Египет заменил титул амир аль-хаджа на «президента паломнической миссии» (раис баасат, аль-хадж), и со временем его приняли большинство арабских и мусульманских стран.

Алжирский «уполномоченный» просыпается, протирает глаза и спрашивает: «Ах, так вы уже приехали?» Это «инженер», который принимает паломников и провожает их, когда они покидают Мекку. Кроме того, он замещает медработников, которые уже заступили на свои посты в святом городе. По его словам, в миссии имеются лишь четыре вида лекарств: аспирин, интетрикс от диареи, оспен на случай лихорадки и примперан — сильнодействующее средство от рвоты.

Он любезно предлагает паломникам, путешествующим в одиночку, присоединиться к уже сформировавшимся группам, чтобы избежать «арабской головоломки». Нас накрывает волна людей. «Быстро! — бормочет он, сопровождая речь выразительным движением бровей, прижав палец к губам, а другой рукой делая знак прибывшим, чтобы они успокоились. — Быстро! Совершайте омовение и берите ихрам, пока эти вандалы не захватили все. Иначе считайте, что вы застряли здесь на два дня».

Туалеты и душевые кабины окружены умывальниками, и здесь же находится большой бассейн для омовения ног. Лаборатория чистоты на исламский манер. Начиная с этого места ритуальное омовение становится обязательным. Тот, кто еще не успел обзавестись одеждой для хаджа, может сделать это здесь (20 реалов за китайский и 15 за пакистанский вариант ихрама) в одном из магазинов, которые наводняют этот городок.

Кабинки расположены таким образом, что, когда мусульманин «занимает нужную позицию», он не повернут к кыбле ни лицом, ни правым боком, ни, разумеется, спиной. Он повернут к ней левым боком. Внутри нет никакого освещения, в то время как снаружи все залито светом. Это связано с тем, что в исламе, и особенно у ваххабитов, распространено верование, будто человек никогда не пребывает в одиночестве, он каждое мгновение окружен джиннами и ангелами. Абсолютная нагота не приветствуется. «Не входите в воду без простыни, ибо вода имеет глаза», — пишет один исламский автор-традиционалист. В крайнем случае, роль простыни может сыграть темнота.

Молодой турок огромного роста, бородатый и бледный, объясняет, что именно требуется от паломников. Нужно вымыть все тело и сбрить волосы на лобке, так как формально их запрещено вырывать, особенно женщинам. Можно побрить подмышки. Ногти полагается остричь. Усы подрезают, но не сбривают до конца, нужно только открыть верхнюю губу. Турок объясняет, что так легче есть и пить, дикция становится четче, и ваша речь становится более понятной собеседникам.

Для мужчины «стыдной» частью тела является область от пупка до колен, а для женщины — от ступней до головы. С помощью двух кусков белой материи верующий «прячет то, что спрятал Господь». Вспоминают слова Айши, сказанные ею супругу, когда тот надевал свой ихрам: «Держи свое серебро в сохранности в твоем поясе». Поэтому хаджи разрешено надевать комар — особого рода пояс с кармашками, в которых держат деньги. Скептики предпочитают носить там Коран. Допускается скреплять два куска ткани, из которых состоит ихрам, деревянными щипцами, бельевой прищепкой или даже веревкой, но не завязывать ее узлом. Такое одеяние для священного времени хаджа — привычная одежда жителей пустынь, отделяющих горы Эфиопии от Красного моря.

Интересное нововведение коснулось одежды, шившейся для покаяния. Обычно платье паломника могло носиться как ихрам, только если его оборачивали вокруг бедер или накидывали на плечи. Самые смелые толкователи традиций заявляли о том, что запрещена только облегающая одежда, а свободная и развевающаяся дозволена всем.

У женщин нет особой обрядовой одежды. От них требуется только тщательно, с головы до ног, закрыть тело одеждой из плотной материи нейтрального цвета. Самые эмансипированные носят платья конической формы из такой жесткой ткани, что издалека они похожи на огрохмные воронки. Турчанки закрывают лица, но не руки, а тело прячут под слоями одежд: платьями, передниками и шароварами, вздувающимися пузырями до самых щиколоток. Иными словами, они облачены в превосходную броню, способную выдержать жар Святой земли.

Слушая нескончаемый монолог турка, обрастающий все новыми подробностями ихрама, собравшиеся вокруг алжирцы и сенегальцы начинают обмениваться взглядами, полными отчаяния, и их лица приобретают смущенное выражение.

«Я в жизни не запомню все эти правила», — сокрушается пожилой алжирец из Орана, на что сосед-африканец глубокомысленно замечает: «Да, брат, религия — штука сложная, тебе ли этого не знать!» «Ислам — это вам не игрушки», — комментирует мавританец, бас которого слышится так же отчетливо, как видны его бока под одеждой паломника. Молодой турок, кажется, исполнен решимости вылить на слушателей все свои познания относительно ислама и сеет беспорядок в рядах своих слушателей, ожидающих автобуса, когда заявляет о том, что истинное очищение следует совершить в самой Мекке и что оно должно быть еще более трудным и тяжелым.

«Сейчас-то, — с авторитетностью и наивностью молодости продолжает он, — вы выполняете только все самое простое. По незнанию или по какой-либо другой причине мусульманин может, не нанеся себе особо тяжелого вреда, нарушить один из предписанных запретов…» «Каких запретов?» — перебивает его алжирец.

«Мой друг, ты что же, не знаешь? Ты откуда? Ах, из СССР… Ну, слушай тогда. Если мужчина покрывает голову, а женщина — лицо, если падают, по крайней мере, три волоска или три обрезка ногтей, если натрешь себя благовониями и запах остается после омовения, если носишь сшитую одежду, даже если это перчатки, если срезаешь растение или имеешь «дурные мысли», — нужно искупить вину. Приношение, жертвенное животное… этим ты защитишь свою чистоту. А вот в Мекке, провинившись таким вот образом, можно лишиться заслуг от хаджа».

Неистовый турок — это рабочий-иммигрант, и зовут его («административное имя», — предупреждает он) Аталла. Его отец — бывший военный — вспомнил о молитвенном коврике и передал его сыну. Страстный мусульманин, нимало не смущающийся своим положением интегриста, он переделал свое имя и из воинственного вождя гуннов превратился в Аталлу или полностью Ата Аллаха — «дар Божий».

Чтобы доставить удовольствие отцу, Аталла сначала вступил в ряды экстремистской военизированной организации «Серые волки».[45] Идеологические заблуждения и странствия привели его сначала во Францию, затем к исламу, а теперь — в Мекку. Осев в окрестностях Нанси, он делил дни между «работой на хозяина ради куска хлеба и работой для Аллаха ради рая». Непоколебимая вера, большая религиозная культура, горящие глаза и искромегное чувство юмора.

Транзитная площадь аэропорта. 5 (10) часов утра.

Вот и автобусы. Заслышав характерный шум моторов, люди оживляются. Алжирский инженер-медик указывает нам на первый автобус, который останавливается у бордюра, окружающего павильоны. Мы устремляемся к открывшимся дверям. Шофер загораживает дорогу и кивает на забытый кем-то позади мусорного бака маленький столик. Там на груде бумаг спит мужчина. Наполовину выкуренная сигарета зажата между пальцами. Национальность: суданец; профессия: регистратор пассажиров, направляющихся в Мекку; месячная зарплата: 700 реалов; условия работы: двадцать четыре часа из двадцати четырех, и это в течение трех месяцев. На самом деле получается от семи до двадцати часов ежедневно. Состояние здоровья: бильгарциоз и грыжа («только это, больше ничего», — прибавляет он уверенным голосом).

Нужно ли ему что-нибудь? «Ваши паспорта», — шепчет он, силясь улыбнуться. Время, номер автобуса и имя пассажира занесены в регистр. Четвертый штамп в паспорте.

Наконец мы устраиваемся в мягких креслах и можем глотнуть свежего воздуха. Ах нет! Не время! Нужно подождать. Призвав на помощь все свое мужество, изнуренные и счастливые паломники ощущают себя на пороге знаменательного события и пытаются игнорировать огненный ветер.

Но дух свободный дышит где хочет. Аталла вызывается принести чай. «Пять часов утра — время пить чай», — убедительно говорит он. Итак, йеменский ресторан. Цейлонский чай. Вентилятор. Счастье, купленное за пару су. На возвышении, окруженный бисквитами, минеральной водой и ящиками сушеных фруктов, устроился в позе зародыша один из работников, выбившийся из сил.

Какой-то мужчина поворачивается к урне, полной мусора. Он совершает поклон и один волос касается этого недостойного сосуда. Ему приходится убеждать себя в том, что если бы собрат по вере должен был бы пройти мимо него в тот момент, пока он говорит с Богом, контакт был бы нарушен. Тем не менее мало кто из правоверных решается на такие игры. Пространство вокруг молящегося становится священным.

На тележке спит подросток, и метла, которую он зажал между коленями, длиннее, чем он сам. Он не храпит, его дыхание тихое и мягкое. Он спит как убитый и кажется, что он никогда не пошевелится. Внезапно мальчик переворачивается и ударяется о край тележки. Просыпается. Его руки, руки шри-ланкийца и буддиста, требуются здесь всего на один триместр. Оплата 330 реалов за месяц по лунному календарю, «проживание и питание включены».

Возвращаясь в автобус, мы рассеянно гладим шелковистые волосы ребенка. «Откуда ты узнал, что он сирота?» — восклицает Аталла. И с бесподобной находчивостью и быстротой припоминает один их хадисов Мухаммеда: «Наш пророк завещал нам этику поведения, которое не пренебрегает ни малейшей деталью жизни каждого дня, ничего не оставляет в тени сомнения ни на волю случая. Ничего». И чтобы пояснить сказанное, он привел нам слова посланника: «Приласкай сироту, погладив его по лбу, а если у него есть отец, то погладь мальчика по затылку». Да, в религии не отыскать ни одного своевольного жеста. Так что те из нас, кто «неправильно» погладил ребенка, явно оконфузились.

Источник знания у «дара Божия» не пересыхал. Он объявил, что посланник Бога за свою жизнь побывал в немыслимом количестве ситуаций, составивших его жизненный опыт. Он был испорченным ребенком и сиротой, водил караваны и вел оседлый образ жизни, был купцом и пророком, мистиком и воином, неграмотным и проповедником, испытал моногамный и полигамный браки, был религиозным деятелем и ответственным политиком. «Завершенный» человек, совершенный человек, которого Коран предлагает как образец для поведения во всякий момент жизни. Вне Мухаммеда нет спасения. Не предусмотрел ли он всего, вплоть до манеры приветствовать христианина или еврея? «Отвечайте им просто: и над тобой, — предупреждал апостол ислама, — вместо: и над тобой да будет мир!»

Откуда такая предосторожность? Дело в том, что евреи, жившие в Мекке, приветствовали мусульман, насмехаясь над ними. Они говорили ас-сам алейкум («яд Вам»), вместо ас-салам алейкум («мир Вам»). Хитрецам — двойная хитрость. И «печать пророков» платил им той же монетой, отвечая просто: ас-салум алейкум («Пусть на Вас лестница свалится»).

Ключ к правильному поведению, трактат об искусстве жить и умирать, грамматика семейной и общественной жизни, учебник бесед, сборник здравых ответов, памятка о нужных словах, требник о полезной пище, об интимных отношениях, об одежде, о туалете, о дефекации… в одном слове. Такова Сунна, традиция ислама, целиком основанная на хадисах — «сказанном», но также и на фактах, на жестах, на предпочтениях и даже на молчании пророка, истолкованном его прямыми последователями и внесенными улемами в IX веке. Экзегеты выделили в них юридические принципы, «норму» поведения, служащую страховочной мерой против отклонений, то есть обычаев, не закрепленных за пророком. Прекрасный образец воплощает в себе благо и истину. И все же какая тривиальность проскальзывает иногда среди всего этого беспорядка максим, бесед, огромного списка «говорят, что…», молвы и противоречий! Политические партии и религиозные школы приноровились толковать хадисы по собственному усмотрению и в собственных целях. Омейяды, Аббасиды и шииты борются между собой, используя в качестве оружия слова пророка… Каждая секта располагает собственным сборником максим Мухаммеда. Иногда хадисами даже оправдывают собственную злобу. Народ придумывает их, осмеивая улема, жандармов и налоговую администрацию. Настоящая «наука изречений» пророка (ильм аль-хадис) приведет к тому, что ее добавят к уже существующим ветвям теологии. Ученые, философы, энтузиасты и те, кто лишены важного в этом деле качества — щепетильности, увлеченно окунулись с головой в этот спорт. Они приписывают пророку резкие, порой даже непристойные слова.

Но как быть с тем, что явно входило в привычки Мухаммеда, с тем, что могло быть присуще его поведению, но достоверность этой информации не проверена? В сомнительных случаях большинство мусульман воздерживается от критики этого взрывоопасного содержания. «Встретившись с хорошим высказыванием, можете без колебаний поставить под ним мое имя» — так, утверждают они, говорил посланник Божий, чтобы покровительствовать всем изобретениям.

Менее боязливый полковник Муаммар Каддафи[46] отклонил бурю негодования всего исламского мира, предложив просто-напросто забраковать и отклонить благородную Сунну и доверять лишь священному Корану.

«Будем бдительными. Сама жизнь может стать одной длинной цитатой». Добродушное предостережение американского писателя Эмерсона (1803–1882)[47] не имело ни малейшего шанса быть услышанным добрым мусульманином, для которого совершенный человек — это тот, кто полностью сливается с образом пророка, отождествляет свой образ жизни с его, постепенно соединяя свою личность со вселенской моделью. Быть собой, но есть с помощью руки пророка, говорить его устами, мыслить его разумом…

Мало кто из верующих досконально знает жизнь и повседневные дела своего идеала. Тем не менее ради хаджа они проходят эту школу и изнуряют себя, тщательнейшим образом следя за поведением. Если в христианстве Бог создал человека по своему образу, то в исламе сыновья Адама должны уподобить свой образ лику Мухаммеда. «Наш пророк, — вещает Аталла, — подобен дирижеру. А мы — музыкантам. Он руководит нашими движениями, нашими порывами и нашим молчанием с помощью своей палочки». А партитура? «Коран и Сунна», — отрезает он. Искусство быть мусульманином. Искусство быть Мухаммедом.

Явно смущенный сенегалец немного задиристо спрашивает: «А традиция предусматривает сигареты и самолет?» — «Табак — нет! Нужно воздерживаться от его употребления. А самолет… в каком-то смысле да. Это же средство передвижения… Это как усовершенствованный верблюд!» — «Невероятно! Спасибо».


Полицейские, которые до этого времени следили за сборищем турок, скользнули по нам рассеянным взглядом. Бесполезно слишком уж явно замечать что-либо. Слава тем, кто хорошо информирован.

И слава гиду! Наконец-то покой удобных кресел, наконец-то прохладная ласка воздуха из кондиционера! Автобус представляется нам тихой гаванью. Паломники успокоились, примолкли, почти парализованы избытком эмоций. От пожилой пары исходит мягкая нежность. Доброта. Их темные, иссеченные морщинами лица полны блаженства. Старость в исламской стране улучшает социальное положение человека. Никогда его не будут так уважать, так заботиться о нем, так искать его советов и так слушаться их, как в старости. Слово «шейх» одинаково обращено к старику, начальнику, мудрецу, хозяину и даже к сенатору.

Возвращается водитель. Сначала он пересчитывает паспорта, затем — пассажиров. «Одного нет», — с беспокойством говорит он. И действительно, паспортов больше, чем паломников. Кто-то не услышал, как собирают народ, и теперь автобус не тронется, пока его не найдут. Таково правило. Водитель спрашивает, не знает ли кто-нибудь, кого не хватает. Нет, никто не знает, как выглядит пропавший пассажир, так что отправить людей на его поиски не получится.

Транзитная площадь аэропорта. 5-30/10.30.

Ночь медленно отступает под пыльным натиском дня. Город хаджа просыпается. Туалеты вновь берутся штурмом, продавцы чая устраивают толкотню. Усиливается жажда и желание поближе взглянуть на это кипение людей. Водитель выходит из автобуса и вытряхивает сумку с паспортами перед своим суданским соотечественником. «Достали меня эти из Магриба, — ворчит он. — Господи, не знаешь, как путешествовать — сиди дома! Сиди дома, ешь свои лепешки с луком и восхваляй пророка!»

Двое афганцев с потерянным видом мечутся по аллеям. Вернувшиеся из партизанских лагерей или лагеря для беженцев, снабженные афганскими паспортами, они бродят как затравленные животные, худые, бесприютные, затерявшиеся в своих огромных панталонах, с головами, стиснутыми тюрбанами-зонтиками.

Солдаты разуваются, аккуратно сняв свои «рэнджерсы», аккуратно кладут перед собой пистолеты и начинают молитву. Рядом играют дети и спит мужчина, причем его голова замотана куфией, а бедра раскрыты. Двое алжирцев лет шестидесяти прогуливаются вразвалку с легкомысленным выражением лица, их волосы, что очень странно для их возраста, собраны в длинные хвосты на затылке. Двое стариков, прибывших с визитом в старый город.

Температура и напряжение растут. Водитель вновь пересчитывает паспорта и запрыгивает в автобус, чтобы посчитать пассажиров. О чудо: все оказываются на месте. А «чудо» усаживается на свое сиденье рядом с супругой, спокойно вытирает руки и спрашивает: «А чего мы ждем?» — «Мы ждем вас, ваше высочество, о великий шейх, мы ждали только вашей милости, чтобы отправиться. Где вас носило?» — «Я ходил в туалет. А что такое? Что ты имеешь в виду?» — «Ах да! А ваша жена не могла даже сказать нам, где вы, сказать нам, что господин изволит наслаждаться удобствами автобусного туалета!» — гремит суданец.

На самом деле никто не сумел объяснить молчание спутницы пропавшего господина, которая и не подумала известить, что ее супруг здесь; в автобусе, в туалете.

Позднее она призналась, что, будь она у себя дома, она охотно бы все рассказала, она, которая, нимало не смущаясь, спорила даже с полицейскими. Но здесь, на земле Бога — нет, нет и еще раз нет! Она ни позволила бы услышать свой голос чужим мужчинам, застрянь автобус хотя бы на неделю. Муж одобрил это поведение. Полчаса ожидания. В конце концов, в этом есть нечто очень мусульманское. В некоторых городах Магриба случается порой, что мэр получает разрешение матерей семейств, забаррикадировавшихся в своих бюро с зарытыми ставнями, чтобы пообщаться с администрацией, остающейся на свободе, из-за закрытых ставней. Голос мусульманки принадлежит только ее мужу. Если незнакомец стучится в дверь, а дома в это время нет ни мужа, ни сына, чтобы спросить «кто там?», женщина никогда не должна открывать рот и, уж разумеется, — дверь. Она только хлопает в ладоши, чтобы дать понять, что в доме мужчин сейчас нет.

Глава 6

От прабабки к матери городов

Автобус Джидда — Худайбийя. 6/11 часов утра.

Широкая дорога, плоский, монотонный пейзаж. Автобус бесшумно несется по асфальту, словно масло скользит по нагретой сковороде.

Аталла, бодро вскочив со своего места, шепчет, что самое священное собрание будет, когда поворачиваешь к кыбле. Интересно, почему он предпочитает путешествовать не со своими компатристами, а с алжирцами?

«Знаешь, друг, среди них много людей из МТИ, ложных братьев…» — «Массачусетского технологического института?» — «Нет, это аббревиатура турецких разведывательных служб. И мне абсолютно не хочется есть, спать и уж тем более молиться в их милой компании».

Бог его знает, кто такой этот Аталла. Но, без сомнения, он маниакально одержим хадисами. С улыбкой, смягчающей вычурность его манеры разговаривать, он цитирует Мухаммеда, клявшегося, что «сильнее всего вопить в День воскрешения будет тот, кто пренебрегал изучением религии в этом мире, и тот, кто изучал ее, но не использовал». Из кармана на поясе он извлекает калькулятор и с головой окунается в подсчеты. Мухаммед, должно быть, автор 750 000 хадисов (есть ученые, настаивающие на 100 000, а кое-кто даже увеличивает число до миллиона!), которые он произнес, давая наставления в период с 610 по 632 год после Рождества Христова. Разделив сумму хадисов на количество лет, получим 35 000 изречений в год, то есть приблизительно 94 ежедневно. «Итак, по 4 хадиса в час», — замечаем мы. «Больше, — отрезает Аталла, — ведь посланник не бодрствовал 24 часа в сутки. Он спал, скажем… десять часов. В то время не было телевизора или, например, радио, чтобы развлекаться ночью». И он продолжил препарировать пророческое время с жаром секретаря и со скрупулезностью инспектора полиции, выделяя часы, когда пророк не говорил, когда он спал, молился, отдыхал после еды, уединялся для естественных нужд или с женщинами, сражался или выслушивал советников и союзников, поскольку был переводчиком слов Аллаха… Все это должно было занимать от семи до восемнадцати часов в день. Итак, в среднем Мухаммед должен был произносить 12 хадисов в час. «Каждые пять минут — истина, плод размышлений, максима», — восхищался Аталла, роняя калькулятор на колени. «Но он говорил так же, как дышал», — заметили мы. «Он был вдохновлен!»

Выведенный из себя выражением скепсиса на лице своего vis-a-vis, турок вновь ринулся в атаку: «Да, Сунна — это документ, изо дня в день свидетельствующий о жизни нашего Возлюбленного… Эти слова поддерживают порядок здесь, на земле, и ведут в рай… Конечно, подобная сумма изречений вербальный процесс результата всех бесед пророка». — «А нужно все их знать? Такое вообще возможно?» — «Это ведомо только Богу. Даже если это невозможно, лучше дать себе труд попытаться».

Ислам часто обвиняют в сведении к обрядовости, к механической практике, в излишней мимикрии. Нельзя сказать, что это утверждение полностью лживо, но все же оно ошибочно, ведь верующие страстно ищут идентификации с посланником больше, чем они ей подвергаются. «Эй, Мухаммед!» — так по обычаю окликают мусульманина, если не знают его имени. Европейцы, попавшие в мусульманскую страну, называют местных женщин по имени старшей дочери пророка — Фатима или Фатьма, произношение зависит от региона. «Пророк ближе к верующим, чем они сами» (Коран, 33:6).

Изучение хадисов и попытка повторять все, что мы знаем о вкусах и привычках совершенной модели, требуют невероятной набожности. О блаженном имаме аль-Бухари (810–870),[48] самом образованном из мусульманских традиционалистов, авторе «Сахиха» — сборника 3000 достоверных хадисов пророка, выбранных из сотен тысяч, ходивших в то время по стране, говорят, что он знал 200 000 цитат наизусть! Мусульманин, способный с ходу сдобрить беседу или подвести итог какой-либо ситуации словами пророка, сразу становится значительнее в глазах собеседников и как по волшебству получает их признание. Последнее слово — доброе слово. Больше всего это ценится в Мекке и Медине во время хаджа.


Беседа замирает. Дорога ничем или почти ничем не отличается от сотен других. Справа и слева мелькают рекламные плакаты — «Сони», «Сейко». А затем гигантский щит, где светится белая надпись на зеленом фоне: «Восславим Господа!» «Икея». «Аллах Акбар!». Пепси-кола. «Взыщите Господа!» Стройки. Зеленые деревья. Облизанные, выглаженные ветрами горы с сахарными головами иногда нарушают однообразную плоскость пейзажа. Снова реклама. «Икея». Слоган: «Восславим Господа!», «Аллах Акбар!», «Взыщите Господа». Почти нет отдельных машин. Многие местные жители уезжают из святых мест пока длится хадж, чтобы наслаждаться свободой передвижения в Джидде, Каире, Танжере, Марбелье или Ницце.

Дорога, безупречная и монотонная, вьется кольцами. Автобус, задыхаясь и кашляя, поворачивает на семьдесят третьем километре, отделяющем аэропорт от Мекки. Развилка. От шоссе отделяется асфальтовая лента и, описывая круг, уходит вправо. «Немусульмане», — лаконично сообщает надпись: здесь люди, не исповедующие ислам, должны направиться к эт-Таифу. На огромном плакате, скорее недоверчиво, чем доброжелательно, для «неверных» написан формальный запрет на множестве языков, включая корейский.

Ни одна машина не сворачивает. Никто не выходит. Для правоверных путь прочерчен четко. Мост… У пункта сбора дорожной пошлины немыслимых размеров плакат: «Только для мусульман», и вооруженные солдаты преграждают путь. Проверка конфессиональной идентичности. Это микат, один из пограничных постов, которые расположены у въезда в Харам, «священную» территорию, «запретную» для немусульман. Название содержит в себе целую программу. Микат (единственное число от маувкит) означает одновременно эпоха, указанное время и встреча в предусмотренном месте на пути к Мекке.


Святой город выглядит так, как будто Черный камень, упав с небес, образовал три концентрических крута. Ограда площади, где находится Кааба, — это первый круг. Заходить за него можно, только строго выполнив предписания относительно ритуальной чистоты. Столбы вокруг города отмечают границы второго круга. Мусульмане, желающие выполнить умра — малое паломничество, должны остановиться там, чтобы войти в состояние ихрама. Если же они последуют в центр города, то должны будут выйти и совершить омовение, прежде чем вернуться. Наконец последняя граница охватывает большую часть Хиджаза, открывая доступ в священные земли только мусульманам. «Неверный» же под страхом сурового наказания не имеет права переступить эту черту. А в период хаджа паломник можег зайти за нее только в ихраме, иначе его остановят и выдворят за пределы территории.

Фильтруют паломников серьезно, с умеренной любезностью. Грузовики с товарами тщательно и терпеливо обыскиваются. Ни один клаксон не взрывается гудками нетерпения. Обращенный в ислам француз приближается, чтобы лучше рассмотреть панораму. В руке у него карманное издание «Подаренного слова» Луи Массиньона. Многие ли знают о том, что они сейчас не просто стоят в облаке мельчайшей пыли, но находятся на одном из самых высоких мест, связанных с деятельностью пророка? Худайбийя, ничем не примечательное место, где ничто, кроме, пожалуй, географического положения, не предназначено для жизни людей. Но это театр, на сцене которого разыгралась драма, имевшая важнейшее значение для истории ислама. Мухаммед едва не потерял здесь свою власть, но в конечном счете выстоял, окруженный поистине имперским ореолом.


На исходе шестого года после бегства в Медину (точнее, весной 628 года) посланник собрал своих последователей, объявив им, что небесный голос приказал совершить хадж в Мекку, в то время находившуюся под властью курайшитов. Мухаммед заверил собравшихся в своем намерении отправиться туда как можно скорее и выполнить умру. Приглашая к хаджу верующих, он уточнил, что это будет мирное паломничество, но в сопровождении бедуинов, лагеря которых расположены вокруг оазиса. Разношерстный кортеж двинулся в путь с большим энтузиазмом. Согласно различным источникам, там было 700, 1400 или 1600 мужчин, 4 женщины, скудное вооружение и многочисленные жертвенные животные. Мухаммеда сопровождали его мудрые советники: Абу Бакр, Омар, Осман и Али.[49]

Жители Мекки отправили навстречу каравану сотню всадников, чтобы узнать, не враги ли это приближаются. Пророк, предупрежденный о надвигающейся опасности, скрылся от врагов по настоянию Абу Бакра и нашел убежище в овраге, в тени дерева в Худайбийе. Начались переговоры между курайшитами — их глава, Абу Суфьян, противник Мухаммеда и предок династии Омейядов, в то время отсутствовал — и мусульманами. Обе стороны не слишком церемонились в выражениях.

«Что ты делаешь здесь с этой сволочью, — спросил посол курайшитов у пророка. — Они тебя оставят при первой же возможности».

Абу Бакр возмутился:

— Соси клитор твоей богини Аллат!! Это мы-то его оставим?!

Переговоры не увенчались успехом. Свита пророка торжественно клялась защищать его до последней капли крови. Эта «присяга под деревом» получила такую известность, что Омар, став халифом, уничтожил этот эвкалипт, чтобы он не превратился в объект культа.


Пакистанцев попросили выйти из машины и открыть грузовой отсек. Яблоки, книги, пустые канистры. Пакистанцы беспокойно жестикулируют, что-то горячо доказывают. Затем прощаются за руку с пограничниками и продолжают путь.


Курайшиты не горели желанием открыть Мухаммеду доступ к святым местам. Омар заявил, что прекращает разговор с язычниками. Мухаммед оставался хладнокровен. Он позвал Али, чтобы письменно составить условия договора между мединским «братством» и олигархами Мекки, который он хотел предложить своим противникам. «Во имя Аллаха милостивого, милосердного», — диктовал он. «Я не признаю такой формулы, — сухо ответил делегат от курайшитов, — напиши лучше «во имя твое, Аллах»». Мухаммед согласился и продолжил как ни в чем не бывало: «Вот договор, заключенный Мухаммедом, посланником Аллаха…» «Если бы я признал тебя посланником Аллаха, — запротестовал его визави, — я бы тебя не победил. Напиши свое имя и имя своего отца!» Мухаммед вновь повиновался. И он согласился с условием, предписывавшем ему отослать обратно всякого курайшита, принявшего ислам и присоединившегося к нему в Медине!

Этот договор, унизительный для пророка, предусматривал перемирие сроком на два года. Подразумевалось, что в любом случае в этом году мусульмане в Мекку не смогут войти. За это в следующем году курайшиты оставят город на три дня, чтобы верующие могли совершить поклонение. Пророк промолчал, но его сторонники принялись шумно выражать свое негодование. Но что поделать — враги были гораздо сильнее молодой общины, которой многие пренебрегали, хотя и обращались с ее главой так, как обращались бы с могущественным владыкой. За прогулку по пустыне и остановку в Худайбийе в конечном счете пришлось дорого заплатить.

Но статус миката, отделившего пустыню мирского от священной земли, Худайбийе достался не за то, что она оказалась местом раздора между язычниками и мусульманами. Откуда тогда эти посты, это строгое соблюдение всех предписаний ислама? С таким же успехом можно размышлять о том, какого пола ангелы и где находится Атлантида. Впрочем, ислам рассказывает о сверхъестественных существах не меньше, чем о людях. Говорят, что, когда Ибрахим поместил камень в один из углов Каабы, он зажег там пламя, осветившее определенное пространство. Демоны, окружавшие старца и наблюдавшие за тем, что он делает, ринулись из всех углов к пылающему огню. Они должны были остановиться на границе освещенной зоны. Тогда в тех местах, откуда были выпровожены демоны, Ибрахим воздвиг каменные колонны, с которых неустанно наблюдают ангелы. Вокруг этих первых колонн появились небольшие пограничные пункты — мавакит.


«Худайбийя приветствует вас», — кричит молодой солдат, робкий и подтянутый. Водитель показывает пакет с паспортами. «Все на хадж?» — спрашивает солдат. «Все», — отвечает суданец, который, кажется, знаком с военным. Автобус ныряет под мост. Он пересекает Рубикон, переходит это «Красное море» и, наконец, въезжает в доступную с этой минуты Святую землю под гром аплодисментов. «Я пред Тобой… я пред Тобой!..»

Придорожный указатель сообщает, что до Мекки осталось 23 километра.

Худайбийя — Мекка. 7.15/12.15 утра.

Два паломника-алжирца поворачиваются к трем французам с поздравлениями: «Добро пожаловать в обитель ислама, братья!» Новообращенные мусульмане отвечают им на литературном арабском языке, лаконичном, благозвучном, пересыпанном литургическими формулами. Двое магрибинцев не шелохнулись: для них язык Корана совершенно непонятен, все равно как иврит. Может, они вспомнили алжирскую пословицу: «Мы их научили молиться, а они быстрее нас пришли в мечеть», которая свидетельствует о некотором раздражении, которое вызывают неофиты? Но вид у них тем не менее смиренный. И они долго обнимаются со своими «братьями».

Абсолютное изгнание немусульман за пределы Мекки вызывает споры, затрагивающие даже историю ислама. Скорее всего, этот запрет восходит к османскому периоду. Действительно, Коран недвусмысленно запрещает доступ к Каабе и совершение религиозных обрядов в ее окрестностях одним только язычникам. «Многобожники — нечистота. Пусть же они не приближаются к мечети священной после этого года» (Коран, 9:28). Речь идет о первом хадже мусульман под предводительством Абу Бакра (631 год), когда к правоверным примешались «неверные», пришедшие из всех уголков Аравии. Мухаммед в то время оставался в Медине, где голос указал ему на то, что необходимо удалить неверных из Каабы. Тем не менее халиф Омар регулярно выслушивал жалобы евреев и христиан, требующих немедленно восстановить справедливость, даже внутри ограды Каабы, после завершения пятничной молитвы. В истории также описывается случай, когда врач-христианин занимался своим делом у подножия одного из минаретов священной мечети. Он ревниво придерживался своей веры, однако воспитал сына Дауда в лоне ислама, что и послужило причиной для возникновения арабской поговорки: «Безбожник, почище Даудова отца». Кроме того, о немусульманском населении, состоявшем из жен правоверных, рабов и торговцев, в хрониках святого города говорится совершенно спокойно, не упоминается уже об иностранных инженерах, архитекторах и т. п., временно оказавшихся в городе по делам, связанным с работой. Да в наши дни бизнесмены с Запада или из Азии приезжают сюда с деловыми визитами.

В Медине до сих пор вспоминают о двух христианах времен крестовых походов, одетых мусульманами, которые намеревались осквернить могилу пророка. Преступное намерение этих некрофилов было раскрыто, когда туннель, который они копали от своего дома, достиг священного места захоронения. Они погибли, не успев добраться до могилы. С тех пор она огорожена толстой стеной с основанием из свинца.

Саудиды распространили этот ореол святости ни много ни мало на целое королевство. Для евреев делалось лишь редкое исключение при выдаче въездных виз. Христиане, которых было довольно много в стране, кроме, разумеется, священной территории, могли приезжать сюда только в качестве временных работников. Хотя многие из этих последователей Христа по происхождению были арабами — палестинцами, сирийцами, ливанцами или иракцами, формально им запретили открыто исповедовать свою религию, что противоречило прекрасному стиху Корана: «Нет принуждения в вере» (Коран, 2:257/256). Библия и распятие также были запрещены. По этому поводу сначала послу Саудовской Аравии в Париже, а затем королю Фахду было направлено письменное ходатайство с просьбой ослабить запреты в отношении свободы вероисповедания. Ответ пришел с шейхом Абу Бакром Джабиром, президентом Отдела исследования ислама в университете Медины: «Отнюдь не являясь показателем глубокой нетолерантности со стороны властей Саудовской Аравии, этот запрет (немусульманам открыто исповедовать свою веру) является на самом деле продолжением концепции ислама, согласно которой собрание Королевства Саудовская Аравия считает ислам мечетью, в которой не могут сосуществовать две религии» (Монд, 20 августа 1987 г.). Затем последовала ссылка на хадис, согласно которому «два культа в Хнджазе не уживаются». Даже если это сентенция действительно принадлежит пророку, она касается только голодного пайка в современной Саудовской Аравии. Впрочем, это ничуть не мешает шейху ваххабитов ораторствовать: «Это информационное дополнение должно помочь избежать в будущем принятия скоропалительных суждений под предлогом недостатка свободы вероисповедания в условиях правления Саудидов».

Если, по несчастью, случится так, что один из этих инженеров или агрономов отдаст Богу душу, у него даже не будет права на арпан песка, чтобы тело могло упокоиться в земле. Помимо всего прочего, запрет немусульманам на въезд в священную землю попросту смехотворен, так как известно, что многие христиане обращаются в ислам с единственной целью — принять участие в хадже. Так что дорога к Мекке по-прежнему остается открытой для всех «неверных», хотя они и повторяют вслед за имамом: «Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед пророк Его».

Глава 7

Крыши Мекки

Дорога бежит вперед, петляя, просачиваясь между скалистыми холмами, голыми и враясдебными. Вдалеке встает памятник. «Двери в Мекку», — гласит надпись на нем. Перешагивая дорогу, заслоняя горизонт, высится огромный бетонный аналой с лежащей на нем книгой, Словом Божиим — Кораном. Цемент уммы. Мекка в раскрытой книге.

Хадж-паркинг. 8/13 часов.

«Я пред Тобой…. я пред Тобой…» — шепчут, бормочут, скандируют, кричат паломники на множестве языков. Аль-Мака аль-мукаррама — «благородная Мекка» — 15 километров», — сообщает плакат. Автобус замедляет ход. На другом плакате написано: хадж-паркинг. Мы сворачиваем вправо и останавливаемся у палаточного лагеря, затерянного в песках, затопленного утренним туманом. Здесь уже стоят дюжины машин, и уставшие паломники развешивают ихрамы под толевыми и фанерными крышами. Многие спят, кто-то молится, устроившись под навесом. Это — центр приема хаджи, а на самом деле — сортировочная станция.

Каждый регион, откуда отправляются паломники, связан с пунктом обязательной регистрации всех прибывших и с синдикатом содержателей меблированных комнат, мутаввифун, которые разбивают группы паломников в соответствии с количеством мест в каждом отеле. Паломнические бюро для алжирцев, марокканцев, иранцев разбросаны повсюду, но все эти хибарки закрыты. Хомейниский Иран решил бойкотировать хадж. Впрочем, в паспорте исламской республики черным по белому написано, что его владельцу запрещен въезд в три страны. Это Таиланд, из-за проблем, связанных с наркотиками и слишком уж известным «массажем», Палестина, из-за ее оккупации сионистами, и Саудовская Аравия, нелегально с точки зрения Тегерана присвоившая святые места. Эти предписания не подлежат обжалованию, кроме последнего, которое касается Святой земли. Да и то послабление делается всего на три месяца. Мекка стоит хаджа. Остракизм, которому Иран подверг ваххабитов, заклеймил не только паспорта, он изменил также официальные выступления и язык повседневного общения. Так, во времена правления Реза Пехлеви[50] главу династии Саудидов называли малик, что означает «король» на арабском, а по отношению к иранской династии использовалось слово шах. Триумф аятоллы изменил употребление этого последнего титула. Мусульманских монархов перестали величать «малик», одним из 99 имен Бога, оставив позорный для них титул «шах»: шах Фахд, шах Хусейн Иорданский, шах Хасан II Марокканский.

Все выходят. Духота невыносимая, тяжелый воздух полон пыли. Довольно неожиданно позади мечети оказывается туалет. Но это в порядке вещей. Разве кто-нибудь решится войти в родной город пророка в запачканном ихраме? Сон в автобусе может, например, сопровождаться эротическими мечтаниями, и даже если паломник этого не помнит, его ритуальная чистота все равно окажется нарушенной. Все телесные выделения — газы, моча, мокрота, гной, кровь, сперма, фекалии загрязняют тело и дух. Без какого-либо намека на показную неприступность мусульманские законы не жалеют воображения, стараясь, чтобы никакие брызги грязи не осквернили ритуальное омовение. Различаются два вида такой нечистоты: большая — джанаба (осквернение) и малая — хадаса (случайность). Последняя устраняется простым вудху, омовением «провинившейся» части тела, а первая требует выполнить гусль.

«Где туалет, храни вас Аллах!» — спрашивают пассажиры, щурясь от яркого света. Водитель широким и усталым жестом показывает на окрестности и устремляется с паспортами к бюро по приему паломников из Алжира. Хадаса может случиться с каждым. Капля мочи, спермы или менструальной крови, обморок — и всё, чистота нарушена. Ни молиться, ни коснуться Корана и уж тем более читать его нельзя. Ангелы, обычно неусыпно бдящие над верующими, отойдут от него. Вот почему каждый хочет отмыть себя от всякого подозрения на «грех».

В тени толевых навесов уже плюс 38º. Вокруг нет ни деревца. Слава богу, подъезжает грузовик с холодильной установкой, и всем раздают пакетики с водой, такой ледяной, что ломит зубы. Это «дар» служителя Святой земли. Паломники рискуют зайти за насыпи щебенки, чтобы найти место, где можно было бы «умыться». Другие, не дождавшись королевской воды, отправились куда-то за горизонт: ведь можно очиститься песком, пеплом или мелкими камушками. Достаточно взять горсть песка в левую руку и тщательно присыпать половые органы. Это способ очищения бедняка или путешественника — таям-мум — прыжок в море.

Ничего постыдного в этом нет. Пророк говорит, что «тот, кто использует камешки для вытирания, совершает это нечетное число раз», обычно — три. И добавляет, что число прекрасных имен Аллаха также нечетное — 99. Кроме того, закон рекомендует садиться на корточки, чтобы исполнить природную нужду. Мужчина, который мочится стоя, не будет принят в свидетели: пятна, появляющиеся из-за ветра или по неловкости, могут запачкать одежду совершенно незаметно для него самого.

Ислам, вероятно, та религия, в которой навязчивая идея о чистоте тела и особенно половых органов разделяется всеми, даже в «европеизированных» кругах. Ей посвящены тысячи страниц зафиксированной в письменной форме традиции, о ней говорится иногда в самых похотливых выражениях, она преследует фольклор, служит источником для каламбуров и поговорок. Она свирепствует в исламских журналах и в ежедневных печатных изданиях. Можно писать антологии и составлять тезисы о «лихорадке чистоты» в исламских странах. И чем ближе Мекка, Кааба и заветный день, тем больше эта мания охватывает паломников, зудит в теле, проникает в ум болезненным вниманием к «срамным» частям. Хаджи караулят малейшее движение в брюшной полости и, как чумы, опасаются любого выделения. Хадж в прямом смысле слова хватает паломника за кишки.

Для того кто сомневается в существовании этой фобии, можно порекомендовать прогулку к стендам международной ярмарки в Алжире. В 1988 году Исламская республика Иран представила там огромное количество средств против метеоризма.

Иные места, иные запреты. Аталла рассказывает «братьям» о тех из них, которые связаны с человеческой природой. Помимо того, что нельзя обходиться без ихрама, нельзя также рвать растения, убивать животных (кроме ворон, ястребов, скорпионов и ядовитых змей). Нельзя обрезать колючки, выгонять дичь, например, «из того места, где она прячется в тени». А вот рыбалка разрешена. Причем на всей территории пустыни!

Правоверные прячутся в тени автобуса. Холодная вода закончилась. Туалет не слит. Дышать невозможно. «Путешествие — это нам в наказание», — подает голос Аталла. «Быстро в машину!» — кричит водитель. Затем сообщает, что отели полны под завязку и он не сможет разместить всех в одном месте. Нас разделят на маленькие группы. Еще один штамп в паспорте.

За 15 километров до Мекки. 9-40/14 40.

Опять дорога. Опять парад рекламных плакатов. «Сони». «Сейко». «Пепси». «Дети ждут». Впереди — нагромождение сероватых гор. У их гребней ослепительно сверкают под солнцем зубцы первых домов Мекки. Захватывающее зрелище. Похоже на огромную бороду цвета перца с солью, в которой сияет белоснежная улыбка. Снова «Пепси». Затем оживленный перекресток. Обмазанные известью дома, смуглые прохожие, одетые в белое, магазины, где суетятся торговцы.

Вот и Мекка.

Въезжая в Мекку. 10/15 часов.

«Я пред Тобой…. я пред Тобой…» — бормочут верующие, взволнованные, кажется, не столько тем, что автобус привез их в мать городов, сколько тем, что вот-вот придет конец их наказанию. Джидда-стрит — улица всех паломников, затем улица Дворца гостеприимства (Каср ад-дияфа), переходящая в проспект аль-Хаджун, который пересекает самое знаменитое исламское кладбище, почтенную Маалу и выходит к бульвару у Заповедной мечети (аль-Масджид аль-Харам).

Автобус берет южное направление и вливается в поток машин, едущих в центр. Дорога так загружена транспортом, что машины кажутся склеенными друг с другом, как звенья цепи. «Я пред Тобой… я пред Тобой…» — повторяют пассажиры, охваченные нетерпением погрузиться в этот горячий воздух, в братство веры.

Они в «стране безопасной» (Коран, 2:120/126).

Помнит ли эта асфальтовая дорога, но которой в сердце города стремятся тысячи благочестивых людей, как по ней мчались потоки дождевой воды, излившиеся в «чрево Мекки» (батн Макка), во впадину, откуда поднимается мечеть мечетей? «Именно здесь в 630 году Мухаммед со своей армией окружил и взял свой родной город», — рассказывает водитель на своем приятном суданском диалекте. «Я пред Тобой… я пред Тобой…» — отвечает ему хор паломников. Взволнованным голосом, пристально глядя на буфер едущей впереди машины, он говорит о завоевании Мекки, фатх — арабское слово, означающее суд, приговор и разоблачение. Поднимаясь к мечети, он возвращается к временам пророка.

10 рамадана (1 января 630 г.) Мухаммед повел на Мекку 10 000 мусульман. У ее дверей войско зажгло тысячи факелов, и местные жители, увидев это полыхающее море, пришли в ужас. Абу Суфьян, вернувшийся из своей поездки, вынужден был начать переговоры с нападающими. Но, как говорит пословица, «он пошел звать гостей и кончил тем, что ужинал и спал у них». Представитель на переговорах просто-напросто принял ислам и вернулся в город, чтобы сообщить условия пророка: никому ничего не угрожает, если победителя впустят с миром. И ворота Мекки были открыты.

В четверг, 20 рамадана, мусульмане вошли в город, который так долго насмехался над ними, игнорировал их с позиции своего превосходства, издевался над набожностью Мухаммеда. «Теперь, когда вы здесь благодаря милости Божьей, подумайте, братья, о тех, которые шли сюда пешком, покрытые пылью, с опухшими и опаленными ногами, тогда как вы нежитесь в автобусе. Молитесь пророку. Молитва и мир с ним». Двое мужчин уже плачут. Женщины, кажется, думают о своем.

«Где он жил?» — спрашивает полицейский. «В простой хибаре», — отвечает шофер.

Кажется, никто не знает молитвы, которую следует прочесть перед воротами города: «Я пришел к Тебе издалека, обремененный грехами, совершив столько дурного…»

Мусульмане овладели колыбелью посланника без сопротивления и без кровопролития. Или почти без кровопролития. Мухаммед увидел в этом знак свыше, руку Бога и признание своей родины. «Проявлением божественного могущества она освящена отныне и до дня страшного суда, — объявил он, — и война на ее территории не была разрешена ни одному человеку до меня, а мне это право было дано на один час в единственный день». «Аллах Акбар!» — выкрикивают путешественники, прижавшиеся носами к стеклам, чтобы лучше разглядеть свой город: редкие полуразвалившиеся фруктовые лавки, магазины одежды и часовые мастерские. Можно подумать, что мы оказались на ярмарке. Красивые дома, неуклюжие здания, очаровательные, хотя и жалкие домишки в традиционном стиле уступами расположились на склонах оврага.

Аталла шепчет: «Здесь в 1987 году выступили друг против друга иранские паломники и солдаты Саудовской Аравии». Автобус сворачивает вправо, на улицу Ибн аз-Зубайра, одного из заслуженных сподвижников Мухаммеда, участника похода 630 года, который выступил против Омейядов и провозгласил себя халифом Мекки. Затем мы следуем по более узкой улице. Грузовики, фургоны, машины, мотоциклы и велосипеды пролетают мимо горланящих торговцев, многочисленных полицейских, лихорадочно возбужденных паломников, и несметного полчища бродячих кошек и оказываются в халифской артерии. С балконов зданий свешиваются широкие полотнища знамен. Новый поворот направо, и автобус, едва не сбив слепого, останавливается, чуть-чуть не доезжая до взволнованной толпы людей. «Мои поздравления, — бросает водитель, — вы на месте. Вот отель, куда мне сказали вас доставить». «Я пред Тобой… я пред Тобой…» — бормочут пассажиры. «Перед кем это вы?» — любопытствует кабил. «Перед отелем для алжирцев», — отвечает его сосед, показывая на почти незаметную национальную эмблему, прибитую к закрытым оконным ставням.

Отель в Мекке. 11/16 часов.

«Все на выход!» Черная борода, черные глаза и пышная джеллаба появляются словно из воздуха. «Сколько?» — спрашивает бородач. «Сорок шесть, ин ша Аллах», — отзывается водитель, передавая пакет с паспортами. Крепко ухватив его, хозяин гостиницы испытующе и несколько хищно пронзает взглядом каждого паломника и сухо приказывает: «Ждать здесь. Сейчас разместим этих, потом займемся вами». Он прокладывает путь к бюро, перед которым толпятся сорок алжирцев.

Водитель требует бакшиш. Если бы не он, мы были бы еще в Джидде… Впрочем, не будь он так изнурен голодом и жаждой, он также потребовал бы у администрации отеля ускорить прием прибывших. На лицах ясно читаются злость, отвращение и жалость к этому несчастному суданцу. В Алжире чаевые пока еще вещь непривычная. Случается так, что в ресторане официант ловит уходящего клиента, чтобы вернуть ему «забытые» на столе деньги. А требовать их — унизить себя, повести себя, словно ты раб. Но в конце концов каждый вытаскивает банкноту, монету или даже пачку сигарет для «брата из Судана».

Жара ужасающая. Ветер кажется огненным. Паломники кидаются к продавцу фруктов, ничего не видя, кроме бананов и красных яблок, ведь они исчезли из Алжира в семидесятых годах, и многие алжирские дети вообще никогда их не пробовали. «Ну и суматоха», — восклицает старик, поглощая банан. Все занялись сладкими плодами Мекки, припоминая молитву Ибрахима: «Господи! Сделай это страной безопасной и надели обитателей ее плодами». Вообще-то яблоки привезены из Чили, а бананы — из Коста-Рики.

Глава 8

Пещеры Мекки

Двери бюро открываются. На пороге появляется молодой человек, высокий, немного нескладный, темноволосый, зеленоглазый. В руках у него поднос, на котором кучей навалены паспорта. «Я буду вызывать вас, и вы по очереди будете проходить в зал. Повторяю: по очереди! Иначе я пойду отдыхать со своими детьми, а вы останетесь тут». Сорок два избранных отправляются в прохладный зал. Маленький тучный человечек выдает им четыре маленьких ключа и бурчит: «Девятый этаж». Осада лифта, крики, беспорядок.

Бородач выходит из кабинета, держа в каждой руке по нескольку паспортов. «Вас тридцать шесть. Храни вас Бог. Двадцать восемь из Алжира. Платить им не надо. Восемь приехали отдельно из Франции. Им нужно заранее заплатить за комнаты». Он не успел договорить. Чемоданы, свертки, пакеты с яблоками и бананами, жены и дети наводнили зал в ожидании лифта.

«Спокойно, спокойно!» — притворно плачущим голосом вскричал бородач. «Эй ты! — вскипел кабил, — мы заплатили за все это годичное жалованье, а ты еще хочешь, чтобы мы ждали здесь до самой смерти!» Борода приходит в ярость: «Отлично, господин, где эти люди, которые платят, чтобы принять тебя, и где ваша делегация?» Повисло смущенное молчание. Вспыльчивый араб не так уж и ошибался. По правилам каждую группу паломников на выходе из самолета встречает член делегации по хаджу, сам собирает паспорта и является обязательным посредником между хаджи, властями страны и администрацией гостиниц. Теоретически, он также должен резервировать комнаты, отвечать за прибытие, развозить людей по отелям, следя за тем, чтобы не разбивали семейные пары и группы, путешествующие вместе.

«Гдe представитель делегации?» — грозным тоном осведомился какой-то горбун. «Он покупает покрышки и фритюрницы», — выкрикнул кабил. «Жид Мухаммедов, чтоб Господь поразил его и его потомков, — шипит кто-то, — так подвести служителей пророка!». Сжав зубы от ярости, француз-иммигрант цедит: «Бааса? Какая еще Бааса? Это бааса (грубое арабское ругательство), вот он кто, прости Господи…»

Французы невозмутимо стоят на солнце, никак не реагируя на царящую у входа суматоху. Аталла исчез где-то за витриной книжного магазина.

«Скорее!» — бросает бородач, и паломники с громкими криками кидаются к лифту. Много шума из ничего. Точнее — ради подобия тени и иллюзии прохлады. Администратор останавливает их: «Вам, двадцати восьми хаджи, на десятый этаж. Вот три ключа от комнат шесть, семь и девять». Вновь страшная суматоха, крики и паника. Люди пытаются пробиться к лифту. Толкаются локтями, головами, наступают на ноги: все ради того, чтобы отпихнуть соседа и первым ворваться в лучшую комнату и занять лучшую кровать. Слышится: «Гнилое племя… братья, осторожнее, мой «дом» (супруга) беременна… прокляни Господь тот день, когда ты выбрался из своей трущобы, чтобы «окультуриться» и теперь путешествуешь!» Но последнее слово осталось за одной дамой: «Полегче, полегче, дети мои! Мы не в супермаркете» — это забавный намек на ужасающую давку (иногда со смертельным исходом) в больших алжирских магазинах. «Да что же это такое! — продолжает она, — вы что, боитесь, что от вас убегут консервированные помидоры или лезвия для бритвы? Вы приехали не обжираться, вы приехали в Дом Божий! Да простит вас Аллах». Она широко и снисходительно улыбается. Остальные подбираются, стараясь занять как можно меньше пространства и освободить «немного места» для «братьев».

«Так, восемь «французов», для вас свободных кроватей нет!». — «Нам забрать паспорта и самостоятельно искать крышу над головой?» — «Как хотите, но если за это время кровати освободятся, то вы их потеряете». Французы решили оставить паспорта бородачу, который, как оказалось, зовется Салимом, и ждать. Он насмешливо спрашивает, знаем ли мы, что нужно внести оплату до того, как поднимемся на лифте. Обычно это 3000 франков с человека, «но для вас, алжирцев, из страны миллиона мучеников… 2500 франков с каждого… и больше не задавайте мне вопросов…. Аллах Акбар!»

Останавливается «мерседес». Из него выкатывается маленький упитанный старичок с множеством колец на пальцах, по самые глаза заросший бородой и в очках с тройным увеличением. Владелец гостиницы. Надменный администратор сгибается пополам, быстро ловит руку хозяина и пожимает ее с покорной услужливостью. «Чего они ждут?» — спрашивает «его милость», как называет его Салим, показывая на нас пальцем. «Я как раз собирался отправить их на девятый со всеми остальными». Каждый оплачивает свою комнату на срок хаджа: две недели максимум. Мы же, не заплатив и не получив обратно паспорта, отправляемся на поиски другой гостиницы. Отель «Эль-Харам» — полон под завязку. Отель «Айджад» — 3000 франков за ночь в комнате с двумя кроватями. Отель «Плаза» — 10 000 франков за комнату с пятью кроватями… В панике мы возвращаемся обратно.

Лифт может одновременно поднять только шестерых. Нас уже десять плюс пара чемоданов. Молодой человек умоляет: «Будьте так любезны, возьмите с вами моего отца!» — «Куда я его дену? В карман, что ли, засуну?» — огрызается пятидесятилетний мужчина с выкрашенными в иссиня-черный цвет волосами и с седыми бровями.

Девятый этаж. Душно, как в бане. Густой запах подгнившего латука и картофельной кожуры смешивается с испарениями, поднимающимися с нижних этажей. Вот большая комната. Умывальник, плита, кухонная утварь, огромное мусорное ведро, из которого уже вываливается кожура от помидоров, огуречные хвосты, арбузные корки и куриные косточки. Общая кухня. В глубине коридора отыскиваем комнату номер одиннадцать. Дверь открыта, и мы видим голые стены, длинную неоновую лампу на потолке, выложенный плиткой пол. На железной кровати несколько махровых тюфяков, над окном — кондиционер. Это обычная для комнаты паломника обстановка. Появляется Салим в сопровождении хозяина, который распоряжается бросить на пол несколько матрасов. Двенадцать штук кладут рядом. «Располагайтесь, — еще более раболепно предлагает Салим, — уступите пружинный матрас старику. Аллах с вами!»

Мекка. Отель. 13–25/18.25.

Прежде всего — немедленно включить кондиционер. Работает он с таким шумом, что стены трясутся. Но если выбирать между грохочущей прохладой и удушающей тишиной — то понятно, на что падет выбор. Затем занять свое место. Толщина матрасов не больше пяти сантиметров. Подушки засаленные и грязные, из уголков лезут перья. Расстояние между «кроватями» всего десять сантиметров. И все это — за цену «для братьев», повторяет Салим, ведя по коридору четырех магрибинцев из Марселя. Комната, за которую платят 2000 франков ежедневно, приносит в месяц 30 000 франков!

В здании двенадцать этажей, комнаты вмещают до двенадцати человек. Получается, что в каждой гостинице живут около 1300 человек, по сотне на этаж. На этаже по два туалета с душем и по две ванны с намертво въевшейся грязью. И это настоящий прогресс по сравнению с тем, что наблюдал лауреат Гонкуровской премии 1988 года Тахар Бен Джеллун, совершивший хадж в 1975 году в качестве специального корреспондента от газеты «Монд»: «Нам отвели комнату площадью десять квадратных метров, которую пришлось делить еще с шестью людьми. На этаже, где к тому времени разместили уже шестьдесят человек, был один-единственный туалет и кран, пользоваться которыми разрешалось только два часа в сутки». Цена за эти удобства в то время была такова: «Каждый из нас заплатил за спальное место 450 реалов, что составляет приблизительно 600 франков». За тринадцать лет количество туалетов на этаже возросло до четырех. Цены остались прежними.

В каждом номере есть кондиционер; толстые ковры постелены в коридоре и почему-то на кухне, но не в комнатах. Имеются огнетушители, зато отсутствует план эвакуации: хаджи здесь «в гостях у Милосердного», так что с владельца гостиницы снята всякая ответственность.


В основе этой «индустрии сна», представляющей собой смесь устаревших хитростей, интриг, управления, хорошо осведомленного о твердой валюте и финансовых спекуляциях одновременно, лежит деятельность одного персонажа — мутаввифа — того, кто оказывает помощь необразованным или немощным паломникам, совершая с ними таваф — обход Каабы по кругу, одним он читает молитвы, других поддерживает или ведет под руку.

Еще до рождения ислама Мекка считалась крупным паломническим центром и в то же время важнейшим рынком во всей Аравии. Паломники из числа язычников могли жить в частных домах за небольшое вознаграждение, так что гостеприимство считалось выгодным делом. Кроме того, иноземцам не разрешалось совершать обход Каабы в обычной одежде, так что им приходилось заимствовать ее у хозяев дома либо покупать. Поскольку нужно было оставлять одежду перед мечетью согласно обычаю, то многие приберегали «гардероб» для своих гостей, к большой радости последних. Те, кто не мог позволить себе подходящее одеяние, совершали ритуал в костюме Адама. Женщины же в любом случае прикрывали тело материей.

Религия пророка наследовала церемонию хаджа, очистив ее от языческих примесей. Но хитрый обычай сдавать чужеземцам дома и тряпки превратился в Мекке в почетную профессию. Более того, экспансия мусульман неожиданно принесла с собой волну новых клиентов.

Обделенная развитым сельским хозяйством «долина, где не растут злаки» (Коран, 14:40/37) получила вместе с триумфом религии и общее признание, став матерью городов. Парадокс, но богатства ей это не принесло. Вскоре после смерти Мухаммеда (632) большая часть богатых торговцев и интеллектуальной элиты перебралась в Медину, а оттуда ушла в другие города. Pax islamica,[51] вернувший безопасность древним торговым путям, нанес в то же время смертельный удар по караванному пути, связывавшему благодатную Аравию с Сирией и Палестиной, на котором Мекка была важным этапом. Сам пророк в свое время смог обеспечить существование своей семьи благодаря этой дороге. Но с тех пор бедным «соседям Аллаха» остались только ресурсы, которые можно было выжать из паломничества — сдавать жилье на время хаджа, производить товары для хаджа, обеспечивать путешественников одеждой для хаджа стало их главным делом. Кроме того, они оказывали за деньги разнообразные услуги, занимались торговлей и интригами.

Со временем верующие смирились с тем, что на них зарабатывают деньги, и покорились власти мутаввифа. Они предлагали свои услуги, жилье, транспорт, еду. Паломники ни шагу не могли ступить без чичероне Святой земли, покупали продукты только у тех торговцев, которых им рекомендовали (и мутаввифы, разумеется, получали часть прибыли).

Перед тем как присвоить единственный источник доходов в Мекке, эти погонщики индустрии, эти разночинцы пустыни улица за улицей подчинили себе весь город, за ничтожную цену скупая участки, дома и торговые точки. Нечестные сделки, соперничество, интриги, разводы для получения выгоды и браки по расчету — мекканские торгаши объединялись для того, чтобы поле их деятельности охватило все мусульманские провинции. Принимать, кормить и обстирывать паломников — это куда ни шло. Но находить их в их же стране и побуждать совершить хадж — это уже странно. Каждый мутаввиф пользовался монополией в одной или в нескольких местностях, которые он регулярно навещал, чтобы подогреть пыл благочестивых жителей, предлагая им, прежде всего, свое гостеприимство. Судя по тому, как ему платили, он не скупился на похвалы. Но истинному положению вещей они, увы, не соответствовали, и часто правоверные сильно ударялись, упав с облаков на землю, когда видели свой «второй дом»: жалкую хижину, развалившуюся хибару или заполненный людьми подвал.

Что касается «благородных» кварталов, то мутаввифы просто превращали их в часть пустыни, сажая одно-единственное дерево, которое льстит арабам: генеалогическое. И здесь каждый выдавал все, на что был горазд: припоминали предков благородных кровей, ссылались на прадедов, внесших вклад в развитие города, отыскивалась собственная фамилия в списке спутников пророка либо просто изобреталось несуществующее генеалогическое древо, связанное со знаменитыми улема или эмирами, «вернувшимися» из Магриба или из Персии. В этом пышном саду предков сыновья и внуки мутаввифов пожинали плоды и прибыль. Дела процветали.

В силу особенностей паломничества мутаввифы обрели официальный статус. Они объединялись в многочисленные группы, во главе каждой из которых стоял свой руководитель, и подчинялись одному шейху, защищавшему в случае необходимости их интересы. Руководители групп, бывшие на самом деле родственниками, назначались главой Мекки, который претендовал на происхождение от самого Мухаммеда, через его внука Хусейна, сына Фатимы, дочери пророка, и Али, его двоюродного брата и четвертого преемника.[52] Платя мнимому потомку посланника, каждая категория мутаввифов закрепляла за собой монополию в определенном регионе и считала себя вправе передавать «дело» по наследству. В итоге паломники, скажем, из Магриба могли попасть в Святую землю только под неустанным контролем мутаввифов, контролировавших Магриб. Последние достаточно хорошо изучили страну своих «овец», с которых стригли шерсть, узнали их обычаи и язык. В зависимости от происхождения паломников селили в соответствующие кварталы, улицы которых по сей день носят названия «улицы бухарцев», «дагестанцев» и пр. Независимые мусульмане в средние века подписали с мутаввифами соглашения, чтобы с согласия соотечественников открыть закусочные или гостиницы. Первыми на имевшие место злоупотребления и взяточничество вояжистов обратили внимание персидские шииты, проведя логическую цепочку. Паломники платили деньги заранее, а специальный комитет, работавший под руководством хамладара — представителя персидского шаха, следил за расходами во время путешествия. Делегация шиитов мастерски сыграла на конкуренции, которой люди занимались для того, чтобы получить не самые ужасные т рущобы по лучшей цене. Сообщества хаджи пытались проявить самостоятельность, коллективно снимая комнаты у частных владельцев. Можно сказать, что решение, принятое в 1917 году правительством Франции для защиты своих африканских граждан и для оказания влияния на хозяев гостиниц, произвело эффект пушечного выстрела и нарушило вековые традиции «торговцев сном». Должно быть, глава Мекки впал в неистовство, когда был вынужден ограничить монополию, но для паломников это означало абсолютную независимость от мутаввифов. Отныне каждый сам выбирал себе проводника, решал, где есть и где спать. Но зато никто не мог положить конец вооруженным нападениям на караваны паломников.

Страницу истории хаджа перевернул эмир Абдель-Азиз ибн Сауд, выставивший в 1925 году шерифа из Святой земли, чтобы воздвигнуть королевство во имя Аллаха, но править в нем от своего собственного.

Впервые паломники оказались совершенно независимы на всей территории Святой земли. На памяти мусульман не было еще такого случая, чтобы на них ни разу не совершили набег, ведь пираты пустыни свирепствовали от ворот Мекки до ворот Медины. История хаджа изобилует налетами, ограблениями, убийствами. В 1890 году в окрестностях Медины был полностью уничтожен караван, идущий из Магриба. Из 446 правоверных лишь двоим удалось уйти от головорезов с саблями.

Ни османам, номинальным защитникам святынь ислама, ни шерифам Мекки не удавалось обуздать эту напасть. Сам эмир Али, сын шерифа Хусейна, попал в плен к бедуинам в 1920 году. Им заплатили 3000 фунтов стерлингов. Когда выкуп потребовали во второй раз, а денег не было, молодой аристократ оставался в плену до тех пор, пока не был выкуплен отцом, отдавшем бандитам запас патронов.

Ибн Сауд сразу признал мутаввифов официальной профессией, но приказал ее представителям создать синдикат, подчиняющийся новому государству. С 1932 года они должны были привести в соответствие цены за услуги, улучшить их качество (особенно это касалось соблюдения правил гигиены) и тщательно следить за верным выполнением ритуалов и соблюдением правил паломничества. Созданная корпорация была взята под покровительство министерством по хаджу и религиозному достоянию.

Сегодня мутаввифы имеют разную значимость. Одни из них предлагают собственные услуги и работают вместе с сыновьями и сезонными рабочими, как правило, египтянами. Другие занимают верхние ступени иерархической лестницы и руководят целым штатом обслуги через посредничество сыновей, двоюродных братьев и прочих родственников. Все еще существует древняя монополия по национальному признаку паломников, и в любом «офисе» найдется «агент», прочесывающий города в целях активизации верующих и их обработки к началу «сезона». Мутаввифы часто наведываются в страны Запада, особенно в Париж и в Лондоц, где заключают контракты с туристическими агентствами.

Во Франции многие представительные агентства работают рука об руку с мутаввифами, так что мусульманин может зарезервировать комнату или спальное место прямо из Парижа, Лилля или Марселя. Прибыв в Мекку, он сразу направляется к владельцу комнаты. Кажется, что европейский рынок весьма многообещающ. Во время паломничества агенты сопровождают своих клиентов, чтобы создать видимость присутствия и чтобы получить «братский подарок» для своей компании. Когорты этих клерков и брокеров, хлынувших из Джакарты, Куала-Лумпура, Карачи, Аммана, Каира, Лагоса или Парижа, осаждают пыльные вестибюли гостиниц и сверкающие приемные офисов, чтобы заключить договор о сотрудничестве.

Большинство мутаввифов являются владельцами одного или нескольких отелей. Часто один и тот же человек управляет одной гостиницей класса люкс, второй, предназначенной для людей со средним достатком, и третьей — самой низкой категории. Кроме того, они предлагают дома или квартиры, которые их хозяева сдают (дорого) на время хаджа. В общей сложности они имеют неоспоримое преимущество над местными отелями. В Мекке правит король, но пребывание верующих контролируют мутаввифы. Сегодня все мусульманские государства сдают дома и помещения мутаввиф на разные сроки. Делегации паломников занимаются выбором места и заключением арендного договора. В этом контракте, далеком от глаз власти, но близком к бумажникам, речь идет о постыдных сделках.

Делегаты предлагают хозяину гостиницы выбрать помещение на сезон или на весь год. Следующий момент: мутаввиф выписывает счет на «легальную» сумму, включающую проценты для приглянувшихся клиентов. Поскольку договор относится к тысяче спальных мест, то есть речь идет о восьмиэтажном здании, то скидка получается столь же значительной, сколь свободной от налогов.

Это не все. Целые комплексы отелей предназначены для того, чтобы их владельцы получали огромные деньги. Схема такова: члены делегации, сопровождающие хаджи, держат 20 комнат для ста человек. Хозяин отеля предлагает добавить еще жильцов. Предложение принимается и приехавшие проходят к кассе. Часто каждая страна снимает гостиницу специально для своих граждан. Хозяин ее, пользуясь растерянностью только что приехавших паломников, сдирает с них круглую сумму за номер. Какой чудный шанс заработать деньги для жадных мутаввифов и делегаций нахлебников!

Но не только для них. Работники отелей тоже выжимают из паломников все, что можно. В основном это египтяне, служащие в гостиницах во время хаджа. С хозяевами они жалкие и забитые оборванцы, но зато с постояльцами ведут себя совсем по-другому. Они выколачивают деньги с приехавших, вытворяя все, что только душе заблагорассудится. Эти вымогатели предлагают выбор путешественнику, выбившемуся из сил, готовому на все, лишь бы только получить хоть какое-то подобие кровати. «Господин, все занято! — лгут паломнику в лицо. — Возможно, одно место и найдется, но…» Измотанный хаджи умоляет найти это место. «Подождите, господин, вы же знаете, что мы не можем обещать…» Орудуя посулами и недомолвками, они «готовят» жертву с потрясающим мастерством, регулируя напряжение, перебирая все чувствительные струны. Чередуя надменность и заговорщический вид, безразличие и сострадание, они терзают нервы клиента. За время беседы они играют в козла и капусту, используют метод кнута и пряника, прикидываются лисой и ягненком и, наконец, когда клиент бессловесен и приручен, закидывают удочку: «Да, есть отличное место, но стоит оно 2500 франков!.. Больше мне вам нечего сказать». И вот бедолагу ведут в комнату, снятую официально для пяти человек, в которую уже втиснули двенадцать. Им-то уже ни жарко ни холодно оттого, что привели еще одного, а пройдохи-работники получают свою выгоду.

Если принять во внимание, что» каждый мутаввиф ответствен за 4000–5000 паломников в среднем за один только период хаджа (в остальное время года цена за комнату вполовину меньше) и что он предлагает каждому из них комнату или кровать от 1500 до 3000 франков, то можно понять, что собой представляет финансовое основание пятой колонны ислама.

Это к тому же его политическое основание. Тысячи туристических агентств, рассеянных по всему мусульманскому миру и в Европе, заняты популяризацией паломничества, разжиганием религиозного пыла верующих и желания отправиться в Святую землю. С этой точки зрения они волей-неволей участвуют в религиозном штурме человеческих душ. Но ненасытная вековая жадность мутаввифов стоила родному городу пророка самой бесстыдной, кощунственной и наглой максимы: аль-Харам фи-ль-Харам — «грех в святом месте». Поговорка имеет основой игру слов, так как на арабском языке «грех» и «святилище» обозначаются одним словом — Харам. В Ветхом Завете оно означало «запрещенный для общественного использования», «посвященный Богу» и употреблялось по отношению у человеку, объекту или имуществу. Это также анафема, павшая на жертвенное животное, человека, народ или город, предназначенных для священного уничтожения. В Коране мы находим аналогичные значения. Харам — это священная, неприкосновенная, запрещенная вещь. Этот термин означает, помимо всего прочего, всю священную территорию Мекки, Заповедную мечеть, Каабу, Медину и Иерусалим.

Жилище Мухаммеда и его семьи в Медине было одновременно мечетью, Харам закончился, когда это место признали священным и женщины поселились в пристройках неподалеку. Постепенно слово стало обозначать «запрет» на определенные виды пищи, брак между родственниками, ростовщичество, убийство; ограду, защищающую священное место; платок, закрывающий лицо женщины; стыдливость, супругу, женскую половину дома (гарем). Но также — вора, бастарда, почтенного, преданного анафеме. Из одного корня выросли добрые и дурные травы.

Это кажущееся смешение совершенно разных понятий для мусульманина абсолютно естественно. Имам аль-Бухари говорит, что Мухаммед, отправляя посланников к какому-либо племени, смиренно просил его для начала соблюдать четыре предписания ислама: символ веры, молитву, милостыню, жертвование части добытого. Затем, без всякого перехода, он предостерегал свой народ от «использования фляг, черных глиняных кувшинов, ящиков, выдолбленных из пальмовых стволов, и прочих вещей, покрытых смолой».

Бедность, жадность и грех всегда порождали Харам, провоцировали его. Молодой француз, житель пригорода, оставивший общество сына назаретского плотника, чтобы присоединиться к каравану, идущему в Мекку, так высказался о нашем приеме в святом городе: «Мутаввифы поклоняются золотому тельцу, а мы для них — дойные коровы».

Глава 9

Окно с видом на королевский дворец

Комната с видом. 14/19 часов.

Спустя девятнадцать часов после прибытия в Джидду, мы, наконец, оказались в крошечной, но прохладной комнате и получили что-то наподобие матрасов. После перенесенных лишений все видится в радужных красках. Близость обители Бога скрашивает невзрачную комнату. Жесткий пол кажется удобным, теснота становится синонимом братской заботы, фамильярность воспринимается как застенчивость. «Пусть вокруг вас будет много братьев-мусульман, ведь каждый из них сможет заступиться за вас в день Воскресения», — советовал пророк Но как же отдаться на милость сна и забыть о теле, прикрытом лишь одной простыней, когда рискуешь «открыть то, что спрятал Бог»? Носить плавки нельзя, поскольку они сшиты из двух кусков ткани, а набедренную повязку ихрама плотно не затянуть.

Матрасы разложены таким образом, что образуют квадрат. Устроившись головой к стене и вытянув ноги к центру комнаты, каждый лежит ногами к соседу. В странах ислама показывать стопы или подошву обуви кому-либо значит нанести этому человеку страшное оскорбление. Многие верующие терпеть не могут американцев, а всему виной их привычка класть ноги на стол. Но здесь все братья. И их стопы чисты. Что касается тех частей тела, которые вызывают наибольшее беспокойство, то Аталла, уже имеющий опыт соблюдения ритуалов хаджа, показывает, что с этим делать. Он ложится на спину, скрещивает ноги, поправляет ихрам и фиксирует его пакетом с полотенцами. Немедленно все хаджи переворачиваются на спину, зажав между бедер сумку или пакет.

Шаги, хлопанье дверей, недовольный шепот в коридоре. Нетрудно догадаться, в чем там дело. Вереница усталых паломников перед двумя мужскими туалетами. Женщин, не сговариваясь, оттеснили в особый закуток, их не так много и их не видно. Но их присутствие угадывается, когда мужчины окликают «иностранцев», которые, как им кажется, свернули не туда. Большинство постояльцев — жители маленьких деревень; им никогда не доводилось ни путешествовать, ни делить комнату с незнакомцами. Стоит соседу хоть немного задержаться в туалете, как они принимаются яростно колотить кулаками в дверь, умоляя: «Брат, я тебя прошу во имя Аллаха, быстрее, ведь Он создал туалеты для всех верующих… Мы тоже имеем право очиститься…» Беда тем, кто страдает запором или диареей!

После нашествия «пользователей» заветное место становится недоступным. Местные строители, или, что более вероятно, наемные рабочие, без всякой задней мысли установили унитазы на европейский манер, хотя для мусульман было бы гораздо разумнее выбрать турецкий вариант, ведь они тщательно подмываются после совершения естественных нужд. Кое-кто из паломников, в жизни не встречавший этих керамических монстров, просто-напросто облегчился в стороне, то есть прямо на полу. Естественно, грязь страшная. Перед тем как набраться духу и посетить туалет, отставному полицейскому пришлось глубоко вдохнуть, задержать дыхание, а потом уже войти внутрь. Через несколько секунд он вылетел обратно, отдуваясь и приговаривая: «Уф… аж дыхания не хватило… Уф… я там больше не выдержал… Уф… еле успел совершить омовение…» Наблюдающие эту картину паломники стонали от хохота. «Браво! Вы настоящий чемпион, что за мощь!» Тонкий намек на двойную природу последнего слова, которое в арабском языке имеет, помимо основного значения, еще и дополнительное: «сексуальная потенция».

Спасение от зловония — прохладная комната, где мирно спят паломники, а сумки охраняют их интимные части тела. Сиеста правоверных.

Гостиница расположена в «высоком» городе, Маале. Внизу можно заметить маленькое окно с матовым стеклом и минареты Заповедной мечети, а за ними — дома, примостившиеся на холме. Аталла открывает форточку, и в комнату врывается раскаленный воздух и ослепительный солнечный свет, отраженный белыми стенами домов и оттого еще более нестерпимо резкий.

Снежный пейзаж под адскими небесами темноголубого цвета. Незыблемость. Поток паломников, словно не замечающих жара, растворяющего и поглощающего город, вытекает из пригорода и струится по улицам к Хараму. И никакому зною не осушить эту реку.

Часы ислама. 15/20 часов.

Для истинного паломника нет ни времен года, ни дня и ночи, ни времени. «Брось часы, избавься от ежедневников и термометров», — призывает проснувшийся из-за жары хаджи из Кабилии. Это верно. Для уммы, собравшейся здесь, существует только пятикратная молитва, святая пятница и пять обязательных дней хаджа, первый из которых называется яум ат-тарвия (день водопоя). Это название связано с тем, что верблюдов водили на водопой перед тем, как отправиться в путь, в паломничество.

Когда-то хадж посвящался празднику первых осенних плодов, благодатному и праздничному сезону для древних семитов. Поэтому, например, еврейский праздник дарохранительниц в Ветхом Завете называется хаг (Суд. 21; 19) — У арабов хадж начинался после окончания сбора урожая фиников, что каждый год давало повод для веселья и начала торговли. Таким образом, месяц зу-ль-хиджа еще с древних времен становился месяцем паломничества и ярмарок.

Чтобы согласовать солнечный и лунный календари и чтобы, таким образом, зу-ль-хиджа совпадал со временем сбора урожая, нужно было добавить дополнительный месяц в традиционный цикл. И мухаррам («священный») был вставлен между последним лунным месяцем и месяцем, начинавшим новый цикл. Чтобы досадить язычникам и отмежеваться от их паломничества, пророк избавился от всего, что связывало зу-ль-хиджа со сменой времен года. Он отменил эту условную вставку и решительно утвердил лунный календарь. Эти действия были немедленно одобрены самим Богом: «Воистину в тот день, когда сотворил небеса и землю, определил Аллах число месяцев в двенадцать согласно Писанию своему… Добавление [месяца к запретным] только увеличивает неверие. От этого те, которые не веруют, сбиваются» с пути Аллаха (Коран, 9–36–37). Действительно, после устранения вставки, которая каждые три года регулировала расхождение между лунным и григорианским календарем, дата хаджа каждый год приходилась на десять или двенадцать дней раньше, чем в прошлые годы, и полный цикл времен года совершался за 32 или 33 года.

Путаница с солнечным и лунным календарями имеет такую давнюю историю, что она пропитала даже исламский фольклор. Так, отставной полицейский рассказал нам следующую легенду. В начале не было ни дня ни ночи, только постоянный свет, который излучали два светила: луна и солнце (в арабском языке это слова женского и мужского рода соответственно). Но луна в то время сияла ярче, ее блеск затмевал солнце, и оно изнемогало от зависти. Однажды, воспользовавшись рассеянностью «небесного льва», солнце наклонилось к земле, набрало пригоршни пепла и швырнуло его в ослепительный лик луны, так что он померк, и на него набежала тень. Луна, стыдясь себя и опасаясь преследования солнца, укрылась в складках неба. С тех пор она появляется только ночью, чтобы солнце не навредило ей еще больше. Ее рана исцелилась, но страх перед звездным палачом остался с ней навечно, и она покидает укрытие, только когда солнце заходит и она уверена, что не попадется на глаза злопамятному врагу.

Определение дат, соотносящихся с основными праздниками ислама, всегда были объектом пристального внимания религиозных искателей и политиков. Начало месяца у мусульман устанавливается только за счет наблюдений и признаков, отмеченных верующими. И поскольку в разных мусульманских странах климатические и географические условия тоже разные, то и дата праздничных дней меняется от региона к региону. Правда, была сделана попытка избежать условий, диктуемых природой, заменить ненадежные наблюдения за небом астрологическими расчетами и теоретическим определением времени. Но все эти усилия не принесли результата. По примеру Фомы неверующего люди принимают только то, что видят сами. Один из последователей пророка защищал эту точку зрения, говоря, что «несчастны те, кто верит, не видя».

Хвала Аллаху, никому и в голову не пришло усомниться, что день напоения водой приходится на воскресенье. Более того, Аталла горевал, что он не выпадает на пятницу, чтобы отправиться к «водопою», имея в виду, что остановка в Арафате в пятницу равна семидесяти паломничествам.

В коридоре собралась толпа, осаждающая туалеты. К лифту пробиться невозможно, но, к счастью, существуют лестницы. На седьмом этаже находится комната мутаввифов. К двери прибита бронзовая табличка: «Дом огня…» — затем следует» имя владельца этих палат, передавшего по наследству не только недвижимость, но еще и должность. В генеалогических джунглях дерево узнают по плодам, а сыновей по отцу. На десятом этаже взгляд натыкается на лист бумаги, приклеенный к стене и сообщающий о том, что здесь ведут прием врачи. Обстановка в кабинете крайне скудна: стол, пара стульев, лекарства, перемешанные в одной коробке, и двое зевающих эскулапов. Это их рабочее место, но они здесь не живут. Этажом ниже мужчина средних лет, прижав руки к животу, стоит, опираясь на стену. Что случилось? Тошнота и острая боль в области почек. Мы бегом возвращаемся в медпункт. «Пусть он поднимается сюда!» — бросает нам в ответ на наши испуганные объяснения врач. Мы возмущены таким безразличием. «Это вас не касается! Вы что, шесть лет в медицине, как и я? Нет? Так вот, это моя профессия, а не ваша. Уходите отсюда. Я в отличие от вас уже годы знаю этих бухиюф (мужичье) и знаю, как здорово они наловчились врать!»

У приемной мечутся «свежеприбывшие» паломники. Из двери в глубине коридора появляется рабочий-египтянин, неся что-то вроде тонких матрасов, свернутых в рулоны и стянутых обрезками электрических проводов. Он кидает их перепуганному постояльцу, но стоит ему поймать их (с трудом), как на голову ему падает подушка, брошенная тем же египтянином.

На улице.

Улица всегда заполнена людьми. У каждого отеля останавливаются грузовики с цистернами: вода, как и люди, прибывает издалека. Всякий день эти колодези на колесах доставляют воду в резервуары, расположенные под зданиями, а гудение, шум автобусов и крики прохожих заполняют город до самых краев.

Закусочная — нечто вроде ангара, заставленного столами, где роль кухни выполняет огромная газовая плита, на которой одновременно жарятся штук пятьдесят цыплят и булькает центнер риса в необъятном котле. Двое египтян «обслуживают» клиентов, а третий, франт в галстуке и с сигаретой, так важно восседает за кассой, что ему позавидовал бы любой паша. Классическое мекканское меню: жареный цыпленок и вареный рис. Это национальное блюдо, неизбежное и неудобоваримое. Мимо проносится парень, толкая перед собой тележку с горой замороженных цыплят. Несчастные куры, сморщенные и твердые как камень, родом из Бразилии. Люди молча входят и так же молча садятся и ждут. Ждет и официант. Зал полон и он считает клиентов. Затем берет нужное количество тарелок и механически начинает накладывать на них рис и по половинке цыпленка. Затем обходит столы и раздает порции с космической быстротой. В центре помещения в мешке свалены ножи, вилки, ложки, пластмассовые горшочки — здесь принято самообслуживание. Рис так пересушен, что напоминает гравий, а в курице вязнут зубы. Не курица — деревяшка.

Аталла поступает по-алжирски: он выходит и возвращается с яблоками и бананами. В ресторане не подают кофе, только чай в пакетиках, пепси, лимонад и прочие «американские штучки». Невыносимо жарко. Странно, но паломники, кажется, вовсе не спешат к Каабе. Им хватает того, что они одеты в ихрам и что они в Мекке. Разве вся ее территория не является Харамом? Из-за усталости, скверного приема в отеле и жары размякают самые отчаянные энтузиасты. Толпа на улицах не редеет, несмотря на палящее солнце. Многие верующие прячутся под разноцветными зонтиками — нововведение, которое кое-кто осуждает, ведь согласно мусульманскому преданию голову покрывать запрещено. Тем не менее определенное количество ученых улемов закрывает на это глаза и держит над головой кусок ткани, зонтик или просто журнал, следя за тем, чтобы не коснуться его макушкой. Ураган либерализации позволяет даже прятаться в тени стен или в палатке. Кстати, долгое время не стихали споры по поводу того, можно ли использовать для этой цели простыни, наброшенные на колышки, хотя зимой они не смогут защитить ни от дождя, ни от холода. Некоторые верующие соблюдают запрет покрывать голову. Это старые пакистанцы с выбритыми, сияющими на солнце (температура воздуха плюс сорок восемь градусов) головами. Но как спокойно, с каким достоинством идут они к обители Бога! Помнят ли они об обещании пророка: «Кто выдержит час на жаре Мекки, от того геенна огненная отодвинется на сотню лет».

По мере того как приближается время молитвы, на тротуар выплескивается волна верующих. Движение перекрывается. Шумная толпа мужчин, женщин, детей и стариков медленно направляется к Хараму. Они чувствуют себя предстоящими перед Богом. Но выйти из трактира и присоединиться к ним совершенно невозможно.

Хадж: инструкция по применению.

Сейчас предоставляется возможность заглянуть в проспекты и брошюры, полученные паломниками после выхода из самолета. В листовке, распространяемой министерством информации Саудовской Аравии, украшенной королевской печатью (две сабли и пальма), изданной на французском языке, сдобренной множеством арабизмов, сообщаются взаимные обязательства гостя и принимающей стороны. Это «коммюнике совета министров Королевства Саудовская Аравия, опубликованное в Джидде, в среду 27 июня 1988 года».

После классического вступления «во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного» сераль ваххабитов напоминает, что вначале он рассмотрит «ряд вопросов, интересующих каждого мусульманина, приезжающего в Святую землю» и добавляет, что «ознакомился с донесениями и сведениями, полученными от министерства безопасности», на основании которых он и выработал рекомендации к паломничеству. Совет министров настаивает на выполнении их, ссылаясь на Коран. Так, во время пребывания в святом городе паломникам запрещается «иметь сексуальные отношения, заниматься распутством и вступать в препирательства» (Коран, 2: 193/197) — Для удобства и безопасности паломников королевство «задействует все финансовые возможности и людские ресурсы». Не внимая этим августейшим предупреждениям, «группировка, враждебная сообществу мусульман, во время паломничества совершила действия, посеявшие раздор на этой земле». После прозрачного намека на трагедию 31 июля 1987 года,[53] совет обвиняет Хомейни в подстрекательстве религиозной розни и в постоянном стремлении его сторонников нарушить мирный ход хаджа. В одном из абзацев упоминается, что в 1986 году в чемодане, находящемся на борту иранского самолета, службы безопасности Саудовской Аравии обнаружили «51 килограмм взрывчатых веществ». Листовка сообщает, что планировался взрыв в святых местах с целью запугать паломников. Это достоверная информация.

Длинный манифест полон возмущения и отвращения. Он рассказывает о «черном хадже» прошлого года, а в отрывке, в стилистическом отношении близком к древним арабским текстам, прочитывается и явное удовлетворение: «Но Аллах защитил дом свой и гостей своих. Они (иранцы) были, по милости его, оттеснены (!) яростным натиском и повержены». Игнорируя тот факт, что 402 человека были убиты и сотни ранены, власти радуются тому, что гости «последовали своим путем к святым местам в безопасности и мире». Еретическое преступление и воспевание Бога одновременно.

После этих пышных описаний коммюнике внезапно переходит к угрожающему тону. Информационные агентства и в особенности «иностранные журналы» (ибо в глазах арабского и мусульманского читателя западная пресса обладает достоверной информацией) незадолго до начала хаджа опубликовали тревожные статьи и заметки. Иран готовит террористов разных национальностей, дабы те могли проникнуть в Святую землю под видом паломников. Дорогой читатель, будь внимателен, бди, держи глаза открытыми! Ибо эти нечестивцы уже у дверей обители, «готовятся к подрывной деятельности, организации демонстраций, выходкам в духе атеистов, как то пытались совершить революционеры во время последнего хаджа». Затем совет с гордостью принимает постановление о единогласии представителей мусульманских народов в пользу мер Саудовской Аравии об ограничении числа паломников, которое подразумевает квоту 45 000 вместо 150 000.

Это решение абсолютно неожиданно. Правительство королевства «объявляет, что те, кто намеревается совершить преступление или нарушить правила безопасности, запрещающие ношение оружия, пропаганду, терроризм или подрывную деятельность, аккламацию, выступление с портретами или с флагами, использование громкоговорителей, блокаду дорог или действия, мешающие паломникам совершать поклонение, в какой бы то ни было форме, в какое бы то ни было время, когда они находятся на территории Королевства Саудовская Аравия, будут подвергнуты наказанию в соответствие с текстом Корана». Если верить этому провозглашению, то слово Бога, которое является основой для конституции ваххабитов, предусматривает определенные санкции даже при использовании рупора. Как бы там ни было, наказание, положенное Богом и принятое советом, совершенно ясно: «Воистину те, кто воюет против Аллаха и его посланника и творит на земле нечестие, будут в воздаяние убиты, или распяты, или у них будут отрублены накрест руки и ноги, или они будут изгнаны из страны. И все [эти наказания] для них — великий позор в этом мире, а в будущей жизни [ждет] их великое наказание» (Коран, 5: 37/33). Поклон тебе, любезный читатель!

Щуплый, но громогласный полицейский сурово обращается к хозяину закусочной: «Эй, настало время молитвы, заканчивай обслуживать клиентов!» И тут же разворачивается, отправляясь наводить порядок в соседнем магазинчике. «Ну, не будем заниматься политикой, — говорит Аталла, которому знание законов ислама придало авторитет в глазах его франко-алжирских спутников, — лучше заглянем в ту маленькую книжку, которую нам дали». Это руководство для паломника небольшого формата, на красной обложке которого изображена Кааба. Подарок религиозного толка, «дар во имя Аллаха, бесплатный экземпляр, не подлежащий продаже», как написано на форзаце. Автор этого труда — слепой шейх Абдель-Азиз ибн Абдаллах Ибн Базз, уже успевший прославиться своими яростными выступлениями в защиту геоцентрической модели вселенной. Он начинает с приветствия своих «достойных братьев-паломников» и сообщает им, что имеет честь представить «краткое руководство, знакомящее паломника с необходимыми ритуалами хаджа и умры».

Сначала знаменитый улем приводит цитаты из Корана, призывая верующих к сосредоточенному вниманию и к покаянной набожности, говорит о необходимости раскрыться навстречу религиозной мудрости во время хаджа, а затем без предупреждения выдает: «Чтобы прояснить этот момент, остановимся на нем подробнее: мужчина-мусульманин не должен молиться рядом с женщиной или позади нее и должен, если это возможно, избегать подобной ситуации».

В главе «Нарушения предписаний ислама» перечислены тяжелые грехи, прокомментированные учеными муллами. Ничего оригинального нет в запрете не признавать других богов, кроме Аллаха. Нарушивший его «не получит доступа в рай, и обителью его станет ад». Молитвы к усопшим, культ святых и иных посредников сбивает паломника с пути и порождает существо «безбожное, по единогласному мнению теологов и экзегетов». Намек ясен. Это камень в огород шиитов, «падающих ниц перед могилой Фатимы, дочери пророка, супруги Али». Это также намек на «языческую» вспыльчивость африканцев и уроженцев Магриба, заведомо почитающих предков и прочих знахарей, рассеянных по всей мусульманской Африке. Соколиный сын Ибн Базз нападает на всякого рода «неверных», «полагающих, что законы, придуманные человеком, лучше законов (шариат) ислама». За этой категорией нарушителей следуют те, кто считает, что «исламское государство для двадцатого века — анахронизм или что религия является причиной отставания уммы».

Кроме того, брат инквизитор обвиняет тех, кто строит недовольные гримасы перед тем, как выполнять божественные правила или насмехается над «предписаниями религии посланника». Колдовство, всякого рода талисманы и зелья, ясновидение жестоко наказываются. «Альянс с политеистами противен мусульманам» — эта сентенция однозначно исключает из уммы перебежчиков. Порицается отступничество, и даже если виновный сумет скрыться от наказания с помощью родственников, то рая ему все равно не видать. Не забудем также и о тех, кому выпало родиться «правоверными», то есть в лоне истинной религии, но кто от нее отвернулся. Несчастные! «Кто же несправедливее того, кому возвещены были аяты его Господа, а он не принял их? Воистину, Мы воздадим возмездием грешникам!» (Коран, 32:22).

«Соколенок» заключает: «Нет никакой разницы между всеми этими отступлениями, кто бы ни совершил их — ради шутки, из серьезных намерений или из-за страха. Единственное исключение — это если человека заставили совершить грех». Последняя оговорка относится к мусульманам, живущим в странах с антирелигиозным режимом и в коммунистических странах.

Объяснив условия пребывания в Святой земле, руководство переходит к объяснению ритуалов. Из семидесяти шести страниц тоненькой красной книжки восемнадцать посвящены предостережениям ваххабистской уммы. Согласно этим правилам полагается остерегаться соседа и семь раз коснуться языком нёба, чтоб спокойно обойти семь раз вокруг Каабы. В каком-то смысле — тайком совершать паломничество. Однако в другой брошюрке «С гостями Господа», также переведенной на французский язык, написано во введении, что хадж содержит «множество преимуществ» для уммы. И одно из них «состоит в том, чтобы предлагать мусульманам возможность обмениваться мнениями, лучше узнавать друг друга и укреплять свое единство». Милое набожное обещание.

Несмотря на устрашения, проклятия и прочие посулы распять и четвертовать провинившихся, необходимо все же признать, что в настоящее время хадж под эгидой Саудовской Аравии — настоящий круиз, если сравнивать его с прошедшими веками, и шансы вернуться из него домой целым и невредимым гораздо выше, чем то было раньше.

Давайте вспомним, каковы были условия хаджа в золотом веке ислама, а поможет нам в этом андалусский путешественник и писатель XIX века Ибн Джубайр, отправившийся в Мекку в 1183 году и написавшим рихлю, которая на протяжении семи веков остается одним из самых замечательных рассказов о паломничестве — рассказом искренним, полным веры и возмущения. Мы узнаем, что в Египте те паломники, которые не смогли оплатить дорожные пошлины, падали на землю под ударами солдат и таможенников, избивавших людей со звериной жестокостью. «Тогда изобретали такие виды казни, как, например, подвешивание людей за половые органы, и творились прочие ужасные вещи».

Молитва на асфальте.

«Аллах Акбар… Господь всемогущий… Свидетельствую, что нет бога кроме Аллаха и Мухаммед — пророк Его… Услышь мою молитву…» — поет муэдзин в полный голос — и это настолько отличается от больших мусульманских метрополий, где верующих призывает к молитве магнитофонная запись, часто не лучшего качества. Воцаряется порядок и спокойствие, улица замирает.

На молитвенных ковриках, на газетах или на кусках гудрона умма выстраивается по стойке «смирно», словно составляя одно тело. Магазины пустеют. Автобусы и машины останавливаются, пассажиры выходят, чтобы приветствовать создателя. Полицейские, следившие за тем, чтобы торговцы сделали паузу, присоединяются к своим собратьям по вере. Проспект, ведущий к Заповедной мечети, улицы, выходящие на него, полны людей в белых одеяниях. Все замирает, никто не двигается. Абсолютная тишина, прозрачная, чистая. Сотни тысяч ртов «подвешены за губы имама», которых не видно, но которые каждый ясно себе представляет.

«Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного…» — начинает имам. Он читает первую суру Корана. «Аминь», — тянет он нараспев. «Аминь», — отзываются паломники. Затем — другая сура Книги, которую руководитель церемонии произносит с трогательными интонациями и мужественной грустью. «Клянусь смоковницей и оливой, клянусь горою Синаем, и этим надежным городом! Мы сотворили человека в прекраснейшем облике. А потом Мы обратим его в нижайшее из низших [состояние]…» (Коран, 95:1–5). «Аллах Акбар!» — кричит имам. «Аллах Акбар!» — раскатывается громовое эхо. Крик сотрясает город. «Аллах Акбар!» Верующие стоят молча, сложив руки и прижав ладони к сердцу. У них одно тело и один рот на всех. И слова его принадлежат Богу. Вновь они смиренно падают ниц, поднимаются на колени, кланяются и встают на ноги. Тишина. Неслышная молитва и явные слезы. Старик вытирает платком мокрые щеки. «Ас-салям алейкум» («мир вам») — в один голос произносят верующие, поворачивая голову сначала направо, затем налево.

Стройные ряды ломаются, каждый поднимается, не глядя на соседа-инвалида или старика. Шумная радость и крики в мгновение ока вновь накрывают улицы — словно в школе во время перемены. Возвращается суетливая торговля, продавцы настороженно поглядывают по сторонам, лавируют между прохожими. Бюстгальтеры, фески, радиоприемники, ручки, книги религиозного содержания — здесь можно найти что угодно. Приведенный в полнейшее изумление этой внезапной алчностью до покупок, один француз восклицает: «Боже, неужели это — единственная радость в Мекке?!»

Глава 10

На пороге Дома Божия

Каждому паломнику предписывается как можно быстрее отправиться к Хараму после прибытия в святой город, чтобы выполнить таваф аль-кудум (приветственный обход) Каабы. Улица, спускающаяся к святая святых, проложена на месте высохшего русла речушки. По обеим ее сторонам тянутся бесконечные ряды всевозможных магазинчиков, заполненных безделушками и покупателями. Посередине дороги бредут, держась за руки, слепые, сидит безногий прокаженный с кистями рук, обезображенными болезнью. Припомнив слова пророка: «Бегите от прокаженного, как от льва», прохожие останавливаются, охваченные нерешительностью, быстро вытаскивают несколько купюр, оделяют ими каждого убогого и поспешно ретируются. Все эти отверженные — чернокожие. Йеменцы шепчутся, что они специально приехали сюда из Африки, чтобы получить немного денег.

Вокруг молодого человека, страдающего слоновой болезнью, собирается толпа, расспрашивает его о болезни. Большой палец левой ноги бедняги раздулся, как подушка, а мошонка напоминает тыкву. «Господи дарующий и отнимающий, укрепи нас хвалить имя твое», — шепчет египтянин. У некоторых на лице появляется гримаса отвращения, другие кусают губы, сдерживая нервный смех, вызванный страхом. Взгляд несчастного хватает за душу — мертвый, отчаявшийся взгляд.


Дорога ведет нас дальше. Нужно постоянно повторять талъбийю. Уже видны вершины семи минаретов Харама. Негласный закон подразумевает, что в обители Бога его больше, чем в какой бы то ни было другой исламской молельне. Говорят, это с тех самых пор, как в Стамбуле в 1550–1557 годах воздвигли знаменитую мечеть Сулеймание, шедевр османского искусства, украшенную шестью минаретами, при условии, что вокруг Каабы их будет семь. Мать городов должна была оставить первенство за собой.

Харам. Фасад из мрамора и серого резного камня, вереницы порталов, ряды окон. Мощное, массивное здание. В солнечном свете сверкают крыши минаретов, каждый — высотой порядка девяноста метров. Но на лицах паломников не отражается никакого изумления, никакого возгласа восхищения не вырывается у них при взгляде на этот пуп земли. Никто не произносит ни слова.

Верно, что аль-Масджид аль-Харам не отличается своеобразием, по крайней мере, если говорить о его внешнем виде. Откровенно говоря, первое впечатление, производимое главной святыней мусульман, — огромная гостиница, более или менее украшенная и отделанная мрамором. Знаменитый французский востоковед Годфруа-Демомбин сказал, что однажды мекканский памятник будет «успешно осквернен ремонтом в лучших современных традициях постройки железнодорожных вокзалов и супермаркетов Европы». И он еще говорил так, ориентируясь только на фотографии!

Предсказывая мусульманским республикам будущее Советского Союза, Ленин обещал, что на месте минаретов мечетей появятся трубы заводов, и марши заглушат молитвы. Не располагая ни развитой промышленностью, ни сельским хозяйством, Мекка посвятила себя (помимо молитвы и торговли) строительству, точнее — разрушению и последующей реконструкции. И вот на фоне лазурного неба вырисовываются не только минареты, но и многочисленные заводские трубы, и подъемные краны. Фасады домов в окрестностях святыни и главные улицы вдоль зданий, напоминающих пригороды крупных европейских городов, отличаются избытком неоновой рекламы на всех языках, которая светится днем и ночью, закрытыми ставнями домов и систематическим отсутствием кафе и прочих забегаловок, для других арабских городов являющихся настоящими «народными собраниями».

Но за этой пестрой и сверкающей витриной работают бульдозеры и со скрупулезностью грызунов уничтожают последние старинные здания, выдирая целые страницы истории из священной книги Мекки. Ковши экскаваторов выворачивают наружу внутренности земли. Привыкший жить в окружении скал, в наше время город выходит из тени гор, карабкается на их вершины и накрывает их бетонным колпаком. Широкие туннели тут и там проникают в холмы и связывают основные дороги с маленькими улочками пригородов, превращая ущелья в сообщающиеся сосуды. При взгляде на все эти шоссе, рокады, переходы возникает впечатление, что древнее чрево Мекки было вспорото и растерзано, а внутренности разбросаны повсюду.


Все дороги ведут в Харам. Однако в хитросплетениях дорог и проходов вокруг Заповедной мечети может запутаться и заблудиться кто угодно. Двери, через которые люди веками попадали к благоуханной святыне, были сметены строящимся шоссе. С начала XVI века Мекка познала и благословила влияние турок-османов, прирожденных вояк и новых эстетов, облегчивших ей существование и украсивших ее. Крепкие фундаменты, разноцветные фасады, просторные караван-сараи, тенистые серали, скромные дворцы, крытые базары, мечети под открытым небом: мусульманский город; Медина в буквальном смысле этого слова — городской округ, где процветает дин, религия Бога.

В семидесятых годах ее с почти гусарской лихостью превратили в нечто совсем иное. Мать городов уподобилась Каиру или Боготе, стала напоминать лоскутное одеяло, сшитое из кварталов и фавел. В его пеструю ткань вплетены всевозможные языки, национальности, костюмы и обычаи, как это можно увидеть в Нью-Йорке. Базары, заваленные дешевыми товарами, магазины, где продаются последние новинки бытовой техники, соблазнительные витрины с электроникой и часами, сверкающие дорогими украшениями, делают из города второй Сингапур. Но его теплая атмосфера, добродушие, царящее на маленьких улочках, очаровательная вежливость детей, врожденная честность торговцев и окутывающая все и всех пелена мира и спокойствия поднимают Мекку на высоту истинного надежного города, как это сказано в Коране. Мекка всегда остается Меккой.

Рев моторов, карусель автомобилей, облака выхлопных газов. Площадь, идущая от Заповедной мечети с Каабой на восток, запружена грузовиками, продавцами и толпами людей, охваченными ожиданием встречи или просто праздно шатающихся по улицам. Солнце медленно спускается, и воздух постепенно остывает. Небо все еще ярко-синего цвета.

Единственный свободный клочок земли перед Заповедной мечетью перегорожен улицей Короля. В центре, в метре от свай, расположен барачный лагерь, приютивший сотни паломников. Они «входят» и «выходят» согнувшись, чтобы не стукнуться головой о «потолок» своего жилища. Женщины кормят грудью детей. Мужчины спят. На «улице» даже сушится белье.


Подъезжает грузовик с холодильной установкой, и на него моментально налетает толпа женщин, мужчин и детей, устраивая у дверей обители жуткую неразбериху. Из машины выходят двое рабочих-пакистанцев, чтобы раздать заветные пакетики с водой: они, не глядя, кидают их в лес поднятых рук. Первый пакет — и паломники бросаются вперед, вытягивая руки и стукаясь головами. Какой-то человек выбирается из толпы, сжимая свою набедренную повязку, которую он уронил, сражаясь за порцию воды. Нам на голову шлепается холодный пакет. В глаза бросается надпись на французском: «Чистая вода королевства, подарок паломникам». В этом году по распоряжению короля паломникам раздали около двух миллионов литров чистой питьевой воды. «Предоставлено хранителем святых мест Фахдом ибн Абдель-Азизом» — написано на пакетах, на плакатах и на передвижном фонтане.

В этом благодушном и благочестивом дворе чудес бесцельно прогуливаются гости Бога. Темнокожие женщины в черных одеждах шумно делят сваленные в кучу на асфальте пластмассовые четки, кольца, расчески и старые туфли. Тощие мальчишки, один вид которых вызывает острую жалость, продают Кораны карманного формата. Маленькие девочки настойчиво предлагают купить пакетики ячменя, чтобы бросать его сизым голубям, кишащим под ногами. Единственный из африканских торговцев, говорящий на арабском, рассказывает, что эти птицы — потомки того голубя, которого Ной выпустил из ковчега и который опустился на Каабу.

Неожиданно мы видим памятник: на аналое лежит огромная раскрытая книга. Символ города, символ религии. Весы, также являющиеся частью скульптуры, — неизменный архетип справедливости в мире исламской духовности. Коран: «Мы отправили Наших посланников с ясными знамениями и ниспослали с ними Писание и весы, чтобы люди придерживались справедливости» (57:25). Но никто не обращает внимания на монумент: мусульмане не фетишисты.

Еще один бидонвиль. Ряды телефонных кабинок. Отсюда можно позвонить в любой уголок мира. Громко сигналя и распугивая голубей, подъезжает маленький грузовик. Из него выходят несколько человек, чтобы раздать бесплатную, плохо приготовленную еду. В меню значатся сушеные финики и лепешки. Голодные люди налетают на грузовик, толкаясь и отпихивая друг друга. Один день из повседневной жизни Мекки.

Заповедная мечеть кажется самым обыкновенным зданием, площадь перед ней ничем не отличается от площадей любого среднестатистического мусульманского города, шум делает общение друг с другом практически невозможным, а население Мекки имеет довольно-таки потрепанный вид. Но в то же время — какая сплоченность, сколько» оцтимизма в глазах у людей! Загадочное свойство ислама сплавлять воедино посредственность, мирскую суету, свет человеколюбия и духовности, наделять верующих какой-то особой, неуловимой аурой проявлено здесь в полной мере.

В юго-восточном углу мечети, у подножия древней горы Абу Кубай находится тщательно отделанный проход. Это «двери короля Абдель-Азиза», основателя правящей династии. Второе название этого места вызывало в свое время возгласы возмущения у всего мусульманского мира, но на самом деле только несколько листков интегристов еще упоминают об этом аресте саудовцами обители Бога.

Гора Абу Кубай, нависающая над холмом Сафа и возвышающаяся над Заповедной мечетью и всем центром города, раньше была иной. Первая гора — «укрытие» — являлась творением Бога, именно в нем хранился Черный камень во время потопа, там находилась могила Адама; с ее высоты пророк видел, как раскололся месяц (Коран, 54:1) и провозгласил, что Мекке суждено стоять столько, столько будет стоять гора. Но сегодня на ней вырос огромный королевский дворец. Его мраморный фасад, роскошный, но суровый, тянется, подобно Великой Китайской стене, вдоль хребта Абу Кубай. Маленькие окна с матовыми стеклами выходят на аль-Масджид аль-Харам, на площадь Каабы. Приземистое здание, впивающееся в плоть горы, напоминает Поталу, древнюю резиденцию далай-лам в Лхасе. Но на этом сходство заканчивается. Архитектура здесь имеет совершенно особый колорит, это царство бетона напоминает одновременно и военный объект, и вычурную уборную в пятизвездочном отеле. Аляповатые фасад и потолки выполнены в псевдомавританском стиле, сохранен лишь намек на местный колорит. У ваххабитов имеются свои эстетические предпочтения, и ключевыми словами для их определения являются «солидность», «безопасность», «комфорт», «чувственность», «аутентичность» и «законность».

«Это уже перебор, — возмущается обращенный в ислам француз, — сначала королевский дворец, потом улица Короля, а здесь еще и двери Короля! Как будто во времена Калигулы!»[54] С высоты своего балкона король может окинуть взглядом не только мечеть, но и ее окрестности, и северные кварталы города. Слева виднеется Мисфала, «нижний город», улица Друга Божия Ибрахима (Ибрахим аль-Халил) и улица Хиджры. Вид у крепости неприступный. Там король принимает почетных гостей, но гости короля и гости Бога никогда не общаются.

Улица тянется между южной стеной мечети и дворцом-горой. На стороне мечети расположена дюжина дверей со славным прошлым; со стороны бетонной стены — туалетные кабинки. Женский туалет, затем мужской. Посередине, раскинувшись на самодельных носилках, спят, открыв рот, негры. Еще дюжина людей дремлет на пороге обители Бога перед дверью Билала, первого муэдзина в истории ислама.[55] Этот узкий проход между мечетью и дворцом — квартал носильщиков. За умеренную плату они носят инвалидов, стариков или больных по предписанному законами хаджа кругу вокруг Каабы. Эти работники всеми презираемы, они не имеют юридического статуса. Их занятие складывалось веками, но у них нет ни места жительства, ни удостоверения на право работы по найму. Можно сказать, что работают они нелегально.

Носильщики появляются в стране на три последних месяца исламского календаря, считающихся священными,[56] и в этот период Саудовская Аравия выдает им визы на месяц или даже больше. Один из работников Харама назначается управляющим. Отбирают носильщиков очень придирчиво. Сначала претендента представляют управляющему, причем делает это его знакомый, уже занимавшийся этим делом ранее. Иметь поручителя совершенно необходимо, чтобы попасть на эту работу. Наниматель тщательно осматривает «клиента» и, найдя его достаточно крепким физически, коротко бросает: «Отойди в сторону. Следующий». К каждым носилкам приставлены четверо крепких мужчин. Двое юношей со вздувающимися шарами бицепсами должны работать в паре, и они протестуют, говоря, что нужны еще люди. «Да ты уже носил 280-килограммового египтянина», — насмешливо отвечает патрон, торгующий наймом у мечети и знающий только законы рынка.

Как только срок действия визы истекает, носильщик отстраняется от работы. Он даже подумать не смеет об отсрочке, но его родственник, предупрежденный заранее, немедленно приезжает и заступает на его место. Вот почему эта работа находится в монополии у нигерийцев. Рабочие руки сменяют друг друга непрерывно. При этом ни расчетной книжки, ни выходных, ни страховки нет. Вот оно, чудо свободной экономики.


В туалетах темно, кабинки, располагающиеся параллельными рядами, ориентированы должным образом, так что честь благородного соседа не пятнается. Краны и желоб, выбитый в каменном полу, выложенном плиткой, — место для коллективного омовения. Одни паломники бреются, другие натирают ноги жесткими мочалками. Турок полощет под краном вставную челюсть. Пакистанец в углу совершает настоящий гусль. Тщательные, стыдливые движения. Из кабинки, затягивая ремень, выходит полицейский. Ткань у ширинки мокрая после омовения: интимный туалет и дисциплина — прежде всего.

Мечеть, двери Исмаила, Али… и двери пророка, через которые он вошел на эспланаду и вышел с Хадиджей, его первой супругой.[57] Но эта дверь ничем не отличается от других.

Напротив, под королевской резиденцией, находятся два туннеля для пешеходов, каждый длиной около тысячи метров. Они проходят под горными массивами и связывают Харам с пустынной равниной, где выполняются главные ритуалы хаджа. Ширина этих подземных галерей около дюжины метров, в них имеются туалеты и система проходов. Галереи хорошо освещены и хорошо проветриваются. По большому счету, в них нет ничего необычного, если только не считать ковров, матрасов, узлов, сумок и тюков, загромождающих проход. Дело в том, что многие паломники предпочитают жить здесь во время хаджа. Судя по сложенным простыням и циновкам, многих «нет дома». А те, кто здесь, кажется, прекрасно обжились. Пожилая мать семейства чистит картошку, ее невестка стирает белье в тазу. Двое маленьких детей играют в прятки среди завалов багажа. По «улице» взад и вперед расхаживают правоверные, перебирая четки. Все довольны жизнью. Если бы только служба путей сообщения могла вымести горы пустых бутылок, газет и прочего мусора, набросанного жильцами у «дверей»… Чтобы придать еще больше повседневности и обыденности этой картине этого подземного города, по нему прохаживаются полицейские с нарочито угрюмым видом.


Повседневная жизнь паломников в Мекке

Вид на Мекку. Персидская миниатюра.

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Священная мечеть аль-Масджид

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Комплекс сооружений площадью более 300 тысяч квадратных метров уже не вмещает всех паломников во время хаджа

Повседневная жизнь паломников в Мекке

На миниатюре изображена Кааба — культовое место еще до возникновения ислама

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Первая обязанность паломника — посещение Заповедной (Запретной) мечети. Посреди двора возвышается черный куб Каабы

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Кааба

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Страница из рукописи всеобщей истории «Сад чистоты» Мир Хаванда. Конец XVI в.

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Кааба и окружающая ее мечеть аль-Масджид аль-Харам как центр Вселенной

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Мечеть аль-Масджид аль-Харам построена в VII веке

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Вид из окна барабана купола внутрь мечети Купол Скалы.

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Купол Скалы — самый ранний из сохранившихся образцов исламской религии

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Купол Скалы сооружен в Иерусалиме в 687–692 годах

Повседневная жизнь паломников в Мекке

В долине Мина на площади 250 гектаров разбивают самый большой на свете палаточный город. Он рассчитан на 1,5 миллиона паломников

Повседневная жизнь паломников в Мекке

В Мекке во времена пророка господствовал Харам — святилище Каабы

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Повседневная жизнь паломников в Мекке

В один из дней хаджа верующие собираются для «великого стояния перед лицом Аллаха» на горе Арафат (холм высотой около 60 метров)

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Лист из турецкой биографии пророка Мухаммеда

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Бурак — крылатый конь с человеческой головой, который доставил пророка в Ночь Путешествие в Иерусалим

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Мираб пророка — здесь Мухаммед произносил свои проповеди

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Во всем исламском мире дети учатся читать Коран по арабскому первоисточнику

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Вход в мечеть Пророка в Медине и ее Зеленый купол

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Мечеть Куба. Здесь в 622 году молился и руководил молитвой пророк Мухаммед

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Кисва представляет собой искусно вышитый покров на Каабе в Мекке

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Кааба — главная святыня ислама

Повседневная жизнь паломников в Мекке

Мухаммед на своем коне Бураке во время ночного путешествия

Выходим на свежий воздух. Виден подвесной мост, соединяющий два священных холма — Сафа и Марва и выходящий затем к пригороду. Вот знаменитые Врата мира (Баб ас-салам), куда нужно войти согласно традиции. Их судьба связана с их именем — одним из девяноста девяти определений Аллаха. Говорят, что пророк, подчинив город в 630 году, воспользовался этим именем, чтобы отправиться к Каабе и выполнить умру. Военный с автоматом внимательно проверяет всех верующих. Нужно снять обувь. Проносить транзисторы, фотоаппараты, еду и напитки нежелательно. Зато разрешена «Ан-Надва» («Совет»), — единственная ежедневная газета Мекки. Содержимое сумок тщательно изучают, женщин обыскивают женщины в перчатках, замотанные тканью с ног до головы. Нужно засвидетельствовать свою благонадежность, чтобы войти в мечеть, а войти в нее непременно надо с правой ноги.

У Каабы.

Внешне мечеть напоминает внушительный, но претендующий на художественное изящество, вокзал, а внутри — зал на аэровокзале. Высокие потолки с лепниной: пяти- и восьмиугольники, выкрашенные в сиреневый, лимонно-желтый и нежно-розовый цвета. Над головами правоверных гроздьями висят люстры и вентиляторы. Ряды колонн заполняют пространство. Мраморный пол. В летний период ковры убирают, так как там заводятся насекомые, из-за которых совершать намаз абсолютно невозможно. Везде — огромные пылесосы. Перед каждым пролетом с колоннами на красивых этажерках лежат экземпляры Корана. В этом святом для множества людей месте правят безвкусица и отделочный гипс, превращающие его в подобие огромного зала ожидания в аэропорту. Только атмосфера здесь иная. Несмотря на толкотню, царящую вокруг какофонию, шум вентиляторов, люди дышат полной грудью, глядят во все глаза, впитывают ощущения единства и братства, излучают восторженную гордость и радость. Они чувствуют себя как дома в Доме Божием. Вот впечатление, о котором поведал один тонкий знаток ислама, изучивший все закоулки и коридоры в Доме Божием: «Внутри — золото, серебро, мрамор, алебастр, оникс… шелк, пластик, штукатурка, засушенные цветы… Та декорация, которая скрывает все мрачное, отвлекает внимание верующих от того, что власти не хотят выставлять напоказ…»

Женщины столпились в первом пролете от входа, наиболее удаленном от Каабы, и им слышны не столько возгласы правоверных, прикасающихся к Каабе, сколько шум машин на улице. Одни сидят в молчании, другие спят, закутавшись в покрывала так, чтобы скрыть контуры тела. Поблекшие матери семейств, изнуренные бесконечными беременностями. Но это — их единственная радость. Мужья могут обращаться с ними, как с прислугой, зато для своих сыновей они — королевы, а для дочерей — образцы для подражания. В углу застыли несколько расстроенных, неразговорчивых девушек. Их усталые, покорные, благородные лица не выражают никаких эмоций, никого внимания. Красивые пакистанки читают Коран. Между неподвижно сидящими и лежащими женщинами с визгом носятся дети, ссорятся, плачут и затем возобновляют свои шумные игры под присмотром матерей.

Поток верующих увеличивается, достигает двора Каабы, люди выстраиваются рядами, пытаясь втиснуться в тень галерей. Нужно смотреть во все глаза, чтобы ненароком не наступить на спящего. Кто-то читает Книгу, другие переписывают ее в школьные тетради: богоугодное дело. Старик заснул сидя, на коленях лежит Коран, в руке зажаты четки. Кажется, он забыл хадис пророка: «Если в мечети один из вас почувствует желание спать, пусть он выйдет из нее и ляжет поодаль». Во всяком случае, благочестивый сонливец знает, что, проснувшись, он должен будет совершить омовение.

Кааба. Массивная, четырехугольная, превосходная, надежная. Она высится здесь, под черным муаровым покрывалом кисвы, украшенным золотыми завитками и серебряными арабесками. Вокруг обители Бога в одном направлении медленно движется толпа. Сто, двести тысяч тел, спаянных в единое целое верой, оплывающих потом, идущих вперед с непреклонностью метронома. Облака зонтов, защищающих от жгучего солнца, парят над этой человеческой пучиной. Эмоции переполняют сердце. Суровые, сдержанные мужчины рыдают, женщины падают навзничь. Дети, которых несут на руках, еще не понимают, что происходит: время их хаджа придет нескоро. Здесь и слабоумные старики, и инвалиды, и те, кто страдает ожирением. Сидя на носилках, которые несут африканцы, они совершают свой обход святилищ — таваф. Слышно, как люди выдыхают: «Аллах Акбар!» Попав в водоворот, человек уже не сумеет из него выбраться. Течение неумолимо несет его. Люди, оказавшиеся захваченными этим потоком верующих, находящихся в состоянии полной экзальтации, не слышат уже ничего, кроме голоса своего сердца, и не видят ничего, кроме Каабы. Горе астматикам, сердечникам и прочим диабетикам! Они могут вопить, умолять, взывать о помощи — волна уммы не остановит свое кругообразное движение. Риск быть сбитым с ног и задавленным велик, такое случается постоянно, но мало кого это заботит. Смерть в обители Бога — большая удача, гарантия того, что ты тут же попадешь в рай.

Отдаться на волю Бога, подчиниться ритму шествия — вот единственный способ достичь берега ма-таф, паперти, где верующие выполняют ритуальные обходы. Не нужно пихать соседа локтями и толкать его, пробираясь к заветной цели, достаточно отдаться на волю течения хаджа. Белые волны прилива и отлива, разбивающиеся о Каабу, продолжают закручиваться вокруг нее в спираль. Позволив нести себя потоку, кипящему под земным солнцем и солнцем веры, хаджи может совершить семь кругов, даже не касаясь земли, настолько плотна толпа людей. Замедлить шаг и погрузиться в созерцание Каабы невозможно. В период хаджа число верующих столь велико, что доступ к Хараму, когда людей собирается более 300 000, становится иногда просто невозможным.


«Аллах Акбар! Аллах Акбар!» Неистовые, почти воинственные выкрики знаменуют приближение к Черному камню. Врезанный в стену примерно в метре от земли в восточный угол здания предмет, до которого дотронуться хотя бы раз в жизни мечтает всякий мусульманин, напоминает рыбий глаз: яйцеобразная масса отполированного серебра, в центре которой темнеет углубление, похожее на зрачок. Правоверные мечтают только об этом «зрачке» — камне камней.

Видна только маленькая часть краеугольного камня вселенной. Традиция гласит, что, когда Бог решил создать Землю, он сначала бросил из небесного рая этот каменный «зародыш», на котором постепенно вырос весь мир. Пророк Нух (так мусульмане называют Ноя) спас его от потопа, положив на вершину Абу Кубай. Ибрахим использовал его, чтобы восстановить мечеть в том виде, в каком она предстает перед нами сегодня. Его называют также правой рукой Аллаха (йамин Аллах). Всякий мусульманин, коснувшийся или поцеловавший его, дает клятву верности Богу, и в день Страшного Суда это будет свидетельством в его пользу. «Я свидетельствую, что этот человек выполнил хадж, поклонившись мне», — скажет камень.

Всякий хочет заручиться этой поддержкой. Но как дотронуться до святыни, если паломники безжалостно отталкивают друг друга, чтобы подойти поближе, и, захлестнутые эмоциями, тянут руки к камню? Никто не осмелится поднять голову, чтобы поцеловать йамин Аллах — могут запросто раздавить череп или выбить зубы. Люди довольствуются тем, что просто гладят камень правой рукой и затем дотрагиваются ею до лица супруги, матери или стоящего рядом и не столь удачливого паломника.

Таваф не прекращается ни на секунду, если не считать пятикратного намаза, во время которого люди останавливаются и выполняют молитвы. Зимой и летом, днем и ночью он движется вокруг Каабы. «Как не могут остановиться воды морские, так не могут верующие остановить таваф». Это часы Мекки, ее неустанное бдение, биение ее сердца. Молящиеся обходят святыню против часовой стрелки, так они преодолевают течение времени, становясь современниками Адама, Евы (Хаввы), Агари (Хаджар), Исмаила и Мухаммеда.

Пророку этот камень принес относительную известность еще до получения им откровения. Традиция говорит, что Кааба лежала тогда в руинах и что неизвестные, воспользовавшись этим, решили похитить ее сокровище. Курайшиты хотели восстановить ее. Но из суеверия они боялись разрушить остатки стен. Кроме того, у них не было ни материала, ни специалистов. К югу от Джидды потерпело кораблекрушение византийское судно, везущее в Эфиопию дерево для строительства храма. Поистине дар свыше. Жители Мекки получили груз и привели плотника-копта, также находившегося на борту корабля.

Доброволец вызвался окончательно разрушить остатки стен, ударив по ним мотыгой, и они сразу же рухнули на землю. Началось восстановление. Но всю ночь город не отпускала тревога. Не покарают ли сверхъестественные силы тех, кто осмелился ударить по стенам мечети? Наутро обнаружилось, что все находятся в отменном здравии, и работы продолжились с еще большим энтузиазмом. Когда они были закончены, священный камень нужно было перенести в угол здания, и тут возникла ссора между четырьмя старейшинами: каждый из них добивался чести самому перенести его на прежнее место. Чтобы уладить распрю, они решили пригласить судью — первого человека, который войдет в святилище. Им оказался Мухаммед. Он положил камень в центр куска белой ткани, расстеленного на земле, и велел племенным вождям Мекки взяться за его края и отнести камень к стене Каабы. Мухаммед сам установил камень на прежнее место.

Тогда ему было, должно быть, тридцать пять лет, и, по-видимому, именно тогда его прозвали аль-Амин (надежный), тот, в котором можно быть уверенным.


Волны моря человеческого катятся к стенам Каабы, паломники касаются ее, гладят, прижимаются к ней всем телом. Лес рук тянется к ней, гром рукоплесканий сотрясает мечеть. Трясущийся худой старик с глазами, полными слез, тоже хочет принять участие во всеобщей суматохе и коснуться священного камня. Колосс-африканец поднимает его и подталкивает к желанной цели. Дрожащими пальцами тот гладит Черный камень и вдруг роняет руки, будто по ним ударили. Слезы его высохли. Старик вернул душу своему Богу, протянув к нему руки. Толпа поворачивается, новость о смерти объединяет ее: «Аллах Акбар! От тебя мы идем и к тебе вернемся, о создатель обоих миров, ты даешь, ты и отнимаешь… Аллах Акбар!» — задыхаясь, кричат сотни тысяч людей. Паломники сменяются, чтобы нести по очереди умершего. Незабываемое зрелище: белоснежный круговорот, дюжины носилок и тысячи зонтиков, плывущие над головами людей, подобно парусникам. И тело старика, лишенное набедренной повязки, верующие передают из рук в руки.


Многие молодые мужчины идут позади жен, держа их за плечи. Даже здесь они боятся, как бы кто-нибудь их не «отведал», как говорят в Алжире. Этот обычай вести жену впереди себя широко распространен в средиземноморских мусульманских странах. Дюжина крепких мужчин-египтян приближается к камню, образуя что-то вроде плотины, перекрывающей поток паломников. Это делается для того, чтобы их жены могли коснуться святыни под защитой «стены» и их не задели незнакомые мужчины. Со всех сторон несутся крики, ругань, протесты. «Вы, мешки с бобами!», — кричит тунисец, намекая на самый дорогой и на самый дешевый овощ для этих «выходцев из страны фараонов-безбожников», как часто называют Египет среди арабских стран.


Черный камень. «Рыбий глаз» похож на иллюминатор в самолете. Он покрыт толстым слоем воска цвета темного винограда. Вот чего ищут руки уммы, вот к чему тянутся губы.

Черный камень — все, что осталось от древней Мекки. Он запечатан так же, как заключены в бетонную оболочку обитель Бога и город пророка, как они одеты в мрамор, штукатурку, золото и серебро. Погребение по высшему разряду остается погребением.


Что за дело до мрамора и золота, до огня и пепла! Река покорных Аллаху становилась все более полноводной с течением времени, и в январе 630 года пророк, едва успев передохнуть после осады родного города, отправился к святилищу верхом на верблюдице, держа в руках длинную палку. Он проследовал мимо ликующей толпы мужчин, женщин и детей, мимо стад коров и верблюдов. Он вошел в Харам, коснулся камня палкой и воскликнул: «Аллах Акбар!» Затем обошел Каабу семь раз и затем опрокинул 360 каменных идолов, установленных вокруг. Хубал — главное божество языческой Мекки и большей части арабов того времени, упало на землю под ударами посланника Аллаха. Культ Хубала, божества звезд, был заимствован из Месопотамии или, согласно другим источникам, из земель моавитян в III веке до Рождества Христова, и его идол был сделан из сердолика, а отломанная правая рука заменена курайшитами на золотую. Он стоял у источника Земзем лицом к Каабе. Кроме того, Хубал был хозяином судьбы, однако тут ему приходилось делить полномочия с Аллахом, «богом» всех арабов и всех семитов. Культ Хубала процветал в Мекке. По сторонам от него были установлены статуи трех богинь, «дочерей Аллаха».

Аллат (женский род слова «Аллах») была уже описана Геродотом под именем Алила и представляла, по его мнению, одно из воплощений Венеры, утренней звезды. Эллинизированные арабы идентифицировали ее с Афиной. Кроме этой богини имелись еще аль-Узза и Манат,[58] державшая ножницы, которыми она перерезала нить судьбы и которую почитали во всей Аравии.

Полное уничтожение языческих мекканских божеств не было поступком импульсивного завоевателя или революционера, решившего разом покончить с прошлым. Будучи натурой страстной, бурной и чувствительной, но в то же время склонной к размышлениям, пророк долго колебался перед тем, как взять в руки палку и молот. Действительно, один из самых трогательных эпизодов говорит нам о том, как Мухаммед внутренне разрывался между своей преданностью Аллаху и привязанностью к соотечественникам. «Когда посланник Бога, — писал историк Табари (839–923), — увидел, что его народ отдаляется от него, ему тяжело было признать проявления этого отдаления перед откровением, что ему передавал Аллах. И в душе своей он возжелал получить от Бога текст, который приблизил бы его к народу».[59] И вот Аллах послал суру Звезда: «Видели ли вы аль-Лат и аль-Уззу, и еще эту третью, — Манат?» (Коран, 53:19,20) и, чтобы соединить этим сбивающим с толку объявлением тех, кто знал его непримиримым монотеистом, сказал: «Есть великие богини, и их заступничество, конечно, желанно». Курайшиты, услышав эти стихи, преисполнились радости и простерлись на земле, и с ними — мусульмане и язычники. Заблудшее дитя наставили, наконец, на путь истинный, предложив примитивный консенсус. Мухаммед не признавал излишней оригинальности.

Это парадоксальное откровение не примирило Мухаммеда со своими соотечественниками и в конце концов привело к непоправимому разрыву между ним и язычниками. Признать правомерность языческих культов означало сделать относительным могущество Аллаха. А признание его всемогущества было равносильно заявлению о том, что божества Мекки — всего лишь обман. Пророк оказался в положении, когда он мог все выиграть или все потерять. Тогда он заявил, что архангел Гавриил открыл ему, что дьявол использовал его, вложив в его уста стихи, относящиеся к «дочерям Аллаха». «На их сердца наложена печать» невежества, «но они не разумеют» (Коран, 63:3) Дьявольские стихи были упразднены и заменены иными, резко отвергающими культ «дочерей Аллаха» и мрак язычества.

Посланник потребовал ключи от Каабы и, получив их, вошел внутрь. Он окинул взглядом сокровища, сложенные у стен, осмотрел фрески и велел стереть их, за исключением изображений Ибрахима, Иисуса и Девы Марии. Среди приношений, хранившихся в обители Бога, выделялась голова барана с рогами, украшенными драгоценными камнями и принадлежавшая, согласно легенде, еще Александру Македонскому, которого мусульманское предание называло Двурогим, а также сокровища персидских царей из династии Сасанидов. Два мира — греческий и персидский, точнее две великие державы того времени, не жалели подарков Мекке.

Мухаммед предложил соотечественникам воздать ему почести и, признав его посланником Бога, засвидетельствовать свою преданность. Сначала мужчины, затем женщины прошли перед «надежным человеком», дав обязательство верности и подчинения. «Аллах Акбар! Аллах Акбар!» — выкрикивали новообращенные.

Райский хоровод продолжается. Турки, прилепившись друг к другу, продвигаются к середине потока. Выбившийся из сил паломник толкает старика к Черному камню. «Это слепой! — кричит он, — дайте пройти! Вы-то, по крайней мере, видите… Сделайте доброе дело…» Его голос тонет в оглушительном шуме, наполняющем святилище.

Стена. Серые камни, выбеленные жарким солнцем. Черное покрывало, кисва, ниспадает чуть ли не до земли. Оно благоухает амброй и мускусом. Все гладят его, прижимаются к нему губами и щеками.

Порывы волнующей телесной чувственности охватывают тело. На Каабу накидывали покрывала самых разных цветов, перед тем как остановиться на черном. Кисва сделана из парчи, хлопка и шелка. На ней вышиты золотом стихи из Корана: это пояс храма.


Еще с эпохи мамлюков кисва традиционно изготовлялась в Египте, что было честью для него и в то же время говорило о его первенстве в святых местах. Абдель-Азиз Ибн Сауда это политическое «покрывало» не обмануло. Взяв контроль над Святой землей в свои руки (в 1925 г.), несговорчивый «волк пустыни» запретил вход в Мекку махмалю египтян, который все эти годы привозил кисву. Новый король был нищим, но Каиру пришлось подчиниться. Правитель ваххабитов заказывал ткань у ткачей-мусульман сначала в Германии, затем в Индии. По просьбе Ибн Сауда даже была открыта фабрика для нужд Мекки. Однако в 1937 году Египет отправил еще один мах-маль и с ним передал роскошное столетнее покрывало. Ибн Сауд в последний раз принял каирскую кисву, но караван при этом выпроводили восвояси.

Традиционно, когда старое покрывало заменяют на новое, семья Бану Шайба, которая еще со времен зарождения ислама держит ключи от Каабы, рвет его на лоскуты и продает как святыню. Не считая религиозной ценности, эта материя сама по себе очень дорогая. Покрывало стоит 17 миллионов реалов. В нем использовано 670 килограммов шелка, 760 килограммов краски, 15 килограммов чистого золота на вышивку изречений из Корана и литургических песнопений.

Китаец отважился засунуть голову в отполированный ларец Черного камня. Зря он это сделал. Освободить ее он уже не может из-за напора паломников. Появляются полицейские и, показывая на маленькое основание, на котором стоит Кааба и к которому веревками прикреплена кисва, вооружаются дубинками и в ярости колотят ими по головам, угрожая вытрясти душу из несчастных. Сухие, жесткие, точные удары. Яванец, получив дубинкой наотмашь по лицу, зажимает рукой разбитые в кровь нос и губы. Полицейские, устыдившись, опускают руки, и паломники уводят яванца.

Все еще под эгидой короля, за неимением эмира Мекки, кисва торжественно переносится к мечети. Иногда ее закрепляют на земле с помощью колец и веревок, но в период хаджа ее подшитые края подбирают, чтобы на них не наступали паломники.

«Аллах Акбар! Аллах Акбар!» Поток людей огибает угол, где закреплен камень, и продолжает свое движение. Точно над головами верующих сверкает золотом дверь Каабы. Она открывается в стене напротив плиты «стояния Ибрахима» (макам Ибрахим) и возле лестницы, ведущей под землю, к колодцу Земзем, находящемуся немного в стороне. Это называется «местом объятий» (аль-мултазарам), здесь паломник должен остановиться после семи кругов, прижаться всем телом к камню и произнести молитву, прося милости и прощения за прегрешения. Двое африканцев шепчут молитвы, едва не срастаясь со скалой. Огромные пакистанцы, смахивающие на разбойников, буквально флиртуют со стеной. Они трутся об нее лицом, осыпают ее поцелуями, задыхаясь в рыданиях. Пожилой индиец с благородным и аристократическим лицом словно прилипает лбом к горячему камню. Он медленно закрывает глаза, его губы дрожат. На сомкнутых веках появляется слезинка, похожая на жемчужину.

Верующие всех рас, всех национальностей, всех возрастов собрались здесь, у подножия святых стен. Практически обнаженные под палящим солнцем, без документов (они надежно спрятаны в сундучке мутаввифа), они пребывают душой в Боге, и речь их — только в Его Слове. Охваченные экстазом, трепещущие от боли — им остается только один язык, общий для всех людей, трогательная песня, слово, которое никогда не нуждалось и не будет нуждаться в переводе: рыдание. Повернувшись к толпе спиной, они плачут слезами, льющимися из самого сердца. Душераздирающие рыдания сотрясают их тела, не дают говорить. О чем рассказывает Всевышнему тот хилый бенгалец с раздувшейся и испещренной шрамами рукой, вытирающий слезы и сморкающийся в ихрам? Или этот африканец с распухшими глазами, который шепчет невнятные слова? Боль, почти невыносимая мука, но высочайшая и священная. Здесь властвует горе, но о счастье позволено мечтать. Египтянин взывает: «Боже, Ты, кто подымает нас и низвергает! Благослови меня и мою жену, благослови нас! Дай нам детей, и они придут сюда с нами снискать Твою благодать!»

Перед Каабой больше ничего нет, так как это последняя граница мира, его гравитационный центр. Пространство, время, свет и вера — все начинается здесь. Все слезы уммы начинаются здесь, в слезах Хаджар и Исмаила, которые рыдали в этих окрестностях и для которых Бог сотворил источник Земзем. Кааба. Порог вечности.

Над этими надрывающимися, ранеными душами сверкает всеми огнями дверь. Особая пола покрывала, вся вышитая стихами из Корана и посвящениями, сияющая золотом и серебром, частично скрывает высоко расположенный вход в мечеть. Забота о глазах, а не ошибки в арабской вязи. Буквы переплетаются, слова налезают друг на друга, так что начинает кружиться голова. Наконец, с усилием читаем, что «эта кисва была соткана для благородной Мекки и подарена священной Каабе слугой двух величественных Харамов, Фахдом ибн Абдель-Азизом ас-Саудом, да хранит его Аллах. 1407 г.» хиджры, то есть 1987 год. Другая вышивка-хадис, выполненная серебром, гласит: «Бог есть красота, и он любит красоту», и далее золотыми буквами: «Нет принуждения в религии» (2; 256), «Аллах — свет небес и земли» (Коран, 24:35). Множество раз повторяются стихи, свидетельствующие о нераздельном единстве Бога (62; 1–4).

Что касается двери, то в полученной ранее брошюре написано, что «она была заменена другой и выполнена из золота высшей пробы. Стоимость ее составила тринадцать миллионов реалов, она сделана вручную и весит 286 килограммов. На ней имеется королевская печать «Халид ибн Абдель-Азиз ас-Сауд, 1395 г.», то есть 1975 год.

Пророк пообещал восстановить первоначальную форму Каабы и сделать одну дверь для входа, а вторую для выхода. Также он распорядился смыть с ее стен языческие фрески и приношения. Ибн Джубайр свидетельствует, что в Средние века дверь дома была открыта для всех верующих каждую среду и пятницу, все дни во время месяца раджаб, седьмого месяца лунного календаря. Люди с восклицаниями «Господи, открой нам двери твоего милосердия и твоего рая» заходили внутрь мечети, просто украшенной мрамором и цитатами из Корана.

Сегодня близость к обители Бога невозможна, визит в него для простого паломника немыслим. Дверь остается закрытой. Тем не менее раз в году девять паломников (остальные остаются у Арафата) торжественно проходят в Каабу, чтобы сменить кисву и заняться уборкой помещения. День для выполнения этих процедур выбирается тогда, когда в городе почти не остается паломников, ведь на церемонии присутствуют король, представители религиозных властей, послы мусульманских стран, аккредитованные в Саудовской Аравии, и главы государств, которые каждый год откликаются на призыв Бога. Монарх собственноручно открывает дверь, благоговейно приняв ключи из рук семьи Бану Шайба, наследственных привратников Каабы.

Служители тщательно моют помещение водой из Земзема, благоухающей лепестками роз. Стены орошают духами. Воскурение ладана, амбры и алоэ пропитывает воздух ароматным дымом.

Внутреннее помещение обители Бога — маленькая пустая комната, крыша которой поддерживается тремя деревянными колоннами. На стенах видны многочисленные надписи, хранящие память о различных реконструкциях. В углу находится узкая лестница, ведущая на крышу, которой пользуются при капитальном ремонте или когда настает время менять кисву. Вне мечети традиция предписывает мусульманам совершать намаз в направлении Каабы, но внутри каждый может молиться как хочет, даже в направлении, прямо противоположном мечети.

«Аллах Акбар!» — и река верующих течет к «иракскому углу» (ар-рукн аль-иракй). Перед северным фасадом расположено «лоно Исмаила» (хиджр Исмаил), нечто вроде парапета из прекрасного мрамора высотой около полутора метров, выполненного в форме полумесяца. Он тянется от «иракского угла» к «дамасскому» (ар-рукн аш-шами). Пройдя половину круга, паломники на мгновение отделяются от общего потока, чтобы помолиться или просто отдышаться. Отсюда имам руководит молитвой, и это место пользуется особым уважением. В течение определенного времени, особенно во времена Ибн аз-Зубайра, «лоно» представляло собой неотъемлемую часть Каабы, поэтому правоверные могут попасть туда лишь обходным путем. Кроме того, это защищает погребения Исмаила и Хаджар.

Форма Каабы — вовсе не совершенный куб. Четыре ее стороны не одинаковые, их величина 9 и 12 метров. Высота стен — 15 метров, но терраса полого спускается к «лону». Там устроен позолоченный водосток, называемый дубом милосердия (мизаб ар-рахма), где собирается дождевая вода, и верующие могут обрызгать себя водой. Если, конечно, это не очень сильный дождь, не ливень с грозой, когда правоверным приходится совершать таваф вплавь, как это случилось в 1951 году; мужчины, как гроздья винограда, повисли у «лона Исмаила». Женщинам обычно не разрешают подходить туда в подобных обстоятельствах. К счастью, мужчины пропитывают водой полу ихрама и выжимают его на руки подоспевшему гарему. Завернув за йеменский угол (ар-рукн аль-йамани), паломники балансируют на волнах человеческого моря, чтобы дотронуться до стены, обнять ее. Турок, которому эта затея не удалась, сначала возвращается в общий поток, сжимая в руке путеводитель паломника, но потом достигает своей цели. Он касается брошюрой стены, а затем продолжает свой путь. Мусульманское предание высоко ценит это место, утверждая, что 70 000 ангелов неусыпно бдят здесь, выслушивая молитвы каждого верующего.

И снова Черный камень. Круг, настоящий круг силы, завершен. Выполнены семь кругов. Чтобы выйти из толпы, вовсе не обязательно протискиваться сквозь нее. Коснувшись стен, оказываешься охваченным таинственной силой, которая по спирали несет тебя из водоворота матафа к его берегам, к колоннам, поддерживающим галереи.

Что за восхитительное плаванье! Галереи, окружающие матаф, имеют два этажа и террасу, способную вместить «70 000 паломников дополнительно», как отмечает путеводитель. Выложенная мрамором, сохраняющим прохладу, она оснащена перилами и полками, заставленными книгами. Многочисленные паломники, облокотившись на парапет, общаются между собой и поглядывают с высоты на таваф.

Каждый хаджи обязан совершить два поклона — при входе в Заповедную мечеть и после семи кругов вокруг Каабы перед «местом, где стоял Ибрахим». Это не могила патриарха (она находится в Хевроне). По легенде, этот камень принес Ибрахиму архангел Джабраил для того, чтобы облегчить строительство здания. Он мог висеть в воздухе и служить в качестве лесов. Часть скалы все еще находится здесь, и на ней видны отпечатки стоп патриарха. Реликвия расположена в нескольких метрах от Каабы; над ней установлена решетчатая беседка, состоящая из кристаллических панелей, укрепленных проволочными сетками, так что все сооружение напоминает медный шлем.

«Аллах Акбар!» Повернувшись спиной к Каабе, оказываешься лицом к Земзему. Мраморный вход похож на вход в метро. Широкая лестница спускается к площадке перед мечетью. Отсюда к Земзему попадают мужчины, женщины пользуются другим путем. Изначально чудесный источник находился у «места стояния Ибрахима» и представлял собой богато украшенный колодец, свод, к которому нужно подняться. Но чтобы полностью выполнить матаф, саудовцы закрыли источник и устроили подземную умывальню.

Как прохладно! Пустой зал, пол, выложенный плиткой, немного наклонен в направлении Каабы. Стены отделаны серым мрамором, как и очень низкий пол, резонирующий с шагами паломников, бегущими перед Харамом. Тусклое освещение только подчеркивает доминирующий серый цвет. Справа рядами, как в библиотеке, выстроились изогнутые аналои. На каждом — длинный желобок, сверху — краны, из которых льется святая вода. Умывальники, перед которыми толпятся верующие, утоляя жажду, плескаясь и сморкаясь. Жара невыносимая, солнце обжигает кожу, и землю обильно смачивают водой, чтобы можно было охладиться хотя бы через стопы. Десятки паломников растянулись на влажном цементе, другие, как куры, плещутся в этих купелях. В мокрых ихрамах, прилипающих к телу, они беседуют, о чем-то размышляют или смеются, как старые друзья. Наконец-то передышка, спасение от суматохи, минута, когда можно не думать о повседневных проблемах. Как поверить, глядя на эти изношенные тела, на морщинистые руки, на уставшие и все же гордые лица, что они оставили домочадцев и подарили себе минуты священного отдыха, забыв о том, что нужно зарабатывать на жизнь и платить налоги? Как тут не вспомнить наблюдения Поля Морана,[60] отмечавшего, что путешественник «думает о том, как бы ускользнуть от государства, от семьи, от брака, от налоговой администрации, фининспектора, от штрафов, от национальных табу».

Вода источника Земзем обладает целительной силой. Достаточно глотка, чтобы избавиться от болей в желудке или от мигрени, излечиться от бесплодия, или от импотенции, или от трахомы и Бог знает, от чего еще. Для верующего — это живая вода. Источник молодости, брызнувший из скалы, когда по ней ударил жезлом архангел Гавриил, спасая от смерти младенца Исмаила и его мать Хаджу, служанку Ибрахима. С тех пор серебристая струя орошает Дом Божий. Благочестивые, а порой и меркантильные паломники увозят воду на родину целыми канистрами и раздают членам семьи, соседям и больным. Кроме того, ее продают маленькими порциями, в которые потом добавляют обычную воду, чтобы освятить ее. На арабском языке «Земзем» означает «пить маленькими глотками», «цедить».

Источник Земзем был, вероятно, предметом особого поклонения еще со времен античности. Семиты воспринимали его как дар богов и поэтому называли его айн (глаз) или использовали производную форму слова от корня вир — скрытое сокровище. Этот корень часто встречается в названиях городов: Биршеба (семь колодцев), Бир-Хакаим (колодец Хакаима)… Бир-Исмаил — одно из наименований Земзема.

Название «Земзем» распространилось до Персии. Как писал древний поэт, «персы шепчут молитвы у Земзема еще с ночи времен».

Источник расширил и украсил дед пророка Мухаммеда Абдаль-Мутталиб, он же выложил стены камнем. Говорят, что он однажды забрал оттуда двух золотых газелей, сабли и латы, из которых он сделал двери в Каабу, покрыв их золотыми пластинами. Вторую статуэтку он оставил в мечети.

Придя к источнику Исмаила, Мухаммед напился из него, глядя на обитель Бога. «Вода Земзема, — сказал он, — лучшая в мире. Она питает и насыщает. Это лекарство от всех болезней». Не всегда… В 909 году источник переполнился, вода полилась из колодца, чего никогда ранее не случалось, и унесла жизни многих паломников. Что касается легендарной мягкости воды, сам пророк, кажется, разделял общее мнение. В одном из хадисов он обещал, что «его вкус однажды станет более сладостным, чем волны Нила и Евфрата». То есть он открыто признал, что вода Земзема по вкусу уступает воде этих рек. Возможно, согласившись с этим изречением, Мухаммед-Али, знаменитый правитель Египта (1805–1848),[61] совершил паломничество в Мекку, запасшись водой из Нила.

Благословенная влага — жесткая и тяжелая. Эрудированные мусульмане говорят о «сладостном вкусе воды Земзема» с невольным, хотя и тщательно скрываемым юмором. Утверждают, что небо придало священной влаге неприятный вкус для того, чтобы у земных королей возникло желание сражаться за владение источником. Добросовестный арабский географ Якуби (ум. 897) утверждал, что «ее невозможно пить, не испытывая при этом неприятных ощущений». Иногда особо фанатичные верующие топились в колодце.

«Аллах Акбар!» Как приятна жизнь и молитва, когда под ногами пол, смоченный водой! Слава любви Аллаха, слава свежей воде! В глубине виднеется маленькая галерея, вход в которую закрыт щитами из непрозрачного стекла. Переплетение блестящих труб, краны и шланги регулируют подачу воды. Здесь находился древний источник. Он огорожен и его охраняет часовой.


Сияющий и серьезный Мухаммед направился к холму Сафа, восхваляя величие Бога, и присел на корточки на скале. Жители Мекки, покоренные его посланием и духовной силой, один за другим явились туда, чтобы дать обязательство верности и подчинения. Создатель говорил устами пророка: «О вы, которые уверовали! Не вступайте в дружбу с моим и вашим врагом. Вы предлагаете им дружбу, но они до того отвергли истину, которая явилась вам. Они изгоняют Посланника и вас [из Мекки] за то, что вы веруете в Аллаха, вашего Господа. Если вы выступили, чтобы явить рвение на моем пути и искать моего благоволения, [то не дружите с моим врагом], утаивая [передо Мной] дружеские чувства к ним. Я знаю то, что вы таите, и то, что вы возглашаете. И тот из вас, кто так поступает, сошел с пути истины. Если сойдутся ваши пути, они окажутся врагами вашими, будут вредить вам и своими десницами и речами, желая, чтобы вы вновь стали неверными» (Коран, 60:1–2).


Утолив жажду, паломники отходят от источника, поднимаются по ступеням, отделяющим матаф от галереи, и направляются через колоннаду к знаменитому холму Сафа, расположенному у подножия Абу Кубай. Там они бегут между холмами Сафа и Марва (расположен в 400 метрах на северо-запад). Проведенные в этом районе работы полностью изменили панораму, и сегодня часть обители Бога, «пробег» (масаа), стал просторным и очень высоким закрытым проходом.

Сафа находится под огромным куполом и немного погружена в землю, выложенную мраморными плитами. Правоверные без труда взбираются на те несколько скалистых вершин, которые все еще видны, и поворачиваются к Каабе, изо всех сил выкрикивая славословие Богу. Между двумя вершинами начинается ритуальный бег взад и вперед. Дорожка, ранее бывшая руслом реки, сейчас представляет собой что-то вроде линии метрополитена, если не считать того, что здесь огромные застекленные двери выходят на шумную улицу, наводненную автобусами, машинами, грузовиками и уличными торговцами. Зал, шириной около 12 метров, разделяется маленьким коридорчиком, по которому везут инвалидов, стариков и тех, кто предпочитает совершить этот ритуал с большим комфортом. Цена за семь положенных кругов в одной из тележек — 80 реалов. Потолок и стены в этом проходе выполнены в неоклассическом стиле. Мрамор, штукатурка и гипс делают его похожим на вокзал. Дневной свет проникает в огромные незастекленные окна, светятся сотни неоновых ламп, лопаети бесчисленных вентиляторов перемалывают воздух, и в их грохоте не слышны воззвания верующих ко Всевышнему.

«Аллах Акбар!» Марафон. Паломники мужского пола должны со всей скоростью, на какую только они способны, пробежать расстояние примерно в 75 метров, обозначенное зелеными колоннами, и затем перейти на обычный шаг. Женщинам это проделывать необязательно. Каждый должен семь раз пробежать взад и вперед между столбов, перед тем как остановиться у холма Марва. Для пожилых людей то же самое — пройти около трех километров!

«Аллах Акбар!» Молодые и старые бегут, волочат ноги, плетутся, шатаясь, идут вместе, смеясь и отставая друг от друга, задыхающиеся и бесстрашные. Безногий инвалид наотрез отказывается от коляски, которую ему предлагает оплатить индонезиец из Франции. Нет, хадж — это джихад, это покаяние. Ледяная вода и кондиционеры — излишний комфорт. Мужчины и женщины, традиционалисты, которые никогда не касаются друг друга на людях, которые, вероятно, никогда не бывают одни, за исключением супружеского ложа — здесь они держатся за руки, стоят бок о бок, чего никогда не позволяли себе раньше. «Надо было поехать в Мекку, чтобы увидеть, как мать и отец ведут себя как европейцы», — размышляет сириец-каменщик, который предложил совершить хадж своим родителям.

Дети бегуг за своими родителями или перед ними, лавируют в толпе паломников. Пожилая египтянка необъятных размеров с детским выражением лица останавливается, задыхаясь от жары и усталости. Мужчины бросаются к ней, чтобы поддержать, но проходящие мимо африканцы и яванцы подхватывают ее как раз в ту секунду, когда она уже падает. Солдат вызывает «скорую». Святой бег продолжается.

В отличие от кругов вокруг Каабы, которые объединяют индивидов и перемешивают национальности, бег между холмами Сафа и Марва часто разделяет паломников на небольшие группы по национальному признаку, которыми руководит гид, громко читающий молитвы. Остальные повторяют их вслед за ним на своем родном языке. Турки молятся на свой манер, пакистанцы и малазийцы — по-своему. Но все фундаменталисты восхваляют Бога «на ясном арабском языке» (Коран, 26:195). Паломник при каждом шаге должен повторять одни и те же слова. Они напечатаны на многих языках в путеводителях, которые каждый может без труда получить за буханку хлеба, они не отличаются ни оригинальностью, ни изысканностью стиля. Более того, эти формулы настолько сжаты и сухи, что не могут утолить духовной жажды измученных душ. Они звучат простыми фразами. Ортодоксы настаивают, но как вяло произносят их верующие! «Нет Бога кроме Аллаха… Он владыка и ему должно возносить хвалу… Он держит свое слово, он всемогущ, он спасает своих слуг и уничтожает их врагов». В этих фразах нет искры жизни. И нечего удивляться тому, что марокканцы и ливанцы беззаботно прогуливаются, обсуждая арабское единство, футбол и цены на завтрак в кафе.


Бег между холмами Сафа и Марва напоминает о страданиях смиренной женщины, оставленной в пустыне вместе с ребенком своим покровителем. Традиция говорит, что Ибрахим должен был, скрепя сердце, изгнать свою служанку Хаджар и Исмаила, первого сына, которого она ему подарила.

Солнце раскалило воздух и песок, и молодой матери нечем было напоить дитя, плакавшее от голода и жажды. Оставшись одна в этой уединенной долине, она рыдала, металась и, наконец, в отчаянии упала на землю. Вблизи не было ни одного источника. Хаджар вскарабкалась на холм и бросилась к холму Марва. Горизонт был пуст: ни человека, ни животного, ни дерева, ни колодца. Она вернулась к сыну, обняла его и поднялась на первую же скалу. Вокруг простиралась безводная пустыня. Женщина снова побежала к Марва и вернулась к Сафа. В общей сложности, она пробежала между этими холмами семь раз. Наконец, она бросилась к подножию Сафы, услышав журчание воды. Земзем — источник жизни… Подарком свыше стало появление в этих пустынных и безжизненных местах кочевого племени, которое попросило разрешения у нее остановиться в этих краях. За это бедуины обещали позаботиться о матери и о ребенке. Так Исмаил, сын египтянина и арамейской женщины, вырос в Мекке и женился на арабке. Как гласит арабская традиция и книга Бытия, от этого союза произошли арабские племена, например, племя агарян, как их называли евреи (1 Пар. 5:10, 19 и след.), и греки. Необычайное сходство: на арабском, как и на иврите, слово «хагар» означает «ошибка», «уходить». «Блуждание» Хаджар, как и «хадж» Мухаммеда, происходят от одного корня.

Бег продолжается, мимо проносятся окна и застекленные двери. На пороге каждой из них стоит разутый (на случай, если ему нужно будет немедленно войти в мечеть) охранник, внимательно следящий за обстановкой и за тем, как его коллеги — мужчина и женщина — тщательно обыскивают паломников. Другие верующие ступают след в след, смиренно шествуют мимо толпы людей и входят в святилище, не обращая ни малейшего внимания на любопытство некоторых «братьев и сестер», которые, выбиваясь из сил, бегут, не понимая ни значения, ни происхождения этого действия.

«Аллах Акбар!» Марва. Нагромождение гладких скал цвета молочного шоколада. Люди несутся к ним и, повернувшись к холму Сафа, выкрикивают свои молитвы без видимого воодушевления. Наконец, снова Марва — последний этап. Так воздают честь Хаджар. На этом заканчивается «малое паломничество» (умра) и те, кто совершает умру и хадж раздельно, обрезают прядь волос и выходят из состояния ихрама, которое они возобновляют непосредственно перед хаджем. Но обычно паломники полностью совершают все обряды хаджа и не выходят из состояния ихрама до его окончания. Те, кто выбрал «радость» (таматту), могуг, завершив умра, надеть светское платье, надушиться и приблизиться к своим супругам. Эта возможность часто преподносилась как обязательство. Ничего в этом удивительного для ислама нет, ведь в нем сексуальное наслаждение и оргазм переживаются человеком как одно из наиболее ярких свидетельств отречения себя от Бога.

Смиренному верующему, который жаловался на то, что бедные люди не могут подавать милостыню и тем самым увеличить свои заслуги перед Всевышним, Мухаммед ответил: «Как? Разве вам он не дал того, из чего можно сотворить милостыню? Произносите «Хвала Аллаху» — вот ваша милостыня… всякий раз, как вы творите доброе дело, вы подаете милостыню… Всякий раз, как вы занимаетесь любовью, вы подаете милостыню!» «Как? — подскочил мусульманин, — ведь мы утоляем наши плотские желания, и ничего более!» «Послушай, — обратился к нему пророк, — тот, кто удовлетворяет свои желания неправедным образом, не совершает ли он грех? Тот же, кто удовлетворяет их должным образом, получает дополнительную награду».

«Аллах Акбар!» Прижимаясь к скалам Марва, паломники проходят мимо маленького толстощекого малайца, который точным и быстрым движением срезает у каждого прядь волос и бросает ее на пол. Отныне каждый возвращается к мирской жизни и к ее удовольствиям. Умра завершена, ихрам временно снят. Но этот жест часто так и остается символическим, поскольку многие из паломников отправляются в хадж без своих жен. Они спят в одной комнате, часто по дюжине. Очень редко находятся те, кто располагает достаточными средствами, чтобы снять комнату для себя и своей супруги. Но для них срезание пряди волос означает праздник. «Фейерверк», — вздыхая, шепчет «старый» холостяк тридцати двух лет.

Вечер четверга, пятого дня недели мусульман, начало выходных для большинства исламских стран.

«Ас-салам алейкум!» — произносит рот, обрамленный густой бородой. Египтянин. Он пришел в обитель Бога со своими сыновьями, невесткой и внуком. В тридцать четыре года он уже стал дедом. Узнав, что его собеседники приехали из Франции, он объявляет, что необходимо «вдвое, втрое, вдесятеро увеличивать количество правоверных, нельзя поддаваться губительному примеру людей с Запада, которые только и делают, что лелеют своих собачек и думать не думают о детях». Сенегалец осмеливается возразить ему: «А кормить их чем, на какие деньги? Заставлять их строить пирамиды?» Этого заявления оказывается достаточно, чтобы молодой дед покраснел и сухо бросил в ответ: «Месье, когда люди приезжают из той страны, в которой вы живете, им стыдно за то, что ими командует христианин, анималист и атеист!» «Да, но, по крайней мере, он черный», — говорит задетый за живое африканец. Зеваки ждут продолжения спора, где у каждого свое собственное мнение по поводу лекарств, атомной бомбы, туалетной бумаги и эмиграции.

До начала XX века здесь кипел настоящий блошиный рынок. Благородный путь был забит торговцами, повозками, верблюдами, мошенниками. Паломникам приходилось лавировать между животными, перепрыгивать через лоточников, расположившихся со своим товаром прямо на земле, и при этом крепко держать свои кошельки, ибо в Заповедной мечети бесчинствовали не только торговцы, но и воры. Ибн Джубайр говорит, что там, помимо всего прочего, «продавали сладости, сделанные в форме фруктов или фигурок людей; их выкладывали на ложе, как невест…» Теперь лавки и магазины оттеснили от дороги, и торговцы бродят вблизи обители Бога, но прежняя их изобретательность не знала границ. Деревянные, картонные, восковые или пластмассовые куклы запрещены, так как они напоминают тех идолов, что Мухаммед побил палкой.


Вероятно, веселая забава раскладывать сладости в пары, как новобрачных, гак же как и прерывание воздержания на время бега между холмами Сафа и Марва, восходит к языческой традиции, которая выжила в исламском урагане и наслоилась на его обычаи и нравы. Ритуальный бег всегда сопровождается призраками двух богов холмов: великого Исафа («сбора плодов») и прекрасной Найли («благодати»). Эти выходцы из Йемена страстно любили друг друга. Оказавшись в тени Каабы одни, они поцеловались, а затем, охваченные страстью, бросились к священному алтарю, и тотчас же были превращены в камни. Курайшиты сначала установили эти валуны у Каабы, затем — у Земзема и, наконец, один камень положили на вершину Сафа, а другой — на вершину Марва. Исаф получил прозвище «поставщик ветров» (муджавид ар-рих), а Найли — «кормящая птиц» (мутим ат-таир). Это пара божеств следит за тем, чтобы условия жизни людей были благоприятными, и отвечает за ветер, дождь и плодородность земли. Легенда о проклятых любовниках наводит на мысль об Адонисе и Астарте.

«Всякий приглашен милосердным в дом его» (Коран, 2:255/254). Гостеприимство — отличительная добродетель ислама, которая охватывает всю вселенную, подобно покрывалу. Для таких бейт (места для ночлега) или дар (укрытия) почти всегда находятся волшебные слова, выражающие близость Бога, человека и общества.

Именно поэтому Мекку называют Обителью Божией (араб, бейт Аллах). Умма пребывает в обители ислама (дар аль-ислам) по соседству с территорией войны (дар аль-харб), отведенной для стран, находящихся в конфликте с верующими, и домом перемирия (дар ас-сулх) для «общины посредствующей» (Коран, 2:143) и для заключения мира. Жизни здесь и жизни за пределами смерти посвящены два дома (ад-даран): дом мира (дар ас-салам) рай и дом погибели (дар аль-бавар) ад. Дома повсюду, но живут там, где позволено. Мусульмане почитают три священных дома: Каабу, могилу пророка в Медине и две мечети в Иерусалиме, но Мекка остается матерью домов.

Древний дом (бейт аль-атик) — также вечнопосещаемый (бейт аль-мамур). Что может быть более естественным, чем бродить по его коридорам, блуждать в его поворотах и оказаться в сердце уммы? И вот снова — матаф, чрево города, водоем, который никогда не пересыхает. Поток паломников закручивается в нескончаемый священный круговорот. На паперти невозможно поставить даже палец ноги. Когда солнце клонится к закату и небо наливается багрянцем, поднимается ропот молитв и воззваний в ожидании магриба — молитвы на закате. Эти благословенные сумерки — рассвет пятницы.

За какое-то время произошли определенные изменения, внутренний двор Заповедной мечети стал просторным, открытым и ровным. Ваххабиты снесли четыре здания основных религиозно-правовых школ суннитов: шафиитов, ханафитов, маликитов и ханбалитов. Следует признать, что даже если решение короля устранить это присутствие вековых школ ислама и было осуществлено столь лихо и что концепции новых правителей, следивших за хаджем, стали законом для паломников в последнее десятилетие, умма тем не менее не чувствовала себя искалеченной или обделенной. Наоборот, можно утверждать, что если человек думает о том, что пришло время молитвы, приверженцы каждого из обрядов спешат каждый в свой угол, к своему имаму. Сегодня это может показаться невероятным, но нам приходилось присутствовать на настоящем состязании молитв, как назвал кто-то это действо.

Арабская пословица гласит: «Десять капитанов на одном корабле — сегодня же судно будет на дне». У Каабы было четыре имама-суннита и еще один от шиитов-зейдитов,[62] наиболее многочисленных в Йемене. Ибн Джубайр не без сарказма говорил о какофонии, царящей в Хараме. В то время молитвой руководил имам-шафиит, представлявший халифат Аббасидов. Его молельня находилась сразу за «местом стояния Ибрахима». Затем под ненавидящим взглядом других мусульман свои коврики расстилали маликиты, им было отведено пространство у «йеменского утла». Ханафиты, в свою очередь, выполняли намаз у «места, где стоял Ибрахим» (араб, макам Ибрахим), а ханбалиты, не имевшие своего места, часто молились вместе с малекитами или, во время полуденного бдения, с ханафитами. Ханбалиты, самая суровая и нетерпимая к ереси шиитов ветвь, стала матерью уммы в обители Бога.

Ваххабиты, исповедовавшие крайний ханбализм, быстро очистили паперть от «религиозных» лавок, деливших умму под крышей Дома Божия. Кто нашел бы для них гневное слово? Что думать об этом детском спектакле, который устраивали четыре группы правоверных, относящихся друг к другу, как солдаты воюющих армий на поле боя? Они склонялись в молитве каждый сам по себе, под ненавидящими взглядами соседей. Только саму молитву произносили все еще сообща, да и то «из-за нехватки времени», как отмечает Ибн Джубайр. К счастью, эта абсурдная ситуация зачастую только веселила паломников, особенно когда призывы разных имамов смешивались в неразборчивый вопль. Верующие глядели на то, как кланяются одни, в то время как другие уже поднимаются с колен; молящиеся то протискивались в эти ряды, то выбирались из них… перемирие и ссоры сменяли друг друга в мечети, и, чтобы восстановить порядок и властвовать, не разделяя, саудовские ханбалиты унифицировали ряды суннитов.


Со священной площади совершенно не виден внешний город — только величественный фасад королевского дворца. Небо из пронзительно-синего становится бледно-серым, и неожиданно вспыхивают мощные прожекторы, установленные на террасах Харама. Ослепительный свет поглощает матаф. Студент из Туниса замечает: «Как будто на стадионе». Какой контраст между мягким вечерним светом и искусственным освещением, таким ярким, что кажется, что вокруг уже ночь! Невозможно поднять взгляд вверх: слезы выступают, когда глядишь на четки ослепительного света, венчающие храм.

Лестница. Она ведет на верхний этаж галереи, но взобраться туда трудно: то и дело спотыкаешься о людей, спящих прямо на ступенях. Здесь немного прохладнее. Афганец, национальность которого выдает длинная борода и тощее тело, храпит во всю глотку. Он спит на спине, его одежда распахнулась, бедра обнажены, и только благодаря соседу, прикрывшему его полой ихрама, нагота не видна. «Всякого мусульманина, прикрывшего наготу другого мусульманина, прикроет и Аллах райским одеянием», — обещал пророк. Сбившаяся в кучу семья из Германии явно испытывает неловкость и смущение, которые читаются на усталых лицах, из-за такой тесноты. Их собратья по вере раскинулись в вольных позах, а они — и родители, и дети — сидят торжественно и неподвижно, словно статуи Будды. У беременной женщины в глазах написаны та покорность и смирение, та всеобъемлющая инертность, которые так характерны для мусульманок. Ислам — это больше, чем доктрина, это способ жить, двигаться, это эстетика жестов, это религия коммуникации. Иностранец, оказавшийся в доме ислама, чувствует себя не в своей тарелке, и можно даже сказать, что христианин или еврей, родившийся в мусульманской стране, больше мусульманин, чем самый преданный и искренний из обращенных иноземцев.

Первый этаж. Все тот же лес колонн. Те же люди лежат на полу, как упавшие с дерева перезрелые фрукты. В противоречие с хадисом, запрещающим спать в мечети, они дремлют под жужжание вентиляторов. Старый турок, пристроившись у паперти, читает Коран, кое-кто шепчет молитвы. Индиец, перебирая зеленые четки, произносит священный текст. «Да будет Аллах милостив к тому человеку, — воскликнул Мухаммед, — что напоминает мне о том или ином стихе, упущенном мною в той или иной суре!»

Военных не видно, но комнаты полиции находятся на каждом углу галереи. Еще одна лестница. Она ведет на террасу, облицованную мраморными плитами, хранящими прохладу. Здесь людей гораздо меньше. Зеваки прогуливаются, глядя на Харам с высоты, или, облокотившись о перила, молча, без особого интереса, созерцают матаф. Другие рассматривают гигантский муравейник города.

Камера. На маленьком застекленном балконе находится новейшее и сложнейшее оборудование — это телестудия. Одна из многочисленных камер снимает то, что происходит в Доме Божием. Пять раз в день молитву транслируют на всем полуострове. Но во время паломничества вся умма слушает и смотрит телевидение ваххабитов, которое с помощью спутника передают на все четыре стороны исламского мира. Пять дней в году египетские сериалы и американские фильмы уступают место на экранах телевизоров мусульман репортажам и передачам из Мекки.

«Швейцарские часы «Кольберт»». На плакате у западного крыла Харама огромными латинскими буквами написан текст рекламы. Карусель автобусов, доставляющих паломников, кажется, не остановится никогда. Шумная, пыльная и довольно грязная мать городов не теряет тем не менее некой живописности. Маленькие и большие дома карабкаются на горы, тут и там высятся здания, напоминающие подарочные коробки, перевязанные бантами — огромными национальными флагами, спадающими с крыш до самой земли, — это отели разных стран. Самые красивые, удобные и наиболее удачно расположенные из них принадлежат Турции. Учитель из Марокко произносит: «Похоже, что только у светского государства достаточно средств, чтобы соблюдать интересы своих граждан». Почти так же удачно расположены отели с индонезийскими, малайскими и ливанскими флагами. Зато самые непривлекательные здания «обернуты» флагами Камеруна, Пакистана и Шри-Ланки.

Глава 11

Состояние святынь

Надо хотя бы один раз побывать в шкуре угольщика, чтобы увидеть в архитектуре священного здания пуп земли. Взгляд человека, таковым видением не обладающего, не заметит ничего, кроме мраморного ангара, не обладающего завершенностью, какого-то странного и кривого. Гёте говорил, что архитектура — это застывшая музыка. Так как же звучит мелодия, исходящая от Харама? Молчание камня — таков красноречивый ответ жителей Саудовской Аравии стыдливым опасениям эстетов. Сохранение исторического характера, так же как памятники Мекки, занимает умы людей. Напрасно: ваххабиты из области Неджд, завладевшие святыми местами на заре XIX века, перед тем как утвердиться в них веком позже, бессовестно разорили мечети Мекки и Медины, разбивая стены, покрытые фаянсом, унося золото и серебро, уничтожая ткани и реликвии, переворачивая памятники на кладбищах, оскверняя могилы, оставляя после себя огонь и разрушение. В их глазах всякое материальное напоминание, хранящееся в Хараме, могло вылиться в суеверие и в ересь. Так что требовалось совершенно уничтожить тринадцативековое прошлое, приношения и дары Дома Божия.

Республиканская Турция осудила этот разрушительный пыл мусульман. Будучи светской страной, она тем не менее протестовала против уничтожения святынь, которые по большей части были османского происхождения. Разграбление ваххабитами Святой земли стерло следы османского влияния, практически свело его к нулю. Поглотить память города, сгладить его историю, чтобы соединить эру Саудидов с эпохой пророка. По мнению нашего спутника Аталлы, именно здесь следует искать причину столь пристального интереса Турции к хаджу. Все происходит так, будто последователи Кемаля Ататюрка[63] негласно поощряют своих граждан, устраивая для них лучшие отели и лучшие условия для хаджа, укрепляя тем самым ощущение своего присутствия в стране. И действительно, больше всего паломников приезжает в Саудовскую Аравию с родины Ататюрка.


Исламская республика Хомейни, настроенная более радикально, публично отказывает правителям Аравии в праве располагать святыми городами по своему усмотрению. Она утверждает на все лады, используя весомые аргументы, что оба Харама и их окрестности принадлежат всей умме, а не одному государству. Иран потребовал выработать своего рода соглашение, согласно которому святыми местами управляет в том числе и тот, кто регулирует отношения между Италией и Ватиканом. Смысл соглашения в том, чтобы Мекка и Медина находились под защитой международного правового режима, способного сохранить традиционный облик этих городов. Требование Хомейни не было удовлетворено и нашло только слабый отклик в газетах интегристов. Когда же его все-таки удовлетворили, охранять было уже нечего, кроме бетонных коробок.

С террасы Харам напоминает по форме грушу, а галерея, закрывающая проход от Марва к Сафа, — воротничок. Эта конфигурация не может быть непроизвольной. Видимо, весь комплекс Заповедной мечети был перестроен без какого-либо эстетического плана, с явным намерением сделать Каабу центром постройки. Расположение минаретов или дверей — просто случайность истории. Какой архитектор осмелится озвучить очевидное: ансамбль Мекки разрознен, расположение зданий и построек абсурдно, ее украшения делают ее похожей на неуклюжий «Гранд-отель», снабженный современными удобствами.

Показательно, что арабские и мусульманские страны, ООН и ЮНЕСКО продолжают, без всякой на то разумной причины, осаждать Израиль, чтобы он не сросся еще плотнее с тканью Иерусалима и не мечтал о «двух зеницах» дома ислама — о Мекке и Медине. «Мусульмане могут посещать Святую землю, но не имеют права увидеть ее по-настоящему», — вздыхает Аталла.

Пружины этой амбивалентности мусульман по отношению к Святым местам одновременно просты и неуловимы. Обвинение Израиля кажется не столько результатом духовного невежества, сколько политической тактикой (напомним, что восстановление египетскими архитекторами мечетей Иерусалима в конце пятидесятых годов порядочно испортило третью святыню ислама, но при этом не вызвало сильной волны возмущения). Безразличие к изменениям, претерпеваемым колыбелью и могилой Мухаммеда, объясняется темпераментом мусульман, одновременно бесчувственным к материальной стороне вещей и заботящихся об их сути. Они предпочитают не витрину, услаждающую взор, а глубину, не фасад, а внутренности здания, не поверхность, а рельеф.

Понятие «историческое здание» неуместно для ислама. Камень навсегда останется камнем. Гранит, мрамор, известняк, кирпич — какая разница? Так всегда рассуждают последователи Пророка. Так, Харам всегда будет расширяться и обрастать, как ракушками, нелепыми украшениями. Речь не идет о сохранении архитектурного памятника. Исключение только Черный камень, на котором покоится космос, должен остаться на своем месте.

Со времен Мухаммеда Кааба отлично вписывается в общий облик города. Островки домов отделяют ее от площади. По улицам можно попасть к паперти. Вокруг священного куба, ориентируясь на четыре его угла, знатные семьи курайшитов собирались вместе. Алтарь города, дом в то же время — его экономические легкие, объединяющие банкиров, торговцев, менял и им подобных.

Чтобы расширить пространство вокруг Каабы, халиф Абу Бакр купил дома, прилегавшие к Хараму, и затем снес их. Его преемник Омар в свою очередь воздвиг стену вокруг Харама. Третий халиф Осман поступил так же, как Абу Бакр и его братья в Боге, уклоняющиеся от мысли продать свое святое временное пристанище; они должны были освободить Святую землю. Но в это время Харам был полностью переделан, и, как говорит Ибн Джубайр, «ему вернули прежний вид». Реставратор так ревностно относился к своему произведению, что запретил использование строительных материалов — гравия, камня и песка, взятых из «мирских» окрестностей. Дверь в Каабу сделали на уровне земли, чтобы облегчить попадание внутрь. Плита Исмаила слилась с кубическим зданием, и двор святилища расширился. Поскольку Омейяды снова одержали верх, они разрушили Каабу, итак уже достаточно пострадавшую от сирийских войск, чтобы перестроить ее, отделить лестницу, поднять ее к основной двери. Все, что касалось метаморфоз Заповедной мечети, было связано либо с природными катаклизмами, либо с катаклизмами политическими.

В 817, а затем в 823 годах делювиальные дожди принесли к обители Бога тонны грязи и камней. Правоверные в порыве энтузиазма и в надежде снискать благословение Всевышнего собственными руками расчищали площадь. С той же целью поколения султанов украшали золотом и серебром внутренние стены и дверь Каабы. Множество даров были тотчас расхищены правителями города. Те, кто желал финансировать сооружение небольшого монумента по обету или благоустроить тот или иной угол Харама, должны были, как сообщает Ибн Джубайр, заплатить двойную цену за это правителю святого города. К тому же памятная надпись должна была непременно содержать имя правящего халифа, но не того, кто жертвовал деньги.

В 1553 году султан Сулейман Великолепный (1520–1566) восстановил террасу Каабы, но жители Мекки были недовольны тем, что он разрушил стены. В 1612 году Ахмед I (1603–1617) выделил средства на полное восстановление храма. Но наводнение 1621 года повредило его и унесло памятник на месте стояния Ибрахима. Новая инициатива на восстановление исходила в 1629 году от султана Мурада IV (1623–1640). Османские власти подтвердили его заботу о святых местах ислама. Они расточали такое же внимание мечетям Медины и Иерусалима. Стены Иерусалима, восстановленные и укрепленные Сулейманом, свидетельствуют об этом.

С этого времени мало что изменилось во внешнем облике и в интерьере здания, которое в целом оставалось таким же, каким его построил Ибн аз-Зубайр в 684 году, переделали Омейяды и затем Аббасиды… Так было до прихода к власти ваххабитов. Шейх Абдель-Азиз ибн Сауд, попав в Мекку в 1924 году, испытывал лишь отвращение и презрение к фонтанам, мавзолеям и приношениям, наводнявшим Харам. Он уничтожил их все, не обращая внимание на надписи, которые говорили о различных реконструкциях или о том, что это дар такого-то или такого-то халифа, свидетельство преданности такого-то султана. Все произошло так, словно ибн Сауд пытался стереть под видом «борьбы с идолопоклонничеством» историю города. Ибо каждый камень был потенциальным свидетелем против него, каждая надпись могла однажды рассказать о его жестокости. И словно для того, чтобы предотвратить всякое посягательство на этот уникальный город, он решил сделать его подобным всякому другому простому городу.

Фабрика молитвы

Официальные саудовские гиды лишь вскользь и в исключительных случаях упоминают об османском периоде в истории Мекки, который длился с 1517 года, когда правитель признал превосходство султана Селима I (1512–1520) и до конца 1916 года, когда последний правитель Хусейн с благословения Великобритании объявил себя королем Хиджаза. Каталог с пышной выставки «Святые места Саудовской Аравии», представленный в Институте по изучению арабского мира в Париже в 1988 году, прекрасно резюмирует историю двух Харамов и масштаб преобразований, совершенных королевством ваххабитов.

Так мы узнаём, что в июне 1951 года начались работы по расширению святых мест, что подразумевало, помимо всего прочего, снесение жилых домов, стоящих у дороги от Сафа к Марва, строительство двух пешеходных переходов, еще одного этажа галереи, открытие подземного уровня и проведение водостока, отводящего дождевую воду. Количество дверей, ведущих в Харам, выросло с 19 до 64. Авторы брошюры скрупулезно подсчитали объем работ и их стоимость: «Поверхность Заповедной мечети после всех этих изменений достигла 160 168 квадратных метров, что позволит одновременно находиться внутри 400 000 верующих», то есть практически всему населению Мекки. А список королевских обещаний предполагает, что новый проект по расширению Харама увеличит его площадь до 309 000 квадратных метров, а количество паломников, которые могут одновременно находиться внутри, достигнет 605 000 человек. И это не все. Планируется строительство двух минаретов, каждый высотой 89 метров. Галерея, окружающая Каабу, будет пятиэтажной. Кажется, Обитель Бога станет напоминать огромный супермаркет. «Да это какая-то фабрика молитвы!» — возмущается принявший ислам француз. Словно для того, чтобы усилить сходство, каталог отмечает, что для того, чтобы облегчить перемещение верующих, будут построены эскалаторы, «каждый из них сможет перевозить до 15 000 человек в час», утверждается в нем. Фасад этого культурного комплекса будет «облицован мрамором и украшен символами ислама». Чтобы пуристы, страшащиеся смешения полов и фальсификации одиночного характера Дома Божия успокоились, «концепция учитывает сходство украшений с соответствующими украшениями, выполненными во время первой саудовской перестройки по расширению здания, все будет отвечать эстетике исламской архитектуры».

Наконец, «будет построена подземная стоянка для машин, что уменьшит загруженность дороги у Заповедной мечети». Да, легче будет попасть на стройку, где подъемные краны выше минаретов. Машины вгрызаются в землю, разворачивая внутренности некогда спокойной и безмятежной равнины. Легионы наемных рабочих, мусульман только по названию и по обстоятельствам, работают не покладая рук и не обращая никакого внимания на паломников. Мы насчитали три подъемных крана. Что касается грохота бульдозеров, экскаваторов и отбойных молотков, то он здесь так же привычен, как стрекотание кузнечиков в других странах. Можно, однако же, заставить замолчать Святую землю, перевернуть ее, но зато нельзя отряхнуть от пыли ее историю. Археологические раскопки вокруг аль-Масджид аль-Харама — не в аромате святости, а внутри мечети. Исследования потерпят, особенно исследования набатейских могил, находящихся на севере королевства, так же как и доисторические раскопки.


Было бы несправедливо видеть в саудовцах только хищников, сбитых с пути истинного американским материализмом, поверхностных и пагубных оригиналов. Они не единственные, для кого автотрассы и бетонные строения представляют возможность улучшить современную жизнь. Большая часть мусульманских стран безжалостно расправляется со своим историческим наследием. Масляная живопись, украшающая резную деревянную дверь мечети в Алжире, покрытые эмалью гипсовые украшения мечети Омейядов в Дамаске, мозаика, осыпающаяся со стен парижской мечети, где пустые места заполняют цементом, обилие неоновых ламп — все говорит о вопиющем пренебрежении, презрении к прошлому.

Достаточно просто открыть один из туристических гидов, которые регулярно выпускают арабские министерства информации. Иконография представлена всего несколькими образцами, и в то время, как эти государства владеют одними из самых ценных в мире археологическими находками, они стремятся надеть на себя «современную» маску и размещают в буклетах фотографии бетонных зданий, автотрасс, текстильных фабрик и молодых женщин в военной форме словно для того, чтобы забыть о старинных домах и мечетях ради стекольных заводов, о народных костюмах ради одежды из синтетики. Нам самим зачастую приходилось выслушивать обвинения от арабов, видевших, как мы фотографируем мельницы и старинные дома: «Как! Ты специально это делаешь, чтобы показать потом, какая отсталая наша страна?» И они советовали переключить наше внимание на супермаркеты или на сверкающие новые рокады.

Да, саудовцы угадали, что привлечет среднестатистического мусульманина. Он действительно поражен мрамором, отделочным гипсом и подсветкой. Он доволен, что в доме, в котором он гость, есть вентиляторы и прохладный пол. Надо видеть этих анатолийских крестьян, которые осаждают эскалаторы, чтобы подняться на террасу Харама: на их лицах читается вся гордость мира. Фундаменталистские брошюры, выпускаемые везде, от Малайзии до Марокко, и злобно нападающие на ваххабитов, «узурпаторов святых мест», тем не менее оценивают ремонт в Доме Божием как результат спорной власти на Святой земле.

Например, бывший глава мечети в Париже, шейх Си Хамза Бубакер, опубликовал в «Трактате о современной исламской теологии» рассказ о паломничестве одной алжирской студентки, совершившей хадж в 1982 году. Пример смешанного жанра. Гостья Бога говорит о «земле, где процветают наглость полицейских и взяточничество», но при виде Харама она готова упасть в обморок, ее глаза «ослеплены гармонией, величеством и волшебством» святыни. Она признается, что «за реконструкцию священной ограды… гармонию и строгую элегантность следует отдать должное властям Саудовской Аравии».

К счастью, ЮНЕСКО признало мировым наследием старые города Дамаск, Иерусалим и другие жемчужины исламского мира. Вне этой международной бдительности все относительно, и Турция — одна из немногих стран, которые поддерживают дворцы и мечети в хорошем состоянии. Даже монархическая Испания бережно относится к исламским памятникам. «Как можно осуждать раскопки Израиля в ограде третьей святыни исламского мира (мечеть аль-Акса в Иерусалиме[64]), если сами мы молчим о том, что уничтожаются следы двух первых святых мест?» — протестовали хаджи в Медине в 1986 году.

Несмотря на то что исторические памятники здешних мест находятся не в лучшем состоянии, живая плоть уммы все еще осязаема, ощутима. «И чтобы верующие были для своих близких как камни здания, поддерживающие один другой», — приказал Мухаммед, скрестив пальцы. Тело уммы — мечеть, сердца людей, ее составляющих, — воистину Дом Божий, а сообщество верующих — воплощение Харама. Великий андалусский мистик суфий Ибн аль-Араби (1165–1240)[65] утверждал, что истинная Кааба — это наша суть, мы сами. Другие мусульмане, такие как Ибн Фадль (ум. 915 г.), свидетельствовали, что, «если верующие должны прийти к камню, который видят лишь раз в год, то они должны чаще приходить в Харам своего сердца». Вистами (год смерти — 857 или 874) сказал: «В свое первое паломничество я видел только Харам, во второй раз я видел не только Харам, но и того, кому он принадлежит, а в третий раз я видел только его… Не может быть ничего печальнее и мрачнее, чем дом возлюбленного без возлюбленного». В конце концов Мекка стала символом божественного присутствия и изначальной сплоченности уммы. Изменив ее внешний облик, невозможно что-либо сделать с ее сутью.

«Западные люди, — рассуждает Аталла, — тщательно охраняют свои религиозные памятники, пренебрегая традициями или обычаями, или переделывая их, а мы оставляем нетронутыми наши каноны, но не особенно заботимся о неприкосновенности культовых мест. Западные верующие — хранители музеев, мы — хранители истинной веры».

Эстетическое и интеллектуальное наслаждение историческими памятниками и археологическими находками — удовольствие, появившееся относительно недавно, точнее, в конце XVIII века, с расцветом европейского романтизма. Только в 1794 году республиканское правительство Франции законодательно определило принципы сохранения памятников, положив начало политике охраны исторических зданий.

Отзываясь на призыв объединителя, мусульмане устремлялись в Мекку не для того, чтобы прикоснуться к камням, но чтобы прикоснуться к телу уммы; не для наслаждения архитектурой города, но из-за его атмосферы, не из-за мест, где жил пророк, но для того, чтобы вдохнуть воздух, которым он дышал, пригубить воду, которую он пил. В Мекку едут ради неба матери городов, ради ее необъятности. Не напрасно воздушное пространство «надежного города» закрыто для полетов, гражданских или военных. Откуда берется всеобщее безразличие к облику древнего дома? Не из-за его ли неуловимого, неопределимого настроения, смеси добродушия, воинственности, неряшливости, угрюмости и чувственности? Не завидуют ли ей эти новые европейские города, современные и пустынные?

Было ли у ваххабитов, решительно меняющих вековой ход истории Мекки, желание придать ей свою особую оригинальность? Коран говорит о ней как о «чистой долине», непригодной для возделывания почвы. Саудовцы, не только уничтожившие древние памятники культуры, но и вырубившие рощи, погубившие сады, росшие на улицах города, придали ему сходство с исконным кораническим портретом. Может, их ненависть к растениям и любовь к бетону — это способ сохранить природные ископаемые Мекки?


Солнце плавилось, таяло в небесах. Мягкий сумрак окутал город, и на небе проступило созвездие Волопаса. Над древним холмом Абу Кубай змеилась тонкая серебристая линия, рассвет нового дня, нашего десятого дня в Мекке. «Гляди-ка, — воскликнул алжирец, — а месяц-то не над нами, он лежит на спине, рогами вверх! Хвала Аллаху!» И действительно, месяц лежит горизонтально, наподобие тех, что закреплены на шпилях мечетей. Под фонарем на освещенных табло написано время: 19 часов и 0 часов. Час магриба, молитвы перед сном. Город камней становится городом молитвы.

Глава 12

Впечатления. Рождающийся месяц

Вот уже двадцать четыре часа мы находимся в сердце исламского мира. Ни отдыха, ни еды, ни сна, и весь наш багаж состоит из сандалий, которые мы держим в руках. Физически люди совсем измотаны, им уже больше ничего не хочется. Но в их сердцах горит невидимое пламя, согревающее их и дающее силы. Со всех улиц стекаются толпы паломников, облаченных в белые одежды. Харам наводняется безмятежным потоком народа. Можно ли совершать омовение за оградой дома? «Ни в коем случае, — отвечает полицейский из администрации по делам Харама, — здесь нет туалетов. Сам пророк — да благословит его Аллах и приветствует! — никогда не позволял устраивать здесь туалет. Если вы нечисты — лучше поскорее выйдите, с минуты на минуту прозвучит призыв муэдзина!» Действительно, традиция говорит о том, что Мухаммед, находясь в Мекке, следил за тем, чтобы «не мочиться и не испражняться внутри Харама».

Толпа «нечистых» бросается к эскалатору. Через минуту мы уже на улице, среди носильщиков. Их около сотни. Дрожа и обливаясь потом, они толкаются и перекликаются звучными голосами. На пороге дома царит невообразимый шум и толкотня. Смуглые египтяне, тучные женщины и столетние филиппинцы кажутся ошеломленными этим зрелищем, напоминающим начало восстания.

Среднего возраста араб выходит из Харама, в руках у него длинная палка. Носильщики немедленно замолкают. Человек с палкой показывает на египтянина, затем поднимает ее и небрежно опускает на голову одного из африканцев. «Это тебе, — ворчит он, — 250 реалов!» «Но, — умоляет африканец на ломаном арабском, — клиент такой тяжелый, и потом, ты ведь знаешь, нас всего четверо на одни носилки! Пожалуйста, пусть будет 300 реалов!» «Молчать! — обрывает его другой, — не хочешь нести, так на твое место найдутся десять таких работников». Носильщики сразу же опускают носилки на землю, куда усаживается необъятных размеров клиент. Носильщики заматывают голову тканью наподобие тюрбана, одновременно берутся за носилки и ставят их на головы, в то время как клиент рассыпается в хвалах Всевышнему.

«Моя очередь! Я сегодня еще ничего не заработал…» — люди толкаются вокруг невозмутимого патрона. Помедлив мгновение, тот поднимает дубинку и начинает колотить ею по осаждающей его толпе. Одного он бьет по щеке, другого — по плечу. Он бьет сильно, безжалостно, но при этом вид у него насмешливый, как у озорничающего мальчишки. Слышны крики боли. Один из носильщиков пятится: ему разбили нос. Другие, уворачиваясь от ударов, сами затевают потасовку. Возмущенные сценой насилия, мы требуем у палача прекратить избиение. Резкий удар локтем в живот — и дыхание сбивается: носильщики, потерявшие всякий человеческий облик, принимают нас за конкурентов.

Туалет. Но настолько грязный, что зайти туда просто невозможно. Сунна разрешает омовение песком и камешками, но в городе их не найти. Каждая улица, каждый тупик кишат людьми. Остается только молиться в сердце.

Мы пересекаем бульвар Короля, проходя мимо монумента Равновесия, чтобы устроиться на углу улицы Аджьяд у западной стороны Харама. Беспощадный свет гигантских фонарей заливает эспланаду, одна половина которой занята автобусами, а другая — коленопреклоненными верующими. Здесь толкаются грузовики и голуби, а ряд пестро одетых женщин подметает землю полами одежды. Движение постепенно замедляется. Хаджи сидят плечом к плечу, тесно, как зерна четок, повернувшись лицом к святыне.

Крыши дома кишат верующими. На пять минут воцаряется спокойствие и тишина, словно в мечети. Солдаты, следящие за порядком, также молчаливы и неподвижны. Они сидят в грузовиках, в руках у них рации, на коленях — ружья американского производства. Они поглядывают по сторонам, молодые, похожие на благовоспитанных детей. Кажется, на них тоже действует всеобщая задумчивость. Это солдаты из Национальной гвардии. Они выставляют напоказ значок, изображающий каску, раскрытую книгу, поверх которой нарисован огромный раскрытый глаз. Глаз Господа, книга Бога, каска светской власти.

Движение полностью останавливается. Дорога, тротуары, пороги магазинов и парковки — все пространство заполнено людьми. Сколько их, пришедших на зов муэдзина? Не меньше миллиона, по-видимому. Люди стоят на коленях на неровном асфальте. «Нечистые» вроде нас жмутся по углам. Против всякого ожидания, чернокожие мальчишки вываливаются из автобуса и склоняются в поклоне среди толпы верующих. Они радостно переговариваются, жестикулируют и смеются посередине сосредоточенной уммы, для которой дети и старики — всегда короли мира.

«Аллах Акбар!» — звучит призыв к Богу. Множество людей встают, как один человек. Город переводит дыхание, отдыхая от невидимого имама, чей металлический голос, усиленный микрофонами, сотрясает воздух. В течение четырнадцати веков — одни и те же молитвы, одни и те же смиренные жесты. «Аллах Акбар!» Толпа склоняется в поклоне, выпрямляется и снова склоняется. Передние ряды ложатся на землю, в унисон выдыхая: «Аллах Акбар!» Какое величие таится в этом общем смирении перед Всевышним! Никакой помпезности, ни свечей, ни цветов, ни подношений. Однако забавное зрелище представляют собой озорники, прыгающие между распростертыми верующими. «Аллах Акбар!» — и встает лес людей. «Аллах Акбар!» — и верующие вновь склоняются в поклоне, что со стороны похоже на накатывающуюся волну. «Аллах Акбар» — и когда паломники касаются земли лбом, мальчишки начинают играть в чехарду, перепрыгивая через людей. Оп! Раз, два, три… «Аллах Акбар!» — правоверные встают, и озорники останавливаются. Затем, когда хаджи склоняются в третий раз, эти гавроши вновь принимаются безобразничать. Судя по тому, как забавляются солдаты, глядя на них, это — народная игра. «Аллах Акбар!» — молитва заканчивается. Поток уммы изливается из сердца города и течет по улицам-артериям. «Притягательность ислама, — значительно произносит паломник-француз, — в том, что это религия для мужчин, она кажется простой, а богослужение коротким». «Богу лучше знать», — отвечает Аталла.


В закусочной нам предлагают традиционного цыпленка с рисом. Расправившись с ним, мы выходим на улицу, по обеим сторонам которой высятся отели. На первом этаже каждого из них находятся магазины, где продают всевозможный хлам, светильники, фольгу и бог знает что еще. К югу от этой части города располагается Мисфала, нижний город, густо населенный пакистанцами, которые содержат рестораны. Меню в них не отличается разнообразием: вариации на тему риса и жареный цыпленок под всевозможными соусами. Средняя цена за обед — 40 реалов. А вот и другое заведение, где все покрыто тонким слоем муки, как инеем. Кухня здесь йеменская, как утверждает управляющий. В глубокой печи сидят лепешки, посетителям подают фуль — популярное в народе блюдо из бобового пюре, приправленное тмином и оливковым маслом. В Египте и Палестине, в Судане и Иране оно составляет часть обычного рациона. Кроме того, в этом ресторане можно заказать блюда испанской кухни, например мясо-гриль и кое-что из «домашней» еды. Хлеб и бобы стоят по три реала, дружеский хлопок по плечу прилагается бесплатно.


Умма растеклась по городу. Кое-кто из паломников в страшной спешке обувается в разные сандалии: на правой ноге — голубая, на левой — красная, одна кожаная, другая — резиновая. Как отыскать свою обувь в этой горе, наваленной у выхода из Харама? Каждый просто-напросто хватает первые попавшиеся сандалии своего размера. Никто не в ущербе: обуви хватит всем. «Какая разница, — философствует учитель из Мали, — мы все идем по следам Ибрахима, по одному и тому же пути… Ценятся ноги, а не сандалии». Гостей Дома Божия обувает Китай. Повсюду продаются «вьетнамки» за пять реалов. Люди снуют взад-вперед, останавливают торговцев и пьют чай на углу улицы. Молодой человек, успевший, несмотря на юные годы, лишиться всех своих зубов, останавливается у грузовика, у зеркала заднего вида, чтобы причесаться. Толпа кажется опьяненной, потерявшей уверенность. Правоверные толкаются вокруг Харама, как бабочки у огня. Они здесь на каникулах, они свободны от семей, от родины, от всего, кроме Бога, для которого они — почетные гости. В ихраме равны и грузчик, и генерал, и садовник. Морщинистые, измятые лица, глаза, в которых светится искренняя вера. Никогда их сердца не были так близки друг к другу.

Поражающая воображение когорта тянется по направлению к северной части города. Это паломники идут к мечети Айши,[66] возлюбленной супруги Мухаммеда, расположенной в шести километрах от Харама. Процессия пересекает улицу Баб аль-умра и направляется к улице Халида Ибн аль-Валида, названную так в память об одном из самых ожесточенных противников пророка, который позже стал его верным полководцем и, завоевав Палестину и Сирию, получил имя Божьего меча (сайф аль-ислам). Молельня Айши является одной из точек, через которую проходит периметр территории, священной для уммы. Всякий мусульманин, совершающий малое паломничество, должен отправиться туда, чтобы облачиться в ихрам. Только во время большого паломничества границы Харама растягиваются до самой Джидды.

Прощальное паломничество

В марте 632 года посланник Аллаха решил идти из Медины в Мекку в сопровождении жен и родных, чтобы выполнить последнюю умру и первый и последний хадж. Он облачился в ихрам на выходе из родной столицы пятого зу-ль-хиджа и сразу же приступил к выполнению ритуалов малого паломничества. Айша сказала ему о своих месячных, из-за которых она считается нечистой и не может сопровождать его. Посланник, успокоив ее, сел на верблюдицу и обошел вокруг Каабы. На холме Сафа он спустился на землю и семь раз произнес священное «Аллах Акбар!». Те, кто были подле него, внимательно следили за каждым движением Мухаммеда, ведь его поведение во время выполнения ритуалов считалось образцом. Он оставил, наконец, покаяние и обратился к спутникам: «Отойдите от святости и приблизтесь к вашим женам!» Мусульмане возроптали против такого неслыханного нововведения, которое разъединило бы умра и хадж. Даже верный Омар отказался подчиниться и жаловался тем мусульманам, которые разделяли его точку зрения. «Но, — прямо возразил он пророку, — твои люди возлягут с женами и потом отправятся в хадж, хотя члены их будут влажными», так как разница во времени между копуляцией и возвращением к паломничеству будет незначительной. Мухаммед же надушился благовониями и был принят своим гинекеем, позволив чувственности вырваться на свободу. Выглядело это так, словно посланник Бога действовал исключительно по «велению взбунтовавшейся плоти», а не из каких-либо религиозных побуждений. Впрочем, он не замедлил признать и исправить ошибку (Коран, 2:192/196), которая требовала от совершившего ее человека искупительной жертвы. Он ввел паломничество «празднества». Выход, который он нашел своим личным склонностям, как инциденту в супружеской жизни, стал законным. Омар же, пока был халифом, под страхом смертной казни запрещал последователям пророка устраивать перерыв между умра и хаджем. С тех пор таматту в паломничестве стал рекомендуемым вариантом даже для саудовских улемов.

Айша обрела ритуальную чистоту к началу хаджа и выполнила все церемонии. Но по окончании их Мухаммед приказал ей оставить священную территорию и обновить нхрам, чтобы быть в состоянии завершить неудавшуюся умру. Женщина отправилась в местность, называемую Таним, к подножию холма, носящего то же имя. На том самом месте, где она переоделась, позже воздвигли мечеть Айши, как ориентир для молитвы. Так обозначено направление большого и малого паломничеств. Но если хадж является обязательным, то умра еще более «желательна». Это благое дело можно выполнить в любое время года, в любой час, за исключением, разумеется, периода хаджа.


Толпа напряжена. Воздух по-прежнему горяч и неподвижен. В смутной и глубокой синеве неба мигают редкие звезды. Улицы наводнены прохожими, в каждом доме, на какой ни посмотри, на первом этаже расположены магазины. Турок с женой застыл перед витриной и рассматривает бытовую технику. Алжирец ищет, где бы купить покрышки. Прямо на мотоцикле спит человек, уронив голову на плечо и открыв рот.

Бульвар Таним: беспорядочная анфилада низких домов и узких строений. Несколько чахлых деревьев немного оживляют эту архитектурную мешанину. Как и во всех арабских, мусульманских и европейских странах, на рекламных щитах красуются государственные лозунги. Так, в Марокко на глаза то и дело попадается «Аллах, родина, король», в Алжире на каждом углу выскакивает «ФНО (Фронт национального освобождения) — на защите нации», а в Сирии жителей предупреждают о том, что «дорога к революции покрыта трупами мучеников революции». В Мекке же эти слоганы носят скорее морализаторский характер: «Каждой религии присуща своя добродетель, в исламе это — стыдливость», «Уважай родителей, и ты получишь уважение своих детей» или «Мы любим друг друга и уважаем наших родителей».

Мечеть Айши

Огромное бетонное здание, отделанное гипсом, стоит на мраморном основании. Похоже на те дома, которые алжирские или египетские нувориши строят в пригородах Алжира и Каира. Задача таких громадин — производить впечатление. Они и производят впечатление чего-то среднего между кинотеатром Арт-деко и форта времен эпохи османов. Словно для того, чтобы осквернить величественный фасад здания, рядом с ним и прямо под мощным лучом прожектора поставили бочки с горючим. «Бензин и ислам, черное золото и манна небесная — вот каким двум богам служит Саудовская Аравия», — бросает сириец, глядя на это странное и опасное соседство.

Мрамор, зеленовато-желтый ковер и лакированное дерево — интерьер мечети, похожей внутри на холл дорогого отеля. Здесь никто не спит. Люди или молятся, или любуются резными панелями и арабесками. Трое улемов-правоведов неопределенного возраста с отсутствующим видом восседают на табуретах среди этой восхищенной и пораженной толпы. Они слепы, их взор не смущают женщины, и тьма, в которой они пребывают, идет на пользу их сосредоточению. В исламе потеря зрения — это несчастье, стяжание религиозного знания — долг, а сочетание того и другого — божественная милость. Три шейха отвечают на почтительные вопросы паломников.

Тунисец бросается к ногам одного из слепцов, обнимает его колени, хватает его руку и прижимает ее к своей щеке. «Чего ты хочешь?» — спрашивает его невозмутимый лекарь. И несчастный рассказывает ему о своей беде. Его брат за десять лет брака так и не услышал детского смеха в своем доме. Кроме того, он страдал от острой почечной недостаточности. Один из его друзей, христианин-француз, предложил отдать ему свою почку. Операция прошла успешно. «Ну да, — замечает улема, — пророк привечал христиан!» «И вот, — продолжает, всхлипывая, тунисец, — вскоре после операции у брата родился сын. Но он хочет знать, его ли это ребенок или того друга, который отдал ему почку». — «Куда ты суешь свой нос, сын мой? Вы, магрибцы, всегда путаете почки (кляви) и яички (гляви). Ну конечно же, это его сын!»

На колени падает ливиец. У него своя драма. Год назад умер его брат, оставив бездетной вдовой свою молоденькую жену, и ливиец женился на ней, как это велит закон мусульман. Так в чем проблема? В том, что у покойного был роскошный гардероб. Можно ли пользоваться им? Ответ: «Европейской одеждой — да, традиционной — нет, так как умерший в ней молился».

Марокканца, иммигрировавшего в Бельгию, преследуют бесы. Он совсем не употребляет алкоголь, он регулярно молится, но все равно дьявол нашептывает ему в ухо страшные вещи. Вот, например, направляясь в аэропорт, чтобы ехать в Мекку, он сидел за рулем машины соседа, который сопровождал его. Уже подъезжая к аэропорту, он врезался в столб и помял крыло. В этот момент он услышал голос: «Неплохо, неплохо! Вот тебе за то, что не пьешь пиво и читаешь молитвы!» Лицо имама передернула гримаса. Похоже, дело серьезное. Но и его можно решить. «Не садись больше за руль, а то сатана до тебя в конце концов дотянется», — решает почтенный знаток ислама.

Дрожащий старик, женщина с зобом, мешком свисающим с ее шеи, молодая пара сенегальцев… Какие вопросы мучают их, что их преследует? Аллах знает.


Возвращаемся в Харам. Народу там не убавляется. Солдаты, охраняющие территорию, тоже не знают отдыха. Торговцы продают расчески, четки, пластмассовые гранаты, Коран и теннисные ракетки. Ничего не меняется под полумесяцем Мекки. Среди носильщиков по-прежнему происходят потасовки, толпы верующих по-прежнему склоняются в молитве на своих ковриках, так же дружно поднимаются и вновь склоняются. Издалека кажется, что растекается разбитое яйцо.

Туннели, связывающие Заповедную мечеть с долиной Мина, неузнаваемы. Сейчас это целые кварталы, в каждом из которых помещается население целого Каира или Карачи, и восточный базар, по площади равный Дамаску или Алеппо. Мириады паломников, прижатые к стенам, теснятся в подземных галереях. С наступлением ночи эти переходы превращаются в термитник, населенный кланами и семьями. Их вещи брошены как попало, но с таким расчетом, чтобы отгородить свою «вотчину». Полуобнаженные афганцы спят на ковриках или на журналах, женщина укачивает малыша и одновременно умывает второго ребенка, поглядывая на струйку дыма, тянущуюся от сигареты, которую курит отец. Старая алжирка кладет сандалии на корзину, чтобы те высохли. Мужчины дремлют, положив на живот сумку или чемодан. Женщины зевают. Какое-то семейство ужинает неизменным цыпленком с рисом, а вода для чая кипит на переносной газовой плитке. Каждая группка людей кажется настолько погруженной в собственные бытовые дела, словно их разделяют невидимые стены, и общается только со «своими». Вот алжирец, растянувшийся на куске картона, положив голову на кипу вещей, листает журнал. Его соотечественники или пожевывают папироску, или потягивают минеральную воду, или едят маленькие бисквиты. Вон тот господин, опершись на локоть и скрестив ноги, отхлебывает чай и задумчиво-философским взглядом окидывает осаждающую его со всех сторон умму. Самый беззаботный человек в мире. Он должен сознавать, что сейчас является соседом Бога, что его грехи будут прощены, что его ждут дети, чтобы вместе с ним отпраздновать его хадж, — он должен быть переполнен этим предвкушением. Африканец спит, положив правую руку под обнаженный живот. Столетний индиец с сигаретой в зубах, пыхтя, надевает свой грыжевой бандаж.

Женщина спит рядом с мужем. Их тела укрыты, но все же гармонично и изящно вырисовываются под тканью. Она предусмотрительно отвернулась от него, но что-то неуловимое в позах указывает на нежность, связывающую их. Неподалеку бреется, насвистывая веселую мелодию, одноногий мужчина. Воздух наполнен смесью шафрана, жареного мяса и мусора, в изобилии валяющегося между «домами». Каждый выбрасывает отходы за «дверь». Нас приглашают выпить чаю и предлагают конфет. Чтобы сделать обстановку совсем домашней, семьи прикрепляют на стену туннеля, одновременно служащую им стеной «комнаты», плакаты с изображением Мекки и Каабы.

Сколько их в этом подземелье? Аталла предполагает, что не так уж много, и у него есть план, чтобы их подсчитать. Но чтобы снова вернуться сюда, нужно сначала выйти на поверхность и вдохнуть свежий воздух. На сотом шаге остановиться, повернуться и медленно выйти, считая тех, кто живет в коридорах. Сказано — сделано. Результат ошеломляет: только в первой сотне метров от входа расположились более 600 паломников. Каждый туннель тянется примерно 800 метров, значит, «детей подземелья» здесь от четырех с половиной до пяти с половиной тысяч. Но жизнь здесь кипит, несмотря на скученность и духоту. Исламу всегда было присуще умение властвовать над преходящим, получать удовольствие от созерцания камней, справляться с человеческим горем — этих свойств достаточно, чтобы преобразить бедность и посредственность. И в этих жалких пещерах мы обнаружили больше благородства, тонкости чувств и искренней веры, чем в лучших кварталах Мекки.

Арабское кафе, в котором нет ни кофе по-арабски, ни «экспрессо» — только Нескафе, именуемое здесь нускафв (полукофе). Стандартное кафе — это ряд металлических столов и стульев и два внушающих жалость йеменца, кипятящие воду и раздувающие жар в печке, предназначенной для наргиле. В чае плавают молочные пенки и кусочки заплесневевшего табака. Уже полночь. Проезжает автобус, и мостовая гудит под его колесами. Фантасмагория, карнавал, начало и конец восстаний. Муравейник, погруженный в свет, оглушенный шумом, отупевший от зноя, украшенный дешевой мишурой.

Посетитель забывает на стуле свои газеты: среди них — ежедневная «Ан-Надва», названная так в честь старинного совета города. В ней говорится о прибытии премьер-министра Турции Тургута Озала с супругой и о его остановке в Джидде, где состоялась встреча с «Ахмедом Уаджи, членом постоянного Исполкома Конгресса китайского народа, вице-президентом исламской ассоциации Китая». В присутствии 1200 паломников-«коммунистов» он заявил, что «мусульмане должны благодарить Бога за то, что Он дал верующим такое государство, как Саудовская Аравия, которое заботится об их нуждах и облегчает им выполнение ритуальных обязательств». Какой реванш взял Мухаммед у Ататюрка и Мао Цзэдуна! В статье, помимо всего прочего, говорится о и том, что президент Бангладеша, генерал Эршад, также приглашен в Мекку. Король Фахд собирался сделать Мекку и Медину «жемчужинами мира».

В другой ежедневной газете Джидды, «Указ», носящей название знаменитой доисламской ярмарки, есть страница на французском языке, которой посвящена шейху Ибн Баззу и напоминает о запрете на ввоз в королевство книг и «публицистических памфлетов» под страхом сурового наказания. На четыре колонки крупным шрифтом тянется: «Пытки, убийства и конфискации — разменная монета Ирана».

В забытой стопке имеется и «Ар-Рабия» — ежемесячник Лиги ислама, основанной в Мекке в 1962 году и до сих пор находящей здесь прибежище. В этом номере следует особо отметить репортаж, рассказывающий о «геноциде», начатом благотворительными христианскими миссиями в Черной Африке. «Как я хотела бы, — вздыхает руководитель женской группы Комитета по спасению ислама, созданного в 1978 году, — увидеть мать-мусульманку, из собственных рук дающую пищу правоверному сироте, а не оставляющего его на попечении монашенки». В статье также говорится и о том, что религиозная ассоциация Бельгии выслала из страны 32 000 детей правоверных, лишившихся родителей, что Швеция хочет приютить 30 000 ливанцев, что доставило израильтянам в Южном Ливане столько радости». Лига, более драматичная по содержанию, пишет о том, что верующие, находящиеся на грани между бедностью и нищетой, едва не умирают с голоду, что в странах Юго-Восточной Азии 12 миллионов мусульман отреклись от своей веры… Согласно проведенному опросу, виноваты во всем этом христиане, наживающиеся на голоде уммы, на слезах ее детей и на стонах ее больных.

Час ночи. Радио играет благопристойную мелодию, в новостях объявляют, что пятница станет днем великого собрания «нации Мухаммеда», что суббота — день бегства в пустыню, а воскресенье — день остановки на горе Арафат… Истинное путешествие, на самом деле, еще не началось. Нужно позаботиться об усталом теле, как следует поесть и поспать. Но как противостоять этому волнению, которым все охвачены, этому неистовому очищению плоти и души, этому покою, который баюкает колыбель «лучшего из людей»?

Вслух говорят, что святой город — одна большая мечеть, но шепотом прибавляют, что это еще и рынок. Ночью же он становится спальней. На тротуарах, на автобусных остановках, на площадях и в мечетях, на скамейках и прямо на земле под звездами — всюду спят тысячи людей. Вот темная улочка, засыпанная мусором. Самое походящее место для головорезов, но именно здесь спит пожилая пара и множество детей, а местные коты дерут глотки, выясняя отношения и ухаживая за дамами сердца. Некоторые паломники спят с еще не погасшей сигаретой, зажатой в пальцах, другие устроились на спине или на животе. На каменной террасе храпят во всю мощь несколько африканцев. Военные автомобили и полицейские на мотоциклах бодрствуют над ними.


Холл отеля — настоящий базар. Администрация свалена с ног глубоким сном. В углу возникает маленький блошиный рынок. Продают одежду, прочие шмотки и бритвенные лезвия. Продавец — озлобленный алжирский студент из мекканского университета богословия. Зачем он работает? «Для ислама и для его пропаганды». И словно для того, чтобы избежать дальнейших расспросов, он добавляет, что торговля остается одним из основных средств в распространении истинной веры. Он, например, продает здесь журналы своим соотечественникам, во-первых, чтобы заработать немного денег, но главным образом для того, чтобы наставлять своих братьев в вопросах догм и ритуалов. Первыми «облагодетельствованными» этим гуру семинарии и базара становятся мужчины, которые топают ногами, выражая нетерпение. Неистовый разносчик знаний об исламе убеждает их в том, что, если они не удалят полностью волосы с тела и особенно не побреют подмышки, их хадж будет стоить не больше, чем «гнилая луковица». Заросший бородой старик, подросток с гладкими, как персик, щеками выстраиваются в очередь, чтобы купить бритву. Но на самом деле их наивная тревога вызвана той беспощадной борьбой, в которой принимают участие и иитегристы из некоторых стран. Они занимаются исключительно осуществлением политического контроля над паломниками, уделяя мало внимания его религиозной составляющей. Они успешно используют маски бродячих торговцев для осуществления своих намерений — вербовки сторонников. Эти люди ведут с покупателями беседы на религиозные темы, делятся советами по выполнению того или иного обряда, сопровождают паломников, когда те идут на рынок, снабжают их лекарствами, если в этом возникает необходимость. Но кто осмелится запретить паломнику вести со своими собратьями по вере беседы о религии, да еще на пороге Дома Божия? Хотя Саудовская Аравия, вероятно, в курсе о деятельности этих партизан. Злые языки говорят даже о том, что правительство принимает в этом участие. Ибо наш знаток ислама — стипендиат королевства; если ему верить, стипендия составляет всего 800 реалов (немного больше, чем получает дворник из Шри-Ланки), но живет и питается он в университетском городке.

Вот юноша, стройный, гибкий, с темной кожей, излучающий свет и радушие. Он здоровается со всеми подряд, улемом — имамом крупного французского города. Связан ли он с парижской мечетью? Он не хочет об этом говорить. Почему бы ему не исламизировать сначала арабскую молодежь Франции перед тем, как заняться укреплением набожности паломников? Потому что, как он считает, с этой молодежью уже нельзя ничего сделать: «Это вопящее стадо сумасшедших и неудачников, питомник старых дев и старых юнцов», — цедит он, сжимая кулаки. Каковы же отношения с саудовцами? Они непросты: «Нам нечего дать. Они пришли посмотреть на нас, нам выплатили 50 миллионов старыми. Вот и все!»

«Эй, там! Пойдем пить чай! — кричит нам через улицу один из соседей по комнате. Он подходит к нам и шепчет: «Не говорите с теми людьми… Видите, прямо за ними, у лифта, стоит человек? Это агент алжирских спецслужб. Чего доброго, заподозрит, что вы симпатизируете этой группе». Как же он догадался, что это стукач? Да что вы! Он столько раз совершал хадж, он даже как-то раз подружился с «офицером», и тот взял и представил ему своих ищеек. Выдумщик, шпион или невменяемый? Неизвестно.

Комнату до сих пор сотрясает гудение вентиляторов. Паломники так же ждут в очереди, чтобы попасть в туалет. Верные слуги традиции, они прихорашиваются, следуя указаниям и советам «знатоков ислама», которые на этот раз продают им мыло, маникюрные ножницы и хну. «Бог есть красота, и он любит красоту», — цитирует кто-то хадис, который большинство ханжей предпочитают игнорировать, потому что тем самым пророк оправдывал ухоженную внешность мужчин своего времени, начиная с себя самого. Крохотная комнатка превращается в салон красоты. Старый кабил подрезает ногти на ногах и расчесывает свою бородку. Иммигрант из Авиньона торжественными жестами, как при посвящении в масонскую ложу, накладывает на макушку соседа зеленоватую припарку из хны, этой «райской пыли». Другой яростно чистит зубы зубочисткой сивакам, палочкой, изготовленной из стебля арака — дерева с колючками, которое растет повсюду в Йемене. В руке у него бутылка с водой, чтобы прополоскать рот, если, паче чаяния, туалет так и не освободится. Полицейский в отставке, страшно гримасничая, выдирает пинцетом лишние волоски из бровей. Затем маникюрными ножницами подравнивает брови и усы, и в завершение проходится по ним специальной расчесочкой. Выглядит все это очень забавно. Вот люди, гордящиеся своей мужественностью и силой, но в то же время тщательно ухаживающие за своей внешностью с помощью массажа, прибегающие к эпиляции и в повседневной жизни обрызгивающие духами даже туфли и носки. В исламе кокетство и вера — дело, касающееся, прежде всего, мужчин. Еще Тирмизи (ум. 892),[67] составивший шесть сборников хадисов, говорил, что у Мухаммеда было четыре привязанности: страстность в браке, зубочистки-сивак, использование духов и хны. Если же все это касалось женщины, то она считалась либо проституткой, либо святой недотрогой.

Надо сказать, что «хороший образец» тщательно заботился о своем внешнем виде. Его выбор женщин и ароматов был всегда утонченным. Он пользовался, согласно традиции, разными видами эссенций, за ним всегда оставался благоухающий шлейф. Близкие видели, что он тщательно умащает волосы и бороду.

Одежда Мухаммеда также была пропитана ароматическими веществами. Из-за этих привычек его, бывало, принимали за торговца духами и маслами. По пятницам посланник сжигал у мечети в Медине сандаловые дрова и возливал на них бальзам, принесенный ему архангелом Гавриилом. Эту практику отметили и античные ученые Запада. Отец истории Геродот (484–425 до н. э.) писал, что «Аравия распространяется, подобно божественному аромату». В связи с этим даже появилась легенда. Долгие века Запад считал Аравию чем-то вроде аптеки, где производятся ароматические вещества и духи, которыми она обеспечивает весь мир. Римский поэт Катулл (87–45 г. до н. э.) и Пьер Лоти (1850–1923), поколения историков и прозаиков, отразили в своих произведениях образ Аравии и населявших ее людей в благоуханном облаке пустынной растительности.[68] На самом же деле только одна часть полуострова занималась производством ароматических веществ, прежде всего кассии. Но зато через нее из Персии, Индии, Дальнего Востока и Африки везли золотой порошок, слоновую кость, китайский шелк, меха, пряности и опьяняющие вещества, так популярные в древнем мире. Арабы установили монополию, которою так страстно желали в античности, на перец и другие редкие товары. Стоянки в Йемене делили драгоценные караваны, обеспечивающие редкими вещами и драгоценностями все Средиземноморье. Мекка, особенно во времена пророка, была важным этапом на их пути. В землях арабов мирра, нардовое дерево, кинамон и алоэ стоили гораздо дешевле.

Иногда отношения мусульман к благовониям становятся казуистикой. Так, при принятии ихрама запрещено использовать некоторые ароматические вещества, например те, в которые входят «женские» компоненты: шафран, камфара, мускус, амбра, алоэ и т. д. А вот «мужские» запахи, такие как жасмин и роза, напротив, разрешены. Комментаторы Корана всегда ссылаются на пример Мухаммеда, пропитывавшего маслами волосы и бороду и навещавшего своих жен перед тем, как принять ихрам. Говорят, что его мужская сила была подобна силе 30 человек. Кроме того, устанавливают тонкие различия между запахами, могущими осквернить состояние ритуальной чистоты, и запахами, которые не несут никакого вреда. Рекомендуется, например, вдыхать запах яблока, лимона и даже полевых цветов. Но гвоздика, лавр, нарцисс, базилик, фиалка и мелия вызывают споры среди ученых улемов, так как они используются в разнообразных целях: из них получают ароматические эссенции, но из них же получают лекарства и красители. «Безопасно» ли дышать ароматами, плавающими в воздухе парфюмерного магазина, облокачиваться на пропитанную духами подушку, пожать руку человеку использующему благовония? Вот вопросы, которыми задаются многие мусульмане. Но во всяком случае, если не считать уже оговоренных запретов, использование духов и масел соответствует положениям ислама: ведь это приближает верующего к «модели».

Ограниченное использование благовоний и бальзамов христианами и иудеями имеет своим происхождением, вероятно, мусульманский предрассудок, широко распространенный среди слоев уммы, незнакомой с «людьми Писания».

Мусульмане часто наделяют последователей Моисея и Иисуса определенными человеческими качествами, помимо явных недостатков, но также они считают их нечистоплотными и даже «неприятно пахнущими». «Неверные» точно так же думают о мусульманах, но это их мнение обладает религиозной коннотацией. «Евреи и христиане не красятся, это отличительная черта, по которой узнаете их», — говорил Мухаммед своим последователям.

Спальня. Гигант с пышными усами, похожими на велосипедный руль, сурьмит веки, а француз терпеливо держит перед ним небольшое зеркало. Аталла выливает на себя бриллиантин и одеколон. В коридоре слышится чей-то крик: «Во всем городе кончились бритвенные принадлежности!» «А бриться-то как?!» — с тоской отзывается другой голос. Бриться необходимо. Но где? Кабинки туалетов засорены и замусорены. «Пойдем спать, а завтра Аллах покажет нам выход из этой ситуации», — басит бородач, глядя на нас из-под сильно накрашенных век.

Нужно ложиться, не обращая внимания на шум, поднимающийся на всех этажах, несмотря на раздражающий скрежет затупившихся лезвий, которыми соседи пытаются побрить в полной темноте подмышки и лобок. Некоторые правоверные так переживают за качество своего хаджа, что темнота их ничуть не смущает, не смущает их и опасность порезаться в самом неподходящем месте.


«Аллах Акбар!» — начинается призыв к утренней молитве. «Молитва лучше сна!» — взывает к верующим муэдзин. Сосед дружески пихает нас ногой: «Поднимайтесь, лежебоки! Вы приехали пожинать урожай добрых дел или дрыхнуть? Ну, ну, давайте!» Эта грубоватая манера вмешиваться в дела другого человека — основа мусульманского способа жить. У верующего нет «своего собственного» тела, он — часть уммы. Без нее же он подобен человеку, обутому в одну сандалию. Если даже тайно делать со своей жизнью и телом что хочется, то в обществе все равно придется вести себя согласно общепринятым правилам и нормам, иначе это поставит под угрозу благополучие целой группы людей. Откуда этот долг вмешиваться в чужую жизнь, что лежит на каждом мусульманине, это право следить за другими? Каждый должен наблюдать за поведением другого, возвращать его на путь истинный всеми средствами, включая и рукоприкладство.

Совершить омовение в отеле не представляется возможным. Может, в окрестностях Заповедной мечети повезет больше. Легкий ветерок пролетает по улице. На обочине дороги ждут часа отправки вереницы грузовиков, фургонов и автобусов. Небо бледно-голубое, но розовая волна уже набегает на него с краю. Все приглашенные облачены в специальные одеяния. Они надушены, волосы оттенены хной, глаза подведены, десны и губы (так же как ладони и ступни) выкрашены охрой с помощью сивака или другим традиционным подобием зубочистки. Увы, они похожи на жиголо, однако сами весьма довольны собой. «Ты просто великолепен, тебе очень идет рыжий цвет волос и сурьма», — восхищается алжирец своим другом. Другой паломник приводит в замешательство спутников: только сейчас они обнаружили, что он носил парик. Сейчас он гордо идет по улице, а его лысина сверкает едва ли не ярче солнца. Пророк запрещал носить накладные волосы даже женщинам. «Те из женщин не вдохнут аромат рая, — предупреждал он, — кто носит открытую одежду, чья походка лишена скромности, кто воздвигает на голове горб, подобный горбу верблюда». Последнее определение является намеком на традиционные прически, набитые паклей для придания им объема. Пророк не бросал слов на ветер. Верующие не носят украшений напоказ, они молчаливы и робки и кажется, что они не имеют никакого отношения к хаджу.

Мы направляемся к Хараму. С нами идет группа высоких и худых афганцев, двигающихся торжественной процессией. Их бороды пылают, как «кустарник, охваченный пламенем», по выражению Хасана ибн Сабита,[69] любимого поэта Мухаммеда, а волосы — настоящая радуга, в которой цвета варьируются от огненно-рыжего до пепельно-серого. Это партизаны, они вернутся на фронт джихада после того, как покончат с этой святой войной — паломничеством. Двое из них инвалиды — у одного нет руки, у другого — ноги. Они носят протезы, это разрешается традицией, знающей историю о спутнике пророка, потерявшем нос во время битвы. Ему изготовили недостающую часть тела из серебра, но плохо затянувшаяся рана нагноилась, и посланник Бога посоветовал ему сделать золотой нос.

Все юные жители Мекки яванского происхождения предлагают своим соотечественникам, прибывшим издалека, сладости. Хрупкие, с искрящимися глазами, мальчишки суетятся вокруг клиентов, всячески демонстрируя свой товар. Рядом с ними бесчисленная армия слепых, горбунов, прокаженных и прочих убогих знаменует своим присутствием близость Харама.


Молодой человек пытается развязать охапку веток аракового дерева, чтобы сделать из них сивак. «Для чего он?» На этот вопрос юноша отвечает: «Не знаю. Просто это сунна». То есть привычка Мухаммеда и ей нужно следовать. Правоверные торопятся приобрести священные зубочистки. Алжирец покупает целую связку, чтобы раздать их родственникам и друзьям, а может, чтобы перепродать. Сивак — обыкновенный кусочек дерева, конец которого обструган в форме пинцета. Пользоваться им нужно строго в соответствии с правилами, которые дал Мухаммед: «Чистите зубы по их ширине», так как по длине, сверху вниз, их чистит дьявол. Как свидетельствует Айша, сам пророк чистил зубы каждый день, вплоть до своего ухода из этого мира.


В дверях Заповедной мечети суетится народ. Многие не смыкали глаз этой ночью. Босоногие солдаты стоят на страже порога Дома Божия, в одной руке сжимая четки, в другой — автомат. Мы, как положено, переступаем порог правой ногой, ибо «когда приходит день пятницы, ангелы стоят у каждой из дверей мечети и записывают правоверных в порядке их появления». Итак, мы в списке. Сегодня умма одета в униформу: ихрам, маленький коврик под мышкой, зонтик, вьетнамки, сивак и макияж… «Боже, они похожи на солдат во время военного сбора», — замечает один француз.

Как ни странно, матаф не так переполнен, как этого можно было бы ожидать. Может, паломники еще спят? Или, может, они стали жертвой дьявола, как об этом говорил Мухаммед: «Когда вас сзывают на молитву, нечистый портит воздух и заглушает призыв»? Многие, скорее всего, ждут своей очереди в туалет, чтобы совершить омовение. Пятничная молитва, освящающая органическое единство уммы, является основной. Мусульманское название этого дня, аль-джума, заключает в себе целую программу: слово происходит от арабского корня, значение которого многозначно. Это и «мечеть», и «сбор», и «толпа», и «религиозная община», и «сжатый кулак», и «соглашение», и «слияние», и «союз полов». Понятно, почему основатель ислама обрушивал громы и молнии на головы тех, кто оставался дома в день воссоединения: «Именем того, кто держит в своих руках мою жизнь, я хотел иногда повелеть принести дров для костра и, когда принесут их, созвать людей на молитву и назначить человека руководить ею, а самому вернуться и предать огню жилища тех, кто не присоединился к молящимся».

Глава 13

Скопцы мечети

Круг тавафа медленно сжимается. Он больше не напоминает спираль, закручивающуюся вокруг Каабы, которая теперь окружена сидящими мужчинами. Женщинам не разрешается молиться рядом с ними, это запрещено традицией, полагающей, что поза молящейся женщины является вечным источником «дьявольского искушения». Самые стойкие паломники расчищают себе путь локтями и пробираются в первые ряды, как это предписывает хадис. Молящиеся, повернувшиеся лицом к Каабе, составляют «грудную клетку» ислама (садр аль-ислам). Нам удается занять сидячие места в третьем ряду от Каабы. Это не так уж плохо. Во время матафа свободного пространства между нами и Харамом становится все больше.

Неожиданно пестрая нить, состоящая из военных и людей в роскошных традиционных одеждах, отделяется от клубка паломников и тянется к лестнице Исмаила. Это — охрана имама. Молитвой руководит красивый мужчина лет сорока, с суровым лицом и отрешенным видом. Африканец из числа его сопровождающих расстилает у подножия Каабы ковер, а военные устанавливают на нем микрофон.

Пока имам идет к микрофону, солдаты приседают, чтобы лучше увидеть весь матаф. Чернокожие иностранцы в мягких и блестящих белых костюмах выравнивают ряды паломников, не скупясь на проклятия и щедро раздавая удары палками. Верующие, закончившие обход Каабы и торопящиеся обнять «правую руку Аллаха», оттеснены с брезгливой грубостью назад, к «женской ссылке» (хасарат аль-харим) — месту, приготовленному на паперти специально для женщин.

Кто эти люди, словно сошедшие со страниц «Тысячи и одной ночи» или с персидской миниатюры? Они ступают важно, вразвалку. Паломники бросаются к их ногам. Индиец хватает руку старшего из этой группы и страстно ее пожимает. Объект поклонения вяло отстраняет своих кудахчущих обожателей. Сияющий турок торжественно подносит к губам полу платья одного из небожителей. Все они — чернокожие или мулаты, на всех одинаковые длинные белоснежные туники, перетянутые поясами, фиолетовые, зеленые или коричневые фески, перевитые муслиновым шнуром. У них отупевшие, безволосые и одутловатые лица, расплывшиеся тела, неуклюжие движения, выпуклая дряблая грудь, полные бедра и руки. Их приближение вызывает столь любезное Фрейду «странное волнение».

«Почему вы так одеты?» — осмеливаемся мы обратиться с вопросом к одному из них. «Ну и невежда! — дрожа от негодования, отвечает тот. — Ты бы лучше узнал сперва, что значит мой головной убор!» И он показывает пальцем на фиолетовую феску, на которой коричневым кашемиром вышито павлинье перо. «Это мое звание!» — поясняет он. Действительно, фески его спутников лишены этого украшения и по цвету они отличаются от поясов. Это такой порядок? Для чего он? «Чтобы отделять мужчин от женщин перед Харамом», — следует ответ, произнесенный с необыкновенной важностью. Эти люди безобидны, но они производят ужасающее впечатление. Не евнухи ли это, те, что в течение веков жили в Заповедной мечети и у могилы пророка?

Сложно сказать, хоть мягкие черты их лиц и напоминают лица скопцов Китайской империи или Османов с фотографий старых номеров «Иллюстрасьон». Кроме того, Саудовская Аравия отменила рабовладение в 1962 году. Но полицейский шепчет нам, что это на самом деле евнухи в своей особой одежде, это собрание ага, которым руководит старейший из этих людей, шейх с павлиньим пером на феске.

Евнухи? Древние стражи гарема отныне охраняют Харам. Еще более невероятным кажется то, что присутствие этих «поврежденных» людей, оживление окружающих их паломников, почтение, которым они окружены, не вяжутся с истинным положением дел; пресса закрывает на него глаза, последние труды о паломничестве слащаво и мимоходом упоминают об этих несчастных калеках. Мы говорим с нашими соседями об отвратительной реальности, и они застывают, как статуи. «Аллах Акбар!» — начинается молитва. «Аллах Акбар!» — она заканчивается.

Выходы из Мекки кишат торговцами, которые словно вылезают из-под земли и просачиваются сквозь стены. Они не принимают участия в общей молитве, предпочитая затаиться под мостами или у домов, чтобы затем наброситься на жертву, когда бдение закончится. И люди, часто не успевшие еще прийти в себя, машинально покупают то, что суют им в руки: ножи, шампунь, наборы ложек, помаду для волос.

Скопцы выходят последними. Они направляются к бедному кварталу Мисфала, грубо отпихивая паломников, становящихся у них на пути, чтобы почтительно их поприветствовать. Мы нагоняем одного из них у двери, где его ждет другой чернокожий, бородатый и флегматичный. С заговорщическим видом они обмениваются несколькими фразами на резком и гортанном наречии. Они говорят на амхарийском языке, распространенном в Эфиопии.

И действительно, благочестивый евнух, весь покрытый крупными каплями пота, сообщает нам, что он и его спутники — эфиопы из провинции Волло, расположенной к северу от Аддис-Абебы, страны кочевых племен афаров. По очереди, с глуповатым или пристыженным видом, не глядя нам в глаза и прибегая к двусмысленностям, они рассказывают нам свою историю.

В том краю, где они выросли, существует обычай кастрировать захваченных в плен врагов. Английский путешественник Уилфред Тейзигер[70] подтверждает совсем недавнее существование этого варварского обычая в середине XX века, отметив, что слава вождя этого племени «зависела от количества убитых и искалеченных им воинов. Чтобы поддержать ее, необязательно было приканчивать врагов, достаточно было отрезать им половые органы и собрать «коллекцию». Жертвами этой жестокости становились чаще всего не воины, а подростки и дети. Большинство из них погибали, выживали единицы. Среди них оказался и наш собеседник. Как он попал в Мекку? Его страна всегда отправляла в святые места стражей-кастратов, если, конечно, их родители были согласны. Это не столько проявление религиозности, сколько традиция. Их соотечественники-христиане, такие же «испорченные», как они, обычно поют в хоре местных церквей.

Евнух идет дальше и назначает нам рандеву, чтобы «поговорить в более спокойной обстановке».

Теперь на нем обычная джеллаба, кефия на голове, и он курит сигарету. Вот другая версия его жизни. Этот человек добровольно согласился на кастрацию, чтобы полностью посвятить себя служению в Доме Божием. По его словам, в его стране операции подобного рода проводят священники-копты. Ни анестезии, ни антисептиков не предусмотрено. Они орудуют раскаленными добела ножами.

При аль-Масджид аль-Харам в Мекке было 17 евнухов, в Медине — 19. Их делили на три категории. В Мекке главным был шейх, некий Мухаммед Расул (полный тезка пророка). Те из них, кто стоял на вершине иерархии, получали значительную зарплату: 7000 реалов в месяц. «Середняки», такие как наш собеседник, — 5000 реалов, а самая низкая зарплата — «всего 3000 реалов» — у тех, кто находится на нижних ступенях лестницы. Трое из них были женаты, остальные обзаводились прислугой. Традиционно они устраивались в квартале Мисфала, где в их собственности находились хорошие дома. Средний срок их жизни — сорок лет. Наш собеседник, который так охотно рассказывал о своем жизненном пути, отпраздновал тридцать восьмой день рождения. Его привезли в Мекку в 1965 году, спустя три года после отмены работорговли эмиром Фейсалом. Тогда ему было семь, и он уже был кастрирован.

Оскопляют ли детей в самом городе? Нет, насколько ему известно. Есть ли евнухи, которым платят, среди богатых граждан? «Может, есть, а может, и нет», — задумчиво покусывая губы, отвечает наш ага. В чем состоит работа евнухов при Хараме? «Мы следим, чтобы мужчины молились отдельно от женщин, мы готовим имаму коврик для намаза, мы смотрим, чтобы как сыновья, так и дочери Адама не заходили за священную ограду». Когда это происходит? «Да каждый день!» — отзывается страж. Единственная возможность отделить людей одного пола от другого — создать третий, частично совмещающий в себе оба. Чудовищное создание прислуживало закутанным в чадру и прозрачные покрывала женщинам в «стране без мужчин».

Чем они занимаются помимо своей работы? Ничем. Они живут вне общества. После окончания молитвы они закрываются в своем доме, ожидая следующего призыва муэдзина. Они оторваны от родины, у них нет детей, они — нелепые и пугающие призраки. Здесь боязнь кастрации перестает быть концепцией фрейдизма. Она становится явной и яркой реалией. Для родителей же их искалеченные дети по-прежнему остаются любимыми и дорогими. Каждый год они на несколько недель приезжают к ним, и это событие празднуют как появление родственников из самой Америки. Часто скопцы даже содержат свою семью. Впрочем, в этой стране во все времена родители, не имеющие средств к существованию, соглашались на кастрацию своих сыновей, чтобы затем определить их в церковь, в мечеть или в гарем.

Скопцы в истории

Кастрация — обычай, который не может относиться только к истории ислама. Он так же древен, как многоженство и желание сильных мира сего единолично пользоваться своими женами. С античных времен Эфиопия отправляла евнухов в Мекку. В Библии мы встречаем упоминание о скопце из Эфиопии при дворе Седекии, последнего царя Иудеи (598–587 годы до н. э.). Но обычай калечить детей мужского пола относится к еще более древним временам. Кастраты были и в Египте (Быт. 37:36; 40:2 и т. д.), где остались статуи, изображающие тучных и грузных людей, и в Ассирии, где скопцы занимали высокие посты, в том числе и в армии. Также они составляли часть королевской свиты и принимали участие в священных церемониях. Некоторые писатели античности утверждают, что легендарная царица Семирамида, правившая Вавилоном в IX веке до н. э., держала при дворе евнухов, а Геродот рассказывал то же самое о персидских царях.

Что касается иудейского мира, то Яхве сам объявил, что сыновья Иудеи будут отправлены в Вавилон, где станут придворными евнухами (Исайя: 39;7). Хотя официально закон запрещал увечить людей и даже животных, пророк Самуил объявил евреям, что у их будущего короля появятся скопцы (1 Суд: 8;15). Так и случилось, и евнухи оказывали значительное влияние на королевский двор Давида и других царей вплоть до 587 года до н. э., когда Навуходоносор захватил Иерусалим. Когда город вернули, среди них были даже командующие иудейской армией (2 Цар: 25;19). При этом Второзаконие исключает из общества Господня «всякого мужа, у кого раздавлены ятра или отрезан детородный член» (23; 2), так же как незаконнорожденных и врагов Израиля. Однако кастраты были довольно многочисленны среди евреев, и Исайя обратился к ним с таким трогательным словом утешения: «Да не говорит сын иноплеменника, присоединившийся к Господу: «Господь совсем отделил меня от своего народа», и да не говорит евнух: «вот я сухое дерево». Ибо Господь так говорит об евнухах: которые хранят мои субботы и избирают угодное мне, и крепко держатся завета моего. Тем дам я в доме моем и в стенах моих место и имя лучшее, нежели сыновьям и дочерям; дам им вечное имя, которое не истребится» (Ис. 56:3–5).

Если этимология греческого слова евнух исходит от слова, означающего «страж женского ложа», то еврейское сарис означает, скорее, корень растения и его вырывание из земли, а также изгнание и ссылку; на арабском языке то же самое слово, переводящееся как «немощный мужчина», путают со словами «хилый», «тщедушный» и «лишенный потомства». В литературе раввинов говорится о двух типах евнухов: кастрированных рукой человека (сарис Адам) и огнем (сарис хама). В последнем случае имеется в виду, что мужчина становится скопцом после болезни, лихорадки. В этом смысле евнухом считается (и подвергается презрению) всякий еврей, который не выполняет долга по увековечиванию народа Израиля.

«…Ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для царства небесного. Кто может вместить, да вместит» (Мф. 19;12). Руководствуясь этими строками Нового Завета теолог Ориген (185–254) сделал себя скопцом. Людей, последовавших его примеру, стало так много, что на первом Никейском соборе в 325 году евнухам запретили иметь священнический чин. Что до церкви, то с течением веков она стала толерантно относиться к этим людям и не противилась тому, что мальчиков кастрировали, чтобы они пели в хоре. В Сикстинской капелле при Папском престоле в Риме кастраты были вплоть до XVI века.

Мухаммед не слишком принимал существующий обычай и категорически воспрепятствовал желанию одного из своих последователей оскопить себя. Он говорил, что кастрацию заменит пост. По забавному стечению обстоятельств, этот человек, Осман ибн Мазун,[71] был одним из самых преданных сторонников пророка, временно отосланных им в Эфиопию. Помня о запрете Мухаммеда, другой его последователь воскликнул: «Если бы ему это позволили, мы были бы евнухами!» Более того, заботясь о процветании своего народа, основатель ислама советовал воздерживаться от сексуальных отношений тем юношам, которые не могли жениться, признавая при этом, что такой метод равноценен кастрации.

Априори кастрация в исламе не одобрялась и не поощрялась. Мекка знала евнухов еще до Мухаммеда. В Коране содержатся строки, позволяющие показывать женщинам «свои украшения… тем из мужчин, которые не обладают желанием» (24:30–31). Прозрачный намек на скопцов. Во всяком случае, кастрация в Аравии не имела постоянного характера и в глазах первых мусульман не являлась необходимостью. Помимо служителей посланника, были еще и евнух с берегов Нила, которого ему предложил правитель Египта. Но он был уже кастрирован, когда прибыл в Хиджаз.

Изречение из Корана, гласящее: «Аллах проклял шайтана и тот сказал: я непременно совращу из числа Твоих рабов предопределенную [мне] долю» (4:118), породило множество толкований. Одни экзегеты видели в нем намек только на кастрацию животных, другие переводили «творение» как «религию Бога». Но на этот счет хадис ясно говорит, что «тот, кто кастрирует, как и тот, кого кастрируют, — больше не мусульманин». Хадис обусловливает щепетильное отношение к посягательству на свое мужское достоинство. Предположим, что слово «закр» означает половой орган, память и призыв Бога. Кастрацию оставили христианам и евреям, чужим в Обители Божией. Мусульмане же через это посредничество могли достичь своих целей, не нарушая при этом законов ислама…

Кастрация животных была необходима для практических целей и получила негласное одобрение исламского мира. Улема без конца спорили по этому поводу, но так и не пришли к согласию. Одни придерживались той точки зрения, что кастрировать нужно только жеребцов, другие ссылались на хадис и утверждали, кто кастрировать запрещено и быков с баранами, иначе исчезнет всякий смысл в разведении коров и овец. Именно из-за последней интерпретации хадиса мужчины-мусульмане еще несколько лет назад выступали против искусственного оплодотворения коров. Сексуальность и репродукция были неотделимы друг от друга. Но ведь так или иначе нужно было кастрировать быков, чтобы использовать их в сельскохозяйственных работах, и верблюдов, чтобы они не устраивали драки между собой… Все это показывает, насколько вопрос был спорным и в то же время разрешимым, как, впрочем, и все неясные места в Коране или в Сунне.

Абу Осман Амр Аль-Джахиз (775–868 или 869)[72] стал, вероятно, первым арабским автором, описавшем в своем монументальном труде «Жизнь животных» личные наблюдения над кастратами с такой невероятной точностью, что это придает необыкновенную привлекательность их физическим, интеллектуальным и моральным особенностям. Он выводит настоящую типологию, отмечая, что, если кастрация произошла до достижения особью взрослого возраста, то борода и шерсть не вырастают, но зато волосы затем не выпадают. Кастраты живут долго за счет того, что они не тратят энергию на размножение, но у них тяжелая походка, длинные ступни, кривые пальцы и их пот зловонен. Наконец, они страдают недержанием.

Характер скопцов, согласно наблюдениям все того же аль-Джахиза, приближается к характеру женщин и даже детей. Они капризны, любят хорошо поесть и компенсируют отсутствие плотских удовольствий изысканной трапезой. Они скупы, мелочны, нескромны, их настроение неустойчиво: они то бурно радуются, то заливаются слезами. Они любят сплетничать и насмешничать, с презрением относятся к людям и признают превосходство лишь тех, кто могущественнее их и богаче.

Что касается интеллектуального развития евнухов, то оно выше, чем у обычных людей. Исключением являются негры, которых кастрация приводит к полнейшей умственной деградации. Аль-Джахиз, который, кажется, был в курсе всех подробностей их личной жизни, пишет о том, что они часто одержимы навязчивыми мыслями о сексе, как этот старый скопец из Йемена во времена своей юности, и что женщины волнуют их воображение на закате их жизни. Интересно отметить, что аль-Джахиз, автор двух красочных произведений, посвященных «превосходству черных» и «заслугам турков», не упоминая уже о «похвалах проституткам и эфебам», обрисовал в этих трудах африканских и турецких кастратов. В действительности им руководило скорее отвращение, чем интерес.

Как квалифицировать отвратительное? Пытаясь ответить на этот вопрос, те, кто обращался к теме кастрации, упражняются в проницательности, общаются со скопцами, пытаясь лучше узнать их и поделить на определенные категории. Другие беды, случающиеся с людьми, никогда не получали такого же широкого освещения, стольких отзывов и не наделялись таким смехотворным величием. Так, различные статьи о евнухах дар-аль-ислама непременно говорили об их высоком поручении. Несчастный калека, прежде всего, — хаси (выхолощенный). Но с учетом времени, места и традиции он может стать хадимом (служителем), муаллимом (ученым), уставом (учителем) и даже шейхом. Эпоха правления Османов принесла такие звания для кастратов, как табуши (слуга) и ага (глава, офицер при дворе султана).

Тем не менее эти чины часто являлись просто экивоками, так как отражали противоречивую натуру скопцов. В некоторых арабских текстах довольно трудно разграничить значения многозначных слов, относящихся к евнухам; табуши, например, обозначает должность телохранителя в Египте, а на аналогичный перевод хадина наслаивается еще и значение «камердинер». Во всех языках существуют термины, теряющие этимологическую (первичную) семантику и начинают применяться по отношению к реалии, не имеющей ничего общего с начальным значением слова.

Слова неясны, расплывчаты, однако метки, которые носят на своем теле скопцы, весьма отчетливы. Существительное хаси вполне однозначно. Если не считать некоторых нюансов в выражении этого увечья. Существует два способа кастрации: отрезание мошонки и полное удаление половых органов. Человек, перенесший первый вид операции, — хаси (кастрат); второй — маджбуб (оскопленный под корень). Уже упоминавшийся выше историк X века Аль-Макдиси в своей работе «Описание исламского Запада», детально описывает полную кастрацию, о которой ему рассказал один из маджбуб.

«По его словам, детородный орган и мошонка отрезаются одновременно; мошонку раскрывают и удаляют яички, а под член подсовывают палочку и обрезают его до самого основания… После операции на мочеиспускательный канал накладывают свинцовую скобу, которую снимают, когда надо помочиться, но которая остается до полного заживления раны, чтобы не образовались спайки». Аль-Макдиси беседовал также с византийскими евнухами, привозившими мусульман в христианские земли после набегов. Речь шла, отмечал он, о детях, родители которых дали согласие на их кастрацию, чтобы отдать их на служение православной церкви.

Мусульманские хроники говорят нам о том, что белые евнухи славянского, франкского и галльского происхождения были не менее многочисленны в исламском мире, чем чернокожие скопцы. Испания и Франция стали в Средние века настоящими фабриками по «производству» кастратов, как некогда такой фабрикой являлась Эфиопия. «Все евнухи-славяне, что живут на Святой земле, родом из Испании, и кастрируют их именно там», — пишет Ибн Хаукаль, арабский географ и современник аль-Макдиси. В то же время египетский хронист, ученый-энциклопедист Масуди (900–956)[73] писал о своих беседах с китайскими евнухами, оскопленными своими соотечественниками, и в этих строках проскальзывает гордость за ислам, в рамках которого все кастраты — иностранцы. В тени ислама источники, рассказывающие о практике кастрации, весьма скудны и малочисленны.

Династия Омейядов, правившая с VII по VIII век, содержала при дворе в Дамаске евнухов, отдавая предпочтение пожилым, некрасивым маджбуб. Пришедшая на смену им династия Аббасидов открыла скопцам двери дворцов, административных зданий и гарема Багдада. Во времена правления аббасидского халифа Аль-Муктадира (908–932) при дворе находилось 11 000 евнухов: 7000 чернокожих и 4000 белых. В этом отношении эпоха Аббасидов стала поворотной точкой в жизни исламского мира; сменились представления об эстетике, удовольствиях и, конечно, изменилась демографическая и политическая ситуация в империи мусульман.

Чтобы получить эксплуатируемую, в том числе и в сексуальном отношении, рабочую силу и при этом не нарушить законы ислама, запрещающие порабощение верующих и не поощряющих ни кастрацию, ни ссуды, независимые от экономики рынка, халифы Багдада обратили свой взор на земли язычников, христиан и евреев. «В VIII веке, — рассказывает нам Луи Масиньон,[74] — исламская империя приступила к эксплуатации колоний на еврейских территориях и к финансированию морских экспедиций… целью которых было привезти рабочую силу в Ирак… Багдадские власти оправдывали эту работорговлю тем, что чернокожие рабы считались неверными…»

В это же время венецианцы под самым носом у папства начали карьеру надсмотрщиков над рабами — иногда такими же последователями Христа, как и они сами. Посредничества других сынов Израиля равным образом добивались христиане и мусульмане для того, чтобы кастрировать рабов. Так появились две знаменитые еврейские «фабрики» скопцов, одна в Вердене, другая — в Люцене в Андалусии. Потомки Авраама предусмотрели все необходимое, чтобы успешно осуществлять кастрацию будущих евнухов. Мусульмане не занимались кастрацией, а христиане предпочитали оставлять это дело евреям.

Двор Аббасидов претерпел изменения, превратившись в осиное гнездо, где кипели ненавистью друг к другу турки-преторианцы, министры-персы, рабы-европейцы, евнухи-африканцы; где готовились заговоры и сменялись правители. Кастраты находились на вершине своей власти в большинстве исламских провинций. Так, знаменитый абиссинец Абуль-Миск Кафур, «человек из камфары и мускуса», состоявший на службе у Ихшидидов,[75] правителей Египта (935–969) и сам пришедший к власти, став регентом (946–966), регулярно получал инвестиции от Аббасидов. Он показал себя разумным правителем, умело распоряжавшимся финансами, и щедрым меценатом; поэт Мутанаби (915–965) несколько лет находился при его дворе, но затем ославил его в ядовитых стихах.

Если говорить о «Тысяче и одной ночи», то эта книга остается аллегорией, красноречиво свидетельствующей о роскошном закате Золотого века мусульман. Евнухи населяли залы королевских дворцов; без них не обходится ни одна ночь, описанная в этом произведении. К несчастью, существующие в наше время переводы сами, если можно так выразиться, «кастрированы». В арабской версии сохранилось только некое подобие приторного требника, годящегося для детских сказок. Несмотря на викторианскую цензуру, которой осмелился бросить вызов только Ричард Бёртон,[76] переведя арабские хроники на английский язык так, как они есть, кастраты, как и куртизанки, еще долго не исчезали из дворцовых покоев. Оргия, в которой смешались женщины, рабы и евнухи гарема, давшая султану Шахрияру повод для мести и определившая тон повествования знаменитых «Ночей», возникла не случайно. Призрачная фигура евнуха занимала не только святая святых дворцов, литературу, но и умы людей.

При мечетях Медины и Мекки султан Зенгидов Нурад-дин (1146–1174) учредил корпус служителей культа гробницы Мухаммеда, состоявший из двенадцати евнухов-абиссинцев. Начало их службы стало сенсацией, особенно если вспомнить этот правдивый анекдот, когда халиф Омейядов, Валид I, приказал правителю Хиджаза произвести перепись «женоподобных» двух святых городов. Прочитав вместо ахси (занести в списки) ахси (кастрировать), верный слуга своего господина тут же приказал оскопить группу гомосексуалистов и в том числе знаменитого певца.

Опора династии Фатимидов (909–1171), кастраты противостояли Саладину (1138–1193), которого Нурад-Дин, тот самый, кто снабжал евнухами Святую землю, назначил визирем долины Нила.[77] В 1169 году Саладин узнал о готовящемся против него заговоре, организатором которого был глава чернокожих королевских евнухов. Правитель полагал, что этот заговор зреет в среде интеллигенции и не без участия палестинских христиан. Евнух был обезглавлен, на его место назначен другой — белокожий скопец. Когда Ибн Джубайр посетил могилу пророка в апреле 1184 года, он как раз и видел этих «абиссинских или славянских кастратов с изящной походкой, в опрятной одежде и с хорошими манерами».

Обычай окружать себя евнухами распространился по всей территории дома ислама. Между скопцами вспыхнула настоящая война. Исключенные из общества по причине своего увечья, они могли завязывать новые знакомства и заводить связи, только выказывая преданность своему хозяину. Евнухи становились необходимым придатком богатых людей. Торговцы бросились кромсать Черный континент, из Судана и Сенегала похищали детей, кастрировали их и за золото продавали в Египте. Эта торговля так глубоко въелась в сознание, что даже добрый мусульманин Ибн Баттута мог спокойно подсчитывать богатства этого обширного края, откуда он привозил «красивых рабов, евнухов и ткани, выкрашенные шафраном».

Некоторые города, такие как Хадья в Абиссинии и Асьют в Верхнем Египте, превратились в фабрики по производству кастратов, чтобы удовлетворить спрос на них на огромном рынке, протянувшемся от Андалусии до Мальдивских островов через Индию, где только в Дели в свите правителей находилось, как говорят, не менее 10 000 евнухов. Христианин и мусульманин Лев Африканский (1483–1555),[78] автор обширного труда «Описание Африки», писал, что рабыня в Марокко стоила 15 динаров, раб — 20, а евнух — 40!

В эпоху правления династии Сефевидов (1501–1736), тех самых, которые сделали шиизм официальной религией Ирана, евнухи занимали важные государственные посты. Во дворце же их было около 30 000, в основном они были родом из Малабара или с берегов Черного моря. После смерти шаха Аббаса II они посадили на трон выбранного ими принца, предоставившего им управление государством. С этих пор сила их возросла настолько, что сдерживало ее только соперничество между ними. Их безответственное руководство страной привело к расколу династии. Жестокая шутка истории или судьбы — но на долю другого евнуха выпала задача посадить новую правящую династию на Павлиний трон. Ага-Мухаммед-шах, оскопленный своими родными еще ребенком, чтобы помешать ему взойти на престол, сумел, однако, объявить себя шахом в 1786 году в Тегеране, сделав из маленького городка столицу Персии. Так появилась династия Каджаров. Воцарение Ага-Мухаммеда противоречило исламским законам, запрещавшим физически неполноценным мужчинам занимать трон. Родственники и племянник стали наследниками шаха-евнуха, и только в 1925 году амбициозный военный министр сверг последнего из династии Каджаров[79] и сам стал править страной под именем шаха Реза Пехлеви.

Халифат Османов не остался в стороне от событий. Во время правления султана Мурада II (1421–1451) евнухи наводнили дворец, выполняя всевозможные функции — от охраны гарема до назначения на официальные должности. Белые скопцы, ак ага и черные, кара ага, занимали разные посты, например, пост великого белого евнуха императорского дворца, великого черного евнуха, ответственного за поставку продовольствия, и т. д. Настоящая «евнорархия». Многие белые евнухи занимали пост великого визиря, но превосходство над ними черных продолжалось вплоть до конца XVI века. Восьми-десятилетних абиссинцев, «готовых к работе», привозили из Египта, специальное образование они получали в Константинополе. Затем их развозили по дворцам и резиденциям принцев. Запрет на проведение кастрации на исламской территории не был вновь подтвержден. Известно, что префект Сербии принял мусульманство, чтобы оскопить троих своих детей. Некоторые из правителей были потрясены такой жестокостью, и в 1715 году великий визирь Шахид Али Паша добился принятия закона, запрещавшего кастрацию чернокожих. Декрет отослали в Египет и в земли турецкого влияния в Тунисе и Алжире.

Тем временем «производство» скопцов набирало обороты. В 1813 году принявший ислам швейцарский путешественник Иоганн Людвиг Буркхардт, наткнулся в Верхнем Египте и Судане на два центра, специализировавшихся на «хирургии рабов». В Асьюте, по его рассказам, «такими хирургами были двое монахов-коптов, о которых говорили, что они своей виртуозностью и мастерством превосходят всех предшественников. К их профессии с презрением относятся даже последние из египтян, но их защищает правительство, которому они ежегодно платят пошлину… Прооперированный ими юноша стоит в Асьюте 1000 пиастров, хотя еще несколько недель назад его купили за 300. Операцию же проводят за 45–60 пиастров». В год оскопляли около 150 детей. Только при Мухаммеде-Али, могущественном паше Египта, сформировавшем отряд для подавления первого восстания ваххабитов в Аравии (1811–1819), было кастрировано 200 юношей, которых затем подарили османскому султану. Что до африканских царьков, то они почитали за честь посылать евнухов суданского происхождения в мечети Мекки и Медины. Швейцарский ученый, совершивший паломничество в Мекку в 1813–1814 годах, рассказывает в «Путешествии в Аравию», что при Каабе находились на службе порядка сорока скопцов, занятых поддержанием порядка и чистоты под руководством аги таваши (арабское произношение турецкого слова табуши).

Лишь в феврале 1857 года, когда правителем Османской империи был Абдул-Меджид, султанский фирман (указ) запретил работорговлю, использование труда чернокожих и, как следствие, кастрацию на всей территории страны, за исключением Хиджаза. С этих пор практика кастрации начала угасать, но евнухи оставались при гареме вплоть до падения калифата.

Британец Ричард Бёртон, совершивший хадж в 1853 году, отмечает в связи со своим паломничеством, что 120 евнухов были призваны на службу в мечети пророка в Медине. Их разделили на три группы: бавабин (привратников), хубзия (церковных сторожей) и батталин (уборщиков в Хараме). Также все они были обязаны следить за тем, чтобы верующие не засыпали и не вели себя непочтительным образом в святом месте.

Глава евнухов, заместитель заведующего мечети, получал в месяц за свою работу 5000 пиастров. Его непосредственный начальник, турок по происхождению, 30 000. Три скопца, возглавляющие группы, — от 700 до 1000 пиастров ежемесячно, а те, кто занимали менее значительные должности, довольствовались суммой от 250 до 500 пиастров. Ее округляли, вымогая деньги и чаевые у преданных. Интересно, что некоторые кастраты были женаты и имели даже три-четыре жены.

В Мекке насчитывалось 80 евнухов, главным из которых был индус, присланный сюда знаменитым египетским пашой Мухаммедом-Али. Им платили куда меньше, чем в Медине, от 100 до 1000 пиастров ежемесячно.

Скопцы сегодня

В наши дни в родном городе пророка насчитывается всего 17 евнухов, а в мечети в Медине — 19. Их традиционные обязанности сегодня поручены настоящим специалистам. Охраняют избранных военные, а целая толпа пакистанцев, вооруженная пылесосами, занимается уборкой Харама. Было ли осуждено это учреждение? Нет. Но, если задуматься о том, что предшествовало ее созданию, находится место сомнениям. Бёртон, говоривший с внушающими доверие лицами, дает основные объяснения. Оторванные от обычной жизни евнухи — единственные, кто полностью отдается служению своему делу, особенно если речь идет об отделении мужчин от женщин с риском дотронуться до последних или толкнуть их. Их сдерживает положение, и они не рискуют обидеть женщин. Только мужчины, «не обладающие желанием», как говорит Коран, могли устанавливать четкое разделение полов в Хараме. Вероятно, именно это умозаключение обусловило служение кастратов в мечетях. Сходство между гаремом и Харамом не ограничивается только этимологией. «Странно, — заключает Бёртон, — что католическая церковь и мечеть смирились с этой гнусностью». Он имел в виду Сикстинскую капеллу.

Как живется евнуху в Мекке? «Только для Аллаха», — отвечает нам ага высокого ранга. Их африканское происхождение и физическое состояние делают их похожими на призраков. В глазах саудовского государства они простые чиновники; в мусульманском обществе, где, как гласит хадис, «брак — это половина религии», где семья означает для человека вторую кожу, где дети, согласно Корану, являются «украшением этого мира» (Коран, 3:8;5 7; 19:63;9), скопцы только тени, одновременно смешные и пугающие.

Евнух исключен из института семейных отношений, он не может продолжить род. Его жизнь ограничена его телом, она угаснет, когда оно уйдет. «Это просто ходячие гробы», — сочувственно произносит один йеменский бакалейщик. У них нет друзей, они никогда не заглядывают в кафе и ни во что не вмешиваются.

Евнухи становятся героями мифов, суеверий и кошмаров. Им приписывают небывалую сексуальную силу. Некоторое верят, что они женаты на гуриях (райские девы, обещанные добродетельным верующим) и что у них есть дети. Как это возможно? «Наши ага, — рассказывает нам один из служителей Харама, — сохраняют мужские члены, так как орган для мочеиспускания остается, и из него может истекать и сперма!» Он даже полагает, что многие замужние женщины встречаются с евнухами, ведь, по словам средневекового географа аль-Макдиси, «эрекции они достигают легко, а эякуляция происходит медленно. Женщины охотно ложатся с ними, ведь опасность зачатия невелика. И потом, если с мужьями им положено быть стыдливыми, то здесь они раскованны и получают удовольствие».

В Мекке трое или четверо евнухов женаты. Детей у них нет. Это не прописная истина: народное воображение наделяет потомством многих евнухов, что объясняется «ошибкой» при проведении операции. Джахиз говорит о том, что кастрируемый мальчик испытывает иногда такой ужас, что одно из его яичек поднимается в область живота и, таким образом, избегает удаления. Так что, если у него остается пенис и левое яичко, он может иметь детей. Если же сохраняется правое яичко, продолжает иракский «кастролог», то сперма не вырабатывается, зато вырастает борода. И наконец, главная «страшилка»: если юноша кастрирован «под самый корешок», но у него остается яичко, то волосяной покров и вторичные половые признаки не отличаются от таковых у нормального мужчины, но он кажется чудовищем, так как не является ни мужчиной, ни женщиной, ни даже евнухом. Среди прочих «ужасов» рассказывают такую историю: одного раба его хозяин застал со своей женой и кастрировал его. Тогда скопец взял в заложники сыновей своего мучителя и заставил отца кастрировать самого себя ножом. Мужчина, чтобы спасти детей, пошел на это. А раб, потеряв рассудок, выбросил мальчиков из окна, и они погибли.

Один из охранников Заповедной мечети утверждает, что оскопление — это «варварское и недостойное» занятие и что оно запрещено на всей территории королевства, тогда как другой страж Каабы уверяет, что в городе сотни евнухов, и кастрированы они именно здесь. «Не может этого быть! — возражает главврач местной больницы. — Многие хирурги иностранцы, и, если бы они занимались подобной практикой, это бы рано или поздно всплыло».

Второй расспрошенный нами ага признался, что он родился в Мекке сорок лет назад и никогда ее не покидал «даже чтобы доехать до Джидды»! То есть его оперировали прямо в святом городе? Но тут из него невозможно слова клещами вытянуть. Он женат. Но счастлив ли? «Служить в Доме Божием — это счастье», — шепчет он с мечтательным видом. Но его жена так хотела бы иметь детей… «Мы страдаем из-за этого, но верим, что в раю у нас их будет восемь, как у моих родителей». Кроме того, он признается, что в Дарфуре (Судан), Асмаре и Аддис-Абебе (Эфиопия) все еще тайно кастрируют детей. «Да, — неохотно соглашается главврач, — я слышал, что евнухи служат в частных домах… Вы же понимаете, что на границе таможенники не залезают в трусы пассажирам. Юноша-кастрат из Эфиопии вполне может оказаться в Мекке». Мы верим, что правительство Саудовской Аравии запрещает подобную практику, но, возможно, евнухи так же, как и века назад, работают в частных домах как в Мекке, так и в Медине.

«Мы так много говорим об инфибуляции в Африке, — замечает паломник из Палестины, — но о кастрации мы предпочитаем молчать. Мы встаем на защиту национальной и религиозной целостности — замечательно! Но почему половую целостность мы не считаем неотъемлемым, естественным правом человека? Трагедия евнухов никуда не исчезла. Кастрация процветает в Эфиопии и Судане, а здесь этих несчастных принимают служителями в гарем и в Харам».

Слабым утешением для скопцов является то, что хадис считает их мучениками, наряду с безнадежно больными, утопленниками, сгоревшими заживо, с женщинами, умершими в родах, с верующими, скончавшимися в результате отравления или от несчастной любви.

Часть третья

ИСХОД

Глава 14

День напоения водой

Отель сотрясают возмущенные протесты сотен его жильцов. Дело в том, что нет воды, а мы на пороге восьмого дня зу-ль-хиджа, дня напоения (яум ат-тарвия). Сегодня верующие запасаются водой перед тем, как отправиться к горе Арафат. Краны абсолютно сухие, официальной делегации и след простыл, а мутаввиф не желает ничего знать.

Улочка, ведущая к офису директора. Старик, вне себя от гнева, бросает ему в лицо: «Слушай, ты, падаль, чтобы совершить омовение, мне пришлось купить две бутылки минеральной воды за шесть риалов… По-твоему, это нормально?» Саудовец бледнеет, его служащие-египтяне застывают на месте. Никто еще не осмеливался здесь даже поднять взгляд на мутаввифа! Ему отвешивали только низкие поклоны. Хозяин отеля угрожает вызвать полицию. «Давай, зови, — дружно отвечает толпа, — зови, и пусть они арестуют сионистов, которые осмеливаются требовать воду!» Атмосфера накаляется. «Вот каков ваш ислам! — надрывается молодой паломник. — Мы платим вам деньги, а вы нас мучаете жаждой!» На самом деле известно, что отели экономят на воде, которая в Мекке стоит очень дорого, и на кондиционерах, которые то и дело выходят из строя.

Обвинения, упреки и оскорбления так и сыплются на мутаввифа, который пытается втянуть голову в свое тучное тело, как черепаха в панцирь. Внезапно слышится чей-то громкий крик — «Постойте! Он не виноват! Это все Бааса, это она играет с нами в прятки!» Кое-кто предлагает перевернуть город с ног на голову, найти и линчевать «врагов Аллаха». Надменный хозяин гостиницы, довольный тем, что ему больше ничего не угрожает, бросает коварную фразу: «А разве у вас в Алжире воду не отключают по нескольку раз в день?» Бунтовщики остывают и неохотно признают, что так и есть. «Ну вот, — заключает он, — а теперь подумайте о том, что здесь, в пустыне, у нас те же проблемы!» Это верный ход: расстроенные паломники вываливаются на улицу в поисках бутылок с минеральной водой.

Солнце уже раскалило землю и воздух, ветер тоже, кажется, несет огненные искры. Чувствуется жаркое дыхание пустыни. Имам в своей проповеди, прочитанной накануне, предостерегал паломников, говоря о том, какой вред может причинить жара. На самом деле он говорил обо всем. О ритуалах хаджа, о врагах уммы, об Афганистане, о рвоте, которая случается при солнечном ударе, о лекарствах, о пропаганде, которую ведут баптисты… И хотя подавляющее большинство присутствующих не понимало арабского языка, они стоически слушали имама, плавясь на солнце. Эта проповедь, собственно, — первая церемония паломничества. Вечером мутаввиф пообещал нам автобусы к десяти утра.

Улицы наводнены людьми, нагруженными тюками и снедью; полно машин, грузовиков и такси. Проходит время, но наших автобусов так и нет. Хозяин гостиницы ушел, а нашу делегацию найти невозможно. Алжирцы, предоставленные сами себе, с завистью поглядывают на тунисцев, садящихся в машины. Самые нетерпеливые безуспешно пытаются пристроиться к ливанцам, другие ловят такси за 50 реалов… Остальные ждут под зонтами до… 17 часов. В стороне группа военных штурмует автобус, пиная его в железные бока и осыпая ругательствами.

Согласно обычаю, паломники отправляются в этот день в долину Мина, расположенную в 6,5 километра к востоку от Мекки, затем через долину Муздалифа идут к горе Арафат, где на девятый день совершается центральный обряд хаджа — стояние у горы Арафат. Но из-за огромного количества паломников (во времена Мухаммеда их, конечно же, было куда меньше) до места назначения добираются раздельно, накануне или в тот же день на рассвете. Если же хаджи не сумеет достигнуть цели, то хадж объявляется недействительным — об этом ясно сказал пророк: «Паломничество — это Арафат». Машина мягко входит в толпу паломников, словно притянутая криками талбия: «Вот я пред Тобой… Вот я пред Тобой…»

Правоверные с презрением отказываются от комфортного автобуса и идут к долине Мина, как это делал Мухаммед, с намерением провести там ночь. Чтобы выбраться из города, они проходят по двум туннелям королевского дворца, а потом — по дороге, местами выложенной листовым железом. Идти пешком — занятие похвальное, ведь вы прикладываете усилия и вам приходится тяжело. Это путешествие эквивалентно семистам добрым делам, каждое из которых равно не менее 100 000 обычным ха-санат.

Тысячи автомобилей словно прилипли бамперами друг к другу, они делают крюк через Малу и держат путь в пустыню через убогие трущобы. Повсюду вздымаются скалы, крутые холмы, лишенные растительности. Слева возникают очертания горы Света (Джебель ан-нур), похожей на каравай хлеба, посыпанный сахаром, где пророк получил откровение. На горизонте растянулся зубчатый горный барьер Сарават, раскрашенный всеми оттенками охры. Тот же самый пейзаж, который наблюдал Мухаммед.

Но сейчас его частью является бесконечная вереница машин, оглашающая окрестности гудением клаксонов и громкими молитвами пассажиров. Дюжина пакистанцев вскарабкалась на крышу автобуса и развернула там знамена и флаги, как на демонстрации. На капоте и на багажнике восседает компания африканцев, распевающих песни и хлопающих в ладоши. Волна бесчисленных паломников нахлынула и затопила все вокруг. Восточный махмаль на современный, механизированный лад.

Арафат

Обширная равнина, взятая в кольцо островерхими горами, напоминает гигантскую, потрескавшуюся по краям миску. Куда ни глянь, повсюду виднеются белые палатки с коническими крышами, похожие не то на трущобы, не то на лагерь беженцев. Настоящий улей. Тысячи паломников слоняются без дела туда-сюда, страстно мечтая о завтрашнем дне. Плакат не без невольного юмора сообщает: «Begin — Arafat».[80] Однако ничто не напоминает здесь об этих двух политических деятелях. Над лагерем реют флаги, обозначающие местопребывание китайцев, югославов, гамбийцев, алжирцев… Машина останавливается.

Все выходят. Железный забор отделяет поселение от дороги. Вот вход в лагерь, к которому нас подготовил мутаввиф: палатки поставлены вплотную, чтобы разместить как можно больше людей. На песке расстелены простыни и ковры. На «потолке» горит несколько голых лампочек. Каждый выбирает себе местечко и пытается устроиться поудобнее. Это не так-то просто: одни не хотят разлучаться с супругами, а фундаменталисты протестуют против такого соседства. «Нет, нет и нет! Здесь вы на земле Бога, так что женщины — в одну сторону, мужчины — в другую!» — вопит молодой человек «Да заткнись ты, — сухо бросает пожилой пекарь. — Что, хочешь оказаться в той же могиле, что и я?»

Шапито разделено на два лагеря. В одном поселяют вместе женщин и мужчин, в другом они находятся отдельно. В общей сложности под каждой брезентовой крышей находится около 400 человек. Кажется, что стоит вытянуться — и ты заденешь лежащего рядом соседа. Чтобы еще более усложнить всем жизнь, паломники из Алжира, желающие спать только рядом со «своими», отказываются пускать к себе «чужих».

Во внешнем «дворе» стоит цистерна с водой только для совершения омовений. Раздают благословенную влагу Земзема в чем-то вроде металлических канистр, снабженных холодильной установкой. Они быстро пустеют, и приходится ждать грузовиков, периодически подвозящих новую порцию воды. Железные и алюминиевые листы отгораживают шесть туалетных кабинок для мужчин (и, вероятно, столько же для женщин), устройство которых чрезвычайно просто: яма, вырытая в земле под открытым небом.

Отсутствие ванных комнат и душа делает поддержание состояния ихрама весьма затруднительным. Поэтому туалеты перманентно заняты паломниками, обходящимися бутылками с минеральной водой. В углу поставлена просторная палатка, обстановка которой поражает: ковры, подушки, холодильник, вентиляторы. Это — алжирский медицинский пункт, столь резко контрастирующий с интерьером помещений для паломников, куда прибывают все новые и новые люди. Жара становится еще более жестокой. К счастью, в магазинчике, находящемся тут же, можно купить лимонад, минеральную воду, цыпленка с рисом, яблоки и бисквиты, но цены здесь выше, чем в Мекке.

Кажется, что все сейчас затмевает грядущий день — самый важный день в мусульманском календаре. В небе кружат вертолеты, следят, чтобы не служилось где-нибудь пожара и чтобы толпа вела себя пристойно. Нелишняя предосторожность, если принимать во внимание количество паломников, собравшихся здесь. Гости Бога плавают в облаках пыли и шума, чувствуя себя здесь более раскованно, чем в святом городе.

Вот и Благословенная гора (джебель ар-Рахма), невысокий конический холм высотой 60 метров. Он напоминает остров, возвышающийся посреди песчаного моря пустыни Арафат. На вершине толпа паломников обступила колонну, склоны штурмуют сотни людей. Плот, плывущий по океану…

Высокие ступени ведут к вершине горы. Правоверные нещадно толкают и отпихивают друг друга. Кажется, что никого не заботит, будет ли он раздавлен толпой или столкнет сам кого-нибудь вниз. Погибнуть здесь считается благословением. Кто-то предлагает носилки, чтобы подняться наверх. Безногого калеку несет на руках колосс-ливиец. Бесценное доброе дело! Многих переполняет волнение, и они не сдерживают слез, стонов и молитв. Люди обнимаются, поддерживают друг друга под руки, падают на землю, охваченные религиозным трепетом и умилением. Спонтанно возникшее братство, беспорядочное, сиюминутное, всеобщее. Мусульманин чувствует самую нежную любовь к мусульманину. Тут же «продавцы фотографий» предлагают свои услуги тем, кто желает ими воспользоваться. За 15 реалов они переносят клиента на Благословенную гору. Слава ждет того хаджи, кто достигнет вершины этого Эвереста исламского мира. Прямо у террасы холма находятся остатки стены, в которой вырыта ниша. Выглядит она ветхой и растрескавшейся. Это михраб — ниша, ориентированная на Каабу, где должен становиться имам во время ритуальных молитв и откуда пророк обращался к коленопреклоненной толпе своих последователей. Отсюда же имам произносит проповедь (хутбу) паломничества.

На вершине полно верующих, взывающих к Аллаху, плачущих, ищущих своих близких. Одна женщина падает в обморок. Полицейский выпроваживает тех, кто уже помолился, но не торопится спускаться. Это самое фантастическое зрелище, какое только можно себе вообразить. Бесконечные ряды палаток, розовых в закатном свете, протянулись по направлению к Мекке. Муравейник, хлопковое поле, разделенное на квадраты и прямоугольники, как макет американского города. Саудовцы поступили очень разумно, приписав по нескольку таких палаточных «островов» к каждой стране. Флаги, с высоты похожие на носовые платки, говорят о том, что здесь собрались представители более сотни национальностей. Кроме того, лагерь разделен и по географическому принципу, так что марокканцы соседствуют с алжирцами, пакистанцы с индийцами, югославы с турками, китайцы с индонезийцами и т. д. С 1967 года министерство по делам хаджа делит паломников на шесть основных классов: арабские государства, государства Юго-Восточной Азии, паломники из Турции, мусульмане Европы и Америки, государства Южной Азии (иранцы держатся немного в стороне по двум причинам: они шииты и, кроме того, выступают против существующих порядков) и, наконец, страны Африки. К каждой из категорий приписан собственный мутаввиф. Каждый из округов имеет свой регистрационный номер. Невозможно не узнать «своих». Умма не теряет своей географической и этнической пестроты, но приобретает мирное и дружное соседство. Это самое большое собрание в мире, самое большое религиозное переселение из когда-либо имевших место. Международный слет скаутов ислама.


Во времена Ибн аз-Зубайра на Благословенной горе высилось множество зданий, а терраса окружала минарет и молельню. Сегодня здесь находится только обелиск, представляющий собой неловко водруженный камень. На потрескавшемся гипсе красуется множество надписей на десятках языков. «Down Russia! Selcuk Istanbul 1984», «Хвала Аллаху!», «Слава армии Пакистана!» На краю скалы молится негр, и каждый его поклон кажется последним: того и гляди, полетит вниз. Впрочем, неважно — Аллах следит за правоверными, так что им не о чем беспокоиться.


Арафат. Название это относится к тем незапамятным временам, когда Адам и Ева были изгнаны из рая и упали на землю. Он — на вершину горы, названную позже пиком Адама, она — в Джидду. После долгих и мучительных скитаний они встретились в Мекке и узнали друг друга на Арафате (Тарафа) — отсюда и название. Сначала первое паломничество выполнили прародители всего человечества, затем — Ибрахим и Исмаил и, наконец, печать пророков, Мухаммед.

Хадж уходит в незапамятные времена прошлого семитов. Корень хог встречается в Библии на иврите, где он означает «сделать круг» (Иов: 26; 10), «отпраздновать священный праздник и принести Богу жертву» (Ис. 10:9; 28:18). Паломничество было правилом, которое нужно было непременно выполнять: «Три раза в году празднуй мне», — говорит Яхве (Ис. 23:14) — Арабскую землю усеивали святилища, являющиеся объектами религиозного поклонения. Тем не менее, если бы только можно было воплотить ценную идею по поводу истории Мекки, предшествующей истории ислама, полностью переписанную сторонниками Мухаммеда, как было сделано с историей Ханаана редакторами Библии, Мекка стала бы с VII века настоящей метрополией религии и торговли. Хадж представлял собой прекрасный повод для торговли с местными племенами. Все его участники на девятый день зу-ль-хиджа оказывались в середине священного месяца, что каждый год знаменовало всеобщее перемирие. Умра проходила в месяце раджаб. Малое паломничество имело отношение только к Каабе, Сафа и Марва, в то время как большое проходило также на остановках (вукуф) в долине Арафат. Приближалось время центрального обряда хаджа, который родился во время договора Бога с Моисеем на горе Синай. Евреи готовились к этому дню, воздерживаясь от сексуальных отношений и стирая одежду (Ис. 19:15).

Весь девятый день верующие оставались на горе Арафат, потом шли к Мекке через Муздалифу, где они провели ночь. Там их ждали мекканские аристократы, не соизволившие отправиться к Арафату. Пророк сам положил конец этой их привилегии и повелел, чтобы все собрались на равнине. Затем правоверные покидали Муздалифу и в долине Мина камнями побивали три столба, символизирующие дьявола. Вернувшись к Каабе, они семь раз обошли вокруг нее и пробежали между холмами Марва и Сафа. После этого они обрили головы в знак того, что выходят из состояния ихрама. Они соблюдали те же запреты, что ранее выполнялись во время языческого хаджа, и которые освятил Мухаммед. В их молитве он видел «только свист и хлопанье в ладоши» (Коран, 8:35), но собрал в них основные ритуалы и даже такие формулы, как «Вот я пред Тобой… Вот я пред Тобой», которые выкрикивали язычники богу Хубала.

Этимология арабского слова хадж восходит к значению «отправляться в…». Пророк ислама направил вектор древнего праздника к своему родному городу. Он устранил практики, носящие слишком языческий характер и являвшиеся суевериями, подчинил их новому хаджу и сделал его обязательным для каждого верующего.

Мухаммед сохранял несколько сдержанное отношение к хаджу до конца жизни. Он выказывал интерес к нему, только находясь в Медине. Кажется, что различные религиозные и политические факторы вынудили посланника серьезно заняться Меккой. Сначала его наступление на иудейские племена Мекки — отмеченное выбором Иерусалима кыблой — не принесло плодов. За этим последовала кровопролитная война с евреями. Мекка потеснила палестинскую метрополию и сама стала ориентиром для молитвы, а посланник Бога поддержал свою миссию, напрямую связавшись с Ибрахимом, «строителем» Каабы. В отличие от Израиля, он объявил себя наследником патриарха, который воскликнул, положив последний камень Харама Мекки: «Господи наш! Пошли нашим потомкам посланника из их числа, который сообщит им Твои знамения, научит их Писанию и [божественной] мудрости, и очистит их от скверны» (Коран, 2:129/123).

Арафат находится за пределами священной территории, о чем не знает большинство паломников. Однако место для вукуф тщательно отмечено столбами, отделяющими его от Мекки на западе и от Саравата на востоке. Чтобы «стояние» могло быть выполнено должным образом, нужно, чтобы по периметру тоже оставалось свободное место. Изначально паломничество к Арафату не имело ничего общего с Меккой, по крайней мере в традиционной литературе, которая часто оказывается противоречивой и неточной. Как бы то ни было, Мухаммед долго колебался перед тем, как совершить хадж.

В марте 628 года он решился на умру, но враги остановили его в Худайбийе. Только в январе 630-го, окончательно завоевав город, он сумел выполнить малое паломничество и повторил его весной того же года. В 631 году состоялся первый хадж мусульман; язычники тоже принимали в нем участие, но отдельно. Посланник Аллаха не присоединился к ним, так как не закончил еще разрабатывать доктрину во всех ее деталях и, кроме того, не хотел идти вместе с «неверными». Церемониями по его поручению руководил Абу Бакр. Али обнаружил его в пути полным сил после последнего откровения, переданного небом пророку, содержание которого было довольно ясным: «Слова Аллаха и пророка его людям в важнейший день хаджа… Неверные — только нечистота. Пусть они вовеки не приближаются к Заповедной мечети». Али передал послание жителям Мина и паломникам. И это был последний хадж, в котором разрешили участвовать немусульманам. На самом деле, эта мера была принята, прежде всего, чтобы бороться с идолопоклонством и языческими практиками, такими, к примеру, как обход Каабы нагими, как изгнание иноверцев за пределы города. Хотя второй обычай остается в силе и в наши дни.

Поставив вехи на пути к Мекке, пророк в марте 632 года объявил о том, что на следующий год он лично возглавит хадж к мечети и к очищенным отныне святым местам. Итак, он прибыл в свой родной город пятого зу-ль-хиджа и тотчас же выполнил умру, спустя три дня после начала хаджа. Так он впервые связал два ритуала, соединив ислам, Каабу и большое паломничество, которые до этого времени представляли собой разные вещи. И он не мог лучшим образом сделать Мекку культурным центром уммы.


На востоке ночь наступает быстро. Но огромный лагерь ярко освещен гирляндами фонарей и прожекторов. Раньше здесь, на вершине Благословенной горы, зажигали тысячи свечей. Вокруг нее располагались махмали. Трубы звучали от сумерек до рассвета, раздавались пушечные выстрелы, а великолепные фейерверки озаряли темное небо тысячами мерцающих звезд.


Люди все еще спят на земле у подножия холма. Пахнет жареным мясом и сладкой ватой. Некоторые верующие, стоя на коленях, предаются медитации, обратясь в сторону Каабы. За ними козы, улегшись практически в этой же позе, лениво жуют жвачку, тоже глядя в сторону Каабы. Трогательное соседство. Многие паломники покупают здесь животных, чтобы совершить жертвоприношение. Пастухи-бедуины разгуливают позади своих стад и заглядывают в павильоны. Средняя цена за козу — 350 реалов. Никто не торгуется. Да и можно ли называться хаджи, если ты пожалел денег на жертву самому Богу? Немыслимо.

Машины и автобусы заполонили долину, словно стая саранчи. По лагерю бродят толпы паломников, военных и пожарников, здесь и там завывают сирены «скорой помощи». Охранники разъезжают на маленьких мотоциклах, снабженных огнетушителями и радио. Для торговли, однако, и долина Арафат — благодатное место. Верующие в каком-то отупении покупают электрические печи, ножи для фигурной нарезки овощей, шлепанцы и чудо-снадобья для улучшения потенции.

Над станом алжирцев воздух гудит от шума и гама. Под круглой крышей шапито какой-то невообразимый поединок. Это мутаввифы принесли штук двадцать вентиляторов, и каждый пытается бороться за право получить один, жалуясь на диабет или на гипертонию. Женщины молча созерцают дележ. Жара и теснота уже свалили многих. «Время для вечерней молитвы», — неожиданно произносит врач, и каждый занимает свое место. Вновь возникает деление на классы: впереди стоят мужчины, дальше всех — женщины, а в центре — и те, и другие, не опасающиеся соседства разных полов. В тех палатках, что находятся посередине, верующие молятся одновременно со всеми, но… не в том направлении. Поздно ночью свет гасят, и каждый пытается устроиться под вентилятором на бугристой земле, под храп и перешептывания соседей. Сексуальные отношения строго-настрого запрещаются. Огоньки сигарет вспыхивают как светлячки. За пределами палаточного лагеря кипит жизнь.

Глава 15

Самый длинный день

В те времена, когда хадж совершали только несколько тысяч паломников, собрание верующих поднималось для молитвы на гору Арафат. Сегодня каждый делает то что хочет. Какой имам и какой громкоговоритель заставят прислушаться к себе одновременно два миллиона паломников?

9-е Зу-ль-хиджа

В шесть утра становится ясно, что день будет очень жарким. Над головой с оглушительным грохотом пролетают вертолеты. В цистернах кончилась вода, так что омовение перед молитвой совершить не удастся. Опасность навредить хаджу сейчас велика, как никогда. Обезумевшие паломники мечутся в поисках бутылок с минералкой, штурмуют грузовики, с которых бесплатно раздают воду, бегают по лагерю в поисках укромного уголка, где можно было бы очистить себя. Стадо баранов беспристрастно взирает на шумиху и суету.

Среди людей распределяют огромные глыбы льда, только что привезенные на грузовиках. Их разламывают об асфальт, чтобы приложить маленькие кусочки к телу или сунугь их в рот. Небо огненной лавой стекает на лагерь, земля обжигает. Хребты гор, обступивших равнину, кажутся отсюда прохладными и манящими. У Благодатной горы колышется море людей в белых одеждах, проведших здесь всю ночь.

В Мекке же в это время обход Каабы совершают главы государств, послы и гости короля Саудовской Аравии. Они движутся цепочкой между стеной своих телохранителей. Король Иордании Абдаллах[81] был убит в 1951 году на священной площади между двух мечетей в Иерусалиме. Затем пришло время сменить кисву, и на Каабу, уже вымытую месяцем ранее в присутствии эмира Маджида ибн Абдель-Азиза, с большой помпой набросили новый покров. С помощью выдвижных лестниц одни рабочие осторожно сняли старую кисву, в то время как другие надевали новую. Торжественный момент. Когда, наконец, ткань ложится на землю, собравшаяся толпа хлопает в ладоши. Затем почетные гости спешат в долину Арафат.

Полдень. Зной становится невыносимым. Солнце — пятно, источающее жар. Небо — раскаленный свинец. Умма окутана пеленой оцепенения, ее голос затихает, ее движения замирают. Белизна палаток столь же ослепительна, что и небесная синева. Кажется, что все устремлено в вечность… Обычное начало вукуф — стояния на горе Арафат, которое будет длиться до захода солнца. Раньше «указывающие» взмахивали платками, подавая сигнал, и верующие приближались к холму, выполняли необходимые ритуалы, молились и слушали проповедь с Арафата, как некогда ее произносил с этой горы пророк.

В наши дни проповедь не является обязательной, как и стояние, что снимает обвинение с ислама о его якобы неспособности к изменениям и реформам. Египетские улемы авторитетного во всем исламском мире медресе аль-Азхара в I960 году вынесли фетву, разрешившую паломникам оставаться в своих палатках во время вукуфа и участвовать в нем в своем сердце. Но самые рьяные мусульмане все равно карабкаются на гору, чтобы вернуться только в сумерках. Это их рвение не особо приветствуется, простым хаджи оно кажется показным.

Пророк, которому исполнилось к 632 году уже шестьдесят лет, медленно поднялся по тропинке к вершине Благодатной. С нее он обратился к своему народу, говоря прямо и кратко. Его речь была торжественной. Он говорил о предписаниях, связанных с летосчислением, о возврате к лунному календарю, о взаимных обязанностях супругов. Так, женщина, совершившая супружескую измену, должна быть наказана, но без жестокости, и если она пообещает, что это не повторится, то следует перевернуть страницу и забыть о случившемся. Мухаммед призывал своих последователей опасаться козней дьявола, призывал хорошо относиться к рабам, жить в братстве со всеми мусульманами и настаивал на равенстве людей перед Богом. «Араб может превосходить другого араба только набожностью». Толпа преданных, окружившая пророка, была взволнована, люди тянули к нему руки, на глаза их наворачивались слезы. Прощальная проповедь (хаутбат аль-вада) завершилась такими словами: «Сегодня я завершил для вас вашу религию… и закончил для вас мою милость, и удовлетворился для вас исламом как религией» (Коран, 5:5). «Хорошо ли я передал послание?» — спросил посланник. «Именем Господа — да!» — ответила толпа. «Именем Господа, я возвращаю свидетельство!»

Из-за невозможности совершить остановку у подножия Благословенной горы, паломники еще более тщательно, чем обычно, блюдут чистоту ихрама. И это настоящая пытка, так как состояние ритуальной чистоты так важно для мусульманина, что только болезнь может заставить его отказаться от ее сохранения. Нельзя почесываться, нельзя стричь ногти, нельзя ничего делать с волосами на теле и даже с насекомыми, которые могут там завестись! Правоверные спорят о том, можно ли мыть голову алтеем или лотосом (интересно, откуда они возьмутся в пустыне). Кое-кто утверждает, что больным разрешается бриться, но очень осторожно, чтобы не раздавить ненароком вшей, если те живут в волосах. Другие улемы считают, что этих отвратительных насекомых вполне можно убить. Третьи возмущаются, услышав о такой жестокости. Сходятся на том, что паломник может аккуратно пересадить вшей на другой участок тела, «если там у них будут те же условия питания» — то есть на лобок или подмышки. Точно также можно сменить одежду хаджи, не причиняя вреда укрывшимся в складках ткани паразитам. Если паломник причесывается, и на гребне остаются волосы, то искупить этот невольный проступок можно символической милостыней. Можно ли массировать ноги или спину? Выдирать зубы? Что, если пошла кровь? И так далее. Удовлетворительного ответа нет.

Однако предусмотрены варианты «искупления» провинности, такие, как трехдневный пост перед мытьем головы или штраф за убийство саранчи (несмотря на то, что здесь это насекомое традиционно употребляется в пишу).

Навязчивая идея о соблюдении ритуальной чистоты достигает сейчас апогея. Воду найти крайне сложно, что увеличивает риск запятнать ихрам. Особенно следует остерегаться тех коварных капель, которые могут попасть на одежду при мочеиспускании. На этот случай знатоки веры изобрели способ истибра (иммунитет, освобождение). Так, чтобы полностью опустошить мочевой пузырь, нужно «топнуть по земле, с силой кашлянуть, зацепить правой стопой левую, присесть и встать…». Но остается другая опасность. «Омовение оскверняется всем, что исходит из двух проходов: мочой, спермой, газами и пр.». В фикхе — науке исламского права — составили список уточнений, который может показаться длинным и избыточным некоторым несознательным членам уммы. Различают — мани, собственно сперму, мази, секрет предстательной железы, и вадзи, густую мочу, которая иногда выделяется после полового акта, смесь всех этих жидкостей. Эти же самые термины используются и в отношении организма женщины, но здесь они обозначают вагинальные выделения, лохии и слизь.

Даже если верующие не всегда понимают смысл слова истинджа (облегчение), все более или менее знакомы с его принципами. Говоря иными словами — с искусством омовения после дефекации. «Следует пользоваться левой рукой и делать все по возможности максимально мягко. Поднимая большой палец так, чтобы он коснулся остальных, подмывают анус». Указательный палец нельзя использовать — вот откуда загадка, которую знают все мусульманские ребятишки: «Четверо грешат, а пятый смотрит». Улемы даже предусмотрели случай выпадения прямой кишки, что моментально оскверняет ихрам. В этом случае ее возвращают на место при помощи ткани.

Настоящее испытание для хаджи — это заболевания предстательной железы, когда позывы к мочеиспусканию учащаются, а проблема решается медленно и с затруднениями. Кроме того, дефекация может привести к сжатию больного органа и к выделению сока простаты. Идет ли в этом случае речь о джанаба (отчуждении) от себя — осквернении, которое требует выполнения полного омовения? Сложно сказать, так как здесь книжники проявили редкую изобретательность и продемонстрировали подозрительный интерес к «особым случаям». Как результат, появились два способа джанабы: удаление спермы мастурбацией или непосредственно из гениталий при проникновении внутрь головки полового члена. Обе участвующие стороны должны совершить омовение независимо от того, была ли эякуляция или нет.

Большинство паломников не принимают во внимание все эти тонкости, и только ригористы, желающие во что бы то ни стало возвыситься на фоне простых верующих, превращают паломничество в чистилище. Таков был один из наших спутников, который страдал от приступов тошноты, но отказался принимать лекарство, пить и есть. «Из-за этого мне придется идти в туалет», — было объяснение. Как далек от нас золотой век ислама и имам аль-Газали, видевший только «навязчивую идею» и «игры воображения» в этих потешных предписаниях! Люди украшают себя подобно новобрачным и совершают омовение по поводу и без оного, но для почтенного философа все это — «запустение, обиталище порока».

Сексуальные отношения запрещены в течение всего периода хаджа. Айша свидетельствует о том, что «пророк обнимал своих жен во время поста, но что касается его мужской силы, то тут он владел собой куда лучше вас». Эти слова разрешают паломнику, по крайней мере, спать рядом со своей супругой. Всякое юридическое решение, предполагающее легальный разврат, будь то просьба или фиктивный брак, считается предосудительным в эти дни, когда разгорается пламя веры. Интересно, что саудовские улема предложили несколько смелых исключений из правил ихрама. Мужчинам разрешалось умываться, причесываться, закрывать лицо, почесывать голову, носить кольца, выдирать зубы и вскрывать абсцессы. Несмотря на эту сверхтерпимость, в наши дни вукуф считается выполненным, если паломник просто присутствует на нем. Но если верующего не окажется на Арафате во время стояния, то ему остается только выйти из состояния ритуальной чистоты, чтобы затем совершить по меньшей мере одну умру. Что до хаджа, то придется ждать следующего года. Все вышеописанное касается суннитов, так как шииты более трепетно относятся к выполнению предписанных тонкостей. Верующий, «испортивший» вукуф, должен будет хранить состояние ихрама до следующего паломничества. Так, в 1731 году целый караван из Ирана пропустил «стояние» и целый год ждал в Мекке повторной возможности совершить хадж Несчастья так и преследовали их: жители «надежного города» сделали пребывание каравана невыносимым, обвиняя его участников в том, что они загрязнили экскрементами Черный камень. Правителю Мекки пришлось изгнать их. Они направились в эт-Таиф и в Джидду и там ждали хаджа до 1732 года.


Несмолкаемый грохот вертолетов оглушает измученных рвотой и коликами людей, сражающихся с астмой и гипертонией. Есть что-то трогательное и возмутительное в том, что сотни паломников жестоко страдают, тогда как медпункт находится от них в двух шагах. Каждый стоически переносит свои мучения, воспринимая их как доказательство любви к Богу. Чем сильнее одно, тем сильнее другое. Телесное испытание здесь приравнивается к подтверждению своей веры. Старик, которого приступ рвоты буквально выворачивает наизнанку, не хочет обращаться к врачу. А какие грехи могли совершить эти отцы семейств с изможденными лицами, чтобы пытаться искупить их такой суровой ценой? Ислам запрещает самоубийство, и тем не менее многие паломники не видят особого греха в гибели на территории Святой земли. Они мечтают о хлопотах обычной жизни, которые ждут их после завершения хаджа и возвращения домой. В день Арафата, как говорят, сам Бог спускается на седьмое, самое близкое к земле небо. Приблизившись к людям, он указывает на их уже избранных братьев: «Поглядите на слуг моих! Они пришли ко мне в худшем состоянии, покрытые пылью и сожженные солнцем».

На Благодатной горе толпа в ослепительно белых одеждах неподвижна и молчалива в адском пекле пустыни. Молодые и старые, тайцы, турки, индийцы, югославы, марокканцы и французы, они стоят плечом к плечу, неотрывно глядя на горизонт, на охровые горы Мекки. У подножия горы дежурит машина «скорой помощи», внутри нее спит пожилой мужчина, по виду — филиппинец. Спит? Но его уши, ноздри и рот закрыты кусками ваты, его руки вытянуты вдоль тела, его стопы связаны вместе: он «вернулся к Аллаху». Счастливец!

Глава 16

Увидеть Мекку и умереть

Умереть и быть похороненным в Мекке — вот заветная мечта любого уважающего себя мусульманина. Что бы только он ни отдал, лишь бы оставить тело именно здесь. С этой точки зрения история хаджа похожа на массовую резню, которая регулярно происходит тут вот уже четырнадцать веков. Об этом говорят и некоторые листовки интегристов, утверждающих, что нефть Саудовской Аравии — результат брожения ила, образовавшегося из несметного количества трупов, похороненных в долине.

Вплоть до 1925 года паломничество было делом небезопасным. Европейские врачи, следящие за тем, как выполняются санитарные нормы во время хаджа, подсчитали, что с 1902 года из 25 процентов паломников, пропавших во время своего путешествия в Мекку, 20 процентов умерли, а оставшиеся 5 процентов попали в рабство. И это — не считая жертв эпидемий. В последнем же случае потери составили около 40 процентов, как это случилось в 1891 году, когда из 46 000 паломников домой не вернулась 21 000.

Из Марокко, Китая, Занзибара и Крыма тянулись караваны и шли дорогами, на которых располагалось множество караван-сараев, но которые совсем не были защищены от пиратов пустыни. Египет долгое время оставался перекрестком, где сходились пути паломников из Магриба, Черной Африки и Средиземноморья. Преданные со всех концов земного шара собирались в Каире в месяце рамадан, по Нилу или же верхом спускались к югу до Куса, что недалеко от Луксора. Там они поворачивали на восток, пересекали пустыню, добираясь до портов эль-Кусейр или Айзаб на Красном море. Айзаб в те времена был не лучше дантова ада. С паломниками зачастую грубо обращались, их похищали, им приходилось платить невероятные пошлины.

После месяца ожидания путешественники погружались на примитивные фелуки с парусами из циновок. Этот транспорт использовался вплоть до эпохи правления Саладина. Но в 1247 году в правление султана по прозвищу Шаджарат ад-Дурр[82] (Жемчужное Древо) была проложена дорога из Синая и Акабы, чтобы можно было попасть в Мекку, следуя по восточному побережью Красного моря. Дорога эль-Кусейр и Айзаб, история которой начинается со времен Рамзеса III (XII в. до н. э.)[83] и которая монополизировала торговлю между Египтом, Индией, Йеменом и Аравией, потеряла свое значение и была забыта. Отныне караваны покидали Каир большими партиями, нагруженные водой, едой и лекарствами. Путешественники увозили с собой проводников, врачей и даже обмывалыциков мертвых. Караваны двигались через Синай, пересекали Акабу и брали курс на Джидду, проходя, таким образом, 1400 километров за 40 дней по жаре и под угрозой нападения бедуинов.

Еще один караван двигался из Дамаска. Он объединял мусульман Константинополя, Анатолии, Персии и Центральной Азии. Тысяча триста километров, сорок этапов, семь недель пути отделяли Дамаск от Мекки. Пятьсот солдат охраняли караван, и еще четырем племенам пустыни платили деньги за то, чтобы они присматривали за ним. Такой серьезный конвой был оправдан, ведь караван вез золото, серебро, ковры, шелка и 1,8 тонны драгоценностей, предназначенных для мечети Мекки.

Третья дорога, по которой в хадж шли шииты, начиналась в долине Мешеда в Персии, проходила по землям Месопотамии и Багдаду и через пустыню вела в Мекку. При этом приходилось платить дорожные пошлины (и немалые) бедуинам. Прочие жители Персии предпочитали четвертый путь — переправившись через Персидский залив, они направлялись к «надежному городу» через Неджд, страну ваххабитов, где тоже платили пошлины. Наконец, по пятой дороге двигались паломники Йемена, минуя Сану и эт-Таиф. Это был самый короткий и самый безопасный путь.

Индийцы, африканцы, жители Коморских островов и Малайзии добирались до Джидды морем. С 1858 года использование пароходов ощутимо сократило путь караванам через Красное море и увеличило количество паломников из Индии и Суматры. Десятью годами позже открылся Суэцкий канал,[84] ставший дорогой к Хараму для мусульман Магриба, Малой Азии и России.

С 1900-х годов исламский мир оккупировали западные и христианские державы: Россия в Центральной Азии, Голландия в Индонезии, Англия в Индии, Франция в Магрибе и Черной Африке. По очевидным политическим причинам эти империи пристально наблюдали за тем, как протекал хадж, стараясь улучшить условия путешествия. Султан Османской империи решил перестроить железную дорогу, связывавшую Константинополь, политическую столицу, с Меккой, столицей религиозной. Эта железная дорога должна была стать общественным достоянием. В 1908 году она дотянулась до Медины. Последняя часть полотна от Медины к Мекке предполагалось проложить к 1910 году, но этот план так и не удалось реализовать.

Правительство Турции увидело в железной дороге возможность с комфортом путешествовать в Святую землю, не прибегая к услугам западных стран, и, что еще более важно, — средство прямого контроля над Хиджазом, за который уже боролись англичане, немцы и французы. Но чаяния Турции не оправдались. Стратегия, разработанная знаменитым Лоуренсом, позволила Великобритании избавиться от дороги, так ее настораживающей. Первая мировая война практически полностью уничтожила полотно. В наши дни в Дамаске еще можно посетить великолепный вокзал Хиджаз, но кассы в нем закрыты. Путешествие в Мекку из столицы Омейядов занимает пять дней. Вагоны в поездах обычно без крыши, и в каждом помещается до 78 человек.

В 1912 году хадж совершили 15 370 паломников. Но очень часто они погибали от холеры. Иногда на путях находили тела умерших от этой болезни, а иногда их прятали среди багажа.»


Хадж — не только паломничество, преследующее духовные цели, он всегда вызывал подозрения у тех международных организаций, что отвечают за общественное здравоохранение и безопасность. Для путешествия в Мекку нужно, прежде всего, запастись набожностью, а не медикаментами и помнить о словах пророка, так что большинство преданных заботятся не столько о телесном, сколько о духовном здравии. Собрание приглашенных в Дом Божий служило благоприятной средой для возникновения и распространения таких заболеваний, как чума, желтая лихорадка, холера, оспа; на протяжении веков хадж не знал медицинского контроля. Когда изрядно поредевшие караваны возвращались обратно, людей всегда охватывал трепет: что могло случиться с теми, кто навсегда остался в Мекке? Одному Богу известно для скольких правоверных Арафат стал местом погребения или внезапной смерти. Скупые воспоминания, носящие скорее апокрифический характер, только усиливают притягательность ауры паломничества. Хадис гласит: «Если вы услышите, что где-то вспыхнула эпидемия, — не ходите туда. Если вы оказались в месте, где, как говорят, свирепствует заразная болезнь — не покидайте его». Люди не прислушиваются к этим словам. Они не будут говорить об этих бедствиях, из гордости ли или из фатализма. Со своей стороны, правители мусульманских стран опасались поощрять кандидатов на хадж, в то время как европейцы (которым официально был запрещен доступ в святые города) долгое время ничего не знали об этих эпидемиях.

Еще в Средневековье люди боялись болезней, приходящих с Востока, особенно чумы. Что касается холеры, то она косила население Индии вплоть до начала XIX века. В 1817 году она выбралась из страны, доплыв на кораблях до Индокитая и Малайзии (через порт Калькутта) и до Ближнего Востока и Африки (через Бомбей). В 1830 году эпидемия холеры охватила Европу, а годом позже она посетила и Мекку.

В 1851 году в Париже была выработана международная конвенция, предусматривавшая режим карантина и устройство больниц на тех перекрестках, где сходились дороги, связывавшие Азию с Европой. Ничего не зная о том, что творится в Хиджазе, эта конвенция не коснулась вопросов паломничества. Тем временем, благодаря появлению пароходов, число хаджи значительно увеличилось, и, следовательно, в десятки раз увеличилась опасность распространения опасных заболеваний. Это наконец привлекло внимание западных организаций, занимающихся вопросами здравоохранения.

Глава 17

Хадж во время холеры

В 1865 году холера свирепствовала на Яве и в Сингапуре. Собственно, яванские паломники и принесли ее в Мекку. И так начался страшный хадж, во время которого каждый день в «надежном городе» умирало до 200 человек. В общей сложности из 90 000 паломников от этой страшной болезни погибли 20 000. К концу священного месяца корабли отвезли 15 000 египтян в Суэц. Капитаны двух кораблей заявляли поначалу, что у них на борту есть умершие, но скончались они от «обычных, незаразных заболеваний». Позднее выяснилось, что с этого судна было выброшено в море более тысячи трупов — жертв холеры. Последствия обмана превзошли самые пессимистичные ожидания. Через три дня после того, как корабль вошел в Суэц, болезнь охватила весь город и перекинулась на Александрию и Египет, где за три месяца унесла 60 000 жизней.

Так началось страшное кругосветное путешествие холеры. Она пересекла Средиземное море, ворвалась в Марсель в июне 1865 года, взяла Париж В том же месяце она оказалась на Родосе и на Мальте, неделей позже — в Константинополе. Там она собрала обильную жатву — 15 000 человеческих душ. Холера достигла Италии, затем — Испании. Мадрид, Барселона, Севилья — она покоряла один город за другим. Не избежал ее смертоносных объятий и Ближний Восток. Унеся жизни 10 000 сирийцев, эпидемия расползлась по территории Персии, дошла до Македонии и через Одессу проникла на Украину, в Санкт-Петербург, в Германию, не забыв по пути навестить Кавказ.

К концу хаджа яванские паломники возвратились на родину, неся с собой бациллу, — искру, от которой огонь холеры вспыхнул в Индии и в прилегающих к ней регионах.

Преградой для распространения болезни не стал даже Атлантический океан. В октябре 1865 года улицы Гваделупы были завалены трупами (10 000 погибших). Через месяц в Нью-Йорк приехали две семьи из Германии и привезли с собой смертоносный «подарок». Но холера уже насытилась, и эпидемия не распространилась в Нью-Йорке. Однако в некоторых городах Европы погибло не менее 200 000 человек. Периодические вспышки страшного заболевания отмечались вплоть до 1874 года.

Следственная миссия, отправленная в Хиджаз султаном Османской империи, выявила, что в период между 1831 и 1865 годами в Мекке тринадцать раз вспыхивали эпидемии, что не обращало на себя внимания стамбульских властей. Священный ужас охватил всю Аравию. В 1856 году правительство ваххабитов усмотрело в этом несчастье ослабление исламской морали и создало «комиссию добродетели», призванную «гарантировать строгость закона». Плохо же приходилось тем, кто случайно оказывался на улице во время молитвы! Было запрещено держать собак, так как те являлись «нечистыми» животными; запретили курение табака. Одновременно правитель Мекки создал ареопаг из 32 человек, следящих за «выполнением религиозной практики и за моральным состоянием каждого мусульманина». Этот отряд пуритан исполнял свои обязанности с пугающей добросовестностью. Курильщиков били палками, музыкантов — кнутом, их инструменты сжигали, детям запрещали играть. Смех приравнивался к преступлению, особенно если речь шла о женщинах.

В Европе ситуацию вскоре взяли под контроль, но иным путем. Паника, охватившая Францию, привела к созданию международной конференции по здравоохранению. Не без задней мысли ее провели в Стамбуле в 1866 году. Османы затягивали переговоры, видя во внимании к себе европейских держав попытку вмешаться во внутренние дела их государств. После бурных дебатов (причем масла в огонь подлила еще одна…дцатая по счету эпидемия в Хиджазе) было решено начать приводить в исполнение первую международную программу по борьбе с этой напастью. Паломники из Индии подвергались тщательному санитарному контролю, на Синае была построена больница, комиссия внимательно осматривала всех тех, кто пересекал Суэцкий канал. Во всемирную историю здравоохранения хадж вошел через двери ужаса и больше уже не выходил оттуда. Константинопольский совет по вопросам здравоохранения, созванный в 1838 году султаном Махмудом II, потерял свою силу. Административная небрежность, бич исламских стран, была столь велика, что одна из редких миссий, отправленная в Хиджаз в 1866 году, имела целью всего лишь «исследование предшествующих эпидемий холеры…»

Со второй половины XIX века Мекка стала «перевалочным пунктом» между Бенгалией и остальным миром. В 1893 году болезнь снова проснулась. Вспыхнувшая 7 июня эпидемия холеры унесла за месяц 14 000 жизней, то есть из шести паломников один погибал. Долина Арафата представляла собой зрелище, достойное кисти Иеронима Босха:[85] обмывальщики трупов работали не покладая рук, по пустыне бродили толпы обезумевших людей; верблюды кричали, а стаи грифов устраивали кровавый пир среди всеобщего смятения. Мать городов превратилась в огромное кладбище. И все же те, кто погибал здесь в страшных мучениях, были счастливцами в глазах остальных, были избранными. Холера стала судьбой, традицией. И с 1831 по 1912 год она каждые три года совершала хадж в Мекку.

Однако в 1892 году в Венеции была подписана конвенция, возобновившая все распоряжения относительно методов борьбы с эпидемией, принятыми ранее. Но их оказалось недостаточно: в 1912 году холера вновь появилась в городе городов. По мнению местных медиков, это произошло из-за того, что «гигиена в городе находится на нуле из-за ужасного состояние общественных отхожих мест». И действительно, люди устраивали туалеты где попало, в тупиках и у входов в дома.

И пока Хиджаз корчился в судорогах очередного приступа холеры, в Париже прошла конференция, на которой обсуждали возможность улучшения санитарных условий хаджа. Но жестокая борьба, в которой шерифу Хусейну, правителю Мекки, противостоял ваххабит эмир Абдель-Азиз Ибн Сауд, еще больше осложнила хадж, так как правитель запретил индусам и египтянам организовывать собственные больницы. В этом хаосе всеобщего произвола законом стали грабеж и мания величия. Правление Ибн Сауда сделало пребывание гостей в городе относительно безопасным. Казалось, что эта эпидемия холеры — уж точно последняя.

В 1944 году международное сообщество по здравоохранению, созданное в 1903 году, чтобы следить за тем, как проходит хадж, передало свои полномочия администрации ООН, которая, в свою очередь, передала их Всемирной организации по охране здоровья, находящейся в Женеве. Первого октября 1952 года в силу вступило новое постановление о санитарном контроле над хаджем. В этом же году Индия (8000 паломников) получила право на строительство двух диспансеров в Джидде и Мина, Турция (11 000 паломников) организовала медпункт на 400 мест, а французские власти Алжира (2500 паломников) располагали машиной «скорой помощи», двумя врачами, двумя техниками и двумя санитарами, медикаментами и соответствующей техникой, двумя грузовиками и ледником.

Холера больше не возвращалась, а амебная дизентерия и менингит, все же время от времени напоминавшие о себе, постепенно прощались с Меккой. Но при этом власти практически ничего не могли поделать с несчастными случаями, вызванными солнечным ударом. В 1952 году от него погибли 795 человек. История хаджа часто напоминала добровольно принимаемое и даже ожидаемое страдание. Вера в благо, приносимое мучениями, окрепла: болезни уменьшают страдания, которые выпадают на долю человека в ином мире. Ислам, как и христианство, полагает, что верующий должен страдать, и если он не знает, почему это происходит с ним, то это известно Богу.


Дышать невозможно, воздух тошнотворный. Лица пустые, отсутствующие. Старик молится в направлении, противоположном кыбле; его сосед встает с постели, молча поворачивает его и снова ложится. Старуха мусульманка из Марселя, исполненная благородства, застыла в медитации. Ее глаза красны от недосыпания. В ее безмятежности не чувствуется ни тревоги, ни радости, но ощущается присутствие чего-то, что составляет центр равновесия всего нашего собрания.

Медпункт. Мужчина лежит на полу. Рядом молча плачет женщина. Сколько людей уже умерли здесь? «Я не могу вам этого сказать, — отвечает врач, — спросите у министра здравоохранения Алжира». Один из наших спутников шепчет: «Уже двадцать четыре». В наши дни солнечный удар — основная причина смерти во время хаджа. Трупы хоронят здесь же. Когда правоверный умирает в ихраме, запреты на одежду и на благовония сохраняются. Хадис говорит, что в день Воскресения мертвый восстанет в тех одеждах, какие были на нем. Сама процедура погребения очень проста: тело опускают в широкую могилу (отсюда максима: «зачем собирать себе богатство на земле, если все равно ты ляжешь в нее нищим?»), поворачивают его на правый бок лицом к Каабе. Гроб и установление памятника на могиле запрещены. Ни одна семья не осмелится требовать останки «мученика»-хаджи.

Лучше всего организована медицинская помощь у турок и китайцев. У них есть зонты и множество вентиляторов. Они раздают минеральную соль, чтобы предупредить обезвоживание от солнечного удара. На Арафате 870 кроватей и 11 пунктов «скорой помощи», организованных властями Саудовской Аравии. В Мина 18 центров «Скорой помощи» и две больницы. Те, в которых мы побывали, отличаются безукоризненной чистотой, лекарства в них бесплатные. К сожалению, компетенция врачей и их человеческие качества не всегда соответствуют качеству больниц… Тем не менее многие надеются вылечиться от болезней во время хаджа и отдают себя в руки местных эскулапов. Увы! Результат не всегда оказывается удовлетворительным. Этого алжирца прооперировали в Мекке по поводу грыжи мошонки, а вернувшись домой, он одним прекрасным утром обнаружил, совершая омовение, что вместе с крохотной опухолью ему удалили яичко…

Глава 18

Возвращение

Гудки машин, сирены «скорой помощи», крики и плач — все это внезапно нарушает безмятежность долины Арафата. «Поднимайтесь, собирайте вещи, мы отъезжаем!» — кричит старый горбун, обращаясь к спящим паломникам, которые вскакивают на ноги дружно, как один человек. Начинается страшная суматоха. Мужчины быстро собирают сумки и выходят наружу, расталкивая еще не проснувшихся паломников. Женщины принимаются всхлипывать и причитать: «Не бросайте нас! Ради Аллаха, подождите!» Никто их не слушает. Привычная паника перед отъездом. «Каждый за себя, и Аллах со всеми», — бормочет алжирец по-французски. Паломники лихорадочно собирают поклажу. «Скорее, скорее, места ограничены, — поторапливает мужчина женщину, — быстро, а то останешься здесь». Она храбро отвечает: «А ну попробуй оставь!»

9-е Зу-ль-хиджа

Через несколько минут тысячи людей оказываются прижатыми к обочине дороги. Их накрывают облако выхлопных газов, изрыгаемых автобусами, которые увозят паломников от Арафата. Мимо нас с приветственными криками проплывают китайцы, тунисцы, камерунцы, филиппинцы. Хаджи из Кабилии возводит взгляд к небу, восклицая: «Боже! Какой грех мы совершили? Мы и приезжаем, и отъезжаем последними!» Толпа его поддерживает. «Попадись мне только кто-нибудь из членов этой делегации! Порву на части, запихну в духовку и поджарю без соли!» — вопит алжирец из Нанси. Паника не убывает, но кое-где слышны смешки.

Это ифада, возвращение в долину Муздалифа, вновь нахлынувший поток паломников. Как правило, вудуф продолжается до захода солнца, «до того момента, когда его желтое сияние угасает и диск размывается».

Наступление ночи стало сигналом к отправлению. Мухаммед сел на верблюдицу и велел своим последователям идти за ним по каменистым тропинкам долины. Они двинулись в сумерках, под веселые разговоры, пение молитв и трубные крики верблюдов. Караван увяз в ночи. «Братья, спокойнее! Набожность проявляется не в том, чтобы погонять животных!» — советовал посланник своим спутникам. Этой репликой, на первый взгляд совершенно безобидной, пророк на самом деле стремился порвать с традициями языческой ифады. Речь шла еще о доисламской церемонии, которую печать пророков пресек, приспособил к новым принципам и затем присоединил к хаджу.

Когда-то ифада начиналась до наступления сумерек. Вероятно, это было связано с примитивными солярными ритуалами и с представлениями об умирающем солнце. Бога, которому поклонялись в Мусдалифе, звали Кузах, и он был хозяином огня, воды и повелителем грозы, увенчанным радугой, он метал молнии и посылал дожди. Выполнение хаджа в те времена совпадало с осенним равноденствием, с похолоданием и первыми ливнями. С этой точки зрения становятся понятными названия многих ритуалов хаджа: «Напоение водой» (яум ат-тарвия), «Возвращение» (ифада), «Потоп» (таваф). Можно было подумать, что стояние на Арафате было посвящено ежегодному апогею силы солнца и в то же время — его агонии. Когда оно начинало клониться к горизонту, паломники, как безумные, кидались вслед за ним. Но этот был бег сломя голову, из разряда «спасайся кто может»: дети, старики, женщины наталкивались друг на друга, падали, терялись и иногда погибали, задавленные толпами верблюдов и людей, жаждущих снискать милость Всевышнего, но сами не отличающиеся милосердием.

Посланник Бога, возмущенный таким хаосом, перенес время начала ифады на закат, когда солнце скрывалось полностью, и покончил с безжалостной давкой, приказав идти медленно. Традиция настаивает на том, что к Муздалифе Мухаммед двигался в умеренном темпе. Имам аль-Газали писал о том, что «верующий должен совершать ифаду степенно и с серьезностью, не заставляя лошадей и верблюдов двигаться быстрее, — тогда он исполнит слова Пророка». При всей своей святости Сунна располагает собственными благими пожеланиями. Правоверным не по душе благопристойная мудрость. И ифада по-прежнему остается суматошной, крикливой; окрестности оглашают славословия Аллаху на множестве разных языков, животные и люди давят друг друга, и на песке остаются трупы паломников, лошадей, верблюдов, ослов и коз. Ибн Джубайр рассказывает, что после сигнала к началу ифады толпа бросалась вперед «так, что земля и горы содрогались».

Для многих хадж заканчивается на Арафате и в его окрестностях. И грифы об этом прекрасно осведомлены. Припозднившись как-то, мы видели, что они кружат над нашими головами. Да и плохая дорога, скалистая, крутая тоже нередко становится причиной смерти людей. Одни срываются вниз, другие спотыкаются, падают и оказываются затоптанными толпой, третьи становятся жертвами разбойников-бедуинов, сидящих в засаде под покровом ночи. В корне слова «ифада» содержится элемент, общий для слов восстание (интифада), наводнение (аядан) и анархия (фауда).


Арафат. Наш автобус приезжает после трех часов ожидания. Двери открываются, но паломники так толпятся, стараясь поскорее попасть внутрь, что никому не удается этого сделать. Наконец в автобус прорывается обнаженный мужчина — его ихрам сорвали в давке. Он безумным взглядом обводит толпу в поисках потерянной одежды. Водитель сует ему журнал, чтобы тот прикрылся. Остальные изо всех сил отпихивают соседей, чтобы самим прорваться в салон машины. Что за эгоизм! Самые сильные раздают тумаки тем, кто послабее, отовсюду несутся проклятия и молитвы. «Пропусти, сопляк!», «Заткнись, свинья, а то вырву тебе язык и обмотаю, как тюрбан!»

В воздухе кружат вертолеты, а армада рабочих-филиппинцев приступает к свертыванию лагеря, палатка за палаткой. Театр уехал, но цирк еще здесь, у автобусов. Одноногий калека, которого несут на руках, хочет поговорить с водителем. Женщины выходят из своего укрытия и принимаются причитать: «Что вы за мужчины! Я таких, как вы, в пачки вяжу, когда иду в туалет!»

«Аллах Акбар!» Свет вспыхнувших прожекторов встречают бурными овациями. Мы плывем среди тысяч машин. Полицейский перегораживает нам дорогу: мы оставили в палатках раненых, больных и умирающих стариков. Кто с ними знаком? Разумеется, никто. «Проезжайте, Аллах с вами», — бросает полицейский. А что будет со всеми этими несчастными? Никого это больше не заботит.

По всем дорогам тянутся целые флотилии паломников. Вереницы машин, ощупывающие темноту молочно-белым светом фар, напоминают змея или дракона. Хадж уже не тот, каким он был когда-то. Раньше каждый квадратный сантиметр этой земли вызывал в памяти слова пророка. У окраины Муздалифы находилось место, где Мухаммед сошел с верблюда, помочился за скалой и выполнил омовение. С тех пор поколения верующих толпятся там, сражаясь за право облегчить душу и мочевой пузырь. Сегодня фундаменталисты устраивают тут настоящие битвы и, вооружившись священными текстами и рассказами предыдущих хаджи, усердно ищут ту самую скалу.


«Муздалифа!» — кричит во все горло водитель и резко нажимает на тормоза. Землю окутала такая густая, чернильно-черная ночь, что даже свет фар поглощается тьмой. Однако именно здесь нужно набрать по меньшей мере 49 камешков размером с фасолину, чтобы в долине Мина бросить их в столб, символизирующий сатану.

Местное божество, Кузах, оглядывал свои владения с вершины горного отрога, носящего его же имя.

Установление культа этому богу — заслуга великого предка курайшитов, Кусая ибн Килаба. Язычники разжигали перед изображением Кузаха гигантский костер и производили страшный шум, изображая раскаты грома. Этот ритуал длился до появления первых лучей солнца — сигнала к началу еще одной ифады к Мина. Чтобы предупредить всякую возможность путаницы между «варварским» обычаем и обычаем «верующих», пророк приказал приступать к ифаде до рассвета. Ночью люди бодрствовали (мабит). «Эту ночь проведите в молитвах и пусть приношения ваши Аллаху будут самыми лучшими», — пишет аль-Газали. Мусульмане посеяли семена ислама на землях, где ранее процветал культ Кузаха, но сами продолжали соблюдать древние обычаи. Во времена правления первых четырех халифов династии Аббасидов священный холм озарял свет костров и свечей, огромных, как кипарисы. Ибн Джубайр рассказывает нам, что с заката до рассвета «мечеть была сплошным столпом света, словно все звезды сошли с неба, чтобы собраться здесь». На протяжении последнего столетия ночь в Муздалифе озаряли фейерверки, а фанфары и пушечные залпы не смолкали до утра. Хотя традиция относится к мабиту как к одному из основных ритуалов хаджа, в наши дни он представляет собой короткую остановку, во время которой паломники читают молитвы и собирают камешки, чтобы отправиться с ними в Мина. Народная этимология связывает название «Муздалиф» с именем Евы, «приблизившейся» (издалафат) здесь к Адаму. Древнюю мечеть на этом «месте, не знающем печали», снесли, чтобы построить огромный ангар. О его-то красоте никто не позаботился: стены, терраса, бетонные минареты, питьевая вода и вентиляторы — вот его главные достоинства. И как последнее благословение, — эти здания спроектированы по образцу крупных супермаркетов в пригородах.

Внутри можно остаться на ночлег после ежевечерней молитвы. Там довольно удобно, есть холодная вода и кондиционеры. Но чтобы найти место, вставать приходится очень рано.

«Не выходите! — вопит некто рыжеволосый с желтыми зубами. — Мы еще не доехали до Муздалифы!» Водитель возмущается и начинает спорить. Наконец паломники ступают на землю и подбирают камешки, груды которых плохо различимы в темноте. Сюда специально привозят гравий, чтобы паломники могли взять нужное количество камней. Одни светят себе зажигалкой, чтобы лучше разглядеть добычу, другие громко читают молитвы, третьи задумчиво расхаживают взад-вперед с бутылкой воды в руке, прикидывая, где бы можно совершить омовение. Машины и автобусы продолжают прибывать. Далеко на западе светятся огни Мина.

Недоверчивый рыжеволосый тип продолжает бубнить: «Это не Муздалифа! Ты нам всем испортишь хадж…» Водитель его не слышит, он наслаждается кассетой с песнями Умм Кулсум, рассеяно глядя куда-то вдаль. Женщина присаживается на соседнее кресло и говорит в спину шоферу: «Рогоносец, египетская макрель». Среди пассажиров поднимается возмущенный ропот. Услышать такие низкие ругательства от пожилой женщины, да еще в эти святые для всех дни, очень неприятно для каждого мусульманина. Это режет слух. Но вот все рассаживаются по местам, у всех заветные 49 камешков или «угольков» (джарамат).

Дорога перед Мина пересекает долину, являющуюся чем-то вроде нейтральной зоны, между Муздалифа и Мина. Здесь обычно советуют прибавить ходу, чтобы скорее миновать этот островок скверны, занозой сидящий в сердце Святой земли. Говорят, что именно здесь Бог покарал негуса Абраха, «чей кончик носа был отсечен», йеменского завоевателя, появившегося у врат Мекки во главе многочисленной армии, использовавшей для сражений боевых слонов. Каабу же защитило небесное войско: внезапно появившиеся мириады птиц забросали захватчиков камнями и высохшими комьями грязи. Событие получило еще большую известность оттого, что дата его совпала с датой рождения Мухаммеда, и 570 год стал отныне называться годом слона (ам аль-филь). Согласно другой версии, на этом месте арабы-христиане совершали вукуф, что вызывало неприятие у мусульман, и они изменили свой ритуал. В любом случае, сегодня мало кто путается в этих топографических тонкостях. Толпы паломников, шоссе и двустороннее движение сделали ненужными ритуальные расположения.


Мина. В направлении Мекки тянется длинный освещенный коридор, по обеим сторонам которого высятся горы, их склоны усеяны палатками. Пейзаж напоминает Арафат с той разницей, что около Мина находится несколько жилых кварталов. Машины с огромным трудом пробираются сквозь толпы паломников, заполонившие все кругом. Отупевшие от усталости они бегут вперед, сами не понимая куда, переговариваются, что-то покупают.

Где туалет? Все пускаются на его поиски, но оказывается, что им можно было воспользоваться только на Арафате. Здесь же — те же самые палатки, цистерны с водой, тот же медпункт. Каждый находит себе уголок, бросает сумку и тут же проваливается в сон. Снаружи воздух пыльный, тяжелый, удушающий; тиски жары все сжимают. В небе звездные узоры, напоминающие купол Харама или рассыпанный кускус. На иссушенных зноем охровых склонах гор зреют гроздья белых палаток.

Паломничество в цифрах

Ни один человек из алжирской делегации не появился, чтобы собрать паломников вместе, рассказать им о том, что будет после Мина, сориентировать их в ритуалах. Так что верующие либо спят, либо в полном отчаянии бросаются в волны уммы. Мужчина прислоняется спиной к цистерне с водой, сев на корточки и развернув газету, которую он якобы читает. Под прикрытием ежедневника «Ан-Надва» он справляет нужду.

Пресса ведет подсчет числа паломников: согласно статистике, предоставленной министерством финансов, вукуф на Арафате выполнили 1 379 557 человек, из которых 762 755 — иностранцы. По старинному народному поверью на хадж должны собраться 600 000 верующих — это связано с традицией иудаизма, утверждающей, что Моисей вывел из Египта 600 000 своих соплеменников. Еще столетие назад такая цифра была бы правдоподобной, но сейчас поток паломников сильно увеличился.

Чтобы привезти их всех сюда, потребовалось 88 460 транспортных средств. Было продано полмиллиона почтовых марок, зафиксировано более девяти миллионов международных телефонных звонков, за один день роздано пять с половиной миллионов литров воды в пакетах. В этом году паломников-мужчин оказалось 59 процентов; они прибыли из 123 стран мира. Масс-медиа громогласно отмечали, как спокойно и мирно проходит хадж, ни словом не обмолвившись о погибших.

На улицах полно детей, они идут бок о бок. Захлебываясь пронзительными и яростными гудками, машины и автобусы пытаются проложить себе путь в толпе. Дорога — сплошная пробка. На каждом углу торговцы расхваливают свой товар. Туг же — прокаженный, лишившийся кистей рук из-за своей страшной болезни, и слепой, сидящий перед тарелкой, на которую сердобольные паломники бросают монеты. Но «герой» этого театра убогих, если судить по количеству поданной милостыни, — индиец, страдающий от слоновой болезни. Нога выставлена напоказ, пальцы на ней чудовищно раздуты. Повсюду шныряют коробейники, старающиеся всучить гостям Бога пластмассовые чашки и ножи, плитку, кипятильники. Время от времени слышится тоскливое блеяние баранов и коз, доживающих свои последние часы. Так как долина Мина куда меньше долины Арафата, то паломники едва не садятся друг другу на голову. Невозможно найти даже минутного уединения. Как такое количество людей может умещаться на довольно ограниченной территории, да еще каким-то образом перемещаться по ней — загадка для всех. Традиция утверждает, что по мере прибытия правоверных горы расступаются. «Мина, — говорил пророк, — подобна матке, если она оплодотворена, то милостью Аллаха она расширяется!»

Столбы дьявола

Четыре часа утра. В темном небе плещется на ветру целое облако флагов. Армия индонезийцев под предводительством вожака с громкоговорителем гордо шествует впереди. «Аллах Акбар!» — выкрикивает он, и отряд правоверных, выбрасывая вверх руки и сжав кулаки, хором повторяет за ним: «Аллах Акбар!» Можно подумать, будто ты находишься на демонстрации. Эти мусульмане зовут своих братьев побивать камнями столб, символизирующий дьявола. Алжирцы хватают свои «патроны» и присоединяются к индонезийцам. Вид у них необычный — одновременно добродушный и воинственный. И сколько их, во всю силу легких скандирующих: «сатане уготованы камни», как это написано в Коране? Похоже, не меньше трехсот. Куда направляется этот тучный египтянин, которому трудно поспевать за остальными, эти яванцы с тяжелым взглядом и тонкими губами, этот одноногий, не устающий прославлять величие Аллаха?

Они идут к Мекке; длинная колонна людей тянется по скалистой дороге, по сторонам которой разбросаны маленькие дома и палатки. Это — дорога Джамарат-аль-акаба (горячие угли на склоне), так называют и камешки, что сжимают паломники, и столбы сатаны. Толпу охватывает волнение; лица многих влажные от слез и пота. Какая-то женщина бьется в истерике, заламывает руки; ее глаза совершенно безумны, а язык вываливается изо рта; она падает, прыгает, срывая с себя покрывало.

Вот и столб, состоящий из грубо обтесанных камней. Его высота около двадцати метров, диаметр — восемьдесят сантиметров. Его основание погружено в некое подобие бассейна, сделанного для того, чтобы обелиск устойчиво держался на склоне.

«Падай, сатана!»

Столб «большого шайтана» (аш-шайтан аль-кабир) осаждают сотни паломников. На сатану обрушивается град камней, сопровождаемый яростными выкриками. Каждый должен бросить семь камней, затем отойти, приберегая оставшиеся сорок два для других идолов. Только как выбраться из океана разбушевавшихся хаджи? «Аллах Акбар! Аллах Акбар!» — нараспев повторяют воины Господа, в ярости преследуя носителя зла и бед. «Угли» ударяются о столб, отскакивают и попадают прямо по головам паломников. На чьем-то выбритом, блестящем в свете фонарей черепе уже красуется кровоточащая ссадина. Афганец, прикусив губы так, что по подбородку стекает красная струйка, с ненавистью, с безумным взглядом швыряет камни. Раздаются панические выкрики. Люди хотят уйти — астматики, инвалиды, измученные женщины, дети, старики… Они плачут, взывают о помощи, как потерпевшие кораблекрушение. Все напрасно. Их втягивает в водоворот, в самый центр толпы. Вот на поверхность «всплывает» искалеченное, раздавленное тело какого-то старика. Оно переходит из рук в руки, на краю дороги его ждет машина «скорой помощи». Этот человек погиб в битве, и он — мученик. Следом за ним волны уммы выносят на берег тело ребенка. Затем — молодого пакистанца.

Неожиданно собравшиеся люди естественным образом начинают двигаться по спирали, и натиск толпы таков, что она сама несет тебя в нужном направлении. Пытаться идти «против течения» — безумие: верующие потеряли всякое чувство реальности. Они слепо движутся вперед, не замечая препятствий на дороге, натыкаясь на них. Основание джамры исчезло под грудой камней, зубных щеток, консервных банок, сандалий и куриных костей. Паломников просят бросать камни как можно ближе к «врагу», но люди, испуганные толпой, швыряют их как можно дальше. Над головами свистят пролетающие камни, то и дело они попадают в самих верующих… Мужчине булыжник разбивает рот. Крики боли смешиваются с мольбами. Настоящий апокалипсис. Какой контраст между сероватым, скучным ландшафтом и страшным возбуждением и давкой, царящими на дороге! Падающие «угли» образуют воронку, подбирающуюся к краю джамры. Женщины из последних сил забрасывают камнями «подвергающего искушению сердца людей» (Коран, 114:5) — Едва не плача, француз кричит: «Падай, сатана!» Но в какую бездну увлек его этот несчастный сатана, что теперь он с такой яростью осыпает его ударами?

Ментальная сфера обычного среднестатистического мусульманина ограничена двумя горизонтами, один из которых — райский сад (аль-джанна), а другой — пылающий ад (джаханнам, слово, родственное еврейскому гехиннум, откуда происходит христианское геенна огненная). Здесь безраздельно правит «Господин двух миров», и отсюда же родилось смешение ангелов (малаик), людей (инс), джиннов (джунун), шайтанов (шаятин) и прочих существ, наделенных душой, разумом и полом.

Дьявол в сердце

Сатана, или Иблис, как его называет ислам, — это восставший против Аллаха ангел, злейший враг человека, делающий все, чтобы стянуть лучшие души с пути, ведущего к Богу, чтобы помешать им войти в рай — высшую награду для человека. Миллионы верующих смиренно переносят свои беды и унижения, надеясь на вечную блаженную жизнь в раю. Всю свою жизнь они готовятся к этому переходу. Они считают, что шайтан (коранический эквивалент библейскому ха-сатан), главный «противник» человека, — это косоглазый старик с редкой бородой. На подбородке у него растет всего семь волосков. На слоновьей голове — глаза с узкими зрачками, рот с мясистыми губами и выступающими зубами. Челюсти похожи на челюсти кабана или быка. Каждый может встретить его на углу улицы. Вон тот старик, бросающий камни в столб, сам может оказаться шайтаном, затерявшимся в толпе паломников. Его лучшие друзья — развратники, пьяницы, ростовщики, все те, кто пропускает молитву, кто мочится стоя и совершает паломничество ради торговли.

Большой шайтан возглавляет армию, состоящую из «средних» и «маленьких» демонов, число которых равно пяти миллиардам, и цифра эта увеличивается (из 70 000 детей Иблиса каждый рождает 70 000 потомков, и они, в свою очередь, непрерывно размножаются). Их цель — завладеть человечеством, для чего у них имеется штаб, координирующий действия этой армады. Главными здесь поставлены три сына сатаны. Атва (задерживающий), усыпляет молящихся, мочась им в уши; Мутакади (подстрекатель) побуждает супругов разбалтывать семейные секреты, а Кухайяя (отяжеляющий веки) приводит в оцепенение верующих, собравшихся в мечети. Мусульманин незаметно для себя несет прилепившегося к коже демона в свою постель. Перед тем как «подняться» к жене справа, верующий обязан произнести молитвенную формулу: «Я ищу прибежища в Господе, да охранит он меня от козней сатаны…» Когда происходит излияние семени, верующий не должен забывать о «сезаме», закрывающем двери «клеветнику». В конце полового акта благочестивому мужу положено «спуститься» с правой стороны. Демон же, который оказался в кровати супругов, может (если мусульманин пренебрег молитвой) воспользоваться его женой, и тогда на свет появляются дети с синдромом Дауна, гомосексуалисты, хромые и пьяницы. В несчастных случаях, драках, войнах между мусульманскими странами повинен большой шайтан, который может скрываться под маской нечестивого имама, главы государства или, как считают иранцы, Соединенных Штатов, Франции и Великобритании, играющих роли среднего и маленького шайтанов.

Спасение от этой опасности одно: вера в Бога, в его Писание, в пророка и в Сунну. Мухаммед собирал «снаряды» и бросал их в каменные столбы. Камни должны быть размером с боб или с косточку финика, так, чтобы их можно было бросить без усилия, как это делают играющие дети. Но для этой цели запрещено разбивать булыжник на кусочки нужного размера, хотя можно подбирать осколки мрамора, кирпича и комки глины. Нельзя бросать золотые слитки, серебро и жемчуг. Но некоторые улемы также дозволяют бросать желуди, верблюжий помет и даже мертвых воробьев. Студент, изучающий теологию, объясняет нам, что при необходимости кинуть можно «и сандалии, и пояс, и часы, и вставную челюсть, и стеклянный глаз». Комментаторы Сунны утверждают, что можно даже метать из пращи (хадф), но нельзя использовать ни лук, ни поддавать камень ногой, за исключением случаев, когда болезнь мешает паломнику поступить иначе. Находились одержимые, стрелявшие в упор в шайтана и сеявшие панику среди собравшихся.

«Правильный» же паломник кидает камни один за другим, всякий раз прославляя величие Бога: «Аллах Акбар!» Если бросить их все одновременно, то, по мнению некоторых, ритуал будет недействительным, либо паломнику «засчитывается» только один бросок (другая точка зрения). Бросать следует правой рукой, с размахом, как, согласно хадису, поступал пророк («Он поднимал руку так высоко, что видна была подмышка»). У женщин этот жест не приветствуется. Паломнику запрещено бросать «угли», уже «использованные» его соратниками. Как только камни брошены, их поднимают ангелы, а иначе «пространство между горами было бы засыпано», утверждает народное поверье.

Над каменистой долиной медленно поднимается занавес ночи, уступая место бледному рассвету. Паломники, бросившие семь камней, приступают к малому выходу из состояния ихрама (тахлиль сагиру. мужчинам укорачивают волосы, женщинам срезают прядь. Сотни «парикмахеров» по случаю уже здесь, вооруженные простыми бритвами, кусками мыла и ведрами с водой. Это — самая большая цирюльня в мире. Тысячи мужчин сидят на корточках, наклонив головы и повернувшись к кыбле, а парикмахеры, плеснув воды им на макушку и бросив горсть пены, начинают стрижку. Руки дрожат, волосы срезаются с трудом, так как бритвы тупые и старые. Каждого хоть раз да порежут. Пакистанец оставляет клиента, обритого под панка, и бросается за новым орудием труда. Те, кто наконец стойко перенес процедуру, удовлетворенно поглаживают голые черепа, платят 15 реалов и спешат присоединиться к толпе. Им уже можно принять ванну, но еще нельзя приблизиться к женам.


Откуда этот петух Аллаха, запевающий утром в раю и дающий сигнал петухам на земле возвестить время молитвы? Громкий призыв муэдзина заглушает жалобное блеянье овец, которых ведут на бойню.

Глава 19

День жертвоприношения

10-е Зу-ль-хиджа

Когда паломники поворачивают к Мекке, они полны дум о своих далеких семьях и друзьях. Это — день веселья. Как и «маленький праздник» (араб, ид ас-сагир), посвященный концу поста, этот «большой праздник» (араб, ид аль-кабир или по-турецки Курбан-Байрам) широко отмечается в исламских странах. Сегодня приносят в жертву барана в память о том, как Бог остановил руку Авраама, собиравшегося принести в жертву своего сына Исмаила.

Мухаммед как-то сказал, что однажды 70 пророков, включая Моисея, вознесли молитвы в мечети Хайфы. Сегодня словам имама внимают по меньшей мере 70 000 паломников. За ними застыл в молчании весь город. На склонах гор, на скалистых уступах неподвижно стоят белые фигуры. Абсолютная тишина изредка нарушается криками животных. В конце молитвы мусульмане пожимают друг другу руки, обнимаются. Турки, яванцы, югославы, сенегальцы радостно называют друг друга братьями. Хадисы побуждают людей держаться друг за друга и помнить друг о друге. Посланник говорил, что «негоже мусульманину разрывать отношения со своим братом больше чем на три дня».

После того как Богу жертвуют обрезанные волосы, наступает черед жертвы животного. Мало кто из паломников знает, что перерезать ему горло вовсе не обязательно, если только это не искупление неправильно выполненного ритуала. Но каждый стремится подражать совершенной модели. Жертвоприношение (нахр) на самом деле связано с десакрализацией. Если совершается хадж, место его выполнения — Мина, если умра — Марва. И там и там паломники выходят из состояния ихрама.

Лучшая жертва — верблюд, но чаще обходятся быком, козой или теленком. Проще самому прирезать барашка, чем вшестером пытаться справиться с дромадером. Животное не должно быть больным и увечным; если с ним был совершен содомский грех, его молоко и мясо становятся «нечистыми». Его сжигают, а виновник должен вернуть хозяину убыток. Верблюд, приносимый в жертву, должен быть не моложе пяти лет, бык или коза не моложе одного года и овца не моложе семи месяцев.


Мухаммед прибыл в долину Мина. Он подъехал на своей верблюдице к большому шайтану и, не спускаясь на землю, бросил в него семь камней. После этого Муавия, основатель династии Омейядов, обрезал ему волосы кончиком стрелы. Пророк распорядился, чтобы волосы с его правого виска были отданы супруге Абу Талхи, одного из самых преданных его сподвижников. Традиция гласит, что тот, у кого они хранились, обретал мир и благополучие. Один из приближенных Мухаммеда говорил: «Если бы я владел единственным волоском посланника, мне не нужен был бы весь этот мир со всеми его богатствами». В наши дни все еще вспоминают о волосках пророка, хранящихся в Турции и Тунисе.

Если бы только можно было оказаться в Мекке времен Мухаммеда, то мы бы увидели, что он готовил верблюдов к жертвоприношению, облачая их в своего рода ихрам, отмечая надрезом голову каждого животного, прежде чем украсить их гирляндами. Освященных таким образом животных брали с собой на совершение умра, бега сай, вукуфа на Арафате и ифады. В день жертвоприношения (ид ан-нахр) Мина напоминала огромную ярмарку домашнего скота. Толкались верблюды и козы, а люди, только вышедшие из мечети, точили ножи о камни. Посланник приблизился к сотне дромадеров, выстроенных в одну линию в направлении Каабы, и ритуальным ударом ножа в сердце умертвил их. Остальные паломники перерезали горло лежащим на левом боку и повернутым к кыбле козам и баранам. Мухаммед сразу же бросил куски мяса в кипящую воду, ел сам и раздавал пищу мусульманам. Сунна точно называет место, где он совершил жертвоприношение. Это место у мечети Хайфы, у подножия горы Сабир, прикрывающей долину Мина с севера; первые же халифы забивали животных в овраге между первым и последним столбами дьявола.

Веками мусульмане приносили в жертву верблюдов, коров, баранов, коз, украшенных колокольчиками, сандалом, натертыми ароматическими снадобьями, которых везли под звуки фанфар и выкрики «ю-ю!». Эти жертвенные животные были объектом почитания. На верблюдов накидывали покрывала с прорезью для горба и драгоценную ткань, из которой был сделан этот «чехол», раздавали после жертвоприношения беднякам. Верблюдиц не разрешалось доить.

Мусульманин должен убить животное собственной рукой, если он по каким-либо причинам не в состоянии этого сделать, то должен найти себе замену, которой может стать, по словам имама ан-Навави, еврей или христианин. Шиитский текст гласит, что в этом случае паломник должен положить руку на того, кто будет совершать ритуал, и произнести классическую молитвенную формулу: «Во имя Аллаха. Аллах велик. Господи, для тебя, с тобой и к тебе! Прими от меня, как ты принял от Ибрахима!» Улемы советуют дать животному напиться перед тем, как перерезать ему горло, приласкать его, не затачивать перед ним нож и ни в коем случае не давать ему смотреть, как убивают других. Животное не принадлежит тому, кто жертвует его; оно возвращается к Аллаху, как в Ветхом Завете. Мясо нужно раздать бедным. Но поскольку пророк ел вареное мясо и пробовал бульон, то можно оставить себе четверть туши животного.

Можно себе представить, какое ужасное зрелище являла собой Мина, когда в ней одновременно забивали тысячи баранов, верблюдов, коз и телят и потрошили их прямо на земле. Еще в начале XX столетия один врач-мусульманин рассказывал: «Видеть этот «холокост» невероятно тяжело. В течение трех дней невозможно ступить и шагу без того, чтобы не споткнуться об окровавленную тушу животного». Из оврага неслось ужасное зловоние разлагающихся трупов. Тучи мух ползали по падали, которая, казалось, шевелилась от такого количества насекомых, а кое-кто из паломников слышал вой гиен. Вспыхивали эпидемии холеры, чумы и оспы; в них выжившие видели дело рук дьявола и возвращались, чтобы закопать трупы.

Пока во всех исламских городах и деревушках глава семейства закалывал барана, козу или, если жили совсем бедно, курицу, толпы паломников собирались вернуться из Мекки в Медину, чтобы выполнить обязательные ритуалы хаджа: последний обход Каабы (таваф аль-ифада) и обрядовую пробежку сай между холмами Сафа и Марва (для тех, кто совершил хадж без умры). После этого паломники выходят из состояния ихрама, принимают ванну, натираются благовониями, выбирают одежду по своему вкусу и т. д. Состоятельные люди привозили одну или несколько жен, или прямо на площади заключали временные браки «наслаждения» (мута) — часто с рабынями, которых хозяева отдавали за звонкую монету. Легальная проституция, проникшая в пределы Обители Божией, была официально разрешена ваххабитами.

11, 12,13-е Зу-ль-хиджа

С возвращением к мирской жизни в Мина начинаются три праздничных дня айям ат-ташрик — «те, когда на солнце вялят мясо жертвенных животных». Паломники проводят там две или три ночи и каждый день побивают камнями столбы сатаны. В первом случае они бросают 42 камня, во втором — 63, не считая тех семи, которые были брошены в день жертвоприношения. Начинается время кутежей и развлечений, особенно в ночь с 11-го на 12-е числа, когда в небе взрываются разноцветные фейерверки, сверкает иллюминация, слышатся песни и стрельба из ружей и пушек. Но даже в эти развеселые дни погибают люди: случайная пуля, пожар, драки между группами паломников. В ответ на любое обидное замечание задетый за живое мужчина хватается за нож, а уж выяснение отношений с привлечением таких аргументов, как огнестрельное оружие, стало делом повседневным. Вероятно, именно из-за небезопасности нахождения в Мина улемы установили «экспресс-формулу» (таджиль), позволяющую паломникам покинуть город 12-го числа.


Ритуалы хаджа в Мина имеют языческое происхождение. Мухаммед принял их, но привязал к Мекке. Еще в доисламскую эпоху арабы знали праздник «трех дней в Мина», который давал возможность провести время с женщинами и предаться страсти. Паломничество времен античности заканчивалось в Мина. Что касается прежнего места жертвоприношения животных у подножия горы Сабир, то Мухаммед сделал его менее значимым, объявив, что всякий овраг и расщелина являются алтарем, в то время, как традиция умудрилась четко обозначить это место, где Авраам едва не принес в жертву собственного сына. Побивание сатаны семью камнями напоминало верующим о тех семи камнях, которые патриарх бросил позади ягненка, сбежавшего к большой джамре. Согласно другой версии, отец Исмаила преследовал дьявола, спрятавшегося в трех местах (отмеченных ныне столбами), который отговаривал его повиноваться воле Бога.

Глава 20

Аромат рая

Одна из максим гласит, что святая война благоухает райским ароматом братства, рожденного общим несчастьем. Единогласие уммы — душистый сад. Паломничество же — это джихад со всеми его трудностями, лишениями, мучениями, которые лишь увеличивают уважение к себе. Оно не имеет равных себе во всем мире. Битва с «большим шайтаном», где армия паломников стоит плечом к плечу, жертвоприношение животного, стирающего все грехи «солдат», становятся последней крепостью, взяв которую, «рядовые» покидают фронт и возвращаются домой. Они расходятся, радуясь тому, что им довелось узнать, что такое настоящее братство и единство в вере, и огорченные тем, что их вселенная снова сжимается. За несколько часов пейзаж становится другим, ритуальная одежда сменяется пестрыми национальными нарядами, от чего рябит в глазах. Отныне каждый бросает камни в столб-иблис, когда сам того пожелает, и уходит, когда ему вздумается.

Победа над дьяволом пропитывает атмосферу паломничества, но времена изменились. Современные транспортные средства, приток огромного количества людей, противоречия между современной жизнью и концепциями ваххабитов нарушили очарование колыбели ислама.

Местные власти регламентировали ритуальную вырубку деревьев и постановили закапывать останки животных, чтобы уничтожить вид и «аромат» невыносимого оссуария. Совсем недавно была приведена в действие целая система, упрощающая жертвоприношение и вполне отвечающая духу времени. В Мина установили ультрасовременные скотобойни. Паломнику, желающему совершить жертвоприношение, нужно всего лишь обратиться в одно из отделений Исламского банка. Подойдя к окошку, клиент выбирает нужное из различных видов приношений хаджа: «наслаждение», «ритуал, который забыли совершить», простая милостыня. За 280 реалов (тариф 1988 года) он приобретает «выгодную покупку», дающую право совершить жертвоприношение силами местной комиссии. При этом паломнику не разрешено заходить на скотобойню.

Королевство ваххабитов в сотрудничестве с этим банком монополизировало замораживание мяса и его распределение между всеми мусульманами земли. В 1983 году было отправлено 63 000 бараньих голов в Афганистан, Джибути, Пакистан и Судан. Количество «даров» растет из года в год: 186 195 голов в 1984 году, 307 266 — в 1985,350 140 — в 1986,178 994 — в 1987 году. Отсылать мясо стали в двадцать четыре страны, включая Чад, Ливан, Кению, Иорданию, Гамбию и Египет. С течением времени пропорция возросла с четверти до половины, и она отдается беднякам Харама и королевства.


Три дня в Мина — время «туризма». Люди отдыхают, погружаясь с головой в бурлящую жизнь уммы. Повсюду бесцельно бродят одетые в белое группы мужчин с четками в руках, останавливаются перед торговцами, нюхают яблоко, пробуют апельсин, покупают электробритву. Другие направляются в одну из 14 000 душевых кабинок, установленных здесь по распоряжению хранителя святых мест. Кто-то несет в сумке окровавленную баранью ногу, кто-то — печень. Жители бедных стран в эти дни попадают в край изобилия и тучных коров, они находят утешение в жаре и в вере Мекки. Умма — это убежище. Усталость компенсируется умиротворенностью, наполненной Богом. Счастье трех быстро пролетающих дней, застенчивая скученность толпы, божественное ощущение духовного родства со всеми паломниками озаряют этот краткий отрезок времени.

На базаре в Мина, под светом фонарей, толпятся осужденные на изгнанье военные, преследуемые интегристы и всевозможные аферисты. Они заговаривают с людьми, находят общий язык с властями, как этот житель Магриба, депортированный из Франции. Он ходит взад-вперед по лагерю, где расположились его соотечественники. Несколькими месяцами позже мы наблюдали его красочное и триумфальное возвращение на родину. Здесь проходят ежегодные собрания, столь же многонациональные, сколь тайные. Здесь рождаются движения фундаменталистов, контрабандисты преспокойно занимаются своим делом под благосклонным взором («один раз — это еще не привычка») местных властей. А недалеко от этих сборищ король в своем роскошном дворце принимает глав государств, министров и прочих государственных деятелей, занимающих высокие посты, расширяя, таким образом, «братские горизонты» исламского мира.

Солнце скользит за горы. Его место на небе тут же занимает тонкий серебряный месяц. Благословенная прохлада окутывает улицы Мина, по которым в ночи в Мекку возвращаются паломники. Дети и женщины исчезают. «Когда солнце зашло, прячьте детей, ибо наступает время демонов», — говорил пророк. Аромат жареного мяса смешивается со зловонием разлагающихся трупов животных, сваленных на улицах. Самолеты гражданской обороны пролетают низко над городом, оставляя за собой в облаках светлый след и орошая их дезинфицирующими веществами. Некоторые думают, что сейчас начнется бомбардировка, и со всех ног бегут в укрытие, а в это время бульдозеры убирают разбросанные останки баранов, коз и телят. Люди шлепают по лужам крови, выбрасывают кости, остатки еды, объедки фруктов и кожуру дынь.

Неожиданно в небе вспыхивает зарница и разрывает его пополам. Огонь. Фонари в лагере выключаются, и пожар виден еще более отчетливо. Для миллиона людей, собравшихся здесь, это ужасное зрелище. Выясняется, что возгорание произошло на маленькой улочке. Рев сирен «скорой помощи» и пожарных машин заглушает крики толпы. Ливийский стенд, тот, с которым произошел несчастный случай, осаждают пожарные. Лагерь залит водой, людей эвакуировали, а водяные пушки дают залпы по горящему зданию. Пожарные действуют очень оперативно и очень «по-американски». Фонари зажигают снова, верующие возвращаются. Шоссе заставлено кастрюлями и плошками с водой. В лужах мокнут оставленные сандалии и бутерброды.

Некоторые ливийцы ранены. Полицейский-саудовец расспрашивает о случившемся. Ответственное лицо ливийской делегации отказывается отвечать. «Это государственное дело», — бросает он в ответ на расспросы. Исчерпав все ресурсы риторики и дипломатии, инспектор решает проникнуть в лагерь. Его противник отталкивает его и повышает голос. «Я не желаю, чтобы всякие прохвосты, продавшиеся сволочам-империалистам, ступали на нашу землю!» — бушует патриот Каддафи. Удары кулаками, головой и ногами. Ваххабит приходит в ярость: «Сам король Фахд не помешает мне выполнять мои обязанности!» Группа шри-ланкийских рабочих приходит, чтобы вычистить лагерь. Между ливийцами начинается драка. «Куда подевались эти уроды-врачи?» Никто не знает. К счастью, обошлось без жертв. Но зато страху натерпелись все без исключения, особенно вспомнив о пожаре в Мина 1978 года, унесшего жизни 1800 людей.

Куски мяса развешены повсюду, как белье для просушки. Вяленое на солнце мясо может храниться месяцами. Под мостом устроены телефонные кабинки. Кондиционеры, зеленые ковры, чистота. Отсюда можно сделать звонок практически в любую часть света, точнее в 195 стран, включая. Вануату, Макао и Ватикан. Родезия и Израиль не отвечают, зато ЮАР на проводе. Недалеко от мечети паломники, устроившиеся под вентиляторами, затеяли беседу на религиозные темы. Пожилой улем с ускользающим взглядом перебирает четки. О чем можно разговаривать в три часа утра? О Западе — больная тема, если ее затрагивают мусульманские проповедники. «Запад, братья мои, это закат. Солнце там погасшее и цивилизация там — цивилизация сумрака. Да хранит нас от этого Аллах! Я был в Лондоне. Туман. На улицах не играют дети. У людей в доме живут кошки и собаки. Ты можешь умирать в судорогах прямо на тротуаре — никто даже не остановится. Проклятие какое-то. И Аллах накажет нас тем же, если мы не откажемся от роскоши, от вожделения, от зависти. Дьявол, он повсюду. Поглядите на Европу и Америку! Прекрасный климат, плодородная почва, деньги текут рекой… А что в результате? Безнадежность, венерические заболевания, самоубийства. Страх перед будущим, страх заводить детей…» Окружение, зачарованное словами араба, пробует каждое его слово на вкус как лакомство.

Скоро рассвет. Гребни гор постепенно вырисовываются на фоне светлеющего неба. На земле, прямо на кучах мусора, спят люди. Полицейские курят. Пакистанец громко нараспев читает молитвы. Кошки промышляют в урнах. За грудами нечистот старик справляет свою нужду, опасливо поглядывая по сторонам. Издалека слышится низкое стрекотание вертолета. На дороге, связывающей Мина с Харамом, петляющей между холмов, а иногда пронизывающей их насквозь, лежат паломники. Мужчина подрезает усы, глядя в зеркало заднего вида на мотоцикле. Вот дорога с тремя обелисками, к которым устремляются верующие. Земля здесь устлана черными, седыми, каштановыми, прямыми и вьющимися волосами, образующими настоящий ковер. Семь камней для «большого шайтана», семь для «среднего» и семь для «маленького».

Теперь мы можем спокойно возвращаться в Мекку. Встает солнце. Муэдзин будит уснувшую умму. К счастью, мечеть аль-Байя находится совсем рядом, справа от Харама. Здесь летом 622 года Мухаммед заключил с паломниками из Медины клятву войны (байат аль-харб), с помощью которой они рассчитывали защитить посланника Бога, которому в то время так необходима была поддержка армии.

После молитвы оживленные, радостные люди устремляются к Хараму. Тем хуже для мутаввифов, уже заплативших за транспорт. Автобусы возвращаются наполовину пустыми. Небо принимает оттенок прозрачной, чистой голубизны, а складки горных хребтов напоминают по цвету шафран, какао и молотый кофе. Какое спокойствие царит вокруг, какая умиротворенность! Супруги держатся за руки. Друзья идут рядом, бок о бок. Двое солдат молятся прямо на голой земле, отложив ружья в сторону. Сколько благодати! «Я был свидетелем многих религиозных церемоний в разных уголках мира, — пишет Ричард Бёртон, вернувшись из долины Мина, — но никогда мне не приходилось видеть подобной торжественности и трогательности».


31 июля 1987 года, после полуденной молитвы иранцы вышли из Харама и стали подниматься вверх по проспекту. Все движение в связи с этим было перекрыто. С балконов прилегающих домов другие паломники с опаской наблюдали за этим противостоянием: с одной стороны плотные ряды солдат, с другой — быстро растущая толпа демонстрантов. Проспект был похож на широкое шоссе. Недалеко от кладбища Мала проспект пересекает мост через реку Хаджун; с этого места открывался широкий обзор на аллею, ведущую к мечети, чьи минареты были оттуда хорошо видны. Именно сюда и были стянуты войска. Атмосфера становилась все более гнетущей и взрывоопасной, да и жара к тому же стояла невыносимая. Город затаил дыхание. Толпа демонстрантов с развевающимися знаменами, транспарантами и несколькими чучелами дядюшки Сэма поравнялась с цепью саудовских солдат. «Велик Господь, Хомейни — наш вождь!» — хором стали скандировать десятки тысяч шиитов. Возглас разорвал тишину затаившегося города. Но это, казалось, ничуть не пугало стражей порядка — уже не в первый раз им приходилось сталкиваться с подобными выступлениями иранцев. Людской поток течет к Хараму. Как это уже бывало и раньше, процессию возглавляли женщины, закутанные паранджой, и инвалиды войны. Возгласы, перемежающиеся славословиями Всевышнему, призывы к джихаду, несущиеся из громкоговорителей, все больше и больше накаляли толпу сторонников Хомейни. Поравнявшись с мечетью Джиннов и не дойдя до Дома Божия примерно 600 метров, Национальная гвардия перестала отступать. Офицер попытался договориться с руководителями иранских манифестантов, убеждая их прекратить дальнейшее шествие и спокойно разойтись.

Но эти переговоры, не успев начаться, тут же и закончились — случилось непоправимое. Предоставим историкам восстанавливать цепь этих трагических событий. Как утверждают очевидцы, напряжение достигло предела в тот момент, когда какой-то солдат оттолкнул женщину, и та, оступившись, упала на тротуар. Демонстранты стали с такой злобой угрожать этому нетерпеливому военному, что он дал автоматную очередь, убив наповал одного иранца. Это вызвало взрыв негодования фанатичных паломников. Одновременно с этим случился другой инцендент: за 800 метров от этого места, под мостом Хаджун неизвестные забросали последние ряды манифестантов, этих божьих гостей, кирпичами, бутылками, болтами и железными прутьями. Тогда-то в рядах сторонников имама и раздался тот роковой призыв: «Займем Дом Божий! Уничтожим сионистских марионеток!» Мгновенно всякая дипломатия, переговоры — все было забыто, в дело пошли кулаки и дубинки. А затем началась неописуемая свалка. Маленькие «коммандос» — группы персов, вооруженные ножами, с лицами, закрытыми платками, атаковали солдат, которые, растерявшись, быстро ретировались, растворившись в этой мечущейся, растерянной толпе. Пронзительные крики женщин, всеобщая паника. Люди, задыхаясь от слезоточивого газа, стали разбегаться. Они бросились к прилегающим к проспекту улочкам. Но, увы! Все пути отступления были перекрыты полицией. Шииты отхлынули обратно на бульвар, где было уже невозможно дышать, и бросились напролом, сквозь кордон, заграждавший путь к Заповедной мечети. Раздались выстрелы, началась настоящая бойня. На прилегающих улицах жандармы расстреливали в упор пытавшихся спастись бегством демонстрантов вместо того, чтобы дать им проход. Наконец, военные подразделения стали отступать, прикрывая свой отход беспорядочными выстрелами. На площади Харама остались горы трупов, раненые лежали вперемешку с убитыми, валялись паранджи, громкоговорители, туфли, транспаранты, чучела и тысячи листовок. За несколько минут бойня приобрела поистине апокалиптический размах. Саудовцы говорят о 402 убитых и 649 раненых, по большей части иранцев, но также и магребинцев, пакистанцев и ливанцев. По сведениям иранцев, погибли 650 человек и 700 получили огнестрельные ранения. Это не помешало официальной прессе опубликовать в журнале «Умм аль-Кура» передовицу на четырех колонках, озаглавленную: «Успехи в Доме хаджа в этом году». (14 августа 1987 года.)

Эта бойня потрясла всю планету. Исламский мир глубоко переживал трагедию. Трупы еще не остыли, а между Эр-Риядом и Тегераном разразилось новое сражение, сражение мусульманского общественного мнения. Международная исламская лига сразу по горячим следам созвала в Мекке исламскую конференцию. На ее открытие, состоявшееся в октябре 1987 года, съехалось 600 участников из 134 стран мира. Король Фахд, открывая прения, задал тон, заявив, что «подавлять бунт и гасить любые проявления беспорядков — это законно». Спустя месяц Иран организует «международный конгресс по сохранению святости и безопасности Харама». Триста делегатов из 36 стран внимают речам Хашеми Рафсанджани, ближайшего соратника Хомейни, призывающего создать международный исламский комитет, «который бы управлял Меккой, которая, в свою очередь, получила бы статус независимого города».

В марте 1988 года в Аммане Саудовская Аравия закрепила за собой право контроля над святыми местами, благодаря тому, что министры иностранных дел Организации исламской конференции поддержали саудовцев в их решимости не допускать впредь никаких политических выступлений в Святой земле, но главным образом в связи с их предложением установить национальные паломнические квоты. Согласно этим квотам, Иран мог послать в паломничество не более 45 000 человек, что составляло всего лишь треть от числа паломников предыдущего года. Как следствие этого, Эр-Рияд разрывает дипломатические отношения с Тегераном, который, в свою очередь, отвечает на это бойкотом паломничества. Тем не менее в 1988 году более миллиона (!) иранцев подали заявку хомейниским властям на получение разрешения совершить хадж. Знак времени. Во время паломничества король Фахд высказывает сожаление, что иранцы не принимают участие в хадже. 20 октября 1988 года он отдает распоряжение тем средствам массовой информации, которые продолжают на все лады ругать шиитских манифестантов, называя их, в частности, карматами, прекратить все атаки против режима Тегерана.

Все эти разногласия и столкновения принимают неблагоприятный оборот для режима Хомейни, который к тому же терпит военное поражение и испытывает большие экономические трудности. В конечном счете Саудовская Аравия одерживает, если не покупает, победу, получая поддержку большинства мусульманских государств. Но что касается того, как началась эта бойня, то здесь остается еще много темных мест. Ни Эр-Рияд, ни Тегеран в конечном счете не смогли предоставить убедительных доказательств тому, что противоположная сторона действовала предумышленно. Французские обозреватели скорее склонны видеть именно в саддамовском режиме Багдада возможного подстрекателя этих беспорядков. Согласно этой гипотезе, Ирак, который пользовался широкой финансовой поддержкой Саудовской Аравии в своей войне с Ираном, почувствовал в саудоиранском сближении (трудном поначалу и ставшим реальным лишь с 1985 года) зарождающуюся измену. Чтобы убить в зародыше этот процесс потепления отношений между Эр-Риядом и Тегераном, грозящий Ираку большими неудобствами, Багдад, возможно, мог поручить исламо-марксистам, опозиционно настроенным против режима Хомейни, или моджахедам Массуда Раджави особую миссию: незаметно затесаться в толпу иранских паломников, чтобы изнутри подстрекать к беспорядкам, возбуждая и разжигая толпу, толкая ее к мятежу. Что бы там ни было, отношения между королевством ваххабитов и Исламской республикой были серьезно испорчены. Таким образом, экстремисты всех мастей вышли из этой ситуации победителями, укрепив свои позиции, тогда как жертвы сложили головы на «пути к Богу», около его дома в самый разгар хаджа.

Все грани Мекки

Мать городов с незапамятных времен была и по сей день остается единственным форумом, где регулярно встречаются все мусульманские семьи. Это молельня и одновременно парламент уммы. Результаты хаджа — социальные, культурные, экономические и политические — обладают большой значимостью. Когда правоверные совершают паломничество, объединяясь для этого в караваны, им приходится пересекать различные края и страны, где они встречаются со знаменитыми улемами, приобретают книги, заключают браки, — весь этот взаимообмен способствует поддержанию связи между различными странами, которые или территориально отдалены друг от друга, или же разделены в силу политических причин. Историки не перестают проводить параллели между этим постоянным перемещением мусульман в период Средневековья и застывшим, строго иерархизированным, социально разнородным христианским обществом. Ислам в плане своих ценностей и обычаев обладал в ту эпоху относительной однородностью, чего западный мир тогда не имел. В одной мусульманской хронике можно прочесть, что «франки говорят на двадцати пяти языках и ни одна из народностей не знает языка другого племени». Конечно, паломничество не является единственным фактором объединения уммы, но оно остается бесспорно наиважнейшим. Сегодня не вызвает удивление, что в Мекке встречаются и объединяются правоверные, придерживающиеся в своей повседневной жизни совершенно различных идеологий. Здесь можно увидеть тюрок из Анатолии, Азербайджана, Югославии, здесь назначают встречи палестинцы Израиля и оккупированных территорий с представителями своей диаспоры. Афганские беженцы, перебравшиеся в Пакистан, и бойцы Сопротивления молятся бок о бок, изгнанники-оппозиционеры, уехавшие в Европу, и те, что остались в стране, уйдя в подполье, возобновляют там свои контакты. Верующие-модернисты, фундаменталисты, роялисты и республиканцы, социалисты или капиталисты устраивают споры вокруг дома Бога.

Здесь можно видеть неформальные собрания верующих, которые, не испытывая никакого страха перед тайной полицией, открыто и очень свободно обсуждают проблемы уммы. Турки, алжирцы и тунисцы сходятся, как это ни парадоксально, в одном: все они хотят, чтобы их страны стали полностью светскими государствами. Они считают, что лишь светская власть даст верующим свободомыслие, позволит издавать книги, газеты и жить, как подобает «свободным мусульманам». Фактически Тунис, Алжир и Турция не могут считать себя светскими государствами, пока в них осуществляется ревностный контроль над религией со стороны властей и происходит формирование и приравнивание к государственным служащим имамов, а также производится жесткий контроль всех религиозных публикаций. В пылу дебатов анатолийский турок может называть Ататюрка (идола республики) «крысой» или «гниющей падалью», или радоваться тому, что Европейское сообщество противится вхождению Турции в ЕЭС, и призывать к восстановлению халифата. Египтяне и сирийцы призывают отменить ношение паранджи или чадры под тем предлогом, что многие мужчины используют это как маскарадный костюм, чтобы украдкой посещать своих любовниц.

Мусульманская история являет множество примеров политического влияния на паломничество. Ежегодная ассамблея всегда способствовала формированию и сохранению согласия в умме, то есть, можно сказать, во всем исламском сообществе. Альморавидская и альмохадская революции, которые так глубоко повлияли на Магриб с XI по XIII век, были начаты паломниками, которые, странствуя, могли наблюдать, насколько сильно отстает их страна в том, что касается религиозных вопросов. В 1837 году Али Сенуси[86] создал братство, которое носит его имя. Это братство — Сенусия — позже организовало сопротивление французскому, а затем итальянскому проникновению в Чад. Ливии эта организация дала ее первого короля Идрисса I, который правил с 1951 года вплоть до своего свержения в 1969 году Муаммаром Каддафи. Именно в период хаджа прозвучал призыв, который привел к восстанию сипаев британской армии в 1857 году, что вызвало крушение Ост-Индской компании. Джихад Хаджи Омар Талла привел к образованию эфемерной империи в Западном Судане, современном Мали (1852–1862), точно так же как восстание шейха Бу Амама в 1880–1881 годах истоком своим имело Мекку. Индус Саид Ахмед принес в свою страну учение ваххабитов, с которым он познакомился во время своего паломничества 1822–1823 годов. Вернувшись в Индию, он начал распространять идеи Мухаммеда ибд Абд аль-Ваххаба, а в 1824 году возглавил армию в Пешаваре (нынешний Пакистан) и объявил джихад всем сикхам Пенджаба. Индийские ваххабиты стали постоянным источником волнений и беспорядков, что в конце концов привело к тому, что суннитские и шиитские улемы опубликовали в 1870–1871 годах официальные заявления, в которых осуждались действия ваххабитов.

И по сей день в Марокко и Африке термин «ваххабит» применяется по отношению к тем людям, которые, вернувшись из Мекки, принимаются тут же рьяно реформировать тот ислам, что исповедуют их сограждане. Пионером подобного прозелитизма был Абд ар-Рахман аль-Ифрики Африканский. Изгнанный из Мали незадолго до Второй мировой войной, он эмигрировал в Саудовскую Аравию, где принял ваххабизм и начал распространять принципы этого учения среди западноафриканских паломников, благодаря чему стал широко известен, особенно у себя на родине в Мали. Африканец умер в 1957 году, оставив после себя внушительный труд — настоящую апологетику джихада во всех его формах и проявлениях. Надо сказать, что на Черном континенте хадж придает человеку; который его совершил, необыкновенный вес в обществе.

Со времен султанов Мали: Закура, посетившего Мекку в 1300 году, Канкана Мусы, который совершил туда паломничество в 1324 году, и Мамаду Туре, бывшего там в 1495 году и осыпавшего Заповедный город щедрыми дарами, не найдется ни одного африканского мусульманского лидера, который бы в свою очередь не отправился на родину пророка. Существуют даже товарищества бывших паломников или верующих, совершивших хадж в том или ином году. Они регулярно встречаются, устраивают вечера совместных молитв или приемы, на которых все присутствующие должны быть облачены в одежду паломников — «одежду Мекки»; это обязательное условие обычно всегда указывается на пригласительных билетах большинства ассоциаций.

Статистика хаджа выявляет колебания интенсивности религиозной практики в различных исламских государствах. Религиозный динамизм определяется количеством членов — «делегатов Бога» на конгрессе уммы, а также исходя из политической жизни стран-участниц. Экономические кризисы, как и социальные конфликты, непременно отражаются на численности паломников. Например, число турецких хаджи увеличилось в течение десятилетия (1964–1974) в четыре раза, точно также, как и число иракских в период с 1975 по 1986 год, в то время как количество сенегальских паломников, в 1975 году насчитывающее 3832 человека, к 1985 году уменьшилось до 2482. Арабы-мусульмане Израиля и Западного Иерусалима предоставляют пропорционально своему населению наиболее крупную квоту паломников: приблизительно один процент, в то время как установленный Саудовской Аравией процент также не превышает одного.

Правители Хусейн, Ибн Сауд, Гамаль Абдель Насер и Фейсал старались, согласно своим представлениям, повлиять на собрание уммы, пропагандируя там свои идеи, чтобы набрать как можно больше избирательских голосов. Аятолла Хомейни стремился к тому, чтобы сделать Мекку свободной зоной и чтобы экспортировать туда свой безжалостный мессианизм. Нынешний хранитель Каабы использует его, чтобы закрепить престиж дома Сауда в исламском мире.

Глава 21

Хаджиография

Хадж породил целый литературный жанр в рамках исламской литературы: жанр путевых записок рихля. Образованные паломники во время странствий записывали свои наблюдения, все то, чему они были свидетелями: пейзажи, обычаи и нравы Востока, климат, топографию местности, архитектуру, атмосферу святых мест Хиджаза. Изначально ориентализм зародился в западном мусульманском мире. Андалусец Ибн Джубайр (1145–1217) бесспорно является признанным мэтром этого жанра. Сохранилась интересная история о том, что заставило его совершить паломничество в Мекку. Как-то альмохад-ский принц, у которого он состоял на службе, заставил его выпить подряд семь кубков вина, пообещав за это щедрое вознаграждение. Будучи смертельно оскорблен подобной пыткой, Ибн Джубайр, скорбя о случившемся, поклялся, что в искупление своего преступления использует все полученное вознаграждение на то, чтобы совершить паломничество. Он оставил службу, продал земли и отправился к Каабе. Он покинул Гренаду 1 февраля 1183 года и вернулся назад лишь 25 апреля 1185-го, проведя почти восемь месяцев в Мекке и совершив в 1184 году умра и хадж Его записки — это шедевр лаконичности, яркости и живости. Очень набожный, любознательный, он точен в своих описаниях и часто являет критический взгляд на вещи, открыто говоря о множестве бесчинств, о пытках, а подчас и об убийствах правоверных мусульман таможенниками, бедуинами и даже стражей эмира Мекки. То, чему он стал свидетелем, отразилось на его дотоле восторженной набожности. Ибн Джубайр впервые ввел в арабскую литературу свободный непринужденный тон повествования, яркость и живость непосредственного наблюдателя, очевидца, темпераментность и эмоциональность. Одним словом, он привнес индивидуальный дух в литературу и основал собственную школу.


Ибн Баттута (1304–1377) подхватил факел святого паломничества. Он впервые посетил Мекку в 1326 году, затем отправился странствовать по Ближнему Востоку и Азии и вновь вернулся в святой город. Его заметки изобилуют занятными историями, но повествование слишком цветасто, многословно и абсолютно лишено всякого критического духа. Он представляется этаким безмятежным, блаженствующим паломником, который к тому же без всякого зазрения совести «заимствует» у Ибн Джубайра целые страницы текста. Вскоре жанр рихли приходит в упадок, превращаясь в своего рода упражнение набожности, скопление литературных шаблонов и пропаганду различных религиозных течений (интересов). Марокканец Аяши (1628–1679) лишь вскользь описывает тот путь, которым следовали караваны Магриба, совершая хадж.


Описания путешествия в Мекку стали появляться и в христианской Европе. Так, итальянец Лодовико ди Вартема был одним из первых европейцев, который в 1503 году попал в Заповедный город. Он отправился из Дамаска с турецким караваном, но был узнан одним турецким паломником, который вспомнил, что встречался с ним в Венеции. Христианину удалось остаться в живых лишь потому, что он сказал, что принял ислам и стал мусульманином. Совершив паломничество, он направился в Джидду, где был схвачен и заключен в тюрьму. Выпущенный на свободу благодаря мудрому совету жены тюремного смотрителя, которая посоветовала ему прикинуться сумасшедшим, он без промедления отправился в Индию.


В 1607 году дошла очередь и до некого Иоганна Вильда, немца, попавшего в плен к туркам. Оказавшись впоследствии на службе у перса, он, сопровождая его, смог посетить святые города. Он прожил в Мекке двадцать дней и позже очень критиковал жителей города, обвиняя их в аморальности. Джозеф Пите был первым англичанином, который в 1680 году совершил хадж. Оказавшись в плену у берберских пиратов, промышлявших вблизи испанских берегов, он был продан в рабство в Алжире и насильно обращен в мусульманскую веру. Пите сопровождал своего хозяина, когда тот совершал паломничество в Мекку. Этот город — мать всех городов — ему не понравился своей духотой и нищетой, зато набожность верующих его глубоко взволновала. Он встретил там ирландца-вероотступника, тоже проданного в рабство много лет назад, который даже не помнил своего родного языка. Все эти свидетельствования, впрочем, не имеют особого интереса, как и скучные, тяжеловесные, явно выдуманные перипетии путешествия. В 1814 году на французском языке вышла книга под названием «Путешествия Али Бея Эль Абасси в Африке и Азии в 1803, 1804,1805, 1806 и 1807 годах», якобы написанная правителем, который был одновременно и аббасидским принцем, и религиозным деятелем, и врачом, и мудрецом. На самом же деле автором был не кто иной, как Доминго Бадиа Леблих.[87] управляющий каталанским филиалом королевской табачной монополии в Кордове, арабист-самоучка, впоследствии прошедший в Лондоне через обряд обрезания. Он приехал в Марокко под видом богатого арабского купца. На самом деле Бадиа был шпионом Жозефа Бонапарта. В 1807 году он оказывается в Мекке. Изысканность повествования, масса географических наблюдений, точные зарисовки различных достопримечательностей заповедного города, появившиеся в печати впервые, волнительная торжественность, с которой описаны все церемонии хаджа, все это придает «Путешествиям…» ценность документа эпохи и в то же время читается как приключенческий роман. Бадиа приводит сведения из первых рук, рассказывая о ваххабитах, которые его и ужасали, и в то же время восхищали своей прямотой, благородством и самоотверженностью. На пути домой его караван подвергся нападению этих самых фанатиков-ваххабитов, которые бесстыдно ограбили его, обобрав до нитки. В 1812 году испанец Бадиа последовал за Бонапартом в изгнание, где и закончил написание своего романа. В 1818 году он вновь отправляется на Восток, но вскоре умирает от дизентерии.


Тем временем швейцарский исследователь Иоганн Людвиг Буркхард (1784–1817) совершил свое необыкновенно плодотворное путешествие-паломничество. Пересекая территорию нынешней Иордании, он обнаружил таинственные развалины нубийского святилища — храм Петры. Он странствовал в сопровождении африканского раба и был принят за английского шпиона. Буркхард энергично протестовал против подобного обвинения и уверял Мухаммеда-Али в абсолютной невинности своих намерений, но тот, все же сомневаясь в его искренности, не позволил ему войти в Мекку. Его экзаменовали на знание Корана и он вышел из этого испытания победителем. Признанный просвещенным мусульманином, он смог после этого принять участие в хадже, а потом прожил три месяца в Городе городов. Его книга, озаглавленная «Путешествия по Аравии» («Travels in Arabia»), была опубликована в Лондоне в 1829 году, а в 1835 году переведена на французский язык В ней методически представлена топография святых мест. Автора больше заботят размеры каждого памятника или мечети, нежели церемонии, которые там происходят. Ему мы обязаны подробным перечнем тех повреждений и разрушений, причиненных деятельностью ваххабитов в обоих Харамах. Буркхард умер в Египте, где и был похоронен по мусульманскому обряду.


«Десять лет в мире ислама» — это своего рода рассказ о той миссии, которую автор, Леон Рош, выполнял по поручению маршала Бюго в 1841 году. Друг эмира Абд аль-Кадера, этот военный офицер, который участвовал в завоевании Алжира, утверждал, что находился в Хиджазе и даже приводит дневниковые записи, которые в действительности есть не что иное, как компиляция «Путешествий…» Буркхарда, слегка переиначенных и неловко дополненных вымышленными событиями. В 1845 году настала очередь и финна Георга Августа Валлина отправиться в Хиджаз в качестве врача.[88]


Вслед за паломничеством Ибн Джубайра самым блистательным и точным остается «Рассказ очевидца о паломничестве в Мекку и Медину», опубликованный в Лондоне около 1857 года. Сэр Ричард Бёртон (1821–1890), британский офцер индийской армии, заядлый исследователь, известный переводчик и гениальный актер, высадился в Суэце в 1853 году под видом афганского врача, а спустя двенадцать дней оказался уже в Хиджазе. Он отправился в Медину с караваном, совершая переходы по ночам, восхищаясь «лунными» пейзажами этого края, «фантастического в своем унынии». Мечеть пророка не произвела на него особого впечатления: «Второсортный музей, к тому же бедно украшенный». Он прожил в Медине пять недель и видел прибытие Махмаля из Дамаска. Затем в группе с другими 7000 паломников он отправился в Мекку. После двенадцати изнурительных дней пути он наконец прибыл в заповедный город, который его глубоко взволновал. «В Мекке нет ничего театрального, ничего, что наводило бы на мысль о буффонаде; все здесь просто и трогательно». Он судит о жителях подчас нелицеприятно, называя их «ха