Book: Шапка Мономаха



Алла Дымовская

Шапка Мономаха

Купить книгу "Шапка Мономаха" Дымовская Алла

Вступительное слово автора

К прискорбию общему, уважаемый читатель, есть нужда сообщить вам о возможной недостоверности некоторых исторических деталей, так как против воли автору пришлось кое-где опираться на вымысел, а не на факты.

И особенную НЕблагодарность необходимо выразить в этом сотрудникам Оружейной палаты Московского Кремля, в частности, за безупречное хамство и снобизм. Видимо, народное достояние и информация о нем являются непререкаемой собственностью служащих сего хранилища национальной культуры – и прочь руки, рядовые россияне!

Но думается, дорогой читатель, совместно мы это переживем. А возможные погрешности пусть остаются на совести высокомерных, псевдоученых, скудноинтеллигентных работников указанного музея.

Глава 1

Имя бога

«Ad majorem Dei gloriam».

Игнатий Лойола, 1534 год

Ухала сова. Особенно сквозь туманную дымку предрассветного пробуждения звуки эти рождали таинственную жуть и, пожалуй, могли напугать мальчишку, не имеющего пока ни единой «чаши врага» в доме и «золотой чаши» у пояса. А вот Арпоксай был воин и имя носил гордое, в честь одного из сыновей Таргитая-Геркулеса, и он никак не позволил бы себе убояться какой-то там совы.

Но и Арпоксаю было страшно. Нет, не ночной птицы, с возмущением встречавшей ненужное ей утро, а самой глухоманьей чащи, сквозь которую едва пробирался даже его увертливый, чуткий к опасностям конь Лик, ведомый за поводья. Больше всего Арпоксай опасался заблудиться и не исполнить возложенного на него приказа, спешного и отданного в тревоге, а значит, ему, царскому посланцу, и в самом деле выходила причина для страха. И в лесах, и в открытых для полета стрелы степях он, бывалый воин, всегда знал, куда ему идти, нестись верхом или вести караван из крытых, домашних повозок. Он и сейчас знал, несмотря на мглу, что направляется точно к востоку от разлога Каменного Брода. Но как найти волхва, если тот сам не захочет, чтобы его нашли? Как обнаружить скрытый шатер из лапчатых веток, вросших в этот лес, словно поваленный ненастьем бурелом? И Арпоксай не выдержал, закричал во мглу, будто соперничая с ухающей совой и наперекор ей:

– Э-э-э-г-а-й-й! И-э-э-х-э-т!

Сова немедленно заткнулась, словно подавилась свежепойманной мышью, но это и был весь толк. Арпоксай остановил легким шлепком коня и тоже замер на месте. На том самом месте, где полагалось и быть обиталищу жреца. Некогда полагалось. Но когда это было? И что сто́ит знание места перед могущественнейшим ведовством, и кто знает, не остыло ли оно, это место, давным-давно от благоухающего травами жара очага знаменитого колдуна? Арпоксай глубоко втянул воздух тонкими ноздрями, и ни малейшего намека на домашний, уютный дым ему не случилось уловить. Он с шумом выдохнул, конь Лик заржал в ответ. Видимо, беспокоили лесные духи. Арпоксай на всякий случай поспешил успокоить духов, зазвенел золотой чашей у пояса, словно давал понять: я свой, из рода царевича Скифа, рожденного во чреве Девы-Змеи. Духи отстали.

Арпоксай привязал коня, сел на землю, в задумчивости пожевал кусочек коры. Ехать так, наобум, сквозь давно не хоженную чащу, было глупо. Оставаться на месте – бессмысленно. А промедление сей день зрелось ему подобным смерти. Лучше уж пусть поберут его мрачные лесные духи темного космоса, чем возвратится он обесчещенным и увидит своими глазами, как окончилось страшное дело в долине невров. Ведь и Гелон уже сожжен, святилище Арея разрушено, и выдернут железный меч. А царь понадеялся на него, некогда любимого ученика и будущего преемника великого мага, чью ношу он, Арпоксай, многие луны назад оттолкнул от себя, пожелав взять на плечи плащ воина. Может, поэтому старый волхв и не хочет теперь показаться ему, да и жив ли он вообще? Арпоксай совсем озяб в неподвижности и от хлада земли запахнул потуже тот самый плащ, который он добыл в боях вместо сокровенных знаний, предложенных так щедро жрецом в обмен на тяжкий труд совсем иного рода. Но и плащ, роскошный его плащ, целиком из человеческой кожи без малейшего чужеродного клочка, гордость и достоинство его ранга, совсем не грел, да и не для того был сделан его же собственными, Арпоксая, руками.

Он не заметил, когда явилась тень. Ни шороха, ни движения, ни даже дыхания из воздуха – ничто не заставило его оглянуться. Только конь заржал опять, но не тревожно и жалобно, а с некоторой радостью удивления, как будто почуял кобылицу.

Тень, очень тонкая, прямая, такая неподвижная, без прозрачности и лица, стояла позади него у кривой, узловатой старой березы. Арпоксай тотчас догадался, что нашел, и немедленно бросился перед тенью ниц, раскинув руки крестообразно в стороны. Так и лежал, пока великий волхв не приблизился к нему и край его шубы из птичьих перьев не коснулся щеки воина. Не вставая, глухо в землю проговорил Арпоксай для тени подобающие ее званию слова:

– Приветствую тебя, Велесарг, Открывающий Врата и Управитель Душ. Если тебе нужна моя кровь – испей ее до капли, если нужна моя плоть – накорми своего зверя, – сказал он и не ошибся, тайком глянув в сторону. Исподволь, мимо тени. Так и есть, из дымки светились два желтых, веселых демонических глаза. Значит, Тох-ой, огромный ручной камышовый кот, как всегда следовал за своим хозяином.

Рядом упала ветка. Арпоксай сразу же понял данный ему знак, встал с земли. В лицо жрецу он не посмотрел, это вышло бы невежливо после долгих лет разлуки, и Арпоксай сделал вид, что считает волоски в редкой, длинной седой бороде волхва. А вот Тох, умный зверь, кинулся ему в ноги, урча и топорща пышные усищи. Конечно, это был совсем не тот Тох-ой, обитавший приживалом у волхва в те стародавние времена, когда и сам юный Арпоксай состоял в учениках, но каждого нового своего дикого кота после приручения жрец называл Тохом. А в первый год собственного послушничества Арпоксай застал и древнего, слепого от старости, изначального Тоха, он же и похоронил зверя у орехового куста; он же, Арпоксай, поймал в приречных зарослях его преемника и помогал приручить. Дикие коты любили его, чувствовали издалека, а Тох-ой Второй всегда следовал за ним на охоте. И вот теперь еще один носитель славного кошачьего имени выказывает ему расположение. Арпоксай достал из поясного мешочка кусок вяленого конского мяса, кинул рядом с кошачьей мордой. Тох немедленно принял лакомство, мурлыканьем обещая вечную свою дружбу.

Жрец тем временем направился в лес. Арпоксай заспешил следом, щелкнув языком и этим самым дав команду Лику, чтоб следовал за ним. Знал, что колдун ждать не будет и во второй раз не придет к замешкавшемуся.

Хижина отстояла всего-то на несколько десятков шагов, а значит, Велесарг и подавно расслышал, как горюет у его порога бывший ученик, но не вышел, хотел помучить и наказать. Что же, за дело. Арпоксай примотал поводья Лика к молодому буку, росшему подле полуземляного домика, крытого ветками накрест, сам же сел у проема сплетенной из тростника двери. Входить без приглашения не годилось, тем более официально не прощенному ослушнику. Но время, гроза людей и богов, заставляло его торопить церемониал. И Арпоксай нарочно звякнул золотой чашей у пояса. Он знал прозорливость старого своего учителя, надеялся на то, что мудрый жрец поймет: не грешное неуважение, а лишь жестокость обстоятельств заставляют царского воина быть поспешным до неприличия в его звании.

Велесарг вышел из хижины вон, дважды распахнул и закрыл дверь. Это и означало приглашение. Правда, весьма прохладное. Вот если бы жрец проделал то же самое три раза, то можно было надеяться на теплый прием. Арпоксай отстегнул с боевого пояса меч, снял с плеча «горит» со стрелами, то и другое прислонил к молодому буковому деревцу, подмигнул на всякий случай Тоху, мол, охраняй! При себе оставил только короткий кинжал – не для защиты вовсе, а вдруг старик смилостивится и накормит у своего очага. Уж кто-кто, а Велесарг – любитель вяленого медвежьего мяса. Сам не охотится, да и не по силам это жрецу, но в виде подношений принимает всегда, хотя и не от всякого. От медвежьего мяса Арпоксай точно не отказался бы, в степи оно почиталось за настоящее лакомство. Хотя уж какое там мясо, если дверь перед ним распахнули только дважды. Впрочем, седой старец-волхв совсем незлобив, пусть и обидчив без меры, но если отойдет душой, то и мяса даст вволю, и свой замечательный напиток из меда диких пчел тоже выставит на земляной пол хижины.

Войдя внутрь, Арпоксай, потупившись, скромно сел у двери на кучу плотно связанного хвороста. Уж первым заговорить с волхвом он не мог никак, тут ему пришлось ждать. Впрочем, совсем недолго.

– Что привело тебя в мой лес, ничтожный потомок великих отцов? – спросил жрец, всем тоном своего голоса демонстрируя воину нерасположение. Но и любопытство одинокого затворника, почти забытого в уединении, явно слышалось в вопросе.

Арпоксай тут же осмелел, да и негоже царскому скифу носить печать робости на устах и на челе. Он поднял глаза на старца. И его каленное в боях и крови сердце немедленно зашлось от полузабытого чувства. От жалости. Древний волхв, некогда могучий телом Велесарг, был теперь совершеннейшие кожа да кости. Прозрачная вислая кожа и хрупкие немощные кости. Словно старая птица на насесте, что вот-вот свалится от дряхлости вниз, чтобы уже никогда не взлететь. Сходство довершали и заостренный, чуть ли не в предсмертной маске, нос, и шуба из шкурок лисиц с нашитыми при помощи жил разноцветными перьями. А вот глаза остались все те же, прозрачные, завораживающие, бездонные, как вода в горном озере. Как искры в отблесках хрусталя с Рипейских гор. Как светлая мощь богов, глядящая на тебя с того света. Волхв держался все так же прямо и твердо, на одних этих глазах и держался, и больше неоткуда ему было взять сил, Арпоксай видел это слишком хорошо. Тем более медлить было нельзя. Бог смерти и северного ветра Вайю уже коснулся чела его бывшего учителя.

– Меня послал к тебе один из трех басилеев. – И тут уж Арпоксай, набрав воздуху во всю тугую, в цепях мускулов, грудь, сказал все начистоту: – Меня прислал хакан Иданфирс.

Сказал и замер в опасливом ожидании, не попросят ли его немедленно вон, и спасибо еще, если жрец не нашлет на него какую-либо напасть. Из всех трех братьев басилеев именно Иданфирс насмешками своими, учиненными прилюдно обидами заставил некогда могущественнейшего из волхвов удалиться на северо-восток в леса к Итилю. Царевич Иданфирс водился тогда с греками и даже ездил во Фракию, далеко за Борисфен, чуть не до самой Халкидики ездил, говорят. Но то все сплетни, нечего степняку делать среди меловых скал и масличных рощ. Однако греческих послов привечал, особенно ионийцев, и тех, кто бежал от мидийского войска, тоже пригревал у себя. Они-то и вбили в голову молодому басилею неуважение к древнему ведовству волхвов, искусству смиренному, но иногда необычайно грозному в умелых руках.

А вот Арпоксай – совсем другое дело. Он тоже слушал сказания о Дардане, сыне Зевса-Папая и прекрасной Электры, и о победе над Тифоном, и о битве царя богов со сторукими гигантами. Но и помнил, кем был прежде. И в голове его горели золотые нити, еще в детстве искусно вставленные умелой рукой жреца прямо в мозг. Он помнил себя еще мальчиком – как устрашился деревянного с железной кромкой зубила, что должно было взрезать его череп, а еще тогда он боялся боли, в первый и в последний раз в своей жизни. Тогда же волхв дал выпить ему напитка из меда и стал смотреть на Арпоксая своими небывалыми глазами. И страх ушел, а боли не случилось вовсе. Зато когда все нити легли на свои места, мальчик Арпоксай стал слышать и видеть то, чего никогда не слышал и не видел прежде. Еще он страшно гордился тем, что из всех многих детей, отобранных по велению жреца, Велесарг избрал именно его, сына Гнура, внука Орика, себе в ученики. Избрал, как оказалось, напрасно. Буйная кровь все-таки взяла свое. И хотя Арпоксай по-прежнему имел непревзойденный нюх на опасности и предвидел мысли врагов, но вот мысли природы и духов оставили его в тот день, когда он поверг к царским стопам первую, добытую в бою, голову и сделал свою первую чашу из черепа побежденного им воина. А теперь он явился в дом своего учителя с именем его оскорбителя на устах.

– Видимо, плохи дела у нашего грека, если дело дошло до моих немощных костей, – глухо сказал ему жрец, но странно, не было в голосе его насмешливой вражды и колючей мести. Грустно звучали слова, и печален сидел волхв.

– Иданфирс молит тебя забыть и молит тебя помочь, – сказал Арпоксай, не считая нужным добавить еще что-то. Когда молит царь, надо ли прибавлять к сказанному?

– Я знаю. Я знаю многое. И больше, чем ты думаешь. А ты говоришь мне о том, о чем известно даже моему Тоху, – ответил волхв. Тут же движением его руки был явлен и кувшин с медовым напитком. – А остальное найди и возьми сам, если ты еще не позабыл моих домашних привычек.

Неужели так скоро им получено прощение? Арпоксай подивился про себя, но достал и деревянные чаши, поискал и нашел мясо. Заботливо порезал его на куски, лучшие положил перед старым жрецом. Значит, дело еще хуже, чем думал он, и даже хуже, чем, может быть, думал сам хакан Иданфирс.

– Гистасп Дарий достиг Меотиды и перешел Танаис, Гелон сожжен дотла, – начал свою печальную повесть царский посланец, но тут же понял: волхву это известно и без него. – Теперь два лагеря стоят один против другого. Хакан загнан в угол, а Дарий желает непременной битвы. Но мы драться не можем. Не оттого, что воинам недостанет храбрости!

– А оттого, что невры предали вас. Что же, хакан принес на их земли войну, хотя они об этом и не просили. Велико ли войско у Дария?

– Четверо на одного нашего всадника и семеро на каждого пешего воина, – честно ответил Арпоксай, и смысл его слов был ужасающ. – Но лучше уж мы поляжем в битве все до последнего лядащего конюха, лучше перережем наших жен и детей, чем…

Волхв не дал ему договорить:

– С этим вы справитесь и без меня. Только чем же лучше такой конец? Может, Иданфирсу покориться для виду и тем временем призвать на помощь брата? А жены и дети пусть останутся целы. Не слишком ли велика плата за вашу гордыню?

– Басилей Скопасис далеко, и ему никак не успеть в срок. А гелоны вот-вот готовы взбунтоваться, они считают, что предводительствовать войском должен третий брат, хакан Таксакис. Нам только надо выиграть время.

– Время вас не спасет. Дарий придет опять и опять, пока войско его сильно. Он не оставит народ скифов в покое, пока не отомстит за ваши набеги на его земли, – сказал старый волхв, и сказал чистую правду.

– Что же тогда нас спасет? Когда выхода нет, спрашивают не сильного, но мудрого. Затем хакан и послал меня в твой лес, – взмолился Арпоксай, видя, что жрец готов помочь. – Забудь давнюю обиду, ради крови твоего народа! Ради наших сыновей, что еще на руках матерей, если не ради царя, который только по молодости лет ошибся в выборе истинных друзей!

– Я уже забыл. И я научу хакана, что ему делать, – тихо ответил жрец, взял с ножа кусочек медвежьего мяса и стал задумчиво и с усилием жевать его почти беззубым ртом.

– Значит, ты готов отправиться со мной в путь? Тогда нам надо торопиться. До лагеря три дня езды. И то, если Лик идет под моим седлом. Но с нами обоими это будет ему не по силам, а значит – четыре дня, – прикинул вслух Арпоксай, уже готовый немедленно тронуться в путь. Ветер удачи переполнял каждый его вздох, и он готов был лобызать колени старца за то, что тот так быстро согласился мчаться на помощь его несчастному царю.

– Я не поеду с тобой, мальчик Арпоксай, тебе все придется донести и исполнить самому, – все так же тихо, судорожно глотая слюну, произнес Велесарг.

– Но почему? Ведь ты сказал, что поможешь моему царю? Почему же ты не желаешь ехать со мной? – Арпоксай так неожиданно был огорчен и удивлен и даже не стал возражать против того, что старый жрец называет его не как царского воина, а как в далеком детстве «мальчик Арпоксай». От этого обращения стало еще тревожней, но и только.

– Оттого, что моя помощь будет стоить моей жизни. Впрочем, если ты желаешь терять драгоценные крохи времени и дальше, что ж – после свези своему царю вдобавок и мой труп. Только не позволяй хоронить меня в кургане.

Арпоксай тут же и замолчал, не смея возразить волхву. Никогда Велесарг не говорил слов зря, в отличие о тех, кто зря его не слушал. Значит, жрец затевает нечто столь важное и таинственное, что непременно должно принести пользу хакану Иданфирсу. Иначе не стал бы он платить своей жизнью. Но и спрашивать далее Арпоксай не захотел, и без того все увидит и услышит, так зачем напрасно нагонять ветер? Он потянулся за чашей, чтобы налить медового напитка учителю и себе. В хижине Велесарга, ни в этой, ни в других, где он некогда жил, не было ни одной «чаши врага», сделанной из черепа недруга и обтянутой кожей его же скальпа. Хотя мужество и достоинство настоящего царского скифа определялись количеством вызолоченной внутри посуды из черепов и числом хорошо выделанных полотнищ из человечьей кожи, прикрепленных к верхушкам копий или растянутых на «досках славы». А подобные Арпоксаю, наихрабрейшие из храбрых, еще и носили длинные, до пят, плащи, и каждый свидетельствовал о необозримой череде скошенных, как трава, противников в лютом от крови бою. Ничего подобного не водилось в убогой землянке волхва с дымным от сырого хвороста очагом. И никогда жрец не поднял руки ни на одно человеческое существо, разве что иногда нещадно трепал нерадивого мальчишку-ученика, то ухватив за длинные волосы, то за ухо – всегда отчего-то за левое. Но Арпоксай знал: как раз отсутствие чаш из черепов и происходило именно от наивысшей храбрости, великого мужества подвига одиночества и ясного, доброго видения мира самым мудрым из волхвов на всем квадрате вселенной, от бесконечных гор на одном ее краю и до безбрежного океана на другом. И никакие свидетельства чаш здесь не имелись в нужде. Велесарг потому и стоил всех царских воинов вместе взятых с их конями, что находился где-то недосягаемо высоко над их суетной славой и доблестью, вот теперь оказавшимися почти бесполезными перед лицом страшной опасности.



Старый жрец допил свой мед и встал. Молча, одним жестом сухонькой руки, чуть видной из-под пышных перьев его шубы, пригласил Арпоксая за собой. И Арпоксай вдруг почему-то понял, что волхв Велесарг вовсе не пожалел для него слов, а просто берег силы, нужные ему… для чего? На этот вопрос у Арпоксая не было ответа, но внутреннее чувство его, как бывшего ученика колдуна, предсказывало нечто ужасное и вместе с тем захватывающее. Арпоксай не знал даже, что сильнее толкало его вперед за учителем – студеный, как дыхание зимнего моря, страх или щекочущее любопытство.

Они недалеко ушли. На ближней поляне лежал обычный, грубо стесанный камень, честь и пупок богини Апи, супруги Зевса-Папая, подле которого жрец и творил главные свои обряды. Посейдону-Тагимасаду он не приносил жертв и вообще мало почитал этого конского царя, бога – сотрясателя земли. Велесарг, лекарь и проводник душ, не привечал разрушителей, и лишь боги, хранители порядка, равно светлые и темные, получали от него приношения и делились с ним высшей мудростью мироустройства.

– Отодвинь его прочь, – повелел жрец, когда вместе они подошли к камню Апи.

Арпоксай даже и не нашелся что ответить на подобное предложение святотатства – как он, не до конца посвященный, может даже прикоснуться к божественному пупку?

– Отодвинь его прочь. Богиня не будет в обиде. Она лишь хранит. И отблагодарит того, кто избавит ее от тайного клада, – успокоил его волхв.

Арпоксай хоть и усомнился, но сделал, что было велено, про себя все же испросив у Апи прощения. Под камнем оказалась крохотная ямка, а в ней бронзовый ящичек с кулак величиной, весь позеленевший от сырости и долгого лежания в земле. Волхв кивнул, и Арпоксай послушно вытащил измазанный глиной тайник, передал учителю и тут же поспешно водрузил камень на место. Быть может, богиня сделает вид, что она ничего не заметила?

– Открой и посмотри! – скорее попросил, чем приказал, Велесарг и протянул своему бывшему ученику бронзовый сундучок, целиком умещавшийся на ладони.

На тайничке не было никакого вовсе замка, и Арпоксай с легкостью откинул чуть замшелую крышку. И ахнул. Прямо из бронзовой тьмы и высушенного мха на него смотрел ужасный глаз Девы-Змеи. Ровный овал, гладкий, как серебряное зеркало, и такой же блестящий, а в зелени его плыли черные небесные бури и изумрудные волны. И только немного спустя, вздохнув еще раз, словно вынырнув на поверхность из глубины вод, Арпоксай увидел, что это не глаз живого существа, пусть и чудесного, а лишь драгоценный камень, подобный тем, что некогда привозили киммерийцы со стороны Рипейских гор еще во времена царя Лигдамида. Но все же перед ним лежал в гнездышке из сухих коричневых мхов не совсем обычный камень. Арпоксай тоже ведь некогда был наполовину волхв, и золотые нити в его голове не утратили своей силы, а только как бы покоились сном. И вот теперь им пришлось пробудиться. Изумрудный глаз, чем дольше Арпоксай смотрел в его глубины, тем более наводил на него совершенно настоящий ужас. Еще немного, и произойдет непоправимое нечто, и он увидит то, от чего не станет возврата и с чем Арпоксай должен будет сразиться, без надежды на победу. Ибо гнетущая сила в камне не имела ничего общего с чем-либо виденным или прочувствованным когда-либо раньше.

– Довольно! – крикнул резким, вороньим голосом жрец, и Арпоксай пришел в себя. – Дай его мне!

– Зевс и Арей! Да что же это такое? – все еще не избавившись от ужасного наваждения камня, вскричал Арпоксай, и лес птичьим карканьем наказал его за непристойный шум.

– Это – ИМЯ БОГА! – произнес жрец так, словно он был в царском шатре и вещал в трансе, накурившись трав и предсказывая судьбу.

– Имя бога? Но какого бога имя может нести этот зеленый глаз, в котором так и светится несчастье? – не понял Арпоксай, хотя и чуял присутствие истины.

– Любого, которого ты призовешь, если тебе достанет могущества. Я сам добыл его из скалы, когда странствовал на восток, добыл, рискуя телом и душой, и только потом, выйдя из недр пещеры на свет, я увидел, что принес в подлунный мир. И ужас объял меня. И я спрятал камень и доверил его превышней Апи, чтобы она сторожила скрытый в нем дух. Ибо ИМЯ БОГА – это имя того, кто в камне. Я дрался с НИМ, и ОН сбежал от меня в изумрудную даль, но я взял ЕГО в плен и, глупец, принес в мир людей. Но и великое зло может иногда сослужить великую службу.

– Но отчего ЕГО так зовут, Имя Бога? – спросил Арпоксай, стараясь даже не глядеть в сторону камня. Одно его присутствие в лучах восходящего над деревьями солнца навевало на отважного воина смертную тень.

– Оттого, что ОН хотя и служебный дух и привязанный к месту, но принимает имя того божества, которым его заклинают. И в заклятии непременно должны быть начало и конец. То, что ОН должен исполнить, тот, чьим именем это должно быть исполнено, и то, что может разрушить исполнение. Такова ЕГО жизнь до конца времен Папая-Зевса и отца его Крона.

– Но у меня не хватит сил ЕГО заклясть. Я знаю это, – предупредил Арпоксай.

– И я знаю это. Сил хватит у меня. Теперь ты понимаешь, почему я не смогу отправиться с тобой к хакану Иданфирсу. Но ты передашь ему условие победы и мудрость, которую я вложу в твои уста. Ибо прежде чем исполнится срок, Дарий Гистасп должен утратить разум. А теперь слушай внимательно и запоминай.

Старый жрец говорил долго, а Арпоксай едва слышно повторял за ним и знал, что это последний его урок у великого и мудрого учителя. А потом волхв попросил его отойти прочь и сесть на землю поближе к самому древнему на поляне дереву. Арпоксай послушно устроился под кряжистым буком, стал смотреть. И никакой страх не заставил бы его пропустить хоть что-нибудь из происходящего у камня Апи.

Сначала была только полная тишина, и даже птицы над головой перестали петь и словно бы превратились в каменные изваяния на ветках, ни один лист не шевелился, ни одна пылинка не играла в солнечном луче. Только Тох прижимался мордочкой к теплому боку Арпоксая, пытался спрятаться в складки плаща и иногда с тоской шипел и впивался когтями.

Жрец неподвижно стоял, держа на протянутой вперед ладони зеленый глаз, вторую руку отведя в сторону для равновесия. Будто меч Арея на вершине святилища. И скоро воздух вокруг исполнился звоном. Тох зашипел еще сильнее и впился Арпоксаю в руку, продрав и кожаный нарукавник верхнего кафтана. А звон все нарастал, до визга, до свиста мириадов стрел, выпущенных из мириад скифских луков. И тут вспыхнуло, и жреца и каменный глаз объял текучий изумрудный пламень. Арпоксай видел сквозь зеленые пляшущие языки только, как старый волхв что-то кричит, но море изумрудного огня не пропустило наружу ни звука. А в золотых нитях воина-волхва билась одна-единственная мысль – о том, что ничего ужасней он никогда не видел и не увидит, пока жив на этой земле.

Вой пламени перешел в запредельный звук, и Арпоксай задрожал всеми жилками тела и, почти утратив сознание, углядел лишь на грани бытия, как изумрудный столб словно степным смерчем закружил жреца и как Велесарг вертится на месте волчком, все так же раскинув руки. Потом из кокона зеленых искр вылетела белая, чудесная молния – вверх, от земли к небу, и изумрудный пламень опал, рассыпался с непередаваемым на человеческом языке стоном, словно разверзлось царство мертвых. Волхв мгновение еще стоял на ногах, но Арпоксай не успел подбежать к нему и подхватить старца на руки. Велесарг рухнул на траву у камня Апи. Жрец был мертв и выпит до дна, зеленый глаз выпал из его ладони и откатился прочь, и черные бури с морскими волнами уже не играли в нем. Теперь среди росы лежала просто драгоценная вещица, которую так любят носить на своих диадемах придворные скифские женщины. Но сила присутствовала в нем, только теперь никто, кроме Арпоксая или другого мага или волхва, не смог бы разгадать и обнаружить ее.

Арпоксай подобрал зеленый глаз, снова уложил его в бронзовый ящичек. Но не захотел повесить на пояс, а бережно отнес и опустил в одну из торб, притороченных у Лика поперек седла. После вернулся и совершил то, что было последней просьбой его учителя. Он выкопал могилу под камнем Апи, теперь уже не боясь гнева богини, и похоронил в ней последнего из великих волхвов Скифии, Управителя Душ, который открыл свои последние Врата в последнее из всех Царств.

Тох-ой, жалкий и по-кошачьи несчастный, сел рядом с могилой и просительным, неотвязным взглядом преследовал заканчивавшего ритуальное песнопение воина.

– Ну, уж так и быть, – вздохнул Арпоксай. И подхватив Тоха на руки, запихнул кота в походный мешок. Жена будет рада, такой подарок сбережет его дом-повозку от дурного глаза, и к тому же камышовые коты лучшие сторожа для младенцев. – А теперь в обратный путь. И уж придется бедному Лику обогнать все попутные ветры.

Глава 2

«Глупое письмо»

Андрей Николаевич Базанов проснулся совсем уж ранним утром. Было около шести часов, и за окнами еще маячила темнота и хмурая ночная осень, так что для удобства ему пришлось зажечь электричество и в комнате, и в кухне. Дизраэли уже ждал у миски, ворчал и теребил жесткий коврик на полу, как бы подгоняя хозяина. Ему был только год, но и этого срока хватило, чтобы упитанный щенок бассетхаунда превратился в настоящего пудового теленка. Что и говорить, больше половины зарплаты у Базанова вылетало на корма и услуги клубного ветеринара, но делать было нечего, домашние любимцы, как и дорогие хобби, требуют денег. Дизраэли после завтрака, достойного Гаргантюа, еще полагалось выгуливать около часа, и не в ритме чинного шествия по собачьей площадке, а в сумасшедшей гонке вслед за поводком по окрестным пустырям и кошачьим ночлежкам, до которых бассет был большой охотник. А после Базанов мог и сам принять душ, позавтракать и переодеться на службу.

Потому как иначе, чем службой, Андрей Николаевич свою работу никогда не называл. И делал это специально. Ему нравилось подчеркивать перед старыми друзьями и случайными знакомыми тот факт, что к частно-коммерческим предприятиям, торговым и производственным, и вообще к новым русским начинаниям его трудовая деятельность не имеет и не имела отношения. Базанов был государственный с-л-у-ж-а-щ-и-й, оттого и ходил он на с-л-у-ж-б-у. В Министерство финансов Российской Федерации. Где Андрей Николаевич служил в департаменте финансовых услуг. В чине начальника отдела. Кто-то скажет, что должность эта, уж конечно, не бог весть какая синекура, но Базанов синекур не искал. Хотя многие коллеги, в основном из числа сострадательного женского пола, и считали, что Андрей Николаевич не на своем месте, а достоин куда большего. Но для большего и самому Базанову пришлось бы совершать трудоемкие и довольно хлопотные ритуалы угождения высшему начальству, попутно добывая и выискивая любые полезные связи, могущие попоспешествовать его продвижению по служебной лестнице вверх. Андрей Николаевич не делал ничего подобного. И не из-за лени или излишнего чистоплюйства (которое он, впрочем, всегда был готов отставить ради государственной пользы, так что и ему случалось просить там, где выходило нужным). А просто у Базанова присутствовали иные интересы в жизни. Он любил породистых собак, и он любил старинные раритеты, в основном из области нумизматики. Правда, серьезные собиратели редких денежных знаков не считали Базанова за настоящего, безупречно сумасшедшего коллекционера, но все же имя его было им знакомо. В большей части благодаря воистину энциклопедическим знаниям и безошибочному нюху на провокационные подделки. Многие обращались к Базанову и за частной консультацией. Самого же Андрея Николаевича более интересовали длинные цепочки историй, связанных с той или иной редкостью, а не сам факт обладания ею. Потому и библиотеку он имел куда как обширную, а вот коллекцию весьма скромную. Кроме того, личные финансовые обстоятельства не позволяли Базанову всерьез скупать «жемчужины» и «чудеса» монетных дворов. Хотя и у него была мечта. Недосягаемая и неосуществимая. Когда-нибудь добыть двухноминальный стофранковик конца девятнадцатого века или двадцатипятирублевку с парным императорским портретом, выпущенную некогда исключительно для дворцового обихода. Но те монеты купить представлялось возможным только с аукционов и только за баснословные деньги, которых Базанову взять было совершенно негде. Тем не менее Андрей Николаевич все мечтал: мало ли, завещание неизвестных родственников… или, скажем, клад… А пока что любовался их печатными изображениями. Правда, и у него имелись в коллекции, собранной просто для души, без особой системы, один «корабельник», хотя и в плохом состоянии, и монеты «нового кузла» чекана времен Ивана Грозного, также мечевая копейка с клеймом псковского мастера Заманина – повод для зависти не одного конкурента, «крамольная денга» с великокняжеской шапкой Тверского денежного двора, еще полушка с летящей птичкой и надписью «Государь», сделанной вязью.

Вернувшись с прогулки (и сам, и Дизраэли по уши в московской уличной грязи после ночного дождя), Базанов еле успел к трезвонившему телефону. В такую рань позвонить могла только его мама, ни разу за почти пять лет отдельного житья ее младшего сына не забывшая напомнить ему о пользе полноценного завтрака. Андрей Николаевич снял трубку и не ошибся. Действительно, на проводе была мама, тут же прозвучала и традиционно-непременная фраза о полезном питании. Но не только. В этот раз у его мамы, Настасьи Сергеевны, имелось для сына и еще кое-что любопытное.

– Андрюшенька, ты помнишь Машу? Ну стриженую такую, она еще до сих пор курит «Беломор»? Ну, Марья Платоновна – в таких кудельках, как в довоенные годы?

– Мама, какой «Беломор», его сейчас даже байкеры не курят, не то что молодые девушки! – не очень любезно откликнулся Базанов, предвидя очередную попытку матери навязать ему совершенно ненужную невесту. Мысли же его были заняты в сей момент совсем иными предметами.

– Господь с тобой, Андрюшенька, при чем здесь девушки? Марье Платоновне шестьдесят один год! – обиделась в трубку Настасья Сергеевна, но тут же решила, что сын ее, видимо, решительно не помнит сейчас никакой Маши в кудельках. – Она давняя моя пациентка, почти подруга. Да Крымова же! Она еще помогала тебе достать каталог Мельникова по допетровской эпохе!

Тут же Базанов ее и вспомнил. И вспомнил, при чем здесь «Беломор». Крымова и в самом деле была некогда пациенткой его матери, в туберкулезном диспансере, и Настасья Сергеевна то и дело пилила Крымову неустанно и регулярно, чтобы бросила курить, при ее-то кавернах. Но легкое Марье Платоновне спасли, и «беломорина» так и осталась навсегда в ее зубах как некий символ человеческой непокорности судьбе. Крымова иногда захаживала к Базановым в гости, и отец его, Николай Аристархович, все время выгонял ее на балкон дымить, хотя и сам курил исправно сигареты всегда с ментолом. Но запаха «Беломора» – ядреного и портяночного – на дух не переносил.

– Ну хорошо. Помню я твою Машу и «Беломор» тоже помню вместе с каналом. Мам, мне на службу пора! – намекнул Базанов, опасаясь, что воспоминания о Крымовой могут затянуться.

– Сейчас, сейчас, сынок, я на одну минутку еще задержу, и все. Видишь ли, Маша ложится в больницу. И надолго. Докурилась-таки. Там онкология, и она сильно боится, что ее путешествие в клинику – это билет в один конец.

– Сочувствую, – произнес Базанов. Ему и впрямь было жаль хорошего человека, никогда ему ничем не докучавшего, а одного только слова «онкология» он сам боялся как огня.

– Так вот, она очень просит тебя заехать к ней непременно сегодня, прямо в Протопопов переулок, на квартиру. Видишь ли, Маша хочет передать тебе свой архив. Ну тот, что остался от ее деда со времен еще Гражданской.

– Что?! Что, о Господи, что?! Тот самый?! – Базанов от восторга, не смея поверить в свое счастье, от неожиданности чуть не выронил трубку. – Тот, что вывезли из разграбленного Никольского? И мне, она хочет отдать мне? Там же подлинные рисунки князя Григория, даже, кажется, есть наброски иллюстраций к «Тарантасу»!

– Я не знаю, что там есть, Андрюшенька. Сам посмотришь. А только Маша сказала, никому не отдаст, одному лишь тебе. Ты непременно сегодня поезжай, завтра ее уж не будет. И там помягче, все же больной человек. Посиди, поговори. Она от души подарок делает.

– Что ты, мама! Ты даже не представляешь себе! Да я Марье Платоновне теперь по гроб жизни буду ходить обязанный! – крикнул в телефон Базанов, да еще причмокнул в поцелуе. – В семь вечера, как думаешь, ей удобно? А то, если нет, я и отпроситься могу.

– Думаю, удобно. Маша сейчас никуда не выходит. Да и нет у нее никого. Завтра в клинику я и твой папа Машу и отвезем. А ты сегодня поезжай.

Базанов дал отбой. Подпрыгнул на месте от счастливого ощущения свалившегося на него сюрприза, внезапного и даже какого-то чрезмерного. Такого везения на пустом месте в его жизни еще не случалось. Андрей Николаевич не стал даже ругать бессовестного поганца Дизраэли, который, уж конечно, не дожидался окончания телефонного разговора, как то положено порядочному псу с грязными лапами и брюхом, а перенес все чудеса окрестных луж прямо на незастеленный диван Базанова. Но что простыни? – простыни чушь, как и единственная перьевая подушка. А вот архив! На него Базанов раньше лишь облизывался, и все издалека. А после и вовсе выкинул из головы. Крымовой он был никто и на документы претендовать никак не мог. Он даже саму Марью Платоновну не сразу вспомнил. А в Протопопов переулок он не то что поедет – побежит, а если надо, то и поползет. Архив князя Гагарина того стоил.



Пока же предстояло идти на службу в министерство. Из Марьино да на метро с пересадками путь был неблизкий, но Андрей Николаевич даже и не пытался на ходу читать книжку, пусть интересную и не без труда взысканную на руки в библиотеке Минфина. А предавался мечтам и предвкушениям о вечернем визите. Как на его месте витал бы в грезах любой другой нормальный молодой еще человек, скажем, о долгожданном свидании с любимой девушкой.

Весь день Базанову не сиделось в кабинете. Две его сотрудницы, делившие с ним служебное помещение, Оленька и Степанида Матвеевна, видя его беспокойство, из сострадания взяли большую часть присланных из экспедиции бумаг на себя. Шла регистрация пенсионных фондов, и у Андрея Николаевича как у начальника именно пенсионного отдела работы было невпроворот. Но обещанный пряник в виде архива Маши Крымовой никак не позволял ему сосредоточиться. Хорошо хоть Степанида Матвеевна и тайно влюбленная в него Оленька всегда стояли на страже интересов родного и обожаемого, щедрого на поблажки начальника. А потому Базанов кое-как дотянул день до вечера и тут же по отбою помчался в Протопопов переулок.

Андрею Николаевичу всего-то отроду и было что тридцать четыре года, да за плечами Московский финансовый институт, да двухлетний срок беспорочной службы в стройбате писарем-учетчиком. И все – после диплома он ничего, кроме стен своего министерства, и не видал. И не очень-то желал видеть. Ростом не высокий, но не сказать, что низкий, худощавый, русые волосы вьются крупно, зеленые с серым оттенком глаза, острый нос с едва заметной горбинкой, Базанов в общем-то нравился женщинам. И в институте, и потом. Да только с ними было хлопотно. А лишних хлопот Андрей Николаевич не любил. Есть у него мама и старшая сестра, замужем за дипломатом в Индии, и с него женского общества довольно. А так – необязательные романы, предпочтительно мимолетные, лишь бы не мешали тишине в его муниципальной, выцарапанной у государства за заслуги квартирке, и лучшие друзья, с такой же некоторой придурью, и собака, и книги. А когда не хватало денег с зарплаты, Базанов, ничтоже сумняшеся, нанимался читать лекции при Финансовой академии в Центре коммерческого международного образования и тем пополнял временно свой бюджет. Собакам жилось при нем неплохо, книгам еще лучше, а сам Базанов, истратив приличную сумму на очередную нумизматическую прихоть, щеголял все в том же неприличном единственном костюме пятилетней давности, купленном еще мамой на семинаре в немецком Кобленце. Но он совершенно плевать хотел на свой внешний вид, хотя и уважал чистоту телесную и одежды, но фасонить нужным не считал. Впрочем, Андрей Николаевич и без того был хорош, для близких и друзей. Мнение всех остальных о своей персоне его интересовало мало.

Марья Платоновна и на самом деле оказалась плоха. Частый, захлебывающийся кашель бил ее беспрестанно, она и поздороваться толком не смогла. А Базанов пожалел, что явился с пустыми руками. Но тут же и осадил себя. Что мог он принести умирающей женщине? Ведь не бутылку же вина с цветами и конфетами, традиционный джентльменский набор для посещения досужих подружек. И он скромно вошел и сел – там, где жестом предложила ему Крымова. Марья Платоновна не стала откладывать дела в долгий ящик, сразу указала на коробку в углу ее гостиной комнаты – обычную коричневую картонку, кажется, из-под кубинских апельсинов. Говорить ей было трудно, и Базанов почти уверился в том, что надолго задерживаться в квартире ему нет необходимости. Крымова мало желала общаться и тем более выслушивать никчемные ободряющие утешения. Если и нужен был ей кто, то скорее священник для последней исповеди, а не чиновник средней руки с посторонним интересом. В комнатах, первой и второй проходной, царила почти голая пустота, видимо, Крымова не единственному ему имела что раздать перед последней дорогой. Базанов сказал некоторые необязательные слова, потом уже и обязательную благодарность, очень искреннюю и оттого прозвучавшую в смущении несколько сухо. А после, видя, что Марья Платоновна едва сидит перед ним на стуле и ей давно пора лечь, стал прощаться.

– Постой, – вдруг остановила его Крымова сквозь прорывающийся наружу кашель. – Постой, не то я забуду, а должна тебе сказать. Мой покойный отец когда-то смотрел эти бумаги. И вот он однажды в сильнейшем раздражении чуть не выбросил весь архив из-за какого-то «глупого письма»! А ведь Платон Лаврентьевич, папа мой, такой уж был ярый коммунист – дальше некуда.

– А что за «глупое письмо»? – на всякий случай спросил Базанов умирающую старуху.

– Не знаю, только он так сказал: «глупое письмо» и что это – гнусные происки мракобесов от самодержавия. Но знаешь что, Андрюша? Это письмо его чрезвычайно встревожило. Он даже его отделил в конверт и запечатал сургучом. И мне смотреть не велел. Сказал еще, что письмо не только глупое, но и вредное. – Тут Крымова остановилась, чтобы отдышаться. Она уже и так слишком долго и много (для своей болезни и состояния) говорила, однако, видно, не все сказала, а было нужно еще, и через силу Марья Платоновна продолжила: – И все же отца моего это письмо беспокоило всю оставшуюся жизнь. Оно и сейчас лежит отдельно, в фельдъегерском пакете, и сургуч на нем. Но теперь оно – твоя забота.

Когда Андрей Николаевич вышел от Крымовой, на улицах стало совсем темно и накрапывал дождь, к тому же коробка в его руках не имела верха, и Базанов решился потратиться на такси, чтобы скорей попасть домой и заодно не допустить повреждения архива. Хорошо хоть, в его кармане, кроме карты Сбербанка, нашлось семьсот рублей от вчерашнего, возвращенного сослуживцем долга. Хватит на частника и на бутылку вина. Все же требовалось отметить удачу. Он даже подумал, а не позвать ли в компанию Муху, своего наидрагоценнейшего и наиближайшего дружка из соседнего отдела лотерейной деятельности, но тут же перегорел. И время позднее, и хоть Муха легок на подъем, все-таки открыть архив князя Гагарина в первый раз Андрею Николаевичу хотелось одному. И никак не шло у него из головы это самое «глупое письмо».

Ужe дома, едва переодевшись и наскоро выгуляв недовольного Дизраэли, он даже не поужинал, а открыл бутылку и запустил руки в вожделенную коробку. Разумеется, заинтригованный страшно, первым делом отыскал фельдъегерский пакет. Сургуч на нем имелся и сломан не был, Крымова сказала правду: с 1956 года никто к конверту не прикасался.

Базанов ожидал внутри увидеть что угодно: и отречение Аввакума, и тайную переписку Святейшего Синода с Папой Римским, и пытошные ведомости, и протоколы Феофана Прокоповича, и масонские отчеты времен Екатерины. Но там лежало действительно письмо. На двух листах ин-октаво. На одном стоял номер «3», а на другом «4». Стало быть, где-то затерялись еще первый и второй. Послание действительно начиналось с середины. И если опустить некоторые нюансы орфографии девятнадцатого века, письмо звучало приблизительно так:

"…Дорогой князь Григорий, как видишь, исполнил все по твоей просьбе. Это не древнеславянский и ни в коем случае не древнегреческий, писано на иврите иудейском, что само по себе удивительно. Наверное, неким неизвестным талмудистом времен Иуды Абарбанеля. Потому перевод, каюсь, занял столь много времени. Но мне удалось в достаточной мере, и думаю, твой интерес может быть удовлетворен. Это действительно нечто уникальное и потрясающее. Но, к сожалению, проверить истинность утверждений сего древнего документа не представляется возможным. Так как сам понимаешь, Его Императорское Величество носит благословенное имя Александр. Но все равно любопытно чрезвычайно. Перевод прилагаю со всем моим уважением. Ответного визита не жду по причине скорого отъезда на Чертомлык. Археологическая Комиссия Его Императорского Величества, долгих Ему лет в благости, изволила отпустить на экспедицию, страшно сказать, пять тысяч рублей ассигнациями. Так что на сей же неделе и намереваюсь отбыть. Засим остаюсь вечно твой благодарный должник

Иван Егорович Забелин.

Санкт-Петербург, 2-го мая 1862 года».

А дальше еще один лист, исписанный тем же мелким, профессорским почерком, сплошь отчего-то с двух сторон, хотя в те времена так писать было не принято и даже почиталось за дурные манеры. Но может, у знаменитого археолога – а кто такой Забелин, Базанов понял сразу, – попросту не нашлось в предотъездной спешке ничего более под рукой.

И Андрей Николаевич, глотнув для храбрости вина, принялся читать четвертый лист, перевод с рукописи некоего неизвестного талмудиста. Все это имело вид подробной инструкции, поэтапной, будто предназначенной для эксплуатации какого-то предмета или скорее агрегата с комментариями переводчика в скобках, и Базанов не сразу понял, о чем идет речь. А когда понял, то опешил донельзя. А когда от столбнячного своего состояния хватил бутылку кагора до дна, то через полчаса содержание «глупого письма» окончательно дошло до его замороженных ужасом мозгов. Потому что с пьяной ясностью он немедленно сложил два и два, и Андрею Николаевичу Базанову на минутку стало худо. Впрочем, тут же успокоил он сам себя, ничего страшного еще не произошло и, возможно, не произойдет вовсе. Но тут же где-то в глубинах его памяти шевельнулось давнее и нехорошее свидетельство, а может и просто слух. Все это необходимо было проверить, и даже завтра. Потому что если это «глупое письмо» не лжет… Черт возьми, Базанов был скептиком и закоренелым эмпириком, но уж больно там все сходилось одно к одному. И не дай бог, если правда, – это выйдет почище ядерной бомбардировки, а может, и она тоже. Завтра, завтра же он наведет справки в некоем интересном месте, где ему как раз оставались должны услугу.

Глава 3

Утро красит нежным цветом…

Да, славный был человек Алексей Петрович Ермолов, генерал от инфантерии, друг декабристов, усмиритель Кавказа. Можно даже сказать, в чем-то великий человек. Только вот фамилия подкачала. И что бы ему не именоваться, скажем, Трубецким или, на худой конец, Осокиным. Нет, Ермолов. А это вызывает некие параллели и напрасные ожидания, иногда совсем неудобные и выказанные некстати. И у бедного его случайного однофамильца теперь от этого совпадения частенько болит голова. И стены древнего Кремля не спасают. Взять хоть бы и портрет – ведь ни малейшего же сходства. Только желтушная пресса трындит свое – потомок да потомок. Опять же, из их семьи и на Кавказе-то никто не бывал, разве что в брежневские времена по профсоюзной путевке. Коренные петербуржцы бог весть с каких времен, прапрапрадед – кажется, служил по акцизному ведомству и был, шутка ли сказать, коллежский асессор. А прапрадед, тот уж даже во флотские лейтенанты вышел. Однако знаменитому генералу Ермолову никакая не родня, ему ли не знать? Но это малая беда по сравнению с теми сплетнями, что заплетает изо дня в день о нем самом «желтая» бульварная публика.

Владимир Владимирович, тоже Ермолов, досадливо вздохнул и окинул коротким взглядом вид из окна на тот самый Кремль, что полагалось красить утру. Но это только полагалось, и то в мае, а нынче мелкий распротивный ноябрьский дождик распространял кругом одну лишь блеклую серость. Подъезжали. Головная машина кортежа уже приступила к торможению, охрана готовила зонты. Будто эта мизерная влага с небес и есть самая страшная угроза его персоне. Да впрочем, у ребят свои заботы. Не случись вовремя зонта – нагорит по первое число. Тут уж и он, Ермолов, ничем не поможет. Режим есть режим.

Теперь имеется у него один только час времени – до начала официальной свистопляски рабочего дня, – когда он, Ермолов, может на покое привести мысли в порядок, так сказать, в тиши кабинета и хоть немного восстановить душевное равновесие. А потом уже он явит на люди строгий, заботливый лик государственного мужа, чей один лишь взгляд гарантирует гражданам вверенной ему страны спокойствие и обещание грядущего процветания. И кто бы знал, кроме разве ближних его помощников, чего именно теперь стоит Ермолову это пресловутое спокойствие. Затишье на Северном Кавказе и на Южном, мудрое руководство, гип-гип-ура!

И как раз сегодня, будто назло, Ермолову совсем не удавалось собраться с мыслями, а час, единственный нужный ему, как воздух, утекал безвозвратно по минутам. В голову лезла всякая второстепенная чушь. Так бывает, и от хронического переутомления тоже, когда самому себе уже невозможно приказать думать о чем-то определенном. Кому другому – пожалуйста, а вот себе, шалишь, не выходит. И ум его терзался по пустякам. Вот тоже – о вчерашней выходке Турандовского в Государственной думе, и ведь наверняка уже попало во все международные информационные агентства. Конечно, разбираться с Турандовским не его забота, но как же некстати! Сам по себе умеренно правый депутат, либеральный фракционист был бы еще полбеды, но в контексте текущих дел, о тайной подоплеке которых Турандовский не имел понятия, заявление его могло подтолкнуть тот самый крайний камешек, способный вызвать обвал. А ведь «принцессу Турандот» предупреждали уже не раз: не рвись поперед батьки в пекло, не трави зайца танками, – да видно, без толку. А прозвище вышло удачным, как говорится, будто по мерке сшито. И за капризный нрав, и за вечную неразбериху в голове. С Турандовским требовалось обращение даже не как с обезьяной, вооруженной гранатой, а как с примадонной-балериной в состоянии запоя – пойди пойми, что выкинет или удумает в следующую минуту. И обидчив до крайности, так же, как и труслив. Правда, народ его любит. Ну а как не любить такого?! Суматошного и сумасбродного, кроющего всех направо и налево с трибуны, без различия чинов… И главное – имеет планы срочного спасения Отчизны, один фантастичнее другого. Что же, сказочников и юродивых на Руси завсегда привечали. А окажись, случаем, бедная «принцесса Турандот» завтра, к примеру, у власти, так и сбежала бы, глядишь, на второй же день. Впрочем, именно сейчас Ермолов охотно махнулся бы с «принцессой» местами. А что? Завывай себе с разных трибун на всякие голоса, а лбы в кровь пусть расшибают другие.

А ситуация на восточном фронте государственной политики и впрямь чем далее, тем прочнее становилась все более ахово-пиковой. Это были просто какие-то семь лет невезения, и их причину Ермолов себе объяснить не мог. Старался он сам, старались преданные ему лица, и даже некоторые не преданные, но радеющие за страну. И все усилия словно бы высвистывались в никуда. Будто бы и он сам, и все его правление было кем-то свыше проклято. Это, конечно, ерунда полная. Статистика событий и теория вероятностей. И на ком-то эта теория должна же отыгрываться. Вот если его предшественнику часто до сверхъестественности везло на голом нуле, то, стало быть, по закону больших чисел непременно выпадет и время крайних неудач. Сначала, правда, все шло хорошо, может, Ермолову удалось зацепить хвост старых поблажек, дарованных судьбой. Но затем, поначалу будто легкой грозовой тучкой, а после и огненным мечом над головой, зависла беда. Особенно в последний год. Когда все, казалось, удалось преодолеть, и даже в Ичкерийском ханстве показался свет в окошке. И Россия смогла доказать всем неверующим, что еще вполне в силах наподдать кирзовым сапогом под зад своим недругам за дальними и близкими морями. Иногда Ермолову мерещилось, и даже снилось однажды в ночном кошмаре, что некая рука свыше мокрой грязной тряпицей стирает с грифельной доски времени результаты и успехи всех его усилий. Пакость была такая, что он от ужаса даже не спал более в ту ночь.

И денег в казне полно, и за баррель дерут так, что Луну можно осваивать прямо сейчас. И кто надо сидит на исправлении там, где ему и положено, и губернии приведены кое-как к одному знаменателю, и армейские почти не жалуются, и гражданские не слишком голодают, а напротив, теперь желают зрелищ. Живи да радуйся, а как угробишь себя трудами, то, может, и памятник отжалеют на непоследней площади. И выйдет второй Ермолов не хуже первого.

Только зараза, что идет с Востока, плевать хотела на все его планы. Идет-то она с Востока, да ведь и на Западе словно белены объелись, пытаются нарочно столкнуть лбами, и самим невдомек, какого джинна выпускают на простор. Обклались по первое число заокеанские союзнички и перевели стрелки, а у него народонаселения на безразмерной территории сто двадцать миллионов курам на смех. И жадных глаз вокруг полно. Пока страна спокойно спит, а что будет завтра? И подумать страшно. Тайные переговоры с Объединенным Халифатом провалились, спроси почему, ведь все же, что могли, сделали. А теперь жди скандала и с багдадскими послами из Новой Вавилонии, тут уж спасибо Турандовскому, что удружил. И разведка доложила дружно, что копят, копят они там за пазухой здоровенные томагавки. Хорошо, хоть товарищ его верный, господин президент Султан-Гиреев, хозяин Семиградья, пока прикрывает ему и себе задницу. Но и за него могут взяться в любой момент, граница – вот она, под боком. А там Белопалатинский космодром и еще много чего интересного. Долбанут – так костей не соберешь. Ермолов и без того уже отдал негласный приказ сократить международные новости по всем каналам до минимума. Пусть пока сообщают об открытии свежеустроенных храмов и о святых мощах, по его же распоряжению нещадно таскаемых из одного конца страны в другой, даже и из Афона выписал на поклонение останки Святой Магдалины. Патриарх пусть и ворчит, но пока терпит, хотя поток богомольцев ныне такой, что впору мавзолей отдавать под странноприимный дом.

Тут, однако, уединенное его пребывание, как и ход неутешительных мыслей, было прервано. Впрочем, сам же велел: в девять утра как штык, что бы ни случилось. Вот Альгвасилов и явился, не самый важный, но любимый его референт, хороший парнишка, преданный ему, как фанатичный индус колеснице Джаггернаута.

То да се. И нежданно – вроде как заминка в расписании. Ермолов вопросительно поднял бровь.

– Отец Тимофей очень просит принять, – осторожно поведал Альгвасилов и немного зацвел румянцем на свежих щеках.

Это было действительно необычно. Духовник не духовник, а скорее давний друг сердечный, каких наживают в невзгодах – вроде и ничем не примечательный приходской протоиерей, теперь по его воле – официальный исповедник президента. И ведь не возгордился. Только издергали беднягу отца Тимофея всего: попроси того да попроси этого, – а он и отказать не может, и к Ермолову не пойдет с челобитной ни за что, скорее язык свой проглотит. Вот он и приказал стороной дознаваться о печалях отца Тимофея, в миру Петра Лукьяновича Оберегова, и жить мешающим просителям наступать на хитрый хвост. И ведь он, Ермолов, для отца Тимофея до сих пор не столько Ермолов, а щуплый паренек с нотной папкой в руках, которого некогда местный хулиган Петька Оберегов запретил трогать во дворе, а после сам за руку и отвел в боксерскую секцию. И объяснил на русском народном, каким лучше владел, – пианино, оно конечно хорошо, но его с собой не вынесешь и по морде им не треснешь, то ли дело кулаки. И велел – без разряда ему на глаза не попадаться, выдерет. Дома мальчика Вову, конечно, ожидало тогда бурно-интеллигентное объяснение с обоими родителями, но все же перчатки ему были куплены, равно как и миниатюрная груша. Определен он был, хрупкий и доходяжный, в наилегчайший вес. Но с возрастом даже дорос до полулегкого, а спустя несколько лет, путем недетских страданий и долгих, муторных усилий, предъявил Петьке, только что вернувшемуся с армейской пограничной службы, не то что разряд, а всамделишную медаль за первое место на областных соревнованиях среди юниоров. С тех пор так и повелось, что за все свои первые в жизни места и за гремучие неудачи, каких тоже выпало немало, Ермолов как бы отчитывался. Нет, не перед рукоположенным отцом Тимофеем, а именно перед тем самым хулиганистым Петькой, некогда так нахально вторгшимся в его детское существование.

Но никогда отец Тимофей не напрашивался к Ермолову сам. Ждал, когда позовут, понимал, что мальчик Вова давным-давно вырос и перерос его самого и что в его силах лишь посочувствовать безмерной ноше, возложенной отныне на его бывшего младшего друга. Значит, случилось нечто экстраординарное, раз отец Тимофей просит о встрече, да еще столь официальным образом.

– Хорошо, Витя, сообщи преподобному – приму завтра. У себя, в Огарево.

– Будет сделано, Владимир Владимирович. Вот тут еще… – Альгвасилов всегда мялся, как первоклассник, внезапно захотевший пописать у доски с задачкой, когда ему выпадала необходимость первому поведать своему вышнему начальству неприятные известия.

– Ох, Витя, не тяни. Выкладывай свое «тут еще», – несколько раздраженно поторопил Ермолов заботливого помощника. С одной стороны, Витя наивным таким способом хотел как бы подготовить любимого шефа к нехорошим новостям, а в реальности только напрасно мотал Ермолову душу в ожидании.

Ну так и есть – копия протеста МИДу, да еще с плохо завуалированными угрозами. Чуть ли не ультиматум: или публичные извинения, или посол Новой Вавилонии немедленно покинет пределы страны. И ведь придется извиниться. Вчера еще выкатился бы вон этот нахальный посланец, да еще наподдали бы ему на прощание: за такие ноты морды бить надо, как сказал бы в своей лихой молодости тот же отец Тимофей. Но сегодня нельзя. Малейшее обострение смерти подобно. Ну ничего, даст Бог, пронесет, тогда припомнит еще лично он, Ермолов, сегодняшнее унижение. Зато Турандовского пора ставить на место.

– Ты вот что, Витя. «Принцессу» нашу на месяц от всех эфиров, теле и радио, отстранить, к людям не выпускать, в Думе скажи Котомкину, я велел: Турандовскому слова не давать и вообще речи его в план не ставить. Пускай охолонет немного.

– Давно пора, Владимир Владимирович, – с энтузиазмом откликнулся Альгвасилов; сказать что он недолюбливал «принцессу» – значило бы жестоко исказить истину.

А дальше день навалился на Ермолова в полную силу и даже хватил через край, выжав из него и тот восьмой пот, который в народе прозывается кровавым. Про отца Тимофея он, конечно, позабыл, хотя просьба его и кольнула тревогой. Но до тревог ли сейчас, когда кругом тебя бьют громы и молнии, а громоотвода нет и не предвидится.

Конечно, об отце Тимофее ему напомнили в соответствующее время, а было оно уже и поздним. Но это даже хорошо. В доме, вернее на том крошечном островке частной жизни, который Ермолову милостиво оставлял протокол, душевного и скромного протоиерея любили. И жена Ермолова, Евгения Святославовна, и особенно дочь Лара. Иногда Ермолову даже казалось, что между Ларой и преподобным существуют некие секреты, ему не пересказываемые, и что даже его собственная жена этим секретам потворствует. Домашних Ермолов держал жестко, а те в свою очередь платили ему благоразумным подчинением, хотя и как бы нарочитой отстраненностью. Конечно, и Женечка и Лара все обо всем понимали, но и человек, даже самый верный и любящий, всего лишь земное существо. Само собой, порой и им хотелось, чтобы у Ермолова на первом месте были собственные жена и дочь, а уж государственные интересы на втором. Но это-то как раз получалось невозможным, и иногда, очень сдержанно, Ермолову давали понять обиду. В особенности Лара. Чувствовала, что отец обожает ее до безумия и оттого именно закручивает гайки, часто и сверх меры, потому уходила от него куда-то глубоко в себя, вывешивая как бы табличку «в доступе отказано». Ермолов не сердился, а думал только, что вот уйдет он на покой, если с его заботами доживет, конечно, до этого благословенного времени, и там уж и тогда уж раздаст долги и дочери, и жене. Намерение его было неосуществимым абсолютно, но утешало.

Привыкший всего и всегда добиваться практически в одиночку, Ермолов мало чего в жизни боялся и мало чем брезговал. Но не принадлежал и к числу тех, кто гордо шагает по трупам. В президенты огромной страны он и в самых честолюбивых мечтах не стремился никогда, он вообще не ставил себе планку выше, чем на один следующий шаг. Может, поэтому и взобрался на самую вершину недосягаемой горы. А долгие годы преодолений, больше самого себя, чем случайных обстоятельств, научили его ценить скрытые заслуги, а не шумные и показные достижения. Хотя и унижений «ни за что», и тяжких компромиссов, кои нельзя было обойти, пережить ему выпало достаточно много.

Он хорошо помнил свое первое назначение, когда молодым дипломатом, без особенной протекции, а лучше сказать – и вовсе без какой-либо, прибыл он в Варшаву. И просидел там без малого и безвылазно пятнадцать долгих лет. А сейчас умники потешаются. Дескать, какой же бездарью нужно было уродиться, чтобы всю свою дипломатическую карьеру провести в недоразвитой стране соцлагеря. Только неплохо бы тем умникам, глянцевым и выездным за зипунами в Канады и Италии, заглянуть в календарь и просветиться, который тогда стоял на дворе год. И Польша мало чем уступала иной горячей точке, для работников советского посольства в частности. Один Ярузельский сколько крови выпил, а уж о его предшественнике что и говорить. И чего стоило удержать ситуацию хотя бы под подобием контроля. Да еще «Солидарность», да Ватикан, да скандал с расстрелом польских офицеров, и что ни день, то новая могучая кучка ароматного дерьма. Однако именно в Варшаве будущий президент и получил свое первое крещение чернилами и интригами, в любую секунду могущее обернуться в причастие кровью и пулеметами. Ермолов о годах, потраченных им на польские дела, не жалел ни разу, такую школу дай бог всякому, одной железной выдержки достало бы на десятерых. Он научился не страшиться крайних мер, кланяться на коврах и держать одновременно за пазухой наготове увесистый булыжник, дорожить каждым словом и ничего не говорить на ветер, замечать сущие пустяки и делать из них верные, очень далеко шагающие выводы.

И все же Ермолов понимал: он – президент мирного времени. Военный диктатор, случись катастрофа, из него не выйдет. Тут нужна особенная харизма, которой, как полагал Ермолов, он обделен. Управлять и вести, пусть даже уверенной и крепкой рукой, – это одно дело, а драться без оглядки и насмерть, жертвуя хорошо бы еще своей, а то ведь миллионами чужих жизней – совсем другое. Оттого и Ичкерийское ханство замирял по преимуществу подкупом и шантажом, хотя и стучали генералы кулаком по столу: доколе терпеть и не трахнуть ли ракетным арсеналом. Денег порастряс столько, что хватило бы для основания второго Петербурга на самом непроходимом болоте, но лучше деньги, чем кровь. Давал направо и налево, лишь бы обожрались, и ичкерийские доходы показались бы слишком беспокойной мелочью по сравнению с щедро оплаченным миром. Что и говорить, славу своего тезки, прошедшего Кавказ вдоль и поперек с пушечным огнем и жадными до человечины саблями, он не поддержал. Но, может, оно и к лучшему. По крайней мере, отец Тимофей был полностью с ним согласен. А мнением преподобного Ермолов дорожил.

Священник вошел как всегда бесшумно, словно дух. Хоть и был высок ростом и достаточно осанист, но вот ведь – двигался легко, вроде бы парил внавес над землей, только черная, очень простая ряса его колыхалась с едва ощутимым шуршанием. Лара тут же кинулась отцу Тимофею навстречу, не будь тот священнослужителем, так и, наверное, на шею. Да ведь девочке уже девятнадцать, а ни подружек близких, ни молодых людей, живет почти как монашенка, но ему, Ермолову, так спокойней. И нечего удивляться, что сострадательный и чуткий преподобный Тимофей и служит ей, будто отдушина во внешний мир, в который Ларе так безжалостно, но и необходимо путь закрыт.

Долго не засиживались по-семейному, Ермолов был уже на пределе усталости, а преподобный ерзал, видимо, очень нужно выходило поговорить с глазу на глаз. Извинились перед женщинами, ушли в дальний кабинет.

– Что стряслось, Тимоша? На тебе лица нет, – ласково обратился к преподобному Ермолов, и только сейчас до него дошло, что сказал он сущую правду, и не для красного словца.

Отец Тимофей и в действительности лицом был плох. Ермолов этого сразу не отметил только из-за сонной мути, накатившей на него под вечер: все вокруг ему тоже казались сонными и мутными и оттого как бы естественно нездоровыми. Но преподобный-то совсем уж выглядел из ряда вон. Словно бы видел кошмар наяву и никак не мог от него очнуться.

– Володечка, ты мне скажи, будто мы сейчас с тобой на исповеди, не приключилось ли в последние, может, месяцы чего? – Вопрос получился у преподобного настолько дурным и странным, что Ермолов подумал, уж не сошел ли отец Тимофей с ума.

На самом-то деле никакого особенного ритуала исповедания меж ними не происходило и в помине. С душевными заботами Ермолов и без того шел только к единственному старому другу, а заботы политические преподобного никогда и не интересовали. Тайн он не выведывал, советов по государственному благоустройству не лез давать, да и не смыслил в том ни бельмеса. И вот вдруг.

– Да что же могло приключиться? Заботы – они и есть заботы, – уклончиво сказал Ермолов. – Со здоровьем, что ли?

– И со здоровьем, – в мягкой настойчивости, но очень встревоженно осведомился преподобный. Было отчего-то видно, что так он не отстанет.

– Да как всегда. Как заступил на это место, так и стою, будто голый на юру. Что здоровье, с тех пор одним святым духом и держусь, – попробовал пошутить Ермолов. Да так оно и было в действительности. То ли от лютой усталости, то ли от непроходящей, вечной игры нервов, а мучили его и головокружения, и чуть ли не до обмороков порой доходило. Но Ермолов держался, врачам не жалился: показывают их приборы норму, и ладно. А нюни распускать он не привык. – Нормально это. Ты, Тимоша, не беспокойся.

– Не нормально. То-то и оно, что ненормально. Но я не об этом. Ты мне скажи, что в мире делается? Не бойся, никто меня не вербовал, да и не подробности мне нужны. Ты только ответь: страшное есть? Такое, что в одночасье все порушить может?

Тут уж Ермолов всполошился не на шутку. Не стал бы преподобный задавать такой вопрос, если бы не крайние некие обстоятельства. И тут же учуял, что без ответа продолжения не будет.

– Есть, Тимоша. Но это уже настоящая государственная тайна. Прости, даже на исповеди не могу, не обессудь, – сказал Ермолов, будто отрезал.

– Значит, не наврал, – заупокойно молвил отец Тимофей и как-то совсем сник.

– Кто не наврал и чего не наврал? – осведомился уже чуть раздраженно Ермолов. Ситуация становилась теперь не беспокойно-комичной, а попросту дурацкой. Кого другого, кроме преподобного, он уж и выставил бы вон.

– Ты, Володя, не сердись. Это так враз не объяснить. Видишь ли, месяц назад ко мне пришел один человек. Сам пришел, не по рекомендации и не просить чего. Ты не думай. Я тоже сперва решил: он сумасшедший. Но я-то – не ты, я и с сумасшедшим говорить обязан. Вот и поговорили, – с горечью подвел итог преподобный.

– И что? – с некоторым пробуждающимся интересом спросил Ермолов. В его богатой практике такие вещи уже случались. За незначительную порой ниточку вытягивалось на свет Божий иногда такое, что волосы дыбом вставали. Вплоть до заговоров с переворотом. Неужто и он что-то похожее проморгал? Тогда солоно придется кое-кому в ведомстве Василицкого.

– А то, что ты, Володя, непременно должен с ним поговорить. И непременно один, ну разве только в моем присутствии, а более посвящать в это не нужно никого, – твердо и словно на что-то решаясь, проговорил отец Тимофей. – Не бойся, у него не будет пистолета за поясом и ножа в рукаве. Он, впрочем, мелкий чиновник из твоего финансового ведомства и вообще человек хороший, я таких вижу. Так как?

– Хорошо, – принял решение Ермолов. Чутье, редко его подводившее, указывало на большие неприятности, если он примет этого загадочного финансового человечка, и в то же время оно извещало о неприятностях неизмеримо больших, если человек этот пройдет мимо него. – Через неделю позвони моему Вите. А раньше не могу. Завтра отбываю в Екатеринбург, оттуда по Сибири. Да ты знаешь.

– Знаю, потому и прошу, Володя. Как вернешься, не откладывай. Я прямо на колени встану и умолять тебя здесь буду всем святым, что у тебя есть. – И отец Тимофей действительно рухнул коленопреклоненный перед опешившим президентом.

– Да что ты, что ты, Тимоша, встань, бога ради, – кинулся Ермолов поднимать преподобного за руки. – Приму я твоего человека, я же сказал. Теперь уж непременно приму, – и Ермолов непроизвольно схватился за вдруг сжавшееся в тревоге сердце.

Глава 4

Враг моего врага

Издали потянуло дымом кострищ. Значит, было уже совсем близко. Арпоксай тревожной рукой, но все же ласково потрепал едва плетущегося в подобии рыси Лика, дескать, потерпи, дружище, осталось немного. Бедный коняга, с честью выдержавший безумную трехдневную гонку, даже не сумел заржать в ответ на хозяйскую ласку – так вымотала его дорога. Да и сам Арпоксай еле сидел верхом, не чувствуя одеревеневших ног и рук. Одному Тоху было хорошо. Мирно дрых огромный кошатище в уютной торбе, словно младенец в колыбели. А на коротких стоянках обжирался конским мясом и драл когтями траву, наслаждаясь поездкой.

Часовой пропустил Арпоксая, в изумлении отсалютовав коротким дротиком, будто не поверил, что так скоро видит вновь царского гонца. Солнце уже стремилось стать в зените, в лагере царила беспокойная и какая-то гнетущая суета, что случается в часы подступающей опасности. Над царским шатром развевалось знамя: черное с белым – указующие на две стороны человеческого бытия, и к ним полосы красного и золотого – знаки бешеной крови и необъятного богатства. На знамя как на ориентир Арпоксай и держал направление. У шатра его сразу признали, подхватили коня заботливые руки, уж кто-кто, а Лик немедленно получит свое. Он тем временем сунул первому попавшемуся конюху суму с Тохом, строгим голосом велел тут же и доставить к его повозкам. Ничего, и котище заслужил, и прислужники пусть побегают, и жена поймет – с ним все в порядке и вот подарок. Время, однако, терять было нельзя – царь уже ждал, извещенный о его прибытии. Арпоксай для приличия все же успел обтереть от въедливой пыли лицо и русую бороду, встряхнуть и почистить слегка свой знаменитый страшный плащ, немало истасканный в дороге. Потом с низким поклоном переступил порог шатра. Падать ниц не стал. И тому были две причины. Он не исполнил в точности приказания своего хакана и не привез старого Велесарга, а, напротив, допустил его гибель. Но с другой стороны, от казни за неповиновение его могло спасти только необычайное, почти безумное в своем нахальстве мужество, и без него последнюю волю жреца привести к действию никак было нельзя. И он не стал падать ниц.

Хакан Иданфирс ждал на своем деревянном, украшенном чеканным золотом, походном троне. И видно было – ждал с нетерпением и испепеляющей сердце надеждой. Арпоксай произнес необходимые по этикету пожелания здравия и счастья и приготовился ожидать царского вопроса, после которого гонец мог уже и начинать свой рассказ.

– Все ли ты исполнил по моему велению? – молвил хакан и впился глазами в гонца, будто палач, медлящий с исполнением приговора.

– Я не привез жреца. Велесарг умер на моих руках, – произнес Арпоксай и гордо скрестил на груди обе руки. Это было наглостью неслыханной в царских шатрах и даже подле них, но именно это, возможно, и спасло его от немедленного отсечения головы церемониальным мечом.

– Сын блудливой крысы! Навоз из-под хвоста моего коня! Содранная с тебя живьем кожа да украсит землю под моим троном! – загремело гневно с царского седалища, но Арпоксай даже не шелохнулся. – Отвечай, поганый раб, как ты смел? Как смел предать твой народ и твоего царя? Лучше бы подох сам! Отвечай, ты, грязная собака, пробавляющаяся падалью, что делать теперь твоему царю, когда ты не сберег жреца, единственную нашу надежду?

– Отныне я за него! – громко и очень властно сумел крикнуть Арпоксай и тем осадил царский гнев.

– Ты за него?! – Иданфирс в изумлении даже привстал с трона, хотя и нарушал этикет.

– Я за него, по его воле, с властью, данной мне перед смертью Велесаргом спасти мой народ… и моего неблагодарного царя. – Арпоксай уже мог позволить себе такое опасное заявление, ибо понял, что выиграл.

– Ты можешь спасти? Что же, если ты не лжешь, я – Великий Хакан всех скифов – возьму свои слова обратно и дам тебе место по правую свою руку, – поспешно сказал Иданфирс, так был обрадован вновь проглянувшим лучом надежды.

– Я не лгу. Я не один из этих ничтожных подъедал, что гадают на крученой липовой мочале. – И Арпоксай презрительно кивнул в сторону придворных волхвов, обиженно застывших позади трона. – Припомни, много ли они принесли тебе пользы и сколько содрали с тебя золота за свои никчемные услуги. А я ничего не прошу. Я лишь хочу спасти своего царя и своих братьев-скифов, в этот раз отдав им в дар не свою жизнь и свою кровь, но свою мудрость. А это, хакан, поверь, тоже немало.

Иданфирс, пораженный гордой мощью слов и почти поверженный уверенностью Арпоксая в своей силе и правоте, сумел только спросить:

– Что же я теперь должен сделать? С этого мгновения – ты мой советчик, поэтому отвечай!

– Созови военный совет, и немедленно. Но лишь ближних военачальников и самых преданных придворных. И пусть мои только конники, которых я отберу лично, окружат и хранят твой шатер, чтобы и земляная оса не пробралась внутрь.

Все скоро было исполнено, как и хотел Арпоксай. Он тем временем отобрал лучших своих людей; в полном вооружении с луками наготове заступили они место возле царского шатра. Только после этого Арпоксай последним вошел внутрь. А там, уже возмущенный, гудел маленький рой царских приближенных. Очень недовольных странным и внезапным возвышением до царского совета этого загадочного, сурового конного командира. Однако побаивались Арпоксая за безжалостный и ничем не устрашимый нрав не то что придворные, но и закаленные в битвах военачальники, имеющие на себе человечьей кожи плащи, и подлинне́е, чем у него самого. Потому с его приходом ропот сам собой прекратился. Только тщедушный Скил, старший царский стольник и наушный советник, ощерился в его сторону. Впрочем, Скил тем и славился при дворе, что подозревал в измене и кусал всякого, кто осмеливался близко подойти к лелеемому им трону. Однако Иданфирсу Скил был беззаветно предан, словно амазонка своему копью, и за это ему прощалась его угрюмая злоба.

Когда церемониал, предшествовавший началу совета, завершился, Арпоксаю велели говорить. Он вышел на середину шатра, в круг стоявших по бокам советников, перед Иданфирсом, теперь сидевшим на подушках из шкур барсов, чтобы подчеркнуть интимную доверительность совещания. Арпоксай поклонился, прижав правую руку к сердцу, после выпрямился и жестким, не терпящим противоречия голосом приказал подать жертвенное блюдо бога Арея. Все ждали в полной тишине. Когда блюдо чистого золота, совсем старинной чеканки, с неровными, в зазубринах краями предстало перед ним на вытянутых ладонях старого скифа Агара, древнего слуги хакана, выпестовавшего маленького Иданфирса с детства, Арпоксай развязал принесенный с собой небольшой кожаный мешок.

На блюдо упали дохлая мышь-полевка, хорошо засушенная болотная жаба, сбитый в полете жаворонок. Арпоксай вытащил из заплечного горита пять стрел и медленно, со стуком положил их рядом с крошечными трупиками животных. Агар сморщил мясистый нос и попятился, но блюдо по-прежнему держал перед собой. Никогда старик ни на палец не отступил бы от своих обязанностей, ибо великая мечта его заключалась в том, чтобы умереть вместе со своим царем и быть похороненным в его кургане. Мечта совершенно неосуществимая, потому что для ее исполнения либо хакану необходимо было вскорости покончить свои дни, либо старику прожить двойной человеческий срок.

– Что это значит? – в великом удивлении спросил Иданфирс, но не получил ответа.

Арпоксай нарочно молчал и только многозначительно улыбнулся. Советники решили, что это знак и перед ними одна из тех самодельных загадок, на которые и они сами были большие мастера. На выбор, перебивая друг друга, тут же и предложили множество объяснений, одно утонченней другого. И сам хакан на короткое время отвлекся от тяжких мыслей, включился в игру, желая непременно победы, и то и дело поглядывал на Арпоксая, как бы намекая тому, что первый приз в изощренном состязании необходимо присудить именно царю. Но Арпоксай все еще молчал, как окаменевшая от собственного взгляда голова Медузы. Наконец, видя, что хакан теряет терпение, перестал злоупотреблять царским вниманием.

– Это хорошо, что великий хакан и достойные его мужи, собравшиеся здесь, так горячо принялись отгадывать головоломку, на которую нет ответа.

– Как это нет ответа? – с яростной обидой выкрикнул Скил, наиболее других расстаравшийся в многомудрствованиях.

– Нет ответа, потому что он и не нужен. Все эти предметы не значат ничего, кроме одного. Они привлекли внимание моего хакана и совета, – пояснил Арпоксай.

– Ты хочешь что-то спрятать в траве? Чтобы среди холмов не видно было наших могил? – Это сказал Таксакис, младший хакан и брат Иданфирса, славившийся не столько грозной властностью полководца, сколько умом волхва.

– Младший хакан прав. Пусть у Дария расколется его черная голова, когда он будет решать эту бесплодную загадку, – одобрительно сказал воин-волхв и поклонился.

– Но что же нужно скрыть среди этой дохлятины? – в нетерпении хлопнул ладонями по шкурам подушек хакан Иданфирс.

– Вот это! – Арпоксай вынул из поясного мешочка крохотный бронзовый сундучок, опрокинул его над блюдом, и подле мертвой мышки пыхнуло зеленым сиянием. – Не прикасаться! Под страхом смерти – не прикасаться к нему! – крикнул что было силы Арпоксай, видя, что любопытный и опасливый Скил потянулся к камню, якобы проверить его настоящую драгоценность. Скил отдернул руку, не на шутку испугался.

– Что это за гадость? – снова спросил младший хакан и опять как всегда оказался прав. Иначе как гадостью и сам Арпоксай не стал бы называть этот жуткий глаз змеи.

– Неважно, что ОН такое. Важно, что ОН может. И что сделает. Отправь посольство к Дарию, мой хакан, отправь без промедления. И я сам пойду с блюдом во главе. А когда Дарий примет подношение, а он примет, ибо даже Скил не смог устоять перед обаянием камня, его постигнет безумие. Ибо таково проклятие, заключенное в НЕМ для нашего врага.

– Безумный Дарий! Ха-ха-ха! – довольный, засмеялся хакан и потер свои ладони. – Кто же тогда поведет его войско?

– Безумие, которое постигнет Дария, не будет явным… Постой, мой хакан, дай мне сказать до конца. Что толку, если в мидийском войске станет иной начальник? Может, еще более свирепый и опасный? Лучше уж пусть его ведет нынешний Дарий, но Дарий, который из многих решений своей судьбы-мойры выберет самое глупое и бесплодное! А камень заставит поступить так, едва только Гистасп коснется его хотя бы пальцем. А он коснется, уж можешь мне поверить.

– Но что же нам делать после? – спросил Иданфирс, не до конца все же успокоенный витиеватым обещанием.

– А после ты выйдешь в поле, чтобы дать бой. Как того и желает Дарий.

– Богиня Табити похитила твой разум! В открытом бою нам не выстоять против персидских полчищ! – гневно крикнул Иданфирс, и гул голосов подтвердил его правоту.

– И не надо. Вы только выйдете на бой, но не примете его. Зато скифское войско сможет отступить и разделиться, и каждая его часть поведет за собой персов. Заманивая в бесплодную степь без воды, жаля и терзая без пощады в коротких набегах, пока враг наш совсем не ослабеет и одним лишь желанием его не станет поскорее убрать копыта своих коней с нашей земли.

– Дарий не пойдет на это, он же не глупец, – пробурчал зловредный Скил из тени трона.

– Пойдет. Камень заставит его, – произнес так, будто изрекал пророчество, Арпоксай.

– Но после он все равно вернется. И возможно, с еще более великими полчищами, – предостерег его младший хакан Таксакис.

– Не вернется. И у него не будет больше побед. Ни на нашей земле, ни на чьей-то еще. А после, очень скоро, и срок его жизни подойдет к концу. А когда третий по счету царь, носящий такое же имя, сядет на трон в Сузах, все его царство перестанет существовать, и род Ахеменидов угаснет. И проклятие камня завершит свою работу. Но это будут уже не наши заботы и даже не наших потомков.

– Звучит ужасно, но… Да будет так, – изрек Иданфирс и сделал охранительный знак в сторону глаза змеи. – А сейчас унеси ЕГО прочь. Одно присутствие этой зеленой твари вселяет в меня кошмар ночи. А никто еще – ни дух, ни человек – не мог похвастать тем, что смог напугать меня, бесстрашного владыку Иданфирса.


Посольство приближалось. Персидские стражники расступились в стороны, скривив лица в презрительных ухмылках. Но тронуть послов, конечно, было немыслимым делом, и Арпоксай со своими конниками въехал без препятствий в ограду из копий. Дарий ждал.

Посол встал на одно колено. Это не вышло унижением, а таков был ритуал. Хоть Гистасп и царь с вражеской стороны, но все же он великий государь, которому принадлежит немалая часть вселенной, от земли фараона, до согдийских пастбищ и оттуда обратно до Геллеспонта. И уважение должно быть соблюдено.

– Мой хакан Иданфирс, сын Зевса-Папая, избранник Апи, любимец Посейдона-Тагимасада, посылает к тебе, Дарий Гистасп, великий царь Персии и Мидии и всех твоих земель, по божественному праву взошедший на престол в Сузах – по милости Ахура-Мазды, в Вавилоне – по воле Мардука, в Фивах Египетских – как воплощение Ра.

Закончив необходимое перечисление титулов обоих владык, Арпоксай склонился и сложил под ноги Дарию заветное блюдо.

– Здесь ответ моего хакана. И если великий Дарий все еще желает битвы, пусть вывесят над его лагерем двойной царский стяг. Если нет, то ты, Дарий, прослывешь мудрейшим среди царей, буде просто уйдешь с нашей земли. – Арпоксай с лукавой потаенной улыбкой поклонился еще раз. Он уже успел заприметить жадный взор Гистаспа, устремленный на изумрудный глаз небывалого размера и невиданной глубины и чистоты.

Когда послы удалились прочь, в шатре поднялся настоящий гвалт. Уже раболепные придворные шептали в уши Дарию, что подношения те – не иначе как к признанию хаканом своего поражения.

– Он отдает тебе воду, ветер и землю, оттого и жаба, птица и мышь, – твердили подхалимы на все голоса, желая, чтобы на них царь обратил свой взор.

– Когда глупость слишком велика, она становится заразной. – Это сказал Гобрий, ближайший советник и лучший военачальник царя. – Не слушай их, Гистасп, ибо весь их ум на их языках. Если Иданфирс желает сделаться твоим рабом, к чему тогда его послам предлагать нам драку, а иначе советовать убираться прочь из их драгоценных степей?

– Тогда пусть ты, Гобрий, станешь толкователем, раз уж с нашей легкой руки все могущественнейшие маги Персии были без жалости истреблены. Или надо было пощадить хотя бы одного? – с подвохом спросил Гистасп, но уже не очень следил за ходом придворной перепалки. На ладони он подбрасывал, впрочем, очень осторожно, дивную драгоценность, переданную ему послом. Все же что ни говори, а этот дикий степняк очень учтив даже со злейшими врагами. И если эта блистающая морскими огнями изумрудная каменная гладь всего лишь призвана подсластить горький полынный сок оскорбления, что же, он готов признать у царя всех скифов наличие хороших манер.

– Обойдемся и без шарлатанских трюков. Чтобы истолковать послание, много ума не требуется, это по силам даже мне, скромному прислужнику твоего величия, – пробурчал задетый за живое Гобрий. Что и говорить, он и был некогда зачинщиком массовых казней персидских магов, но, Мардук да засвидетельствует его слова, никогда не видел в их фокусах ни малейшего проку. – Я думаю, смысл этих знаков таков: заройся в землю, как мышь, улетай прочь с поспешностью птицы или скройся в болота, как лягушка, иначе стрелы моих воинов истребят всех персов, до последнего обозного раба.

– Значит, мы выйдем на битву завтра же, и пусть над моим шатром поднимут двойной стяг Ахеменидов, – постановил Гистасп, все еще подбрасывая камень на ладони, не в силах отвести глаз от его удивительных чудес. И грядущее сражение, и даже воинственные, довольные вопли приближенных сейчас не вызвали в нем никаких ответных чувств. Дарий желал наслаждаться новой игрушкой и сейчас думал лишь о том, как лучше и надежней вставить ее в оправу и прикрепить к своей царской шапке. И непременно сегодня же. Он желает носить на своем челе такую красоту, достойную только его, царя царей. Даже смердящий конским потом здешний хакан это понял и отправил в дар то, что недостоин носить сам.

А на следующий день боевые пехотные порядки и конница вышли в степь. И хакан Иданфирс выстроил свое воинство ровно напротив врага в одном полете стрелы. С обеих сторон уже неслись подначивающие крики, порой и грубые оскорбления, битва вот-вот должна была грянуть во всем ее кровавом вое копий и стрел и блеске мечей.

Арпоксай стоял поодаль на правом крыле, последний в ряду своих конников, отборных воинов, имевших по десятку, а то и по более, человеческих кож на древках тяжелых копий. Его отряд и должен был стать замыкающим, что отсечет всадников Дария от основного войска – в случае если персы слишком скоро придут в себя и начнут преследование.

В рядах врага уже загремел барабан, значит, сейчас и дан будет сигнал к атаке. И Арпоксай понял, что пора. Он развязал мешок, в котором сидел – нет, вовсе теперь не нагловатый Тох, а серый степной заяц, на рассвете пойманный им в силки. Вспомнив тайные волхвовские наречения, Арпоксай погладил зайца между ушами, при этом шепча ему по секрету. Потом резко выбросил зайца из седла вдоль линии конников, на межу посреди двух замерших в готовности армий, и заяц бросился бежать ровными, гладкими скачками по ничейной пока земле. И тут, словно черное облако саранчи, с гиканьем и свирепыми воплями, скифское войско бросилось за быстроногим зверьком. Все пока шло так, как и было задумано. В рядах противника хорошо были видны замешательство от непонимания маневра и явное недоверие: уж не обманывают ли персов их собственные глаза? Скифы тем временем уходили прочь по степи. Немедленно разделившись надвое, теперь уж парные отряды мчались в разные стороны, расходясь острым углом. И когда облако душной степной пыли почти готово было рассеяться вдали, враг одумался и бросился в погоню. Нестройной оравой, сыпя проклятиями и стрелами вдогонку. Для царя царей это ведь неслыханное унижение и бесчестие – что дикие кочевники так явно выразили ему свое пренебрежение, предпочтя честной битве ловлю какой-то презренной длинноухой твари. И Дарий кинулся догонять. Тут-то наперерез и выскочил отряд Арпоксая. Лишенная в спешке здравого смысла и единой командирской власти, персидская конница в безумстве своего гнева понеслась за тяжелой скифской кавалерией. Арпоксаю того и надо было – тем временем из степи уводили обозы с женщинами и припасами, пока персы сбивали копыта своих лошадей в бесплодной гонке. А Дарий, словно помраченный в разуме, гнал и гнал преследование вперед. Пока не понял, что гонит впереди себя лишь степной ветер.

Когда уже светозарный Тойтосир-Аполлон, устав от дневных трудов, готовился удалиться на покой в вечный океан, Арпоксай со своим отрядом нагнал в степи царское войско. Довольный, подъехал он к походному царскому шатру, передал дежурному стражу меч, лук и кинжал и вступил в пределы царского покоя, гордый честно исполненным делом и в предвкушении награды. Место первого жреца бога Арея и ближнего советника Иданфирса, не меньше, – вот что наверняка ожидает его за верную службу.

В шатре, помимо самого хакана, были только его брат Таксакис, старый слуга Агар и личный телохранитель, огромный, как погребальный царский курган, чуть глуповатый Савл. Но, видимо, церемонии торжества еще впереди, а теперь хакан, в знак особого отличия, желает сказать ему несколько слов наедине. Так и вышло. Иданфирс произнес все подобающие благодарственные речи и, прежде чем обозначить награду, спросил:

– Скажи мне еще одну только вещь. Не в силах ли будет Гистасп неведомым нам образом отвести проклятие камня? Можешь не скрывать от нас правду, ибо какова бы она ни была, для нас верный наш слуга Арпоксай навсегда останется мудрейшим среди мудрых.

– Он не сможет, мой хакан. Никто не сможет, кроме меня, даже если и узнает секрет. Но и секретом и властью над проклятием камня до истечения сроков его исполнения владею только я один. И уж поверь мне, мой хакан, я никак не собираюсь избавлять Дария от уготованной ему участи. – И Арпоксай позволил себе рассмеяться, чтобы подчеркнуть удачную шутку.

Иданфирс засмеялся тоже:

– Тебе это и не удастся, мой верный старый воин, на это есть и моя воля.

Хакан коротко взмахнул рукой. И тут же в горло Арпоксая вонзился свистящий в полете кинжал – телохранитель Савл прекрасно и без колебаний исполнил свою работу.

– Верность мертвых – наилучшая в этом мире, потому что ненарушима. Постарайся же, мой Арпоксай, сохранить ее и в мире ином и не таи обиду, – произнес Иданфирс, обращаясь уже к безмолвному трупу бывшего своего слуги. – Мне не нужен твой секрет, и пусть он останется навек непроизнесенным. Неси его и дальше, в царство другого владыки – Аида, и делай это с достоинством, как поступал при жизни. И пусть Апи пребудет твоей заступницей.

Глава 5

Визит с «пиковым интересом»

Однако на другой день Базанов не смог исполнить данного себе обещания прояснить дело с письмом и перевод археолога Забелина с «глупого» документа весьма древней эпохи положил до поры в рабочий стол. Чтоб был под рукой, да и не хотелось Андрею Николаевичу хранить письмо в доме, вместе с остальным княжеским архивом. К которому, надо сказать, он так и не прикоснулся – настолько тревожно и как-то даже боязно сделалось у него на сердце после вскрытия и прочтения фельдъегерского пакета. А важный, относительно конечно, человек перенес встречу. И немыслимо было его торопить, ведь не станешь же посвящать занятого и ответственного чиновника в суть почти смехотворных и пока ничем не доказанных опасений, да и в будущем вряд ли стоило это делать. Поэтому встреча по необходимости определена была носить как бы косвенный характер. Базанов состряпал и правдоподобную легенду, зачем ему вдруг понадобился случайный и неблизкий знакомец; к тому же услуга, некогда оказанная Андреем Николаевичем важному человеку, скорее выходила пустяшного свойства. И как же Базанов корил и проклинал себя после, когда каждый день уже шел в счет, за то, что не настоял на обязательности встречи.

Как уже говорилось однажды, Андрей Николаевич имел мировоззрение, более близкое к научному, и склонен был допускать в реальном мире лишь материальные, проверяемые в практическом опыте причины. Церковь и связанные с нею чудеса и легенды Базанов полагал не лишним, но вовсе не обязательным атрибутом морального облика отдельно взятого общественного устроения, то есть видел в религиозном культе и его отправлениях только вспомогательный механизм нравственного совершенствования. Но не более. А мифы о сказочных воскрешениях, шествиях по водам, исцелениях калек готов был признать за красочные и образные аллегории, долженствующие демонстрировать людям темным прописные истины.

И как то и случается непременно и всегда именно с закоренелыми скептиками, живущими исключительно в мире научных, эмпирических представлений, первое же столкновение его не подготовленного к вторжению сознания с иррациональными силами привело Базанова в смущение и беспокойство и породило нечто похожее на страх беспомощности. Он вступил на территорию, существование которой отрицал и опыта передвижения по ней не имел совершенно. Андрей Николаевич, в отличие от большинства своих современников, претендовавших на звание интеллектуалов, не вдохнул с воздухом идеологической свободы даже и грамма интереса к потусторонним и оккультным исследованиям, кои Базанов почитал абсолютно вредными и антинаучными. Он и гороскопов не читал, и на картах пасьянсов не раскладывал, и даже потешался над бедным Мухой, верившим в наличие у человека энергетического, астрального биополя. За что и поплатился. И у Базанова теперь не оставалось никакого иного выхода из психологического тупика, кроме как начать собственное расследование относительно «глупого письма» и тем самым снять с себя овладевший им внезапно страх и доказать на деле, что черта не существует и святая вода – суть лишь примитивное Н2О. Безудержный ужас, накативший на Андрея Николаевича прошедшим вечером под впечатлением от письма Забелина, наутро вызвал угрызения совести и натуральный стыд, и даже выпитая почти залпом жалкая бутылка вина ничуть его не оправдывала. Тем более что страх никуда не ушел, а как бы затаился в нем до поры. Состояние это было неприятным до крайности, и Базанов ближе к концу рабочего дня решительно снял трубку и вызвал к аппарату своего ответственного должника. Впрочем, дело свое он обставил нужным образом и, повздыхав над бюджетом, отважился раскошелиться. Должник слыл падким до халявы и кулинарных удовольствий эпикурейцем, и Базанов пригласил его для верности в ресторанчик неподалеку, может, не самый дорогой, зато вкусный и солидный, часто посещаемый чиновниками средней руки все того же финансового министерства. Заведение прозывалось «У Хоттабыча» и имело соответственно несколько восточный колорит. Встреча была назначена на завтрашний вечер.

Ответственный работник, страшно сказать – администрации самого президента, в коей он, по чести и образно говоря, служил десятым помощником младшего советника, некий Олег Поликарпович, явился без опоздания. В нем и вправду велика была жажда до любых бесплатных подачек и привилегий. Но именно на это и надеялся втайне Базанов, зная Олега Поликарповича как пронырливого и, что важно, довольно хвастливого собирателя всяческих слухов и более-менее правдоподобных сплетен.

Когда положенные градусы были достигнуты и все прилагающиеся к ним блюда съедены, наступило время уже чистого пития и непринужденной беседы. Свой крошечный, надуманный вопрос-консультацию Базанов задал давным-давно и получил исчерпывающий ответ. А собеседник его и подавно был доволен, что откупился так дешево, поделившись малозначимой информацией по ерундовому поводу. Оттого Базанов особенно начал нравиться Олегу Поликарповичу и даже годился в более близкие приятели. Тем паче что казался нетрезвому уже десятому помощнику самым подходящим и доверчиво восторженным слушателем его седых с бородой кремлевских сказаний. Значимость в собственных глазах росла у помощника с каждой минутой, а вместе с ней росло и тревожное внимание Базанова. Наконец, залучив удобный момент себе в компаньоны, Андрей Николаевич и выложил с нарочитой небрежностью заветный свой вопрос.

– А помнишь, Олег, – к этому моменту оба собутыльника уже перешли на временное «ты», – помнишь, как нашему верховному, – тут Базанов благоговейно воздел очи к потолку, – на день рождения добыли подарок из Оружейки? Не ты ли мне и рассказывал?

– Не я. И не подарок то был вовсе, – оживился помощник, почуяв новую возможность распустить павлиний хвост и похвалиться своим всезнанием. – Я бы тебе такую глупость ни в жизнь бы не сказал. А на самом деле случилось это так…

И Олег Поликарпович поведал историю, представлявшую для него всего лишь очередной кремлевский анекдот, а для Базанов, чем далее, тем очевидней доказывавшую, что вляпался он не в свое дело, и похоже, по первое число.

– Семь лет, почитай, уж прошло, да я и не там вовсе работал в это время. Говорят, затеял всю авантюру тогдашний думский председатель Кукуев, очень за свое место трясся. И без Турандовского не обошлось. Этот куда хочешь пролезет. Ну «принцессе»-то с рук сошло, какой с него спрос, а вот Кукуев поплатился. На следующих же выборах его и прокатили, даже в партийные списки не внесли.

– А что было-то? – постарался направить Базанов откровения помощника в нужное русло.

– Что? Да ничего особенного. Обычный подхалимский выпендреж. То ли уговорили они с Турандовским, а может, и подкупили или даже запугали какого-то бедолагу-хранителя из Оружейки. И тот выдал им во временное пользование эту шапку. Все же день рождения Самого. Попробуй что возрази. Понятное дело, везли с охраной и с эскортом. На бархатной подушке с кистями. Так и поднесли два дурака. Верноподданнические чувства выражали.

– И что Ермолов? Неужто принял? – вроде с сомнением, а на самом деле с содроганием спросил помощника Базанов.

– Принял. Да, говорят, у него и выхода особенного не было. Там ведь «наблюдатели» сидели за столом. Послы и прочая шушера. Думали, так и нужно. Дескать, языческий обряд у дикой восточной демократии. Зачем лишний раз акцентировать. Подумаешь – шапка. Не корона же, в самом деле. А Василицкий, он тогда уже на страже стоял подле Самого, им и наплел. Мол, традиция, обычай, преемственность исторической власти… Те покивали и стали смотреть. Про шапку-то первый раз в жизни слышали. И потом, это же не официально, а так, в атмосфере дружеского застолья.

– А дальше-то? Дальше что было?! – изобразив воодушевленный интерес и как бы требуя захватывающих подробностей, воскликнул Андрей Николаевич.

Помощник немедленно откликнулся, ему и самому желалось продолжить:

– А дальше Ермолов наш, молодчага, как ни в чем ни бывало, как будто каждый день ему шапки из кремлевских палат носят примерять, берет эту историческую ценность и кладет себе на голову. И улыбается. Вроде так и надо, так и было задумано. А после уже влез этот поп.

– Какой поп? – зловещим полушепотом спросил Базанов, пальцы его впились до боли в обитые кожей подлокотники кресла.

– Какой-то. Там из Патриархии сидели тоже. Куда сейчас без них? И самый завалящий праздник не отметишь, не перекрестившись. Тут же и Владыка был, и при нем то ли архимандрит, то ли митрополит, я в их чинах не разбираюсь. А только этот поп враз заголосил: «Печать и дар Святаго Духа!» и что-то еще. Про Владимира Второго, царя Всея Руси. Тоже, небось, отличиться захотелось, угоднику. Вот он и запел.

– Что запел? – упавшим голосом спросил Базанов, хотя и того, что он услышал, было довольно.

– Да не знаю я. И эту-то фразу запомнил, оттого что часто повторяли. И до сих пор. Как ратифицировать какой документ в администрации, так шутники по сей день смеются и твердят, что вот – «печать и дар Святаго Духа». А попу тому нагорело. Владыка так его одернул, что даже и послы заметили. Да им сказали, дескать, пьяный. А после уже не до попа стало.

– Отчего? – будто выплюнул из себя Базанов, так ему свело скверным ужасом горло.

– Ну, это между нами. Ты парень свой, так что тсссс… – Помощник поднес короткий, волосатый палец к губам и сильно окосевшим глазом подмигнул Андрею Николаевичу. – Самому, говорят, плохо сделалось. От нервов, наверное. А может, для того, чтобы из положения выйти и шапку эту снять. Хотя, чтобы нарочно, вряд ли. Говорят, и кровь носом пошла, как такое разыграешь? И вроде обморок приключился. Но в чувство быстро пришел. А только после уж и на себя похож не был. Конечно, сильно разозлился. Ну, все сделали вид, будто инцидента и не произошло. «Наблюдатели», само собой, доложили куда надо. А с другой стороны, подумаешь, обморок. У них вон и калеки парализованные в президентах хаживали, и ничего. Милосердие, блин, западное.

После откровений помощника разговор потух как бы естественным образом. Вернее, Базанов умышленно спустил все на тормозах. Ему не терпелось поскорее избавиться от собеседника, и он даже отклонил щедрое предложение подвезти свою особу до дома на казенной машине. Время еще было не слишком позднее, и изрядно обедневший в смысле финансов Базанов поехал на метро. Вагон шел полупустой, а мысли Андрея Николаевича в такт колесному ходу отдавали тяжелым счетом метронома. Итак, шапку действительно надевали, и священник веры православной произносил слова. И Владимир, коронованный этой шапкой на царство, по порядку выходил Вторым. Князь «Красно Солнышко» в зачет не идет, шапка случилась позже. Ульянова-Ленина тоже можно смело отмести в сторону. Не станет же, в самом деле, первый в мире по рангу атеист-большевик принимать власть с царской шапкой на голове. Да и какие тогда попы?! Разве что в виде пищи для воронья развешанные по фонарям да наскоро сколоченным виселицам. Значит, прав получался этот выжига-архимандрит, или митрополит, или кто его там знает, наш Владимир по счету и будет Второй. В том-то и ужас положения, с душным страхом отметил про себя Базанов. Но стоп! Может, и обморок, и шапка только случайность в цепи совпадений? Надо разъяснить еще два момента. Значат ли что-то эти шутов-ские песнопения про «печать и дар Святого Духа», и главное, что это была за шапка? Ведь их, по сути, в природе существует две – первого и второго наряда. Одна, собственно, шапка, именуемая Мономаховой. И дубликат, сделанный на коронацию Петра Великого, тогда еще мальчика и младшего брата царя Ивана. Может, Турандовский и Кукуев взяли как раз другой, более поздний вариант? Утешение получалось слабым, но прежде чем поднимать панику вокруг потусторонних мракобесий, расследование необходимо было продолжить. Тем более что Базанов не имел ни малейшего представления, что ему делать дальше. Если все инструкции письма справедливы и в мире приключился по злой воле настоящий катаклизм. Он не мог поверить и не в силах был убежать от возможной сверхъестественной правды, которую назвать истиной у него не поворачивался язык. И Андрей Николаевич постановил себе пока уточнить полученные сведения, и если они совпадут с условиями «глупого письма», то только тогда, а не раньше, озаботиться дальнейшими шагами непонятно в каком направлении. Тут же в вагоне услужливая память и подсказала ему, что, кажется, именно у Мухи был в недавнем прошлом визитер из высших епархиальных сфер, что-то там решавший по поводу лицензирования благотворительных лотерей в пользу церковно-исторических ценностей.

Вернувшись на квартиру, несмотря на позднее время, Базанов кинулся к телефонному аппарату. И даже гневное гавканье бассета, желавшего экстренно выбраться на природу для исполнения своих фекальных дел, не возымело на Андрея Николаевича никакого действия. Дизраэли придется подождать, и ну его, когда такое творится. Муха был уж конечно дома, по будним дням, он как хороший работник подружек не навещал и вообще старался не огорчать свою старенькую мать поздними возвращениями. И Базанов в очередной раз возрадовался, что вот выпал ему на удачу такой единственный друг, второй сапог в паре и закоренелый холостяк, и что Муху разбуди пусть и глухой ночью, но если надо, и особенно от смерти, отказа не выйдет ни в чем. Вот и сейчас: услышал его вязкий, чуть гнусавый баритончик – и сразу стало легче.

– Ты чего трезвонишь, окаянный бурят? – совсем неласково осведомился Муха, впрочем, так он разговаривал всегда, обзывая Базанова не вполне понятными и объяснимыми именами. То ли грубовато-приветливого, то ли оскорбительного характера.

– Чтоб тебя мухи засидели! – скаламбурил Базанов, не желая оставаться в долгу. – Помнишь, к тебе священник ходил? Ну тот, по лотерейным делам…

– И не священник вовсе, а архиерей преподобный, отец Сосипатий. Из ведомства внешних церковных связей, от митрополита Мефодия. Эх, ты! Темнота лапотная! А зачем он тебе? – тут же с подвохом заинтересовался Муха. – Грехи отмолить или на путь истинный наставить?

– Да так, ни за чем, – уклончиво ответил Базанов. Посвящать Муху в суть своих терзаний и смущений ему пока не хотелось, да и отчего-то казалось, что выйдет это излишним и нечестным. – Просто копался в бумагах, в тех, что достались от Крымовой, и нашел любопытный оборот.

– Ну-ка, ну-ка! – тут же заинтересовался Муха, он и сам был вроде как коллекционером, только больше по иконам и всяческой народной старине. – Может, я знаю. Чего попусту занятых людей дергать, к тому же духовного звания.

– Может, и знаешь, я разве спорю, – миролюбиво согласился Базанов, отлично понимая, что, если начнет язвить, Муха назло станет тянуть с ответом и препираться. – Тут вот сказано: «Печать и дар Святаго Духа!» – Базанов сделал вид, что читает по невидимой рукописи. – К чему бы это?

– Вот уж ты хорек! А еще нумизмат называется! Ты хоть книжки иногда открываешь? – с гордым превосходством немедленно отозвался Муха. Ответ он явно знал и теперь наслаждался минутой. – Это же традиционная старинная форма, произносимая при помазании на царство. Еще с тех времен, когда венчали не короной, а шапкой. Ну той, что якобы от Мономаха осталась… Эй-эй, что там у тебя происходит?!

А Базанов выронил переносную трубку из ослабевшей вдруг руки, схватился за горло. Что-то леденящее и скользко-противное тотчас восстало внутри него, и Андрей Николаевич едва сумел добежать до раковины в ванной. Его вырвало. Спустя минуту он вернулся к телефону. Весь в поту и с очумевшей головой. Муха все еще преданно висел на проводе.

– Прости. Тут Дизраэли стошнило на ковер. Если сразу не убрать, сам понимаешь…

– Тьфу ты! И непременно тебе нужно пересказать! Я, может, бутерброд съесть намеревался, а теперь из-за тебя не хочу. Я думал, тебе, кулеме, на башку полка кастрюльная свалилась.

– Да все в порядке, – успокоил друга Базанов, хотя от порядка как раз было космически далеко. – Благодарствую за помощь и иди, ешь свой бутерброд. Ты сам хорек, и завтра увидимся.

Муха отключился, и Базанов смог тихо сесть на пол в углу. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, и сало с припеком, и танец с саблями во время чумы. И что теперь делать? И куда идти?.. А идти надо смотреть на шапку – вдруг с ясностью психопата постановил для себя Базанов. Чем это могло помочь, было не до конца понятно. Но начинать следовало от самого источника незаслуженно свалившейся на него бедоносной заботы, а никак не с конца, то есть со следствий, от сего источника происходящих.

На следующий день, в законный свой обеденный перерыв, Андрей Николаевич и потащился в Оружейную палату, благо было недалеко. Купил билет на экскурсию. В кармане его лежал сделанный им от руки список с «глупого письма» для сверки на всякий случай. От группы разевающих рот туристов он тихо и скоро отстал и прямиком отправился к стеклянной витрине с шапкой.

Долго смотрел, пытаясь охватить всеми доступными силами своего ума, как эта красивая и древняя вещь вообще может служить запредельным и сверхъестественным источником беды. Замечательный старинный раритет, сокровище нации, символ ушедшего царства и сменившей его империи, удивительный в своей уникальности и темный в происхождении. Но допустим, все же может. Допустим. И не за тем он пришел, чтобы пялить глаза и глупо вопрошать себя, как это да зачем. И за который грех он, Андрей Николаевич, человек случайный, оказался впутанным во всю эту зловещую паутину невероятных и сомнительных событий, открывшихся ему вдруг в обычном коричневом конверте.

Он потихоньку достал из внутреннего кармана пиджака листок и стал проверять. Так. Значит, пластин на шапке ровно восемь. Кто бы сомневался, так и есть. И только на одной из них кайма из глаголей развернута влево. Ага, на этой – углы орнамента идут вправо, на следующей тоже. А на противоположной, боковой? Влево. Базанов походил еще кругами, осмотрел шапку со всех сторон, хоть и с усилием. Из-за охранительной витрины видно было плохо, но с натугой и с угрозой свернуть себе шею Базанов исследовал всю кайму. Глаголи, развернутые влево, именно что присутствовали лишь на одной золотой пластине. И тут от дальнейших изысканий его отвлек интеллигентно-суховатый голос:

– Молодой человек, вы отстали от группы?

Базанов вздрогнул от неожиданности, обернулся. Подле него стояла худая пожилая женщина, вместо средневековых доспехов облаченная в мощные, толстенные очки в псевдороговой оправе, и грозно таращилась на заблудшего экскурасанта из-за стекол. Андрей Николаевич немедленно включил все свое братское чиновничье обаяние:

– Я, знаете ли, не намеревался совершать полный обход. Так, зашел по-соседски в обеденный перерыв, я служу неподалеку. – и Базанов с галантностью заговорщика развернул перед пожилой дамой свое министерское удостоверение. – Как говорится, не хлебом единым… Вот меняю пищу материальную на духовную. К тому же и экономия.

Музейная дама ощутимо подобрела и сменила менторский тон на доброжелательный:

– Еще бы, на наши-то с вами зарплаты. А вас, я смотрю, заинтересовал этот драгоценный убор? Случайно или увлекаетесь чем-то историческим?

И тут Базанов шестым чувством уловил некоторую для себя надежду и отважился:

– Не то чтобы случайно, а вдруг вспомнился один сошедший сверху слух, – и ощутил себя охотничьей собакой, идущей по следу медведя прямо в берлогу. – Якобы некие шутники явили вашу ценность президенту для символической коронации. Или это была другая шапка, та, что предназначалась малолетнему Петру?

Базанов нарочно усомнился в том эпизоде сплетни, который касался лишь варианта пресловутой шапки, подчеркивая тем самым несомненность ее изъятия из Палаты и свою осведомленность. Уловка сработала, и дама-смотрительница, как бы ища его сочувствия, разразилась возмущенными репликами:

– Это было форменное безобразие! Кощунство! Беспредел властей, если говорить современным языком. Но что могли поделать мы, подневольные и зависимые? Мы, которые не позволили бы себе и прикоснуться к этой всемирно значимой ценности без надлежащего оборудования! А им что? Хвать лапищами и потащили. Пятна, жир от рук! Варвары безбожные!

– Так над которой все же шапкой надругались варвары? – уточнил Базанов после долгого патетического ответного монолога, выражавшего его полное согласие и сочувствие.

– Над этой самой и надругались! – И дама энергично указала мизинцем на раритет за стеклом. – Именно что надругались! – Последнее слово она произнесла с особым смаком.

Они перекинулись еще парой реплик, порицающих подобное нахальство власть предержащих, и дама пошла своей дорогой прочь. А Базанов еще раз склонился над шапкой. Глаголи влево, значит. А вот самый камень посмотреть он все же не успел. И Ан —

дрей Николаевич перевел взгляд. Так и есть. Изумруд, чистый и овальной формы, но и только. Базанов долго в него вглядывался, пытаясь рассмотреть внутри камня неизвестно что или кого. Не добившись успеха, Андрей Николаевич собрался уже было прочь, вздохнул напоследок и неизвестно зачем прошептал с укоризной взявшиеся из недавней памяти слова: «Вот тебе и дар, и печать Святого Духа!» И тут же в глубине изумрудных волн возникло стремительное возмущение, сковало взор и мысли, растеклось и разрослось вширь, и взяло Базанова в плен. Из золотого гнезда на него таращился теперь страшный глаз змеи. И именно в этот момент, проваливаясь в его жуткую пропасть, полную обжигающего, колкого льда, Базанов осознал, что всё в «глупом письме» правда, и до конца.

Глава 6

«Рабочий и колхозница»

Приветственная речь грозила затянуться. Тягомотов разве коротко скажет?! Но и торопить выходило не политкорректным, как любил выражаться его помощник Альгвасилов. Впрочем, бог с ним, Тягомотов министром получился неплохим, и культура при нем несколько воспрянула от рахитичного состояния, а кое-где даже стала процветать. Да и во все времена культурные начальники обожали поговорить, было бы кому слушать. А тут целая толпа и еще корреспонденты – газетные и от телевидения. Ермолов, подумав немного, поощрительно улыбнулся министру. И чуть было не переступил с ноги на ногу, уж больно долго пришлось стоять. Но и спохватился. Пребывать на этой церемонии, как и на всякой иной, Ермолову полагалось монументально-неподвижно. Он вспомнил о египетских фараонах, вздохнул про себя. Тем счастливчикам все же доставалось какое-никакое, а седалище. И тут же устыдился. Мало, что ли, бед на его голову, а он переживает по пустякам. И Ермолов снова улыбнулся. И тотчас пожалел о собственной опрометчивости. Тягомотов воспринял двойное поощрение и, кажется, теперь вознамерился блеснуть дополнительным красноречием. Ну что ж, все справедливо. Раз уж ты глава целой страны, думай, что делаешь, а нет, так терпи.

На центральный парковый цоколь бывшего ВДНХ, только что новый, с иголочки, водружали «Рабочего и Колхозницу». И по случаю воскрешения прославленного монумента собрали торжество. Спасение «железной» парочки, будто играющей в ручеек при помощи примитивных орудий труда, с недавних времен было умышленно превращено им, Ермоловым, во всегосударственное и всенародное мероприятие. Собирали пожертвования, больше для виду, конечно, коммерческие типографии опорожнились штабелями открыток и альбомов с Верой Мухиной и без нее, и с гигантским символом провалившегося народовластия на самом главном, переднем плане. Популярные ведущие авторских программ разражались – кто славословиями, кто скандальными разоблачениями, в прямой зависимости от идейной ориентации спонсоров. Не менее популярные композиторы не мешкая жарили наперегонки песни и рэп-скороговорки, опять же в честь разнополой монументальной группы, или же неприличными, но очень окупаемыми намеками этой чести лишая. А он, Ермолов, словно цирковой фокусник, снова отвлекал внимание зеваки-обывателя, доставая кролика из цилиндрической шляпы за бесконечно длинные уши, и запускал карточный фейерверк.

А только скульптурная группа после чудовищных усилий реставраторов и впрямь стала хороша. Хоть день и выдался по-зимнему пасмурным, но Рабочий и его Колхозница оба сияли свеженачищенной гладью металла и возрожденным, полузабытым энтузиазмом бесплатного труда. Но если уж России по-прежнему суждено во веки веков остаться империей, то и такой символ сойдет, главное, чтобы был покрупнее и подороже. Подле творения маялся в последней нерешительности митрополит Мефодий, будто никак не мог отважиться, хотя все давно уж было определено. Освятить атеистический союз стальных гигантов вроде бы получалось моветоном, но просил лично Ермолов, и Владыка поддержал. Негоже Истинно Православной оставаться в стороне, когда в обществе черной дырой зияет ничем и никем не занятая идеологическая ниша. И если не святой крест, то мало ли кто захочет поторопиться ее застолбить. Тут ведь можно ожидать и национал-коммунистов, и скинхедов-капиталистов, и даже последователей учения Мао. И вот Мефодию пришлось утруждаться с кадилом. Но на то и благие цели, чтобы ради них совершать компромиссные до беспринципности поступки. Как говорится, Бог простит.

Подумал о митрополите, и на ум, издерганный и перемученный, тут же пришел и отец Тимофей. Позавчера еще Ермолов вернулся из поездки по Сибири, только приехал и без промедления сам вызвал духовного отца в Горки, и вовсе не оттого, что напомнил Альгвасилов. Вызвал по своему почину, потому что позвать на помощь более получалось некого. А что уж он застал в последней своей крепости, Ермолов и сейчас вспоминал с содроганием, хотя самое страшное уже прошло. И страшно было не то, что от него скрыли, – пугала собственная его абсолютная беспомощность при абсолютной почти власти. Допустим, отец Тимофей – все же духовного звания человек, а вот как могла его Женя?! Да вот так и могла. И правильно сделала, честно признался сам себе Ермолов. Тут уж надо выбирать, кто ты прежде всего есть. Отец взрослой дочери или Президент Всея Руси.

Он заподозрил неладное, уже когда Лара не выбежала его встречать. А выбегала всегда. Именно выбегала – не выходила, даже когда стала совсем большой. И именно в эти мгновения Ермолов и ощущал в совершенной полноте, что вернулся не куда-нибудь, а домой. А теперь навстречу вышла одна Женя, и как-то смущенно и вызывающе посмотрела на него, и ничего не сказала, и он видел – готова расплакаться. А ведь Евгения Святославовна, дочь дипломата и жена дипломата, как никто другой умела держать себя в руках. И что бы вокруг нее ни происходило, а происходило за годы их семейной жизни многое, никакие обстоятельства не могли вывести ее из мудрого равновесия. Ермолов тут же и приказал всем окольничим удалиться и, желая непременно тотчас все разъяснить, спросил:

– Что случилось? Где Лара? – и понял, что оба вопроса тесно связаны между собой.

– Она больна, – только и сказала Женя и снова замолчала.

– Поляков смотрел?! Это опасно?! – почти закричал на нее Ермолов и тут же подумал, что если опасно, то его бы давно известили. Уж у Полякова, их ответственного семейного доктора, всегда есть к нему прямая связь. Тогда почему не вышла Лара? И почему жена так странно смотрит на него?

– Поляков? При чем здесь Поляков? – недоуменно спросила Женя, как будто он сказал вопиющую архиглупость и последний, кого необходимо звать к больному, – это его врач.

– Да что происходит? В самом деле. Ты можешь мне ответить, в конце концов? – стараясь не повышать голоса, почти обиженно спросил Ермолов.

– Тебе – нет. Но если непременно хочешь знать, спроси отца Тимофея, – тихо ответила жена, и Ермолов понял, что ответ ее окончательный. Такое происходило редко, но если уж случалось, то тут он терял бесповоротно всю свою власть. – А к Ларе не ходи. Пока по крайней мере. Не надо этого.

– Да почему? Что за глупости? – совсем растерялся Ермолов и от беспомощности не нашел ничего лучшего, как проигнорировать рекомендацию своей супруги.

Он прошел на второй этаж в спальню дочери. Женя не мешала ему, только отвернулась в сторону, словно не хотела видеть. В просторной, полной свежего воздуха комнате, было совсем темно. И однако витал весьма ощутимый запах тривиальной валерьянки. Ермолов ощупью добрался до кровати – шторы едва пропускали лучик лунного света, – и, нарочно производя предупредительный шум, присел на край разобранной постели.

– Ласточка моя, а кто пришел с приветом? – позвал Ермолов дочь, как когда-то в детстве. Рукой нащупал ее теплое плечико и скользкий шелк пижамки, но безмолвие, глубокое до трагичности, было ему единственным ответом.

– Ты бы лучше шел к себе. – В приоткрытых дверях показался силуэт Жени.

– Хорошо, раз так, – отозвался Ермолов, уже не зная, как поступить. Рассердиться и принять меры или допустить, что его крепость по непонятной причине встала с ног на голову, и попытаться эту причину отыскать.

Но он все же был бывший дипломат и действующий президент и тоже умел взять себя в руки. И Ермолов выбрал второй путь. Он с деланым спокойствием прошел в свой кабинет и потребовал от дежурного секретаря немедленно соединить с отцом Тимофеем. Пока за священником посылали машину, пока везли, наступило уже и завтра. Перевалило за полночь, но, по понятным причинам, Ермолов забыл и думать про сон.

Вот так. Стоит только чему-то случиться с Ларочкой, и все остальные его заботы летят к черту. А это ведь неправильно. Его долг – быть одному за всех и личное всегда оставлять во вторую очередь. И завтрашний день, тяжелый и заполненный до отказа, требовал от Ермолова полноценного отдыха. Но что поделаешь! Он не виноват, что поздно женился, зато накрепко и навсегда, что обожает, заметьте, родную дочь, и что дочь эта именно сейчас страдает по непонятной причине, и никто в доме не желает ему эту причину открыть. А заставляют его посылать зимней ночью за отцом Тимофеем, словно играют в игру, где он, Ермолов, всего лишь беспомощный шахматный король с ходом на одну клетку.

Однако отец Тимофей прибыл на удивление скоро. Конечно, спецэскорт и все такое, но отчего-то Ермолова не покидало ощущение, будто преподобный ждал его зова и, может, даже не ложился, а сидел наготове до телефонного звонка.

– Тимоша, может, чаю тебе с дороги? – предложил Ермолов, не зная, как и с чего начать разъяснение домашних обстоятельств.

– Что же, не откажусь, – ответствовал преподобный и сразу перешел к тому, ради чего и был поднят с постели в столь глухое время. – Ты к Ларочке ходил?… Ну, значит, все видел.

– Видел. Только что я видел – вот вопрос. Прямо полтергейст какой-то, а не дом, – пожаловался Ермолов, хотя сравнение вышло неподходящим. – Ты, Тимоша, просвети меня. Женя к тебе и отослала, а сама будто не своя и будто я ей чужой. И словечком не намекнула.

– Ты, Володя, не суди. Был бы чужой, так, напротив, рассказала бы, и дальше – трава не расти. А ко мне потому послала, я думаю, что она тебе жена. А я человек сторонний. При ней ты на чувства разошелся бы, а со мной трезво поразмыслить сможешь. И потом – Евгения Святославовна тоже ведь живой человек, а не машина с программой. И ты хоть сто раз про долги свои и обязанности тверди, но и ее терпению конец есть. Слишком уж просто, Володя, ты жертвы на алтарь приносишь. Ладно бы самого себя, а ведь и ближних своих.

– И что мне сделать, Тимоша? Разорваться пополам? Да в сутках, хоть миллион указов издай, как было двадцать четыре часа, так и останется. Или мне Землю попросить вращаться помедленнее?

– Не надо ничего делать. Да и не в твоих это силах. А вот понять необходимо, и простить тоже. И Женечку и Лару. Уж такова жизнь человеческая, чтобы в ней непременно были обстоятельства, из которых удобного выхода-то и нет. И ты с себя свой хомут сложить не можешь, и родные твои с этим до конца примириться не хотят. Вот и крутись меж двух огней. Только как существо разумное и сознающее, что по воле Божьей это и есть его планида.

Пока пили чай, Ермолов думал. Тимофей прав, да и когда это в его жизни случалось так, чтобы хоть где-то было все гладко? И с чего это вздумал полагать, что раз в президентских его делах катастрофа висит на волоске, то в делах домашних сверху выйдет ему скидка? Семья – она, конечно, тыл. Но и тыл нужно обеспечить хотя бы необходимым, и не в материальном смысле. А он поселил за неприступной крепостной стеной обеих своих любимых женщин, словно затворниц в мусульманском гареме, и султан из него вышел скверный. И дважды прав отец Тимофей: не одну, а три головы, причем чужие, возложил он на алтарь, без спросу, а оттого только, что нужно было ему.

– Ну, будет воду гонять, – отставил Ермолов чашку, отпив лишь до половины. – Видишь, я готов и спокоен. Выкладывай теперь ты, как на исповеди. Мы с тобой временно местами-то поменяемся, преподобный ты мой отец.

– А я, Володя, таить от тебя и не собирался. Давно уж хотел упросить, чтоб дозволили рассказать, но сам понимаешь, без Ларочкиного согласия… – Тут отец Тимофей нешироко развел руками. – Да и Женя очень против была. Она, милая, все видела хорошо и еще давным-давно мне сказала, что история эта хоть как, а добром не кончится. Лучше уж само собой пусть идет.

И отец Тимофей поведал бедному, пораженному до столбнячного оцепенения Ермолову такое, что изо всех несчастий он смог бы предположить в последнюю очередь. Лара, доченька его, полюбила мужчину. То есть любила до недавнего времени. А именно этого Ермолов втайне мыслей своих и боялся. Оттого и держал здоровую, молодую и нежную в красоте девушку в тереме под замком. Даже в Институт международных прав возили державную студентку с многоэтажной охраной, так что о приятельских отношениях с кем бы то ни было и речь не шла.

А вот охрану он, повторяя ошибку и многих отцов до него, совсем упустил из виду. А ведь набирались туда симпатичные собой парни, сильные и стройные, как на подбор, и умом не обделенные. И вот один из них, особенно умный, некий Шура Прасолов – и имя и фамилия самые обычные и непримечательные, – решил, что он-то и есть самый сообразительный. Высокий, рослый, голубоглазый, истинный славянин – а других в охрану и не брали, тишком начал атаку на ничем не защищенное девичье сердце. Где улыбкой, где украдкой глазами давал понять, что поражен в самое сердце Лариной красотой, и вот теперь, он, подчиненный и недостойный, вынужден только помереть от неразделенного чувства. Ларочке сравнивать Шуру Прасолова было особенно не с кем, к тому же у ребят из охраны, исключая, конечно, начальство, возникла и круговая порука и даже нечто вроде лотереи – выиграет их Шурка президентскую дочку или останется в полных банкротах и дураках.

Девушка сначала страдальца пожалела, а поскольку неопытной ее жалости не было выхода, то и пришлось переродиться в иное чувство. Нет, тут Тимофей может поклясться хоть на иконе, ничего непотребного меж ними не произошло, да и суровый домашний распорядок не позволял. Одни поцелуйчики украдкой да записочки и прочая игра в жмурки. Но больше ничего и нужно не было, Лара влюбилась в хитрого парня всей своей юной душой, как и выходит у каждого только в самый первый раз. Матери она спустя чуть времени рассказала все, а ему, Тимофею, и того раньше. Евгения Святославовна в бескорыстное и вечное чувство Шуры Прасолова и ни на миг не поверила, никто еще первой леди Кремля в уме не отказывал. Но и Ларочку разубедить не смогла, впрочем, Евгения Святославовна на это надежды и не имела и отцу Тимофею о том сказала честно. Девичья любовь – дело тонкое, пойдешь поперек – только добавишь жару и вместо доверия наживешь вражду.

– И что, мою дочь обманули и бросили? Это, Тимоша, ты мне пытаешься сказать? – мертвым голосом вопросил преподобного Ермолов.

– Ну, до такого не дошло, и вряд ли бы случилось. Не было еще в людской памяти, чтоб президентских дочерей по доброй воле бросали. Тут хуже б вышло, если бы парень этот своего добился. И ты, Володя, ничегошеньки бы тут поделать не смог. Нет, Лара сама от него отказалась.

– И слава богу, – облегченно вздохнул Ермолов. – Постой-ка, а из-за чего весь сыр-бор? Значит, не так все гладко кончилось?

– А я и не говорил, что гладко. Наоборот, кончилось плохо, хотя с иной стороны посмотреть – так для Ларочки и хорошо. Она это поймет, только не сразу, а позже.

– Ага, – словно переваривая пищу не по своему желудку, тяжко и задумчиво произнес Ермолов. В правой руке он вертел туда-сюда чайную, наполовину еще полную чашку, потом неловким жестом опрокинул ее, и жидкость разлилась, к его вящей досаде. Ермолов выругал сам себя: – Эх, пусторукий!.. А ты, Тимоша, договаривай, раз начал.

– Да что и договаривать? Сам небось догадался. Вижу, уж губы поджал. Но ты Шурку этого, Прасолова, не трогай. Его и так жизнь проучила, как все расчеты его в одночасье рухнули. Переведи подальше, и дело с концом, – наставительно сказал отец Тимофей. – Ларочка же за ним как хвостик, как нитка за иголкой бегала, за своим Шурочкой. Вот и застала – на кухне с судомойкой, вашей горничной Варвары дочкой. Что она увидела, я знаю, а вот о чем услышала, могу только домыслить. Видно, всю правду. И про себя, и про него. И третий день теперь лежит. Женя ее и так и этак уж утешить старается, а я ей говорю: оставь, не надо. Не будет толку. Пока само не переболит и не перегорит, слова те – как горох. А в первый-то раз особенно больно.

– А что же на меня-то с кайлом? Или Женечка думает, моя вина – не уследил? – совсем разнервничался от скверной истории Ермолов. А это было ему вредно – тут же начала кружиться голова. Нет, если и дальше так пойдет, врачам придется все же сообщить. Хоть тому же Полякову.

– То-то и оно, что уж слишком следил. Да разве, Володенька, так можно? Ведь не Средневековье на дворе. А если, по-твоему, все двери на запоре держать, то вот как раз хороший человек и не войдет, а негодяй непременно просочится. Потому как негодяя ты охранять и поставил от хорошего человека. И что тебе за беда, коли Ларочка свою жизнь заведет? Не век же ей при тебе куковать?

– Я свою дочь хотел уберечь, – упрямо возразил Ермолов тем самым тоном, от которого лезли под стол провинившиеся министры и губернаторы.

Только отца Тимофея ничуть он не запугал:

– Вот и уберег. Нет, Володечка, я за тебя расхлебывать не стану. Своего черта побеждай в одиночку. И еще скажу то, о чем только я да Женя догадываемся. Хороший-то человек возле тебя все время ходит. Да разве с тобой по-людски говорить можно?

– И кто же это ходит? Очень интересно, – спросил Ермолов уже не так жестко. Кто-кто, а Петька Оберегов, преподобный Тимофей, всегда умел сделать так, чтобы посадить его в лужу.

– Твой Витя и ходит. Или ты думал, то твои очи ясные его в возвышенный трепет приводят? Ты, Володя, в первую очередь для него – отец обожаемого существа, а потом уже и президент. И не вздумай только сейчас оскорбиться. Такая преданность, может, самая настоящая и наилучшая и есть на свете. Только ведь у твоих ворот цербер сидит и по запаху чужих отличает. А чужие-то – как раз и свои? Я уж говорил – хороший человек не пройдет и молчать будет, чтоб о нем худого не думали.

– И что же мне теперь? Моего Альгвасилова на Ларочке срочно женить? – ехидно спросил Ермолов преподобного, и был он зол.

– И опять ничего ты, Володя, не понял. Я бы тебе в глаз засветил, как в дворовую бытность нашу, да сан не позволяет. Мой, а не твой. Поздно уж кого-то женить. Тем более срочно и насильно. Тебе теперь молиться надо о том, чтоб Ларочка побыстрей оправилась и в жизни опять радость увидела. Я ей отец духовный, но ты-то отец родной. Подумай, Володя, об этом.

И вот теперь Ермолов стоял и думал. Смотрел на стальной символ и опять думал. Тягомотов все журчал свою речь, и Ермолову вдруг стало покойно. А пусть все идет своим чередом. Может, он и не самый правильный отец на свете, зато уж наверняка из самых любящих. И стало быть, и он, и Женя, и Ларочка всё преодолеют. Пройдет месяц, другой, и все начнет забываться. И время, и валерьянка, и хлопоты возьмут свое. И Ларочка станет прежней, и он умней, и Витю Альгвасилова, дурачка честнейшего, непременно позовет в гости. Или пускай идут с Ларой, к примеру, в оперу. И вдвоем. Нет, лучше с Женей, все же перестраховался в мыслях Ермолов. И тут же вспомнил еще одно обещание, данное им отцу Тимофею. Уже собираясь уходить, преподобный вдруг спохватился, будто не мог найти более удобного момента:

– Володя, а как же насчет того сумасшедшего чиновника? Помнишь, ты обещал его принять непременно и срочно?

Ермолов поморщился, не ко времени прозвучала просьба:

– Давай, Тимоша, после. Видишь же, что творится. До твоего ли сумасшедшего теперь, когда у меня у самого в доме филиал Канатчиковой дачи.

– Нельзя потом, – решительно сказал преподобный, и Ермолов опять непонятно отчего встревожился, зловещее интуитивное ощущение большой беды вновь посетило его.

– Ну хорошо, раз нельзя. Только послезавтра, вечером. Раньше не смогу. Как раз скульптуру Мухиной придется открывать, так что все равно полдня пропадет зазря. Заодно уж пусть будет и твой сумасшедший.

– Вообще-то не сумасшедший он, а только или сильно напуган, или, наоборот, запуган кем-то, – вступился за своего протеже отец Тимофей. Но день обождать согласился.

В тот, как он полагал спокойный, день, когда Ермолов вернулся с торжественного открытия и освящения рабоче-крестьянской славы подопечного ему Отечества, его ждали неутешительные вести.

Сообщение, срочно доставленное из МИДа, накрыло с головой, будто цунами – островной и дремлющий под солнцем пляж. Посольство Новой Вавилонии, во всем своем составе и восточной красе, покидало пределы Российской державы, и немедленно. Из Багдада поступило уведомление. Причину подобного неуважения представитель, донесший сообщение, объяснить отказался и даже не пытался выглядеть вежливым. И тут же вскоре явился генерал Василицкий вместе с действующим иностранным министром Тропининым, и оба взахлеб и наперегонки принялись рассказывать, о чем им только что поведали секретные источники. Выходило так, что Объединенный Халифат все же склонил окончательно багдадские власти на свою сторону, и Американские Штаты, умники такие, выступили при том соглашении тайными посредниками.

– И что теперь будет, как думаешь, Геннадий Савельевич? – спросил пока достаточно сдержанно Ермолов своего иностранного министра.

– Что угодно может случиться, – осторожно ответил Тропинин.

А вот Василицкий, тот церемониться не стал, влез от себя, не дожидаясь, когда спросят:

– Война будет, вот что. Уж они повод найдут, скипидару им под хвост. Разве что чудо какое произойдет, да я в чудеса не верю.

Ермолов хмуро осадил генерала одним взглядом, но резких слов произносить не стал. Прав Василицкий, сто раз прав. А война в нынешних условиях – это конец. Конечно, и многомудрые заокеанские «доброжелатели» тоже нахлебаются с нынешними своими восточными дружками, после и их очередь настанет. Только вот его и то, что останется к тому времени от России-матушки, это волновать уже не будет.

Глава 7

Путешествие за два царства

У времени свои ступени, и они – словно многие ярусы персидских погребальных башен, в которых самые нижние уже засыпаны костьми. Одни мертвые сменяют других, и приносят их еще живые. И только слово и дело, проклятие и преступление неизгладимы и вечны. И имя переходит из рода в род. И великий и праведный Зардушт уже давно утратил свое тело и теперь как благословенный дух обитает у престола Ормузда, а книга «Гат» и на земле пребывает бессмертной. И не страшны ей все четыре стихии, пока маги-хранители чтят ее мудрость.

И Патизиф носит древнее и могучее имя. Имя сгинувшего прежде срока, убиенного предка, мага почти всесильного и некогда стоявшего у самой вершины власти. Но нет давно того Патизифа, пал он от руки первого Дария, лошадиного самозванца, обманом добывшего престол. Ведь не быть бы Дарию царем вовек, если бы не сообразительный раб его Эбар, и не заржал бы его конь первым на восход солнца, согласно уговору, и из семерых мятежников на трон выбрали бы более достойного. Но вот в мир пришел новый Патизиф, тоже маг и мудрец, теперь при сокровищнице царской казны, потомок того, давно убиенного своего предка. И так же должен он побороть свою судьбу. Ибо и к нынешнему Патизифу-магу жребий благосклонен не был.

А все дело и беда его заключались в цвете. Вот и трава – когда стоит зеленой, а когда жухнет под лучами солнца, и река – то несет прозрачные лазурные воды, то мутится в быстром течении илом. И змея меняет кожу, и даже небо колеблется между светом и тьмой. И только ему, магу Патизифу, не повезло на роду. Пришел он в мир белым, как слоновая кость: и волосы, и тело, и даже глаза его белы до прозрачности, и сквозь плоть светятся тонкие жилки с синевой. Будто мокрица, вылезшая из дряхлого древа и вековечного сумрака и оттого утратившая все краски жизни. Сначала даже думали, что ребенка поразил белый лишай, и чуть было не убили, а мать его не изгнали из города за неведомый грех перед солнечным ликом Ахурамазды. Именно так и следовало поступить согласно обычаю. Прокаженным нет места среди праведных. Но скоро разобрались, опытный врачующий маг Прексас разъяснил сомневающимся. Так бывает иногда и у людей, как встречаются совершенно белые жеребята и птенцы голубок, только у подлинных персов это очень редко. Но и белый голубь сулил несчастье, и это помнили тоже. И хотя об изгнании уже не шло речи, жизнь не слишком радовала юного альбиноса праздниками. Он прилежно изучал магические премудрости и в силе своих знаний давно обогнал иных лучших, черноволосых, учеников. И скоро получил и шапку, и жезл мага, и первое разочарование. Отправлять жертвоприношения не то что в царских дворцах, а и нигде вообще Патизифу дозволено не было, и никто из сатрапов или вельмож не возжелал его в советники, хотя легенды о его необыкновенных дарованиях уже ходили по Сузам и за их пределами. И только благодаря протекции родного своего дяди Ариарама наконец смог он найти себе место при государственном казначействе. Там много уже лет вел Патизиф перечень особо ценных сокровищ, лечил самоцветные камни от порчи, следил за порядком их выдачи и поступления в казну. Некоторые из вещей он знал лично, особенно те, что нуждались в его непрестанном уходе: чаще всего жемчужные нити и бирюзовые ожерелья. А другие, если не доходили руки, ведал только по спискам, в иные сундуки так и не собрался заглянуть. Ведь царская казна поистине необъятна, и может, одного человеческого века не хватит, чтобы перебрать все ее богатства.

Но вот к одному сундуку Патизиф обращался чаще других. И без видимой, особенной нужды. Вроде бы как коротал время подле его сокровищ. Здесь, возле чужих богатств, но отчасти и принадлежащих ему как смотрителю, Патизиф словно приобщался к царственному достоинству и становился вровень с другими чистокровными персами, так несправедливо его отвергшими. Конечно, никакому нарочитому остракизму его не подвергали, все же маг, и кто его знает. Но вот жены он себе не нашел, достойные роды отвергали его предложения, а к недостойным он брезговал обратить взор. Оттого имел только наложниц, купленных через десятые руки, и то обращался с ними крайне пренебрежительно, именно потому, что не мог найти для себя лучшего.

И часто сидел, откинув крышку заветного сундука. Деревянное его вместилище, щедро обитое медью грубой ковки, было невелико. Хранился там хлам не хлам, но древнее облачение того самого первого Дария, некогда ставшего причиной несчастий его семьи. Золотые цепи и нарукавные браслеты, застежки в виде львов, скифской работы – с летящими в броске зверями, сабля в старинных ножнах, с зазубренным клинком и без перевязи, и еще полуистлевшая царская шапка, не парадная, а наскоро сделанная для похода. Выкинуть ее полагалось давно и без сожаления, если бы не прикрепленное к ней, неловко и золотой проволокой, украшение. И Патизиф ни за какие иные сокровища не сознался бы, хоть и под пыткой, что это украшение и стало причиной его внимания к заброшенному сундуку. А камень, зеленый, круглый, будто обточенный волной, манил к себе. Патизиф, будучи очень сильным магом, уже знал через тайные линии чувства, что камень тот опасен. Потому проводил у сундука все время, какое удавалось урвать от службы. Только теперь, на середине жизни, этого добра у Патизифа было достаточно – в подчинении имел он множество писцов, часто ленивых и редко проворных, и давно сделался главным смотрителем сокровищницы. И вот Патизиф, сам таясь от себя, осторожно, но и настойчиво пытался познакомиться с камнем поближе. Даже дал ему имя, которое очень камню этому шло. Отчего-то, вспомнив старинное поверье, стал прозывать прекрасный изумруд Глаз Змея. Но чем дальше старался Патизиф проникнуть в тайны Глаза, тем страшнее ему становилось. Внутри камня что-то жило. Что-то, что отказывалось выйти наружу и находилось под запретом. И только в самом центре Глаза крутились вихри и смерчи и через взгляд леденили душу. Камень смеялся на все его попытки и заклинания, вихри взметались и опадали и предупреждали, что слышат Патизифа, только хода ему нет. И еще чья-то воля жила в сверкающих пределах, она и не впускала мага и не выпускала силы камня наружу. Но и Патизиф с годами не оставлял своих попыток, страдало его самолюбие и уверенность в собственных магических талантах, он даже перенес камень и шапку в иной, более роскошный сундук, словно пытался так нелепо задобрить Глаз Змея и его тайну.

Прошло еще с десяток лет, и Патизиф вышел бы уже сед волосами и бородой, если бы его белесой унылой растительности было что терять от красок жизни. Морщины прорезали жесткое лицо царского казначея, зима старости стояла на пороге, и даже давние наложницы к этому времени почти все окончили земные дни. Детей ему не выпало иметь ни от милости темного, ни от светлого из богов, да и к чему передавать далее его тяжкое уродство? А нажитое и доставшееся в наследство богатство он завещает далее – сыновьям сыновей его любимого дяди Ариарама. И вся жизнь его пролетит как ветер и ветром кончится, как и бесплодная, мучительная тайна камня, и ничто не сможет более потревожить старого мага Патизифа.

Но ветер с запада вдруг вместо конца принес с собой перемены. Молодой и гордый царь Искендер Дулькарнайн, иначе Двурогий, из дальней страны Македонии объявил себя владыкой мира и привел своих воинов добыть престол Персидской державы. Патизифу сделалось любопытно и даже расхотелось умирать. Весь род Дария он, в силу давней вражды, втихомолку ненавидел, и старому магу хотелось посмотреть, как юный гордый царь станет исполнять свое намерение по отношению к царю царей, тоже Дарию, третьему по счету. Искендера он не боялся: впереди македонянина шел добрый слух, что тот не жаждет кровавых жертв и не мешает каждому чтить своего бога, и даже не заставляет побежденных рядиться эллинами.

Так Патизиф и дожил при своей казне до того самого дня, когда греческие гетайры вошли в покоренные Сузы. А вскоре за ними прибыл и сам Искендер, на могучем и чудном коне Бусефале, и голову его венчал легендарный шлем с белыми крыльями. И уж конечно, молодой победитель первым делом пожелал увидеть захваченную казну, и уж конечно, старший смотритель, к тому же великолепно говоривший по-гречески, ему эту казну показал. И белый цвет, делавший Патизифа куда более старым на вид, пришелся по душе новому владыке. И речи его, мудрые и учтивые, и словно бы полные затаенной и непонятной радости от самого присутствия нового царя, тоже были по вкусу Искендеру Македонскому. И тот повелел пока что в Сузах присутствовать магу вблизи своей особы и заодно сопровождать его в царскую сокровищницу.

К зиме новый царь царей затеял игры и бега с факелами по законам своей далекой страны. Персам было интересно посмотреть, и к Патизифу впервые потянулись чередой знатные просители, желавшие лучшего места на зрелищах. Забыв впервые об его цвете и помня лишь то, что маг отныне стал близок Македонянину.

Но просители просителями, а Искендер поручил своему смотрителю сокровищ как следует подобрать красивые и по рангу награды для победителей в состязаниях. Тут уж Патизиф не мог опозорить своего звания. Он перерыл казначейство снизу доверху, отложил множество драгоценных вещей, но все никак не мог остановиться на определенном решении. И тогда как о милости попросил совета самого молодого царя. А Македонянину было лестно, что такой почтенный и ученый старец просит его совета, к тому же он и сам был не прочь осмотреть драгоценные призы. И пообещал явиться в сокровищницу завтра.

А назавтра в Сузы донеслось известие, что царь Дарий убит. Предательски заколот военачальником Бессом, и тот, узурпировав власть, объявил себя царем всех персов. Патизиф, втайне торжествуя месть, на радостях не удержался и, забыв на время обязанности, пошел к заветному сундуку. Навестить Глаз Змея и поведать ему хорошую новость. Но Глаз Змея был уже не тот Глаз, что ранее. Патизиф тотчас это понял. Печать отпала, и изнутри зловещего зеленого нутра на него смотрело нечто невообразимо ужасное, хотя отныне и доступное. И магу немедленно расхотелось знать и расхотелось бороться с силой камня. Этому Глазу вообще не место теперь было здесь: и в сундуке, и в городе, и в самом Персидском царстве. Его лучше вообще унести прочь и спрятать, закопать, утопить на краю земли. Но если унесешь, то найдется тот, кто принесет назад, если закопаешь, то найдется тот, кто выроет его вновь, а если утопить, то возвернулось же некогда Поликратово кольцо из морских глубин к своему хозяину. Патизиф стоял в сомнении и вертел в руках шапку с Глазом и знал, что сейчас он держит перед собой величайшую беду, когда-либо выпадавшую от богов на род людской. Так и застал его Македонянин, спустившийся в сокровищницу со своей приближенной свитой.

– Что это у тебя, мой маг? – спросил юный повелитель и протянул руку к шапке.

И Патизиф был так растерян и удручен, что, не понимая еще смысла своего действия, протянул молодому царю древний убор Дария. Искендер тут же и увидал сияющий Глаз, и его божественную голову вскружило от такой красоты.

– К чему столь несравненное богатство закреплено на трухлявом куске кожи? Или ты, мой маг, нашел для меня новое сокровище? Его надо переставить на мой шлем, – и пальцы Македонянина попытались силой высвободить Глаз из прочных золотых нитей.

– Стой, мой повелитель, стой! – вскрикнул испуганно Патизиф и цепкой, хоть и слабой рукой выхватил шапку. – Не делай этого, а лучше прости мою дерзость и дай мне сказать несколько слов наедине. Но не здесь, а наверху, в твоих покоях! А это, – тут маг указал на Глаз, – это я принесу с собой, и не беспокойся, сумею для тебя сохранить.

– Хорошо. Но смотри, старик, если даром потратишь мое время, – с улыбкой погрозил магу царь Искендер, предвкушая некую таинственную забаву.

Только Патизифу совсем было не до забав. Чем дольше он находился вместе с камнем, таким не похожим на прежний Глаз Змея, тем больше он начинал прозревать некую жутковатую истину.

В покоях Македонянина было много сладкого вина и душистых фруктовых плодов, и молодой царь щедрым жестом предложил старцу угощаться. Патизиф выпил кубок и съел яблоко, чтобы набраться храбрости перед лицом темной истины, которую должен был поведать этому юному, еще не знающему подлинного нрава злых богов, жизнерадостному царю.

– Помоги мне, мой повелитель, потому что и я, старый и мудрый, не ведаю, как поступить. Этот камень – могущественное и ужасное зло, сути которого я не знаю и не желаю познавать. Но могу сказать, что дух, заключенный в нем, и сотворил погибель Дария, и прояснился к новым козням с его смертью. Вели его отослать, или спрятать, или разрубить, как некогда ты поступил с узлом на колеснице Гордия. Хотя, думаю, не скован еще тот меч, что сможет разрушить его силу.

И чтобы доказать не пустое звучание своих слов, маг поднес Глаз к лицу Македонянина, не выпуская, однако, шапку из рук:

– Посмотри сам. Только смотри не долго. Впрочем, я на страже.

И царь Искендер заглянул в изумрудную пропасть и очень скоро побелел лицом, но не смог отвратить свой взор прочь и задрожал, храбрейший из храбрых. И старый маг, увидав его немощь перед камнем, поспешно прикрыл Глаз ладонью.

– Теперь ты понимаешь, мой повелитель, отчего я хотел говорить с тобой одним?

– Его надо изжить прочь, – прохрипел Македонянин, едва сумев справиться с собой, – в моей земле невиданны столь ужасные козни богов. Но и отправлять его в чужие страны было бы безумием. Невинные не должны страдать за то, о чем не просили.

– Куда же ты хочешь повелеть отнести его? – с некоторой надеждой спросил маг.

– В моей новой империи много глухих мест на окраинах, и пусть зло до поры пребудет там. А ты будешь присматривать за ним.

– Повелитель хочет сказать, что я, ничтожный и слабый, должен буду покинуть свой родной дом, чтобы нести вечное проклятие неведомо куда и умереть на чужбине? – От ужасного этого предположения Патизиф стал еще белее собственного белого цвета, насколько это вообще могло быть. – Я должен буду унести Глаз на край твоей земли, когда я с трудом ношу с собой свои собственные старые кости?

– Мой храбрый маг, ведь был же ты храбрым все это время, – ласково, но и повелительно отозвался Македонянин, – кто же еще сможет это сделать? Если ты видишь иной выход, что ж, поведай его мне. И я приму твое решение. Кого ты пошлешь вместо себя?

– Никого. Это невозможно, – со смертельной тоской признал простую истину Патизиф, – пока я жив, и видит светлый Ормузд, что это ненадолго, я найду место для пристанища Глаза. И сохраню от него мир, покуда это в моих немощных силах.

– С тобою будет твой бог, и он поможет своему слуге. А я дам тебе право беспрепятственного проезда по всем подвластным мне землям. Тебе и тому, кого ты возьмешь в свои попутчики и охранители.

– Ни к чему магу охрана. Но одного мальчика-ученика я все же увезу с собой. Я стар, и дорожные хлопоты мне уже в тягость, – так говорил старый маг, будто размышляя и оправдываясь перед собой, что приходится брать в опасный путь еще одно человеческое существо. – Мы поедем завтра же, не дожидаясь игр, рано на рассвете.

– Ты опасаешься, что я передумаю, и боишься, что твой новый царь соблазнится властью камня? – с насмешкой спросил Македонянин. – Не утруждай себя беспокойством, такая слава мне ни к чему. Свою я ношу с собой на кончике моего меча, и моя рука решает, когда ее добыть.

– Нет, мой повелитель, я не сомневался в тебе. Но звезды переменчивы, и только боги знают, что станет с нами завтра. – И тут Патизиф решился и перед дальней дорогой сказал то, что не хотел говорить: – Но все же я маг и иногда читаю в божественной книге грядущих дней. И ты, мой повелитель, не пренебрег мною и ни разу не осмеял мою старость. А потому слушай, хотя от этого и будет мало пользы. Осядь на земле и мирно правь, и не стремись дальше в восточные пределы. Ибо на конце твоего меча не только твоя слава, там начертана и твоя скорая смерть.

– Я благодарен тебе за заботу, старик. Но скорая слава и скорая смерть всегда идут рука об руку. И принимая одно, неизбежно принимаешь другое. Я не боюсь и готов платить цену.

– Это беда всех слишком молодых и слишком удачливых правителей. Они идут вперед и ведут за собой свой народ. Забывая при этом, что не только народ принадлежит царю, но и царь принадлежит своему народу. И с тобой заплатят цену и многие другие, те, кто даже не собирался ее платить, и те, кто еще даже не родился. Нельзя, чтобы великая держава покоилась только на одном человеке, это все равно что возводить пирамиду в Гизе вверх ногами. Сколько она простоит? И на сколько хватит ее величия? И рухнув, скольких она погребет в обломках камней?

Дулькарнайн тогда сделал вид, что не расслышал старого мага, и повелел ему идти и готовиться к отбытию. Патизиф так и поступил, давно уже привыкнув к тому обыкновенному обстоятельству, что люди, будь они простые смертные или дети богов, всегда пропускают мимо ушей полезные, но противоречащие их желаниям советы.

Сборы его в дорогу не вышли долгими. Свой дом и своих оставшихся наложниц он передал в дар роду сыновей дяди Ариарама, собрал магические травы и минералы, тщательно обернул сухой травой и перевязал священные сосуды. Возле него суетился и мальчик Кавлоний с острова Самоса, некогда проданный в рабство еще младенцем, бывший факельщик подземелий, выкупленный несколько лет назад Патизифом за сообразительность и любопытство к магическому знанию. Кавлоний с тех пор и пребывал подле мага в учениках. Греческий ребенок, мальчик Кавлоний и сам был белокур и светлоглаз и оттого как бы приходился сродни своему старому учителю. Так скоро бывший раб и его нынешний наставник привязались друг к другу. И вот теперь Патизиф решился взять мальчика с собой. Конечно, ему жаль было бы расставаться с единственной, может, родственной ему душой в мире людей. Но не это стало первой и главной причиной. А только Патизиф опасался, что, возможно, уже скоро он отправится из мира людей в мир духов и богов, и тогда кто найдет новый дом Глазу Змея и проследит за его тайной? И уж в дороге, где время особенно нуждается в убыстрении своего хода за полезной беседой, он откроет Кавлонию весь опасный смысл их путешествия.

Под утро, перед отправлением, к воротам дома подъехал вооруженный гетайр и с учтивым поклоном передал белому магу грамоту от царя, аккуратно свернутую пергаментную трубку, и кожаный кошель с золотыми монетами, чтобы путешественникам не пришлось нуждаться в пути.

Патизиф принял дары с благодарностью и, не мешкая более, отправился вместе с мальчиком Кавлонием в дорогу. Глаз, в этот раз без жалости извлеченный из своего золотого гнезда, покоился в крохотном мешочке, надежно прикрепленном за шнурок, и висел на шее у Патизифа. Рассвет только-только пробудил первых певчих птичек, на дороге еще было пустынно, и никто не клубил пыль, ржали лошади из военных конюшен, требуя свежего сена, бродячие псы слабо тявкали вслед одиноким путникам.

Мальчик Кавлоний был рад и утру и поездке. Еще бы, он и учитель – оба едут через земли персов и через новое царство Македонянина по тайному делу, и с ними охранная грамота с печатью самого царя, и выше ее не бывает чести. И он снова увидит берега Ионии, учитель ему обещал, услышит и полузабытый шум греческого портового полиса и сможет поклониться своим богам, из коих Кавлоний более всех почитал светозарного Аполлона-Гелиоса. А когда они возвратятся назад, исполнив поручение, может, Македонянин и отметит юного грека, к тому же почти мага, и оставит при себе, и тогда он, Кавлоний, лично позаботится о том, чтобы у его дорогого наставника была достойная его мудрости спокойная старость. Ведь Патизиф для него больше, чем родной отец. Именно отец и продал некогда младшего своего сына Кавлония торговцам за долги в вечное рабство, а вот белый маг выкупил и по своей воле стал учить. И теперь взял с собой в почетную и таинственную дорогу и даже не сказал ему, куда, собственно, они едут и зачем.

А старый маг и не мог сообщить своему ученику ничего определенного, конечного пункта назначения своего пути он не знал и сам. Но не сказал он до поры Кавлонию и того важного обстоятельства, что ни в Персидское царство, ни к Македонянину они уже никогда не вернутся. И не будет честолюбивой награды, и не выйдет им благодарственной милости, а ждет их только глушь и забвение, и никто, кроме них самих, не узнает, ради чего предприняли старый маг и его ученик длинное и утомительное странствие на край земли. А если узнают, то долг их не будет исполнен и цена их усилиям не составит и одной серебряной драхмы. Так думал про себя Патизиф, сидя на верблюжьей шкуре в глубине тележки, а мальчик Кавлоний весело насвистывал и радостно правил двумя крепкими молодыми осликами, впряженными в дышло.

Неспешно достигли они Евфрата, проехали Каппадокию и Фригийские земли, везде находя достойный и комфортный приют и уважение от местных властей, благодаря, разумеется, грамоте Македонянина и его щедрому золоту. Потом, как и обещал учитель, повернули на юг, посетили лидийские Сарды и Карию и прибыли в Ионию. Здесь, в Милете, старый маг задержался на месяц-другой передохнуть и насладиться лаской летнего моря, полезного для его утомленного в дороге тела. Кавлоний же ходил по городу, будто молодой павлин, и так же пышно распускал перед греческими девушками хвост. Ему было уже почти шестнадцать, и он уже умел добывать огонь из камней, уговаривать дерево, чтоб лучше горело, лечить раны при помощи бирюзы и считать звезды по их небесному кругу, предсказывая, правда, еще не слишком хорошо, погоду и судьбу.

И лишь когда путники, следуя по побережью, достигли Геллеспонта и переправились через пролив у города Сеста, белый маг и открыл всю ошеломляющую правду своему милому и юному ученику. Патизиф ждал упреков и обвинений в обмане, слез и жалоб от разочарования. Хотя и был уверен, что все же ему удастся убедить Кавлония остаться вместе с ним и продолжить путь. Но не было слез, не прозвучал и упрек. Мальчик, сначала несколько растерянный, выслушал его серьезно и с вниманием, а когда маг закончил свой рассказ, попросил:

– Учитель, а можно мне взглянуть на этот Глаз? Хотя бы один разок?

– Конечно можно, мой мальчик, только будь осторожен. – И маг протянул ему на ладони зеленый камень, еще не веря в свою удачу.

Кавлоний недолго смотрел. Отвернулся и сморщился:

– Это мерзкая вещь. Самая мерзкая вещь, какую я видел. И ее мы должны хранить?

– Скорее – от нее. Но хранить мы должны, – ответил Патизиф, особенно радуясь слову «мы».

– И Македонянин поручил это страшное дело тебе и мне?

– Тебе в особенности, – немного приврал старый маг, – ибо я стар, а ты молод и умен.

– Дулькарнайн не разочаруется во мне. Но почему ты, учитель, не сказал мне раньше? – с подозрением спросил мальчик Кавлоний, который теперь уже вовсе не выглядел ребенком.

И Патизиф очень осторожно начал свое объяснение:

– Видишь ли, мой милый. В дороге много всяческого праздного люда и праздных ушей. А наша тайна потому и тайна, что даже тростник Мидаса не должен ее знать. А теперь, когда по эту сторону Геллеспонта в некоем месте и закончится наш путь, я и поведал тебе правду.

Он обманул мальчика Кавлония, но и мальчик Кавлоний обманул и превзошел своего учителя. И магу стало стыдно оттого, что он так недостойно плохо думал о своем питомце. Конечно, в ответах и готовности Кавлония еще много было ребяческого геройства. И все их бегство с Глазом Змея представлялось мальчику захватывающим приключением. Но истинная подоплека как раз и состояла в том, что Кавлония влекли именно опасности и трудности, а не полагающиеся за них почести. Ведь он был греком, а его подвигу не суждено остаться даже в песне рапсода. И Патизиф гордился собой, что правильно избрал себе попутчика.

Они бродили еще несколько месяцев по полудиким лесам Фракии. Но осесть в слишком отдаленной глуши все же сочли неразумным. А вдруг царю Искендеру захочется как-то справиться о своих посланцах? Да и лучше всегда оставаться вблизи моря, ибо это в случае опасности облегчит бегство. Только следовало выбрать такой захудалый порт или рыбачий поселок, который не станут особенно часто посещать богатые суда и военные корабли.

И вот однажды, выехав на своей тележке к морю на рассвете, Патизиф и его ученик застыли в восхищении. Белые, чистые скалы золотились в ранних солнечных лучах, кричали чайки, а противоположный берег пролива был так близок, что казалось – до него легко добраться вплавь. С той, противоположной, пологой стороны стоял вдалеке небольшой, по виду зажиточный город. А на их собственном скалистом берегу пока не было видно поселений. Проехав еще немного, почти до самого выхода Боспорского пролива к Понту Эвксинскому, маг и его ученик заметили, наконец, и небольшой городишко, и причал с рыбацкими лодками. Поселение, по некоторым признакам некогда весьма процветающее, теперь почти захирело, хотя домики его выглядели опрятно, а встречные местные жители казались скромными и в меру любопытными. Этот берег, в давние времена заселенный мегарскими колонистами, и по сей день сохранил нечто от дорийского величавого спокойствия и основательности.

– Здесь мы, пожалуй, и остановимся на время, – сказал старый маг, и пояснил: – Поселок хоть и невелик, зато, если приглядеться, хорошо расположен. Из него открыт путь на три части света. И берег с этой стороны достаточно крут, чтобы помешать ему соперничать в торговых делах с Вифинией. Место глухое и в то же время не столь удалено от границы обоих царств.

– Но это же только захудалый и бедный рыбачий поселок, – вздохнул мальчик Кавлоний. – Давайте узнаем, дорогой учитель, хотя бы, как он называется.

И Кавлоний окликнул молодого рыбака, невдалеке копавшегося с рваной сетью:

– Эй, незнакомец, приветствую тебя! – И когда рыбак обернулся на голос, спросил: – Как прозывается это место?

И рыбак, кивнув в ответ вместо приветствия, выкрикнул только одно слово:

– Византий!

Глава 8

Клиника «Дурашка»

Когда Базанова подняли с холодного, мраморного пола, ему все еще было очень худо.

Кружилась голова, сильно мутило, а главное, до сих пор перед его глазами стояла череда пренеприятнейших галлюцинаций, явившихся Андрею Николаевичу внутри камня. Та самая очкастая служительница, довольно, впрочем, участливо держала его под руку.

– Пойдемте, пойдемте. Я вам капель дам и воды. Это, наверное, сердце. Из-за погоды, – утешала его экскурсионная дама.

– Да я на сердце не жалуюсь, – попробовал отговориться Базанов.

– Что вы, молодой человек! Когда станете жаловаться, уж поздно будет. Вам совершенно необходимо пройти обследование! – И дама увлекла его за собой в дежурное внутреннее помещение, где и вправду дала ему тридцать капель настойки пустырника.

Андрей Николаевич выпил сильно пахнущую микстуру не сопротивляясь (а вдруг выйдет толк?), хотя с большей радостью употребил бы для успокоения нервов чего покрепче. Но для «покрепче» ему следовало вернуться на службу, а уж у Мухи всегда найдутся в ящике стола остатки подношений от его лотерейных ходоков. И Базанов, в твердой надежде на дружескую помощь, вышел на холодную улицу. Моросил мелкий дождь, угрожавший перейти в снег, зато студеный воздух прояснил голову, и Базанову стало страшно. Нет, определенно ему следует выпить. И лучше с Мухой, иначе в одиночестве он сойдет с ума.

До его министерства идти было не далеко, но и не настолько близко, чтобы опередить скорость его тяжких размышлений. Андрей Николаевич целеустремленно шагал в сторону Ильинки, а в нем самом царили полный разброд и предательское шатание. Его мир в какие-то несчастные десятки секунд вот так просто взял да и перестал быть рациональным и научно определенным, а превратился бог весть в какую глупость. Жить в нем, нынешнем, Базанову никак не хотелось и было противно, но и поделать ничего, получалось, нельзя, разве что совершить над собой лоботомию для полного забвения собственной памяти. Сначала он, как и многие скептики до него, попытался найти разумное объяснение, вплоть до происков враждебных спецслужб и устроения тайных экспериментов над психикой рядовых обывателей. Объяснение выходило разумным и возможным, если только взять за исходную предпосылку одно невероятное предположение. Что кто-то, пусть и очень всесильный и всемогущий, потратился на дорогостояющую аппаратуру совершенно неизвестного типа, осквернил ею раритетную музейную редкость, а до этого подделал старинное письмо, и все ради того, чтобы навести галлюциногенный морок на рядового государственного служащего, безвредного, как озерный карась. Выходило слишком сложно и оттого неправильно. А правильным надлежало быть именно самому простому объяснению произошедшего. А самым простым как раз и было сказанное в письме. А тогда, стало быть, Андрей Николаевич Базанов мог взять весь свой разум вместе с научным скептицизмом и аккуратно засунуть себе в то место, кое противоположно голове. Базанову сделалось вовсе противно, до отвращения к небу, дождю, окаянному письму и самому себе.

Не заходя никуда по дороге, Андрей Николаевич, вернувшись в служебные стены, тут же и направился к Мухе. Не обращая внимания на еще двух сотрудников, разделявших кабинет с его приятелем, он почти бестактно плюхнулся в кресло с другой стороны от Мухиного стола, вытер потный лоб и застонал, как поверженный патриций на развалинах Рима:

– Коньяку мне выдай! – и тяжкой рукой потянул галстучный узел.

– Тебе плохо, что ли? – испуганно вопросил его Муха и зашипел в сторону: – Марьяна, чего сидишь, принеси воды.

Молодая женщина за соседним, угловым столом тут же метнулась к пустому, заляпанному пальцами графину и выбежала с ним в коридор.

– Да на черта мне вода! Говорю тебе – дай коньяку! – рассердился вдруг на приятеля Базанов.

– Ага, значит ты, мой милый, – симулянт! – обозлился в ответ Муха. – Как же, плохо ему! А пить в рабочие часы – это хорошо? А если начальству настучат?

– Плевать мне на начальство! И на часы! Коньяку дай! Знаю, есть у тебя! – Базанов, неожиданно и для себя самого, совсем съехал с катушек, ухватил ни в чем не повинного Муху за воротник рубашки и что было мочи потянул вперед. – Дай, говорю, жандармская харя! Дай!

– Да ты натурально болен! – снова перепугался Муха, пытаясь вырваться из цепких рук Базанова, а тот уже почти что возил Муху носом по столу. – Да погоди ты! Да дам я, дам! Ты бы хоть пальто снял! Или вот что… Да отпусти ты, говорю! Пойдем-ка в другое место.

Когда Мухе наконец удалось вызволить свое горло и воротник из плена, Андрей Николаевич уже опомнился от дикого своего поведения. Тем более при свидетеле.

– Извините, Семен Петрович, – повернулся он в сторону другого соседа Мухи по кабинету, еще тоже очень молодого, но очень чинного господина в золоченых очках.

– Ничего, ничего, Андрей Николаевич. Бывает. Меня тоже, знаете ли, случается, так доведут! А в чем дело? – немедленно же и полюбопытствовал Семен Петрович, он не был бы истинным министерским служащим, если бы поступил иначе. – «Второй Инвестиционный» вас допек?

– Именно. Именно что «Второй Инвестиционный»! – с готовностью поддержал его версию Базанов. – Уж так допек, хоть вешайся на форточке. Да она у меня хлипкая, так хоть, думаю, пойду выпью я коньяку. А то и сердце что-то прихватило.

И Базанов, вспомнив заблуждения очкастой экскурсоводши, нарочно потер себе грудь в области сердечной мышцы и тяжко вздохнул.

– Да на вас и лица нет! – участливо воскликнул Семен Петрович. – Это наверняка сердце, уж я вам говорю! Вы коньяку уж отпейте непременно, а после ступайте к врачу! Этим, знаете ли, не шутят! Вот у меня двоюродный дядя в Новосибирске… – тут же оживившись, настроился было Семен Петрович рассказать историю.

Но Муха его вежливо, хотя и категорически, перебил:

– Ну что вы, Семен Петрович! Человеку плохо, а вы своего покойного дядю поминаете. Андрею Николаевичу-то каково? Ни к чему больного пугать. – И видя, что смущенный Семен Петрович согласно закивал в ответ, Муха тут же и не растерялся: – Вы вот что. Мы сейчас пойдем. Коньяку я дам Андрею Николаевичу по дороге. Чтоб времени не терять, мало ли что. А после уж сопровожу в поликлинику. Если меня спросят, то вы уж объясните…

– Само собой, само собой, – с чисто обезьяньей непосредственностью приготовился Семен Петрович принять участие в захватывающих событиях. – Уж можете положиться на меня.

– И вот еще. Позвоните заместителю Андрея Николаевича и обскажите, как обстоит дело. Чтоб не беспокоились. А то ушел человек на обед, а с обеда-то и не вернулся!

Спустя минуту Базанов и Муха вышли на лестницу. Муха был одет для улицы, а карман его утепленного мехового плаща заманчиво оттопыривала почти полная бутылка армянского коньяка.

– Сейчас тихо выходим, и вперед, за два квартала. В погребок «Думские кулуары». Меня там знают и разрешают приносить с собой. Тем более днем.

Базанов послушно, словно карапуз на прогулке вслед за няней, пошагал за Мухой прочь из министерства. По дальней лестнице, конечно, чтоб не перехватили по дороге сослуживцы.

В «Кулуарах» было совсем пусто. Только за дальним столиком у окна развалился жирного вида господин, считал ворон и нервно поглядывал на часы. Андрей Николаевич и Муха сели на противоположном конце погребка, за отдельной ширмой. Муха по-свойски распоряжался, заказывал бутерброды для закуски и лимон. А Базанов, как и всегда, поражался про себя, как это Муху, при всем его высокомерном скупердяйстве погорелого скряги-дворянина, принимают как дорогого гостя в самых, казалось бы, неуместных питейных заведениях. Или он своей внушительной, ранней лысиной и крупными габаритами фигуры придает любой забегаловке солидный вид, или же его врожденная боярская самоуверенность создает нужный для этого эффект. А только на столе уже были колбаса, и сыр, и грибки с луком, и лимон с воткнутой в каждую дольку отдельно зубочисткой. Приятели выпили тут же по пятьдесят, и Муха порешил, что пришло время начать допрос с пристрастием.

– Ты чего, клоун, устроил? Теперь два дня, не меньше, весь департамент кости нам перемывать будет, – ворчливо оповестил о своем недовольстве Муха, вторично разливая по пятьдесят с руки. – А на тебе и вправду лица нет.

– Какое уж там лицо, – согласился с ним Базанов и тут же окончательно определил, что не станет выкладывать бедному Мухе всю правду. Муха-то как раз и поверил бы Базанову, да вот жалко Муху и не стоит впутывать, пока ничего не ясно. – Скажи, с тобой в жизни происходило когда-нибудь нечто сверхъестественное? Или противоестественное?

– Ну это, дорогой ты мой якут, вещи диаметрально разные. Противоестественное со мной происходит ежедневно. Когда мое начальство в лице уважаемой Алисы Казимировны пытается поиметь меня с разных сторон. Естественно было бы наоборот. Но и сверхъестественное тоже случалось. И не однажды.

– А что именно? Мне это важно знать, очень, – забеспокоился Базанов.

– Но всего я тебе не расскажу. Там и личное есть, и не твое дело. Но вот один случай, пожалуй. Мне тогда лет десять было. В пионерлагере, в Ольгинке. Это на Черном море. Пацаны, одним словом, что с нас взять. Лазали в тихий час по чужим садам-огородам, вишни воровали, помидоры, малину с кустов обдирали. Естественно, хозяева гонялись с подручными инструментами. И вот как-то драпали мы врассыпную кто куда. А там стройка, и незаконченная – шабашники, видимо, на перекур подались. Жарко. Кругом ни души. И небольшой котлован такой вырыт посреди, весь полный воды пополам с цементом. Хотел я на бегу его перепрыгнуть, да поскользнулся, там ведь везде мокрая глина была. И в середину аккурат и нырнул. И выбраться не могу, края скользкие, уцепиться не за что. И цемент вязкий, тянет на дно, а там глубоко, метра два. Минут десять побарахтался я да и ушел с головой. Задыхаюсь, плачу про себя и понимаю, что это конец. Страшно и безнадежно так стало, что пожелал я в тот миг уж поскорей утонуть, чтоб не мучиться. И только подумал, как чья-то рука – хвать за майку! И потянула. Да так резко, словно репку, меня из того котлована выдернула. Только вылетел я на белый свет, распластался на пузе, плююсь этой водой да цемент из ноздрей выковыриваю, а кругом никого. Пусто. Хоть прошло, может, одно мгновение с той поры, как меня выловили да я огляделся. За это время и до забора не добежать, не то что спрятаться.

– И кто же это оказался, в конце концов? – спросил с замирающим сердцем Базанов.

– А почем я знаю? Может, не кто, а что? Только это не человек. Ну ладно еще, от скромности ушел, чтоб не благодарили. А вот спасти из ямы и просто так бросить сразу малого пацана, не поинтересовавшись даже, жив он или нет и не нужна ли помощь? Не вяжется как-то. Да и откуда кому-то знать, что я в том котловане погибаю? Говорю же, что давно тонул и видно меня не было.

– Н-да, история, – несколько повеселев, сказал Базанов. Ему вдруг сделалось значительно легче от того факта, что не с ним одним случались необъяснимые с точки зрения разума вещи. – А если бы ты вдруг узнал наверняка, что не человек то был, а, скажем, ангел пролетом или черт проездом? Ведь ты ж пионер и юный ленинец. Чтоб ты подумал?

– То и подумал бы. Ты вспомни сам: отец мой из бывших дворян, а обе бабки, чистые души, всю свою старость при церкви служили. И меня даже крестили тайно. Я Бога-то рано узнал. А пионерия вся и равно с ней комсомолия – это так, чтобы выжить. И мама тому же учила. И говорила всегда, что пройдет лихое время и что это-то время и есть главное доказательство истинности Евангелия, потому что время то – от дьявола. Да ты ж в это не веришь?

– Верю – не верю… Однако доказательство мной тоже получено, – мрачно и весомо сказал Базанов. – Только что теперь с ним делать?

– Неужто и тебя достало? – рассмеялся Муха, но как-то сочувственно и с доброжелательством. – Это, брат, тебе, наверное, как кирпичом по голове.

– Вроде того. Но только знание мое требует действия. А что предпринять и с чего начать, я и не знаю. Ничего тебе я открыть сейчас не могу, а только скажу одно: грядет конец света!

Муха тут же и подавился лимониной. Выкатил глаза, надрывно закашлял. Пришлось спасать. И то, дошло до Андрея Николаевича, сказал он про конец света с пророческим пафосом раскольника, всходящего на костер для самосожжения. Или с явным истерическим кликушеством психиатрического постояльца. А только сил его более недостало на притворство.

– Может, тебе к кому обратиться? – осторожно намекнул растерянный и едва приведенный в чувство Муха. – Ну, к тому, кого бы твой конец света заинтересовал бы?

Муха имел в виду одну только медицинскую помощь, опасаясь за умственное благополучие друга. Но Базанов, внезапно осененный найденным им гениальным решением, принял совет с совершенно неожиданной стороны. И верно, к кому это более всех относится?

– Вот что, Муха. Мне надо к президенту. И срочно. Лучше сразу в Кремль. Как туда попасть, как думаешь? Может, Олега Поликарповича попросить об одолжении?

– Ты вот что, милый. Выпей еще коньячку. Много выпей, – и Муха сострадательной рукой налил своему окончательно свихнувшемуся другу полный коньячный бокал, – ты же к президенту прямо сейчас не пойдешь? Нет? Вот и выпей.

– За дурака меня держишь? Думаешь, свихнулся Базанов? – Тут Андрей Николаевич все же хватил залпом коньяку и вовсе взбеленился: – Думаешь я не вижу? Я все вижу! Плевать я на тебя хотел! Сейчас пойду и стану буянить у Боровицких ворот, пока не пустят!

– Так ведь тебя пристрелят, Андрюша! – совсем как-то ласково возразил ему Муха.

– Не пристрелят! Я голый пойду! Пусть видят, что я без оружия! – продолжал Базанов свое буйство. – Ты пойми, мне предупредить его надо!

– Допустим, не пристрелят. Но и не пустят никуда. Ведь ты же выпивший. А к президенту пьяным нельзя, – привел безумному другу самый безумный довод Муха. Однако подействовало.

– Да, пьяным как-то нехорошо. Тем более к президенту. Он ведь может не так понять?

– Не так, Андрюша, не так. Ты только подумай обо всем как следует, не сейчас, а, скажем, завтра.

– Да какое там, завтра! Мне срочно, я же говорю! – снова пришел в возбуждение Андрей Николаевич. – Глухой ты, что ли? Сказано тебе – конец света! И только он может его остановить!

– Кто он, Андрюша? – мирно спросил Муха. Чем дальше, тем больше разговор с другом начинал его всерьез беспокоить.

– Как кто? Президент, конечно! – гордо ответствовал Базанов.

– Ну да. Действительно. На то он и президент, верно? – успокоительно поддакнул Муха.

– На самом деле он никакой не президент, а теперь царь Всея Руси! Владимир Второй! Только он же об этом еще ничего не знает!

– А ты хочешь ему об этом рассказать? – предположил Муха нарочито бодрым голосом.

– И об этом тоже! Но это не главное! Подумаешь, царь! Я сам и так и эдак прикидывал – ничего не выходит. Не понимаю я ту часть, где сказано, как ему конец света отменить!

– Ну, хорошо. А с чего ты взял, что, допустим, президент поймет, как это сделать? – попытался Муха в последний раз перевести разговор в мирную плоскость.

– Верно. Как же это я не подумал-то? – сразу успокоился Базанов.

А Муха тотчас стал соображать. Что с другом его приключилась какая-то скверная неожиданность и, может, даже беда, было совершенно ясно. Кто-то или что-то напугало этого уравновешенного и всегда спокойного в уме человека. Шарлатан неведомый или несчастная случайность? А только Базанова определенно следовало спасать. Но не в «желтый» же дом его сдавать, в самом-то деле? И помогут ли здесь врачи? Обыкновенные вряд ли помогут, а вот если… Правильно, именно так и нужно поступить.

– Знаешь что, Андрюша, я так думаю, тебе надо посоветоваться. О своем конце света.

– Да с кем же мне советоваться? Это вообще тайна. Я только тебе как лучшему другу чуть ее приоткрыл. А ты… – опять принялся буйно обижаться Андрей Николаевич.

– Погоди. Послушай сперва. Есть же у нас люди, что в концах света поболее твоего смыслят. Вот к ним и надо обратиться. Например, к тому же отцу Сосипатию. Все же архиерейского чина и с мирянами привык общаться. И человек хороший, душевный. Хотя и хитрый местами. Но без этого сейчас пропадешь.

– А ты молодец. Хорошо придумал, – оживился вдруг Андрей Николаевич. – К священнослужителю обратиться – это хорошо, это ладная мысль. И отец этот, сам-то из Патриархии будет? Значит, лицо ответственное.

– Хочешь, завтра же я отцу Сосипатию и позвоню. Попрошу, мне не откажет.

– Нет, завтра не надо! – торопливо возразил Базанов. – Сейчас и звони. Время-то на исходе. Некогда тут завтраки разводить.

– Ну уж, сейчас и позвоню. Только выйду на улицу, а то здесь мобильный берет плохо. А ты посиди, хочешь, еще выпей. Хуже все равно не будет, – согласился Муха и, подхватив телефон, поспешно вышел из-за стола.

Может, так оно и лучше. И нечего тянуть. Как говорится, чем раньше начать лечение, тем более шансов у пациента на исцеление. А отцу Сосипатию, уж конечно, все надо сказать по правде. На то у него и сан, и должность врачевателя душ, от Бога данная.

Когда Муха возвернулся, Андрей Николаевич тихо спал, положив тяжкую свою главу на перекрещенные, нервно подергивающиеся ладони. Муха аккуратно, стараясь не напугать, разбудил друга.

– Андрюша, вставай, домой пора! А я дозвонился, – зашептал ему в ухо.

– Кому дозвонился? – не понял сразу спросонья Базанов.

– Как кому? Отцу Сосипатию. Договорились на завтра. В пять часов. Приходи к нему прямо в Даниловский монастырь. Он уж скажет заранее, чтоб тебя впустили в придел для мирских посетителей. Только для виду возьми с собой бумаги, как бы от меня. Чтоб посторонние не лезли с вопросами.

– Завтра в пять, – устало повторил Базанов и встал из-за стола.

Оба друга пошли к выходу из погребка. Андрея Николаевича шатало, и Муха вел его под руку. У обоих были равно тяжкие мысли, но у каждого по своей причине.

Глава 9

Отчизны славные сыны

На дворе стояла темная ночь. За двенадцать часов, а может, и более того. Свой ад Ермолов так и не успел вымостить благими намерениями, не говоря уж об их осуществлении в действительности. Наглый плевок со стороны багдадских послов и круто заваренная ими каша враз отодвинули на задний план все его мирские заботы. Он понимал, Женя ждет от него слов, и Ларочка, единственный его на свете ребенок, больна и вдруг как раз сейчас задыхается без отцовского утешения. Но даже хотя бы Альгвасилова, как минимальное лекарство, не мог Ермолов нынче отрядить домой с поручением. Нужен ему Витя здесь, и без него не обойтись.

Сидели без официоза, до того ли было теперь. Конечно, премьер, и иностранный министр Тропинин, и думский предводитель Котомкин. Расширенное совещание Совета безопасности. Но в основном вокруг присутствовали погоны. Пусть многие пришли в штатском, а Василицкий мундир вообще не надевал никогда, но звезды, хоть и символические, ощущались на плечах почти зримо. А вот министр Малявин, ведающий обороной, хороший, надежный, резкий в суждениях, так он – человек гражданский. И сейчас Ермолов всерьез задумался, а правильно ли поступил, назначив Малявина в военное ведомство за один только стоический патриотизм и верность Ермолову и его команде. Недавно утвержденный начальник Генерального штаба, золотопогонный и пожилой брюзга Склокин, может, и не станет с ним, Ермоловым, целоваться, зато, с другой точки зрения, бесценный и антикварный тип верховного командира былых времен. Но как было знать, что придет день и нужен станет Склокин, генерал армии, а не политическая балерина на подмостках кремлевских! Теперь, однако, что-либо менять уже выходило поздно.

– И все же предлагаю немедленно начать стягивать войска к границе по Кавказским горам, – упорно, словно шаман перед идолом, бубнил свое Склокин. – Если откуда Халифат и начнет, то только оттуда. И сразу на перевалы. Они на воде воевать не любят, да и Черное море – что твоя лужа. Авианосец не развернется, а эскадра из подлодок тем более.

– Подтверждаю, факт, – откликнулся адмирал флота Чернявкин, но тут же был прерван.

– Вы что, с ума посходили, господа военные?! Какие силы? К каким горам? – сорвался на визг Тропинин. – Я ноту готовлю в ООН, делегация через час отбывает спецрейсом…

– Подотрутся они твоей нотой, любезный, – невежливо перебил министра Склокин. – А время уходит. Армия – это тебе не делегаты-дегенераты, ее спецрейсом всю не вышлешь, как бандероль на адрес. А с той стороны давно уж напялили арафатки и стоят под ружьем.

– Да вы понимаете, что несете? Корней Дмитриевич, ну вы скажите! – обернулся иностранных дел министр к Малявину. – Поднять армию, хоть и для видимости учений, это ведь тут же и спровоцировать самую настоящую войну.

– А если не поднять, тогда война случится игрушечная? – съехидничал ершистый Склокин. – Хоть как, а итог один.

– Если на нас пойдут сообща Новые с Объединенными, то за ними скоро и Семиградье станут рвать под шумок монголо-китайские друзья. А там граница – что твои дыры. Придется долбить «крылатками». Они нас, мы их, – печально свесил усы маршал ракетный Полонезов. – Ракет-то, слава богу, много, а вот пехоты мало. И семиградцев жалко.

– Может, чуму какую на них напустить? – Адмирал Чернявкин с наивной до трепета надеждой обратил взор на Василицкого. – Чтоб тихо перемерли в своих Вавилониях, а? Тайно.

– Да мне, что ли, жалко, Никита Федорович? – откликнулся Василицкий. – Только такую операцию не один день готовят и не один месяц. Кто же знал?

– Проморгали, господа тайные советники. Багдадских послов проморгали, а Россию-матушку просрали, – подвел итог председатель Котомкин, генерала Василицкого он не любил.

Ермолов, до сей поры молча слушавший, почуял, что прения сторон вот-вот готовы перейти в базарный галдеж, и сказал то, что давно решил:

– Вы, товарищ Склокин, обеспечьте переброску сил на Кавказ. Это не пожелание, а мой приказ как Верховного главнокомандующего. И надо одновременно прикрыть границы с дальне– и средневосточных территорий, а если попросят из Семиградья, вы, Малявин, дайте им уж чего сможете для обороны, ну и техники подбросьте. Только я вас прошу – потише. Напрягите сообразительность. И пусть разведка осуществляет дезинформацию.

– Владимир Владимирович, ведь без ножа режете! Ну, пусть, переброску можно и по ночам под видом сбора металлолома для губных гармошек. Да где я солдат столько возьму? Это же всеобщую мобилизацию объявлять надо! На три, почитай, фронта. Будто в Гражданскую войну. Да вот Малявин не даст соврать. Нет солдат! А пойдут на приступ? Миллиард справа и полмиллиарда слева. Чокнутых фанатиков. А у нас?

– Постарайтесь уж как-нибудь за счет технического преимущества, – посоветовал, что мог, Ермолов. И сам знал: слова его – что в лужу.

– Это у нас вчера были преимущества, а сегодня друзья наши заокеанские, кол им в зад и в горло с двух сторон, торгуют в кредит. Под будущие военные трофеи. Так что с техникой и у Халифата, и у его багдадской Гюльчатай все в порядке. И с военными советниками тоже, между прочим, – ровно и нудно, словно диктор по радио о погоде, оповестил маршал Полонезов.

– А ты, Гена, все равно делегатов отправляй, и побыстрей, – велел Ермолов безнадежно кивавшему в ответ министру Тропинину. – Только пусть пошумят, а экстренного решения не требуют, известно ведь, какое оно будет, пусть потянут резину. Чтоб сослаться могли на проволочки.

Расходились как с похорон. По одному и гуськом. И скоро с Ермоловым остался только Витя. Ехать домой уже получалось бесполезным, и Ермолов решил заночевать в Кремле. Лишь пожаловался верному своему референту:

– Им-то хорошо. Получили указания и пошли себе. А Василицкий, святой человек, небось еще и выспаться сумеет, с сознанием исполненного долга.

Но Ермолов очень сильно ошибся. Так, как ни разу еще во всей своей многолетней и дальновидной деятельности политика, вынесшей его некогда на самый верх. И это было немудрено, ибо времена наступали военные. А «святой человек» вовсе не пошел себе спать. И кое-кто из тех, кто расходился по одному. И прибыли, каждый своим путем, на секретную генеральскую дачу, по негласному приглашению Василицкого. Там уже поджидали сам хозяин и его правая рука, темных дел мастер, некто Мальвазеев Данила Егорыч.

– Вы присаживайтесь, не робейте. Никто тут не услышит, а и услышит – так только тот, кто нужно, – успокоил вновь прибывших Василицкий.

Все расселись вокруг абсолютно круглого стола, будто рыцари короля Артура, только вот без самого короля, которому присягали на верность. Пыхтел смущенно усатый Полонезов, недоверчиво косился Склокин. Начальник Управления военной разведки Ладогин, тоже армейский генерал, хитро щерил зубы. Видимо, давно был в курсе всего.

Склокин, прямой, как направленный взрыв, первым и выступил с места:

– Если это заговор, то сразу хочу заявить…

– А не надо сразу, – перебил его Василицкий с усмешкой и повторился: – Не надо сразу. Тем более что этот заговор, как вы изволили выразиться, как раз в вашу пользу.

– Это как же? – недоверчиво покосился генеральный штабист Склокин.

– А вы послушайте для начала, а после уж и мы готовы выслушать любое ваше заявление, – закинул удочку Василицкий и, убедившись, что рыбка поймана, принялся излагать: – Володя наш, конечно, всем хорош. И про присягу я помню. Тем более что мы с ним рука об руку, как родные братья, и до сего дня он мог положиться на меня во всем. Но обстоятельства сильнее нас. И давайте зададим себе лишь один вопрос: если завтра война? Если завтра в поход? Сможет ли вести нас Главнокомандующий Ермолов? Ожидаю от каждого его личное мнение. Тебя, Мальвазеев, не спрашиваю. А остальных попрошу по старшинству…

Сначала была только тишина. А потом из нее родились три коротких, но совершенно одинаковых звука. «Нет». «Нет». «Нет». Это друг за другом с пулеметной быстротой выдали Склокин, Полонезов и Ладогин. Два генерала и один маршал родов войск.

– А чтобы совесть ваша стала совсем чиста, то я предлагаю Ермолова отстранить как бы временно, только на период военных действий, а после, если его преемнику будет угодно, что же, он может вернуть скипетр и державу законному владельцу, – предложил исход Василицкий. – И поэтому можете не сомневаться более в моем личном бескорыстии. Ведь в таком случае моя голова ляжет на плаху первой.

– Никуда она не ляжет, потому как после подобной войны и возвращать особенно будет нечего, – пророчески предрек Полонезов.

– Вот я об этом и говорю, – резко ответил Василицкий и закусил костяшки пальцев. Помолчал. – …Но будет хоть какой-то шанс, а с Ермоловым он равен нулю. Володя не допустит полной мобилизации, пока уж не станет слишком поздно. И Семиградье растерзать тоже не даст. А это необходимая жертва. Иногда надо проиграть ладью, чтобы сохранить ферзя.

– Поэтому мы и предлагаем от имени нашего ведомства кандидатуру всеми уважаемого генерала Склокина, – многозначительно сказал Мальвазеев, по знаку своего хозяина вступивший в беседу. – Можно, конечно, избрать и триумвират, но мы полагаем, что одна верховная голова для дела – лучше.

– И какими же полномочиями будет наделена эта голова? – ерничая, спросил Склокин.

– Всеми, вплоть до самодурства. Был бы толк. А какой ценой – это уже ваше дело, товарищ генерал армии, – совершенно серьезно ответил Василицкий. – Хоть военно-полевые суды откройте, а оперных див пошлите рыть траншеи. Все равно иначе всем выйдет или полное обрезание, или пожизненное изучение цитат Мао Цзедуна.

– И как же вы думаете осуществить… э-э-э… скажем так, замену? – поинтересовался Склокин. – Но учтите, Ермолов как человек мне нравится, и причинять ему вред я не намерен.

– Значит, в принципе вы согласны? – улыбнулся с некоторой скорбью в глазах Василицкий. – А никакого вреда и не выйдет. И штурмовать Кремль тоже не нужно. Все случится гораздо проще. Именно потому, что бедный Володя мне доверяет. Себя, свою семью, свой дом и свою охрану. Завтра вечером, в Огарево. Он не станет рисковать близкими и подпишет добровольную отставку. Но прежде объявит чрезвычайку и назначит вас, генерал, своим преемником. В армии вас любят, спокойствие в столице я обеспечу. А у маршала Полонезова под контролем ядерный арсенал страны. А вы, товарищ Ладогин, заблаговременно блокируйте сомнительных военачальников. Сбор завтра в десять вечера, здесь. К ночи и поедем.

– Почему так скоро? – спросил с сомнением Полонезов.

– Чтобы лишние ласточки не летали с весной по соседским сеням, а слухи по ушам. Для вашей же безопасности. Да и чего тянуть? Отныне наше время – золото, – пояснил Василицкий.

– Но если это все ловушка? Не в смысле, что вы ее подстроили, а может, вы и сами пешка в чужой игре. Мы в Огарево, а нас там уж поджидают и за государственную измену в трибунал? – никак не мог успокоиться надоедливый Склокин.

И опять вмешался по сценарию скользкий Данила Егорыч Мальвазеев, человек с размытым, плоским, словно блин, лицом и оттого особенно неприятный, как кусачий скорпион:

– Никак не возможно. С сегодняшнего дня охранные системы внутри резиденции и по периметру работают исключительно на нас. И мышь не просочится. И жаба не квакнет, чтоб мы тотчас не услышали.

– Это так, – подтвердил Василицкий. – А я уж устрою, чтобы резиденцию Ермолов завтра не покидал. И каждое слово и шаг его будут нам известны. А теперь, как говорится, с Богом и с вами, товарищ армии генерал.

Выпроводив генералов, Василицкий велел удалиться и подручному Даниле Егорычу, а сам остался сиротливо сидеть за столом. Он был так невыносимо отвратителен себе, что если бы одна часть его существа могла бы в сей миг истребить другую, Василицкий сделал бы это не раздумывая. Он подлый предатель и подлый трус, и вообще подлый, подлый… И на кого поднял руку? На человека, которого уважал безмерно и даже любил. За которым шел и в мутную воду, и сквозь медные трубы большой политической игры. Но вот не довелось в огонь. И в этом была вся причина. Оттого, что лично Василицкий за этим человеком в огонь бы не пошел. Прикрыл бы собой, выступил бы вперед, заграждая пламя. Но следом – нет, не пошел бы. А вокруг уже чуть ли не горело. Словно на таймере взведенной бомбы, когда до срока осталась одна хилая минута и не успеть ни разрядить ее, ни унести для безопасности вон. Только и хватит, чтобы крикнуть: «Ложись!» – а более ничего.

Он восхищался Ермоловым еще до недавней поры, как тот вот уже не один многострадальный год крутится и вальсирует над пропастью, не позволяя и упасть, и не давая шанса себя столкнуть. Это были просто чудеса ловкости и гений дипломатии, ювелирные кружева, где рассчитан каждый жест и взгляд. И ничто не помогло. Василицкий даже не искал объяснения провала этих невероятных стараний, кои любую другую державу, пусть и захудалую, вывели бы на олимп международного авторитета. Парадокс и семь лет невезения, как иногда повторял сам Ермолов. Но теперь – res redit ad triarios, в том смысле, что дело дошло до крайности. И мир сошел с естественных своих путей и пребывает в безумии. Ничего и никому не принесет эта война, еще меньше, чем некогда Гитлер дал Германии. Да, Россия будет уничтожена, и ее погорелый остов разделен навсегда, и что? Тогда вчерашние союзнички-шакалы стравятся меж собой. А бессильная, выбракованная сука Объединенная Европа только и сможет, что наблюдать, вяло и беззубо протестуя против того, что не в ее власти остановить. Конечно, на пепелище со временем вырастет новая трава, и новые племена лангобардов-варваров заселят Третий Рим. Но генерала Василицкого это мало сказать что не утешало. Он служил одной-единственной стране, как его некогда учили и вбили в него накрепко и на всю жизнь, и без этой страны не было никакого смысла в его службе. Василицкому глубоко хотелось плевать на то, что возродится в будущем, и что род людской неистребим, и волны истории многообразны и бесконечны. Для него история имела свой конец, и конец вполне конкретный, а далее простиралась бессмысленная и мертвая зона. Он, боярин Нового времени, хотел видеть себя только боярином российским, и никаким иным, и даже смерть свою не желал менять ни на что другое. И вот, стоя с опущенной головой перед четким выбором «друг или долг», генерал выбрал второе из двух, и непросто далось ему это мучительное решение.

Василицкий допускал вполне, что и радикальные лекарства не помогут, и конец настанет все равно. Но по крайней мере держава не умрет на коленях, и очень даже возможно, что сохранится хоть в каком-нибудь виде. Удержать то, что еще можно, спасти хоть малую часть. Оттого, вынашивая свой богомерзкий, предательский план, он, подлый человек, как именовал сам себя Василицкий, и остановился на кандидатуре твердолобого Склокина. Как только не честили этого престарелого генерала – в основном гражданские: упрямой дубиной, и сатрапом в погонах, и даже противотанковым ежом в сапогах. И много художеств было на счету Склокина, и характер вполне соответствовал фамилии. К тому же генерал пребывал в святой уверенности царских фельдмаршалов, что солдат в мирное время в полную силу должен благоустраивать частную жизнь своего начальства. Оттого стройбаты возводили храмовые дачи и самому Склокину, и тем из его окружения, к кому благоволил «старый дурень», да еще бани и бассейны, беседки и сады. И маршировали орды денщиков, и сотрясались армейские интендантства. Вообще Склокин мало различал во вверенных ему материальных ценностях свое и общественное и пользовался во весь немалый рост. Но одно. И ста мешков с полновесной конвертируемой деньгой и всех чудес света не достало бы, вздумай кто из вражеского стана подкупить зловредного генерала, и дорого бы стоила такая попытка тому, кто бы вздумал. Бить своих и «заимствовать» из казны Склокин допускал, но вот продавать своих – это уж, брат, дудки. Тут старый генерал был непреклонен, как могильный крест. И вообще видел лишь одно «белое-черное» и рассуждений не любил. И теперь вовсе не собирался только отбиваться от супостатов с Востока и Запада, а желал непременно тех супостатов истребить и в как можно большем количестве. У Склокина даже тени сомнения не возникало в жестких, солдафонских очах, что стоит воевать иначе. И только он имел шанс спасти из огня хоть что-нибудь.

Весь следующий день продолжалась катавасия. Делегации, ноты протеста, бесконечные совещания и кипучая деятельность в самых бессмысленных местах. Только в Генштабе было сравнительно тихо. Да и чего суетиться, когда у Склокина всегда боевая готовность номер один. Будущий генералиссимус уже принимал меры, близкие к крайним, не дожидаясь вручения ему диктаторского чина. Василицкий не стал осаживать генерала. Все равно в течение дня до Склокина никому не будет особенного дела. Пусть тренируется на новую роль.

И лишь ближе к вечеру Василицкий, зная, что и когда надо сказать, уговорил, наконец, Ермолова ехать в Огарево.

– Владимир Владимирович, на сегодня от вашего сидения все равно толку не будет. А когда карусель завертится, у вас и вовсе не выйдет времени на личные дела, – как бы невзначай сказал Василицкий, ему ли было не знать об истории с Шурой Прасоловым.

И Ермолов купился. Погрустнел, кивнул согласно. Велел подавать кортеж. И ровно в семь часов вечера выехал в Огарево. С собой неожиданно для всех увез и Альгвасилова. Видимо, собирался работать в ночь. Но Василицкого это обстоятельство не взволновало. Витя никак не мешал его планам, скорее наоборот, для заговорщиков мог оказаться полезен, никто из генералов с составлением официальных бумаг не дружил.

Ровно в восемь тридцать вечера Василицкий прибыл на засекреченную дачную базу, до назначенного времени оставалось еще девяносто минут. Генералы – народ пунктуальный, прибудут тютелька в тютельку, особенно Ладогин, тот даже на невинный вопрос «который час?» дает ответ с точностью до секундной стрелки своего хронометра. Пока же Василицкий затребовал к себе Данилу Егорыча и велел доставить записи с переговорами огаревской резиденции. За два часа с хвостиком ничего экстренного приключиться не могло, но Василицкий потому и занимал свое место, что не оставлял случаю ни лазейки, ни возможности. Мальвазеев включил аппаратуру и дешифратор, несколько пренебрежительно поведя плечом – перестраховочные затеи шефа иногда выходили обременительными. Вот и теперь вместо того, чтобы расслабиться слегка перед бессонной ночью, изволь сидеть и слушать, как отставной козы президент воркует со своими домашними. Да еще охрана доложила: со вчера прибыл этот «ближний» поп, а с ним еще какой-то кучерявый, тоже в рясе, в списках они были, пришлось впустить. И наверняка на записи одна душеспасительная блевотина с пустопорожними проповедями. Впрочем, ухмыльнулся про себя Данила Егорыч, у президента еще будет времечко для богонравных бесед, и очень много. Так что попы ему отныне самая подходящая компания.

Так и вышло. Занудный поп и времени другого не сыскал, как примотаться к Ермолову, чтоб, мол, послушал прибывшего с ним юродивого. Даже Василицкий малость поскучнел. Но раз решил, теперь ни за что не отступится, будет крутить эту тягомотину до конца. И Данила Егорыч приготовился считать с умным видом мух. Но только и вышло, что приготовился, как из мягко звучавшего динамика хлынуло такое, отчего скуку и нудьгу с лиц обоих слушателей как ветром высвистело. В один миг. Сначала думали, нарочный розыгрыш, потом запустили сначала, потом еще раз. Потом в безмолвии Василицкий повертел пальцем у виска, потом схватил себя за уши.

– Это что же такое будет, а, Данила Егорыч? – с сильно растерянным видом только и смог сказать генерал.

– Мамочки мои! – И это все, что в свою очередь нашел ответить Мальвазеев.

– Мамочки мои, мамочки мои! – как заведенный повторил за ним еще недавно уравновешенный Василицкий, и глаза его приобрели совершенно безумный оттенок. – И что я теперь воякам нашим скажу? Что скажу, а, Данила ты мой Егорыч?

– А ничего, товарищ генерал, – на автопилоте, с явным замедлением в речи, посоветовал Мальвазеев, – пущай коллеги ваши бравые сами слухают, вот как мы сейчас, и сами ополоумевают. Чтоб жизнь с сахаром не путали.

Скоро подъехали к крыльцу и черные, длинные лимузины, друг за дружкой с минимальным интервалом. Вот что значит воинская дисциплина, восхитился Василицкий, стараясь отвлечься хоть на какую ерунду. Приезжие прошли внутрь стройной колонной, по чину, однако маршал в этот раз пропустил генерала вперед. А за столом круглым вместо напутственной речи их ждал наскоро сервированный закусон с выпивкой, и лица заговорщиков от этого приняли несколько недоуменный вид.

– Никуда не поедем, – кратко сообщил им Василицкий и жестом пригласил садиться.

– Это еще почему? – первым вознегодовал ракетный маршал Полонезов, однако тут же и потянулся к рюмке, повинуясь условному рефлексу.

– Потому. Слушайте. – И не дожидаясь, пока званые гости усядутся, Василицкий включил запись. Все равно с первого раза не дойдет, если уж ему с Егорычем пришлось крутить трижды.

Прослушали целых восемь раз, с паузами и отдельными дополнительными повторениями, заодно уговорив бутылку водки с ледяной слезой. Пока Василицкому самому не надоело.

– Ну что, моравские братья, накрылось наше Огарево, – произнес он как факт.

И тут генерал армии Склокин, «старый дурень» и противотанковый еж, расстегнул мундир, вытер вспотевшую шею и лоб гигантским клетчатым платком и вдруг с облегчением вздохнул:

– Что же, Бог миловал меня, старика, – и плеснул себе еще рюмочку.

Это была новость так новость. Василицкий, право слово, не ожидал. Ведь только что мимо носа у «старого дурня» пронесли лавры Пиночета, а он и счастлив. С иной стороны, вынужденный думать по долгу службы о людях самое плохое, Василицкий был рад, что ошибался в старом генерале. Хотя боялся более всего именно его реакции на изменившиеся обстоятельства. Однако тут Ладогин, как всегда, немедленно взял корову за вымя:

– Выходит, один только Ермолов и может всех спасти. И только в том качестве, в котором он есть сейчас. И значит, смещать его нельзя ни в коем случае.

– Именно. Беда лишь в том, что Володя и оба этих полоумных богослова и понятия не имеют, что им делать. Письмо они, вишь, расшифровать не могут.

– Так ведь, блин! Мои да ваши шифровальщики… Да в пять минут!.. – влез тут же Полонезов.

– Господь с вами, товарищ маршал, какие шифровальщики? Это вам что, координаты вражеских целей? – перебил его не очень вежливо Василицкий. – Тут надо действовать тонко. Пусть длиннорясые сами землю роют, и уж они будут поспешать изо всех сил. А мы их, так сказать, поведем под нашим контролем. Мало ли что, уж очень с ненадежными материями имеем дело. Ждали мы чуда спасительного, так вот вам, пожалуйте, чудо. На то и Россия, чтоб чудеса… И я его, чудо то есть, принимаю. Вопрос один – насколько вы сподобитесь уверовать в эту потустороннюю, на первый взгляд, галиматью.

– Отчего же не поверить. На войне и не такое видали, – медленно, будто вспоминая что-то, произнес Склокин. – И если это кровушку солдатскую сбережет, то пусть хоть черт, хоть ангел.

– Эх ты, о солдатиках вспомнил, – не удержался от каверзного слова Полонезов. – Не твои ли чистопогонные в поте лица грыжу надорвали, когда дачку на Николиной Горе возводили?

– То пот, его не жалко. А то кровь. Это же понимать надо, – сурово оборвал его генерал армии Склокин.

Глава 10

Город золота

Будь славен ты, град златой, под чистым небом Босфора, купающийся в волнах из лазури и света! Затаившийся на краю Византий, ныне центр вселенной. Некогда божественным Константином возрожденный в честь имени его. Оплот мудрости правой веры, сердце мира, Христов святой престол, завещанный императором Феодосием сыну своему Аркадию. Константинополь.

Царство пурпура и шелка, порфира и благовоний. И золота, золота, золота! Столько золота, сколько может нести на себе лик земли, и еще столько, и еще великое множество раз. И царские покои, и дворец Константина, и церкви, и сады, и даже самые захудалые харчевни заметены золотой пылью. Она бьет в глаза, щекочет ноздри, дразнит роскошью и, как солнечный диск, принадлежит всем. Он, Бен-Амин из Туделы, скромный странник на путях господних, влюбился в град златой с первого взгляда. А повидал и грозные улицы Толедо, и великолепие Гранады, и ученость Кордовы, и строгое величие Коринфа и Афин. А вот влюбился здесь и остался, хорошо бы навсегда. Он мастер на все руки, Бен-Амин из Туделы, а более всего умелый ювелир, и где же быть ему еще, как не подле золота? Безмерного, поправшего хороший вкус, бьющего через край, в шелках и излишестве – золота! И даже главные ворота города носят название Золотые, и главный покой божественного императора Алексея именуется не иначе как «золотой триклиний».

И за десять лет он, небогатый странник-иудей, сумел и завоевать ответную любовь, и покорить Константинополь. Конечно, ему, инородцу и иноверцу, путь к верховным, придворным и чиновным должностям был закрыт. Не мог стать Бен-Амин доместиком-охранником (да и не почитал он оружия) и сделаться протостратором, служителем при царских особах ему тоже выпало запретным. Год-другой проходил он в драгоманах-толмачах при комесе, управлявшим казной, а после уж добился и признания своего подлинного таланта золотых дел мастера. И это несмотря на то, что полон был град несравненных умельцев, со всех концов мира прибывших к императорскому престолу, хранителей вековых секретов и хитростей своего ремесла. А только всем им оказалось куда как далеко до странника из Туделы. Потому что Бен-Амин только один ведал не хитрости и не секреты, а настоящие тайны и сущности благородных камней и металлов. И род свой вел от тех древних строителей и чеканщиков, венчавших золотом Иерусалимский храм, кто заставлял без тесла и топора ложиться огромные камни как бы сами собой, кто под молитвенные песни голыми руками свивал священные орнаменты, кто ваял скрытые статуи золотых серафимов. А в бытность свою при Кастильском дворе старый и мудрый Ицхак, тоже придворный ювелир и знаток «тропы имен», научил молодого тогда Бен-Амина и страшным, непроизносимым тайнам высокой каббалы. Правда, и завещал не употреблять священное знание без прямой нужды.

И он, Бен-Амин из Туделы, обходился и так. Руки его пели за работой, и золото пело вместе с ними. Кто лучше него может сковать ажурные цепи? Кто точнее огранить сложный и трудный камень? А женские ожерелья, для самой императрицы Евдокии и принцессы Анны, ради красоты которой он, почти уже клонящийся к старости, готов был трудиться и задаром.

Он нашел здесь дом, и какой дом! Его новая вилла с многоярусными террасами и восточными садами, у самого берега Пропонтиды, не уступала теперь в роскоши домам и многих потомственных богачей, и вот недавно сам великий дука-адмирал ответил из носилок на его поклон. Да и Бен-Амин тоже уж позабыл, когда ходил он пеший по улицам Константинополя. Разве что от Дворца правосудия до «пурпурной палаты», чтобы раз в году, следуя традиции, получить из рук самой императрицы как великую милость алую, затканную золотом одежду.

Его вознесение свершилось, когда на место неугодного народу Византии Третьего императора Никифора заступил блистательный Алексей из рода Комнинов и тем прекратил смуту и навсегда отодвинул от трона потомков Македонской династии. И к его двору, непомерному в чванной роскоши утверждающей себя новой власти, очень кстати пришелся невиданный иудейский мастер. Только на императорскую семью, с ее Августами и Цезарями, младшими братьями и родственниками, на управителя-севастократора тратил свое умение придворный ювелир, и щедрость их вознаграждения не знала границ. Здесь, в граде Константина, разбогатев, вскоре он и женился на дочери богатого еврея-купца, ввозившего корабельный лес для императорского флота. Мариам, нежная и кроткая, несколько робкая для жены столь приближенного ко двору человека, прожила, однако, с ним недолго. И умерла в муках, оставив Бен-Амину в поминальное утешение единственного сына, Ионафана. Теперь мальчику было уже почти шесть лет, и он служил настоящей отрадой и надеждой своему отцу.

А в остальном придворный ювелир Бен-Амин из Туделы вполне чувствовал себя счастливым. Вот и переделка сада по новой моде стоила ему недешево, но уж он мог позволить себе расход и утереть нос соседям. Впрочем, от перестройки сам Бен-Амин видел мало толку. Помпезные беседки и колоннады, фонтаны и скамьи – все было из драгоценного порфира и белоснежного мрамора, с позолотой и серебром, словно в персидской сказке, но громоздко, неудобно и совершенно непригодно для практического использования. Однако положение его требовало жертвы, и Бен-Амин не поскупился на ненужные украшения. Тем более что некая потаенная печать на его сердце требовала отвлечения от греха опасного любопытства.

А случилось так, что, может, всего-то год тому назад, вряд ли более, прекрасная принцесса Анна, луноликий философ в женской юбке, возжелала себе парадный убор для приема высочайшего посольства от германского императора. Ожидались и папские легаты, и епископ Кремоны, знатный ритор и теолог, и принцессе непременно хотелось поразить их взоры непревзойденной роскошью наряда, а слух – высоким красноречием богословского спора.

Тогда по императорскому приказу и были вытребованы из подземных сокровищниц самые чистые драгоценные камни и самые крупные жемчуга. В мастерскую Бен-Амину несли их царские гонцы целыми горстями, а он, не доверяя в таком щепетильном деле подручным, самолично отбирал их по размеру и качеству. Бен-Амин трудился не покладая рук, а сынишка его Ионафан, любопытный, как все избалованные дети без материнского присмотра, крутился возле крытого голубым шелком стола, всматривался в игру камней. И иногда хватал то один, то другой, подносил к тонкому личику, щуря глаза, ловил искры света в их драгоценных гранях. Бен-Амин ему позволял, зная, что сынок его, несмотря на совсем еще детский возраст, ничего не затеряет и не заберет с собой, потому что пока не понимает их ценности, а для игр у него имеются превосходные и куда большие размерами кусочки разноцветного хрусталя.

В тот роковой для всех день императорский ювелир Бен-Амин из Туделы так увлекся составлением подбора для головного ожерелья, что на некоторое время совсем выпустил Ионафана из виду. И обернулся только на пронзительный, полный испуга и боли, крик своего мальчика. Сынишка Ионафан крутился на месте волчком, прижав накрепко ладошки к глазам, и верещал, как ушибленный щенок. Бен-Амин вскочил из-за рабочего стола, подхватил на руки мальчика, попытался успокоить. Долго старался, шептал на ушко древние заклятия от дурного сглаза, щелкал пальцами, укачивал, как младенца, и наконец Ионафан перестал кричать и плакать и позволил отцу отнять его маленькие ладони от лица. Ничего страшного не было. Вообще ничего не было. Просто детская заплаканная мордочка, несколько грязноватая от беспрестанной беготни и слез, и только. И тогда Бен-Амин, перепуганный отец, стал спрашивать. И тогда сынишка показал на закатившийся в угол яркий зеленый камень. По виду – изумруд из северных стран. Ионафан пожаловался на свою игрушку:

– Кусается! – и чуть было опять не заревел.

– Кто кусается, мой янике? Разве этот зеленый камешек – злая собака? Он даже не твоя ручная белка Пина. Он не может кусаться, – успокоительно и нежно сказал Бен-Амин.

– Кусается! Кусается! – снова пожаловался мальчик и пояснил: – Он ужалил меня в глазки! Было больно! Нет, очень страшно! И-и-и!

И сынишка Ионафан заплакал, прижавшись к отцовскому плечу. Бен-Амин утешал его как мог. А после, когда мальчик совсем пришел в себя, кликнул нянек и приказал увести малыша и дать ему немного теплого разбавленного вина. И отвести в сады – поиграть возле купальни, только ни в коем случае не выводить на солнце.

А потом Бен-Амин поднял кусачий камень, с некоторой усмешкой про себя полагая, что мальчика мог напугать и обеспокоить собранный в камне дневной свет. Тогда этот изумруд должен быть непременно очень чистой воды, чтобы обладать при округлой форме такой способностью испускать и преломлять лучи. И императорский ювелир укрепил камень в тисках, чтобы исследовать его ценность.

С той поры закончилась спокойная жизнь императорского ювелира, Бен-Амина из Туделы. Конечно, камень он утаил. Опасно было помещать его на челе прекрасной принцессы Анны. Но и отказать камню от дома он не смог. Бен-Амин не только слышал от старого Ицхака о таких чудесах, а даже ведал необходимые формулы заклятий для их воплощения. Но до знакомства с изумрудным глазом не верил, что какому-нибудь человеческому существу под силу их осуществление. При помощи правильно подобранных священных слов и чисел, согласно учению, преподанному ему Ицхаком, смертный мог взять власть над существом иного мира. И вызвать небесного ангела, но вероятней всего, нечистого демона. И заключить его в темницу природной вещи. И заставить служить себе. Так гласила мудрость, и сам Бен-Амин знал лично некоторых последователей учения, которые пытались заклясть и уловить таким образом хоть самого захудалого духа. А старый Ицхак над ними и вовсе насмеялся, сказав, что подлинную силу мудрец не станет использовать для корысти и забавы и что Бог не являет свои чудеса без нужды. Неопытный в богословии Бен-Амин тогда не понял учителя и переспросил:

– Еще бы, Господь наш раздает свои чудеса только согласно своей воле и прихоти?

А старый Ицхак рассердился на него и прикрикнул сурово:

– Я не сказал – по своей воле! Я сказал – без нужды! И требовать от Бога праздного чуда – это великий грех!

И с той поры Бен-Амину даже не приходило на ум использовать заповедные знания для повседневных дел. Он обходился собственными руками и головой, не прибегая к вмешательству тех сил, о помощи которых мог бы пожалеть. Но знания никуда не делись и были при нем, соблазняя своим бесполезным присутствием и все же изредка подстрекая Бен-Амина употребить их на что-нибудь, хоть на самую малость. Вот же решился неведомый ему человек, и приручил духа, и посадил в изумрудную тюрьму, и укротил, и наверное заставил себя слушаться. Насколько страшен камень и злобен в нем демон – придворный ювелир понимал хорошо, но не боялся. Как раз против таких вещей и заключенных в них сущностей и готовил его учитель «тропы имен». Бен-Амину порой до щекочущего нетерпения хотелось испытать себя и соперничать с тем незнакомым ему колдуном, победившим злой дух. Но он сдерживал свои порывы, потому что в таком поединке не было нужды, и камень, тихо спящий в его доме на шелковой подушечке, оставался безвреден в мудрых руках. К тому же Бен-Амин говорил себе, что любой волхв, пожелавший подчинить изумрудный глаз, должен понимать, чего стоят его услуги. И что плата за них возьмется отнюдь не словами и начертанными Божественными формулами. А кровью и жизнью, даже за пустяк.

Так он промаялся подле камня еще один год. И зудящее желание испробовать его силу постепенно стало ослабевать. Пока однажды Господу не вышло угодным поставить на пути придворного ювелира уже настоящее испытание.

Это случилось весной, накануне Святой Пасхальной недели, которую собирались праздновать иудейские общины, а вслед за ними и православный мир Византии. И по этому поводу Бен-Амину приказано было подновить золотых, рычащих грозным голосом механических львов подле императорского трона и добавить еще нескольких драгоценных птичек, поющих при помощи журчащей в них воды, на золотое дерево. Принцесса Анна сама, своей прекрасной рукой нарисовала для ювелира несколько эскизов.

Когда птички были совсем готовы, их оставалось только поместить на нужные ветки, и работа его на том бы и закончилась. Но с вечера, после захода солнца, как раз начиналась суббота, и трудиться запрещалось иудейским законом, который Бен-Амин не мог преступить. Потому придворный ювелир поспешил во дворец и испросил любезно у протовестария Епифана, распорядителя придворных церемоний, дозволения установить своих птичек, не дожидаясь выхода императора в ночные покои. Епифан, довольно часто получавший от ювелира мзду за различные услуги, благосклонно согласился. Все равно божественный Алексей затеял долгий государственный совет с приближенными чиновниками, и никому не станет дела до того, что Бен-Амин копается у трона со своими птичками. Так и поступили. Епифан отвел придворного ювелира в парадную залу, приказал не шуметь и удалился по собственным делам.

Бен-Амин, почти не думая о том, что делают его руки, насаживал одну птичку за другой, аккуратно устанавливал механизм для пения. А уши помимо его воли слышали все, что доносилось, отражаясь от необъятных дворцовых сводов, из-за чуть приоткрытых дверей палаты для совещаний, и особенно разгневанный и растерянный голос самого императора Алексея. Монарх жаловался и упрекал, негодовал и скорбел. И виной тому был дальний сосед, северное княжество Киевское. Нет никакого покоя от этих русичей! И сила их растет прямо на глазах! Еще вчера этот ничтожнейший Ярослав сватал свою дикарку дочь за короля франков, а ныне его внук пошел войной на земли Фракии, исконное владение Византии, разорил их и вывел много людей в рабство. Нет, погибель вечному царству Константина придет не из Рима! Она явится в облике неотесанных северных князей и их дурно пахнущих смердов, не знающих изящества цивилизации, едва говорящих по-гречески, новокрещенных язычников, пьющих варварский напиток из меда пополам с бычьей кровью. И все здесь, в граде золотом, будет попрано их грязной пяткой. И кто некогда думал, что этих северных дикарей возможно приручить и приобщить к жизни империи, пусть вспомнит бешеного Ольгерда, с неслыханной наглостью прибившего свой грубый щит к вратам священного города. И пусть вспомнит, как варвары разрушили Рим. Их много, и они жадны и сильны, и хоть именуют себя православными христианами и отсылают богатые дары Патриарху, а сами блудят в своих землях, безбожно сквернословят и поднимают руку на собственных братьев. И теперь этот презренный Владимир, новый Киевский князь, счел себя равным императору и даже принял дедовское имя Мономах. Если и далее так пойдет, то в один прекрасный день этот вонючий северный князь заявит свои права и на престол Константина.

Еще долго жаловался и упрекал император за то, что не может сейчас воевать с диким соседом, и что погибель придет с севера, и что рано или поздно смутное Киевское княжество пожрет его прекрасную Византию. Император сильно преувеличивал настоящее, но нельзя сказать, что угрозу будущего он сильно преуменьшал. Бен-Амину сделалось тревожно. Нет, совсем не хотел он, чтобы сияющий золотом град Константина заняли для себя северные варвары. И может, это не случится при нем и при его сыне. Но сотни иудеев, нашедшие здесь приют, рано или поздно его лишатся. И жаль было города, такого несравненно прекрасного, в который Бен-Амин был влюблен как в женщину. И что с того, что на его век хватит?! Придворный ювелир желал, чтобы Константинополь стоял вечно, и вечно рычали львы у трона базилевса, и вечно пели золотые птички, сделанные искусными руками, и сбегали пышные в зелени террасы к берегам Пропонтиды. И тут, поколебавшись лишь мгновение, Бен-Амин решился.

Нет, конечно же, не существовало такого условия, когда он мог бы напрямую обратиться к императору. Но вот направить послание принцессе Анне с просьбой об аудиенции – да, это было возможно. Тот же царедворец Епифан за небольшой кошель золотых монет и выступит посредником в деле.

Принцессе, слишком нежной и тонкой, Бен-Амин, однако, не стал излагать все свои намерения, а только предложил через нее помощь для императора в киевском затруднении. Уверил, что имеет сказать некий секрет, который, возможно, и предотвратит будущую угрозу и вернет ее отцу покой. Принцесса Анна, почуяв женской интуицией правду в словах ювелира, немного подумала и пообещала устроить так, чтобы отец принял его в своих ночных покоях.

Разговор его с императором произошел, как и хотел того Бен-Амин, наедине, в тишине спальной палаты, душной от благовоний. Император возлежал на царском ложе, и пространство возле него было освещено двумя масляными лампами тонкой восточной работы. Ювелир, как и требовал того дворцовый этикет, упал перед базилевсом ниц и так пребывал до тех пор, пока император не позволил ему подняться с ковров.

– Говори! – повелел ему Алексей, первый император династии Комнинов.

И Бен-Амин торопливо, но очень связно и складно поведал императору об изумрудном камне и его предназначении, умолчав благоразумно о том обстоятельстве, как, собственно, чудесный глаз духа попал в его руки.

– Покажи! – повелел опять император, выслушав до конца.

Ювелир повиновался. Хотя и осмелился предупредить своего повелителя об опасности. Но император смотрел недолго. Чуть только камень начал являть свою сущность, Алексей отмахнулся от него прочь.

– Убери. Я верю тебе, – холодным голосом приказал он. – И ты, еврей, иди. И исполни, что задумал. Потом дашь мне знать через мою дочь.

И придворный ювелир, Бен-Амин из Туделы, поспешно покинул царский покой. А у себя дома не мешкая приступил к важной и тайной работе. Много золота нужно было ему, и самого лучшего качества. И взял он из казны и яхонты желтые, и яхонты лазоревые, и лалы, и жемчуга. И выбрал прекраснейшие из них.

И на крохотной наковальне стучал он молоточками, и раздувал помощник Нафан мехи для горна, и тянулась золотая проволока и свивалась в тонкий узор. Всего восемь частей, как восемь наиглавнейших запрещающих заповедей, восемь пластин самой новейшей работы, а кое в чем и единственно изобретенной мастером, неподражаемой и совершенной в красоте. Посреди каждого куска – Соломонова печать для надежности охранения изумрудного глаза, арабские розетки с округлыми нежными лепестками, от сторонних демонов, изящные грушевидные гнезда для самоцветов. И на каждой пластине кайма из северных глаголей, на всякий случай заклятая, – против тамошних идолов. На одной из пластин, однако, ювелир Бен-Амин пустил кайму посолонь, ни за чем, а просто как опознавательный знак, на непредвиденный случай. А прежде чем крепить драгоценные камни и жемчуга, соединил все части воедино. И вышла золотая шапка богатого царского наряда, однако коническая, а не полукруглая, и каждая пластина ее могла при изобретенном им сочленении двигаться свободно, а значит, и изумрудный глаз мог дышать и жить. И верх шапки оставался пустой, и восемь лепестков создавали отверстие, через которое заключенный в неволе дух мог вытравлять из себя лишнюю злобу. Конечно, на голове такая шапка сидеть будет неудобно и натирать кожу, но ради ее красоты и величия ни один правитель не откажется потерпеть ее дурной нрав. Поистине, до сих пор никто еще не создавал ничего равного шедевру царского ювелира из Туделы. И сам он не столько заботился об удобствах носки головного убора, сколько об уютном доме для своего изумрудного камня.

Но вот за две луны работа была наконец завершена, тигли погашены, полировочные кожи и инструмент убраны в ящик, и последним в свое гнездо опустился под умелой рукой изумрудный глаз. И мигнул ювелиру, что мол, доволен. Теперь перед Бен-Амином стояла самая опасная и трудноисполнимая задача. Ее он отложил на следующий вечер, до звездной ночи, чтобы и силы двух созвездий, эгрегоров-Близнецов и атакующего небесного Скорпиона, были ему в помощь. И когда стемнело до нужной степени прозрачности, Бен-Амин, взяв священную книгу, светильник и тайный знак Давидовой звезды, направился в наиболее отдаленную из беседок своего роскошного сада. Мраморное это сооружение было самым громоздким и, на придирчивый взгляд ювелира, самым безобразным. Потому выходило его не жаль. Ведь заклятие духа по всем правилам могло сопровождаться чувствительными разрушениями и мало ли еще какими непредвиденными, роковыми обстоятельствами. И риск для жизни самого волхва присутствовал тоже. Но Бен-Амин готовил себя к настоящей борьбе, словно гладиатор в цирке, и не намеревался уступать, даже если речь шла о столь высокой цене.

Опустив шапку на мраморную скамью, Бен-Амин зажег священную менору-подсвечник и приступил к изумрудному глазу. Дух немедленно откликнулся, будто только и ждал его прихода. И соперничество двух сил, мудрой и бессмертной, началось. Но лишь только открылись врата и встретились они лицом к лицу, как Бен-Амин тут же понял, что втравился в предприятие куда более жуткое и грозное, чем он до того предполагал. Напрягая все знания и с трудом преодолевая страх, шептал он самые ужасные формулы и самые запретные магические числа. И чем далее шел он вперед за духом, тем более знал, что не выйти ему живым, если только не будет на то согласия демона камня. Ювелир и теперь не убоялся смерти. Но если погибнет на полпути он, Бен-Амин, не закончив своего труда, то не свершится и сокровенного смысла в его погибели. Дух разгневанно извергал громы, как зимний ураган над открытым морем, но, кажется, был согласен на жертву и обмен. И Бен-Амин, не мешкая, в ослеплении поединка, предложил в мысленном слове демону камня взять взамен своей жизни все, что тот пожелает. Свирепый дух полыхнул ледяным пламенем в самое сердце Бен-Амина и разжал свои смертоносные тиски. Он был согласен. И придворный ювелир, оставив врата открытыми, снова вышел на свет божий, чтобы убедиться в выкупе и после уж потребовать свою часть сделки. И тут же увидел, что дворец его, дальний угол, выходящий в сад, объят голубым пламенем. Значит, ему придется отдать духу свой дом взамен того, который Бен-Амин построил своими руками для камня. И ему стало легко и не жаль. И невелика была цена. Пока обрадованный слишком ранним облегчением придворный ювелир не понял, какая именно часть дома полыхает в огне. И со страшным, рвущим горло и душу воплем, бросился Бен-Амин к своему дворцу. Горело в детских покоях, так сильно и безнадежно, что, еще не видя собственными глазами этой картины, Бен-Амин уже знал – его единственный сын мертв. Его янике, отрада его дней, услада его глаз, самая великая драгоценность его жизни.

Ослепленный в безумии, отец маленького Ионафана метался вокруг дворца, его еле удалось сдержать четверым дюжим прислужникам, чтобы не бросился он от отчаяния в огонь. И только когда рухнула расплавившаяся медная крыша левого крыла дома, тогда с воплем, подобным стенанию грешника перед концом света, совершенно седой старик, бывший некогда счастливым и могущественным ювелиром императора, упал тяжко на покрытую золой и грязной водой землю. И рвал свою пышную бороду, и посыпал пеплом главу, и проклинал кого-то неведомого, и грозил, и рыдал, как Иов на гноище.

А когда уцелевшая в пожаре дворня и прибывшие городские стражники попытались увести обезумевшего старика в спокойную часть дома, он сбежал от них с невиданной прытью, и никто не сумел его догнать и вернуть назад.

Не видя ничего вокруг, устремляясь вперед в бешеном движении, совсем ему не по летам, Бен-Амин достиг вскоре дальней, страшной беседки. Врата все еще были разверсты, и дух ждал его, спокойный и довольный, готовый к приказаниям. Бен-Амин сперва захотел поднять на него руку, но тут же и догадался, что бессмертному духу так не отомстить, и пусть тогда демон исполнит его волю не сразу, а сначала измучается в рабстве и тоске. Потерявший в ужасе бескрайнего горя за час добрую половину своей жизни, Бен-Амин уже плохо соображал и отчего-то обрушил весь свой гнев нет чтобы на собственную самонадеянную глупость, а на ни в чем не повинного, далекого северного князя, для которого ковал заклятую шапку. Пусть и ему, пусть и его род… Тот, второй, что придет за ним… Пусть тоже платит цену самым величайшим сокровищем, каким будет владеть на момент исполнения проклятия. И Бен-Амин произнес полную формулу приказа, подробно во всех ее частях, чтобы дух ни в один момент повеления не усомнился и исполнил все в точности.

А наутро, собрав пепел Ионафана, тот, что можно было еще опознать, и повязав его в тряпице вокруг чресел, седой старик трясущимися руками взял ларец и в нем шапку и отправился на золотых носилках в императорский дворец. Мутные голубые глаза его, полные безумия и волчьей злобы, люто смотрели из-под белых, густых бровей.

Глава 11

Ищите и обрящете

Смеркалось быстро. Только что сквозь пасмурную дымку еще можно было различить вокруг неглубокие сугробы молодого, раннего снега, а вот теперь Базанов старался не поскользнуться на едва заметной дорожке, ведущей к воротам монастыря.

У входа было светло от электрических фонарей, самых наиобычных, которые, однако, горели здесь как-то благочестиво. У входа имелась и охрана. Дюжие, но скромно-приветливые ребята, проверили Базанова по списку, а после сличили паспорт. Андрей Николаевич для убедительности показал им и солидную синюю папку с серебряной надписью «Внешторгбанк», подаренную ему корпоративными «дедами-морозами» на прошлый Новый год. Но его впустили бы и без папки. Зато теперь правдоподобной выглядела легенда, будто бы он прибыл к отцу Сосипатию по государственному делу. А впрочем, разве было иначе? Разве не самым неотложным и государственным было его дело? И разве только в безумии своем министерский служащий Базанов направил стопы свои в патриарший монастырь, чтобы донести туда весть о грядущем конце православной Руси?

В приделе, или келье, Базанов не знал, как правильно назвать помещение, куда его провели, сильно пахло чем-то приятным. Наверное, ладаном, вспомнил Андрей Николаевич знакомое слово. Там его провожатый, молодой монашек, а может, и просто послушник, в общем, некто, состоящий здесь на побегушках, попросил Базанова обождать. Андрей Николаевич и присел в уголке. На самый тривиальный присутственный стул, каких множество имеется в судах и общественных библиотеках. И никаких тебе деревянных скамеек или лавок, темных от времени и обтиравших их одежды. А просто серое дерматиновое седалище на алюминиевых шатких ножках. Кроме Базанова тут дожидались и другие посетители. Некий благоухающий одеколоном тип, по виду недавно разбогатевший коммерсант, мерял приемную нервными шажками, вздыхал и с подчеркнутым неудовольствием поглядывал на часы. Однако украдкой бросал при этом быстрые взгляды и на окружающих – замечают ли те драгоценный золотой блеск его времяуказательного прибора, и кажется, был доволен, если ловил завистливый интерес. А поскольку одного лишь Базанова сверкающий хронометр не занимал вовсе, то к нему и обратился за сочувствием надушенный господин.

– И не говорите, – без предисловий сказал тип Базанову, хотя Андрей Николаевич перед тем не произнес ни единого слова. – И не говорите! Все же святые отцы пунктуальностью не отличаются. Битый час кручусь, и хоть бы хны. Коли сказано в шестнадцать ноль-ноль, так и будь любезен в шестнадцать ноль-ноль. А то – «не изволили еще прибыть» и «вот-вот будут». Жду, а чего жду? И ведь дважды созвонился, и семь раз переспросил. И который раз уж так.

Базанов рассеянно кивнул в ответ, лишь бы тип отстал, сам он готов был ожидать сколько угодно и даже нервничал от того, что время пройдет быстро. И ему придется говорить и произнести вслух перед сторонним человеком гложущую его тайну. Но «душистый» тип понял его по-своему, как приглашение к общей беседе, и поинтересовался несколько свысока:

– А вас из банка прислали? – Видно, заметил и папку, и неказистое драповое пальто в елочку, и видавшие виды зимние ботинки на меху. И наверное, счел Базанова за мелкого посыльного.

– Нет, не из банка, – машинально ответил типу Андрей Николаевич и переложил папку надписью вниз. – Я из министерства. – И не стал уточнять, из какого именно.

– Да ну! А случайно, не из налогового? – живо засуетился тип, сверкнув маленькими глазками на Базанова.

– Нет, из финансового, – все так же равнодушно пояснил Андрей Николаевич.

– Лихо! – с уважением произнес тип и стал расспрашивать далее: – А чем, скажите, пожалуйста, коли это не секрет, вы занимаетесь?

– Никакой не секрет, – хмуро ответил надоеде Андрей Николаевич. – Пенсионными фондами занимаюсь.

– И в какой должности? – снова пристал надушенный, подошел поближе.

– В должности начальника отдела, – скучно ответил ему Базанов.

Тут Базанова и позвали. Давешний служка, что провожал его в общую приемную.

– Погодите, погодите, – ухватил за рукав пальто приставучий тип. – Вот, возьмите, вдруг пригодится, – и сунул Базанову глянцевую визитную карточку, посмотрел выжидающе: – Я – вам, вы – мне. Вдруг.

И Андрею Николаевичу, чтобы не показаться невежливым, пришлось протянуть в ответ собственную визитку. Надушенный ухватисто цапнул скромный, без выкрутасов, кусочек картона. И наконец отстал. А Базанов поспешил вслед за монашком-проводником. На ходу взглянул на то, что дал ему в руки парфюмерный типчик. Придыхайло, Лавр Галактионович. Прочитав, Базанов поперхнулся. Ну и имечко! Название фирмы, где этот самый Лавр Галактионович генерально директорствовал, ничего Базанову не говорило. ОАО «Антей», адрес указан в Денежном переулке. Впрочем, от человека с такими манерами и фамилией, не говоря уж об имени и отчестве, можно было ожидать подобного пафосного названия, и адрес тоже был подходящим. Базанов, однако, спрятал загогулистую визитку в карман и тотчас о ней позабыл.

Отец Сосипатий ожидал его в кабинете, не кабинете – в боковой комнатушке, оснащенной, тем не менее, достаточно передовой оргтехникой в виде компьютера и внушительных размеров копировального аппарата. Наличествовали здесь и стол со стульями, и даже игривого вида этажерка с бумагами. Однако и образа святых угодников висели по стенам. Не зная, что ему делать, Базанов в некоторой смущенной растерянности поклонился и перекрестился неловко и ошибочно, слева направо. Но отец Сосипатий только улыбнулся.

– Вот, вам просили передать. – Базанов положил на угол стола папку с бумагами. И более уж не знал, что говорить дальше.

– Да вы присядьте, молодой человек, – совсем светским тоном пригласил его отец Сосипатий и снова улыбнулся.

Базанов присел на ближайший к нему стул и, несколько ободренный, отважился теперь рассмотреть и самого священнослужителя. Против ожидания отец Сосипатий вовсе не выглядел елейно-пройдошливым торговцем опиумом для народа, и в то же время совсем не было в нем надменной глумливости высокопоставленного пастыря душ. На Андрея Николаевича смотрели из-под черного клобука доброжелательные, смешливые карие глаза, чуть подернутые старческими, мутными жилками. Окладистая, пегая от седины, борода прятала излишнюю веселость улыбки. И вообще, отец Сосипатий производил выгодное впечатление живчика и бузотера, ради сана привыкшего смирять чрезмерную экспрессивность натуры. Вовсе не чувствовалось в нем никакой алтарной величавости или глубокомысленной мудрости, рядом с которой непосвященный вынужденно представлял бы себя полным дураком. Но круглое, с увядающим румянцем лицо этого чиновного архиерея сияло как будто самой сокровенной радостью жизни и оттого казалось умным и располагающим к доверию. Базанову тотчас стало ясно, отчего именно отцу Сосипатию поручают общаться по церковным делам с мирскими начальниками и организациями. Но вот подходит ли он для откровений Андрея Николаевича? Подходит. Тут же и ответил себе Базанов. Такого трудно удивить, но и обмануть тоже трудно.

– Меня зовут Базанов Андрей Николаевич, – представился он и выжидательно посмотрел на веселого архиерея.

– Вот и чудно. Андрей Николаевич – имя приятное. А меня называйте отец Сосипатий. Да вы знаете, наверное? – с хитринкой спросил его преподобный.

– Знаю, да, – подтвердил Базанов и, чтобы не тянуть резину, выложил все сразу: – Я к вам по поводу конца света.

Получилось глупо, но веселый священник отчего-то не засмеялся. Напротив, сделался вдруг серьезен и даже печален.

– Да, это вопрос важный, несомненно, – сказал преподобный и пригладил бороду. – И вы полагаете, что скоро грядет День Страшного суда?

Это все вдруг стало напоминать Базанову беседу в отделении психиатрической помощи, – видимо, Муха сообщил о нем неверно, а отец Сосипатий ничего не понял.

– Да нет же, нет. При чем здесь Страшный суд?! И не конец света вовсе, то есть чтобы для всех разом. А только… – Базанов не стал тратиться на сбивчивые разъяснения, сразу протянул из кармана преподобному отцу Сосипатию список с «глупого письма». – Да вы прочтите! Прочтите, тогда и разговор меж нами выйдет иной!

Преподобный взял бумагу, половину обычного, стандартного листа, порылся где-то в недрах своего многослойного одеяния, извлек футляр, а из футляра пребанальнейшие очки для дальнозорких. И приступил к чтению.

– Откуда это у вас, Андрей Николаевич? – закончив, спросил отец Сосипатий странным, глухим голосом. От его давешней веселости теперь не осталось даже следа.

И Базанов торопливо стал пересказывать события последней недели. Его уже мало заботило собственное реноме – насколько безумным выглядел он и все его повествование. Андрей Николаевич старался только изложить факты с наибольшей подробностью и не упустить ни одного, а там уж пускай отец Сосипатий сам определит, какая от него нужна помощь – врачебная или Божья. Скоро Базанов и закончил свой монолог вполне традиционным вопросом:

– И что вы на это скажете, ваше преосвященство, то есть святой отец?

Но его преосвященство святой отец не сказал почти ничего. Только одно короткое слово:

– Подождите! – И с несколько чрезмерной для архиерея поспешностью вышел вон, прихватив с собой, однако, и копию с «глупого письма».

Базанов остался ждать. То ли у моря погоды, то ли вчерашний день. Сначала отвлекался на мелочи, разглядывал образа, потом взял с этажерки тоненькую книжку, предлагавшую паломникам туры по святым местам, стал читать от нечего делать.

Тем временем отец Сосипатий колобком катился по коридорам, словно пузатенькая шхуна под парусом шуршащей рясы, и так докатился до владений отца Пантелея, сухонького и строгого в словах старичка, ведавшего в Патриархии сотворенными чудесами и канонизацией благолепных душ, оные чудеса совершивших. Собственного начальства отца Сосипатия на месте сей день не было, но это и не представлялось важным. Переговоры вышли бурными.

– Выходит, слухи-то, что переданы якобы в послании от Дмитрия Толмача, и не слухи были вовсе? – взволнованно вопросил отец Сосипатий после совместного прочтения копии, списанной безалаберной рукой Базанова с «глупого письма».

– Вы еще, преподобный, и Белый Клобук помяните! Тоже от Толмача осталось. И тоже правда, по-вашему? – низким, пронзительным голосом, чуть ли и не гневно, оборвал его отец Пантелей. Но гневался более, чтобы отсрочить признание очевидного факта и грядущие за ним смуты и многие неприятности.

– А хоть бы и Белый Клобук! И не мне! Не мне вам поминать, сколько чудес и явлений божественных от нас в веках кануло! А ежели и Святое Писание по архивным бумажкам сверять, так от него и вовсе камня на камне не останется!

– Что вы меня агитируете? Словно воинствующий атеист на митинге! – поперхнулся возмущенным хрипом старенький отец Пантелей. – Я уж повидал, да, повидал за долгую жизнь! Чего вам и не снилось. И Матронушкины целебные избавления, и пророчества о грядущем. А вы меня Белым Клобуком страшите!

Дело же, щекотливое в упоминании и ставшее в церковно-славянских кругах своеобразным жупелом для насмешников и сказителей, однако, совсем не было простым. А в чем-то получалось и сродни вдруг возникшей истории с шапкой. Тоже полное сомнительных слухов и сплетен, оно витало в соборном воздухе легендой. Якобы о том, что ставленный еще божественным императором Константином папа Римский, его святейшество Сильвестр, и получил от него при восшествии на престол апостола Петра некий Белый Клобук для головного своего убора. И Клобук тот обладал чудодейственной силой. И лишь покрытый им понтифик мог служить истинным пастырем верующих, сообщаясь одновременно с двумя мирами – небесным и земным. Только Клобук Белый сгинул вскоре после раскола Востока и Запада, и вроде бы последнее слово осталось за православной Византией. А уж оттуда бесценный убор, непонятно отчего и для чего, и был передан в свое время архиепископу Новгородскому Василию от самого патриарха Филофея. С тех пор о Белом Клобуке не имелось более ни слуху ни духу. Одна сказка и осталась.

– Сказка и осталась, – подтвердил преподобный Сосипатий. – А шапка – вот она. И каждый посмотреть может. Кто желает, конечно. Вот сей отрок и заглянул и едва разума не лишился. И не вы ли мне твердили сами, что ожидаете некой беды со дня на день? И знамения вам были и сны?

– Были, – хмуро согласился отец Пантелей и заскрипел всеми старыми своими косточками и суставами, стиснул пальцы рук, засучил худыми ногами по деревянному полу. – Только не ждал я, что так скоро.

– Ну, нас с вами об том не спрашивали. Спасибо, хоть сверху весточку подали, да и посланца Всевышний не куда-нибудь, а к нам привел. Что теперь с ним делать, однако, с посланцем этим?

– Надобно его успокоить для начала, чтобы не думал, будто нечистый его обманом попутал. И чтоб знал – отныне он не один. А то его одиночество против всех и есть наибольшая наша вина, – наставительно изрек отец Пантелей. – И пусть пока идет. Что у него за беда? Письмо это для него в некоторых смыслах загадочно и темно? Вот и надо постараться понять да прояснить. И мы со своей стороны сложа руки сидеть не будем. И Владыку хорошо бы тотчас известить о произошедшем.

– Владыку само собой. Вот как вернется святейший Мефодий, и ему доложу. Только посланец наш непременно в Кремль желает. И меня о том просил. Чтобы мирского пастыря упредить от беды. Переживает, – покачал круглой головой отец Сосипатий.

– И хорошо, – задумчиво прогудел в ответ преподобный Пантелей. – Надоумь-ка ты посланца сего постучаться в дверь к нашему недотроге под стеклянный колпак. К отцу Тимофею. Если от нашего двора придет, так выставят вон президентские опричники, все им корысть мерещится. А если сам от себя и только втайне от нас, вдруг и пройдет?

– Истину говорите, – согласился отец Сосипатий. И совсем по-светски сказал: – На этот счет я проинструктирую и дам рекомендации. Посланец наш вроде человек искренний, ему и достучаться до отца Тимофея возможно станет.

– Все мы с тобой сейчас о пустяках, – вдруг всхлипнул нежданно отец Пантелей. – А ведь принес ты великую беду от посланца своего. Такую, что одним разумом ни объять, ни принять никак невозможно. Разворошил муравейник. – Отец Пантелей всхлипнул вдругорядь, задошливо и жалко. – Господи, помилуй Ты православную Русь хоть единый еще разочек! А там и помирать не страшно.

С тем и ушел обратно отец Сосипатий. А в приемной его уж заждался Андрей Николаевич. Думалось ему, что священник высокий давно и о нем, и про «глупое письмо» позабыл, а может, и вовсе дозвонился себе тихонько в психиатрическую да и дожидается санитаров.

Но святой отец возвернулся даже еще в большем волнении, чем выбежал давеча прочь, и сразу заговорил с Базановым так, будто каждому его слову отныне верил безоговорочно и только что свыше, от самого Господа Бога, получил предписание оказывать всемерную помощь.

– Вот вы, Андрей Николаевич, скажите… Готовы ли вы и далее продолжать сей нелегкий путь, раз уж провидению угодно было вас на него направить? – задал отец Сосипатий смутный вопрос, но Базанов тут же и понял, о чем идет речь.

– Я-то готов, но думал, что вы… – с многозначительным намеком ответил он преподобному.

– Что мы возьмем все хлопоты на себя? Но дело это тонкое. И как раз вышло бы удобнее, если бы вы сами, с нашей, конечно, помощью, предприняли кое-какие шаги.

И тут отец Сосипатий напрямую, с малыми совсем умолчаниями, открыл Базанову всю правду собственных затруднений.

– Ермолов как человек сам по себе не плох. Хотя и не хорош в нужной мере. Но правитель на своем месте и в своем времени. И в Патриархии рады будут помочь. Только президент от нас душой далек. Будто мы антураж какой для его власти. А так, смысла особенного и сокровенного в нас не видит и потому к делам государственным очень близко не допущает. И не доверяет. Только судить тут нельзя строго. И в церковной ограде хватает тех, кто за длинным рублем пришел и ничего иного себе не желает. А лишь одно про карман свой знает – дай да дай! За гонения долголетние, за разграбление храмов, за поругание сана. Только нынешние-то при чем? Не их грабили, не их к стенке ставили, не их за веру в лагерях мытарили – так за что же им-то платить?

Базанов согласно кивал головой. Все, что говорил ему сейчас преподобный отец Сосипатий, казалось ему разумным и исполненным какой-то высшей мудрости, и сам он обретал уверенность и даже смысл в провидении, передавшем в его именно руки архив Крымовой. И готов был Андрей Николаевич сей же момент, может, пасть на колени перед преподобным и просить о просветлении и наставлении и об опоре на будущее. Отец Сосипатий тотчас опытным глазом подметил и разгадал его настроение.

– Сами-то вы крещеный будете? – ласково и уже с улыбкой спросил он Базанова.

– Да как-то не довелось. Хотя мама просила, и не раз, когда уже можно стало, – честно ответил Андрей Николаевич.

– Ну, ежели решитесь, то – милости просим. Только не торопитесь нарочно. Разве когда знать будете непреложно, что Бог вам станет в помощь, – мягко щурясь, посоветовал отец Сосипатий.

– Да я и сейчас готов. Это даже как раз выйдет хорошо, – с внезапным энтузиазмом вспыхнул Базанов. – Я прежде, знаете ли, в себе сомневался. Может, наваждение меня одолело или болезнь души и все мне привиделось? И нет никакого письма, а только одни выдумки скорбного умом человека? А с вами я вижу, что все здесь правда и вы верите мне. И это оттого мне вы верите, что в Бога веруете. Ведь так?

– Так. Только это обычное дело. Вот, к примеру, хоть любого из чистых сердцем прихожан возьмите, и никого вы своей историей не удивите. Как раз напротив. То, что вам кажется потусторонним и неестественным и оттого страшным, ни одного из них не изумит и не напугает. Чем от Бога далее, тем человеку одному хуже, а чем ближе, тем спокойней и ясней.

– И отец этот – Тимофей, верно? – к президенту наиближайший получается. Стало быть, все равно и самые великие из величайших не могут без вас никуда?

– Они просто люди, а люди иногда боятся. Великие они там или малые. И тогда ищут себе опору. Вот церковь тот самый костыль и есть. А уж он упирается в то, превыше чего и нет. Но к отцу Тимофею вам все же придется идти в одиночку, а почему – вы уж сами поняли. Не оробеете?

– Не-е, не оробею, – уже смог засмеяться в ответ Базанов. – Но в какой-то момент на вас мне все же придется сослаться. Что не от себя пришел.

– Придется. Только не прежде, чем расскажете все отцу Тимофею, вот как мне сейчас. И непременно ему укажите, что письмо не расшифровано вами до конца. Кстати, Андрей Николаевич, в письме указано, что концу будут предшествовать три сотрясения, кои станут знаками и вехами отсчета времени.

– Это так. На водах, на земле и на небе, – подтвердил Базанов.

– И вам как человеку светскому, видимо, удалось с самого начала их определить?

– Действительно. Это ведь должны были быть необычные катастрофы и происшествия. Иначе какие же это знаки? И я их сразу сложил одно к одному. И первое несчастье случилось как раз на воде. Спустя ровно семь дней с того момента, как Второго Владимира венчали шапкой.

Глава 12

На водах

Как это тогда вышло, и по сегодняшний день никто не смог уразуметь или объяснить. Даже и Василицкий при всем своем ведомстве, и сам генерал Ладогин были в замешательстве. Экспертизу и отчет написали какие придется, более для успокоения общественности, но все до одного важные военные знатоки ничего в этом деле прояснить не сумели.

А случилось это как раз в первый год его собственного, Ермолова, правления. Словно гром грянул из ясного неба, так же неожиданно. Самый чудесный его корабль, ракетный крейсер, гордость Северного флота. Можно сказать, даже любимец. «Петропавловск» было ему название. Таких гигантов еще поискать. Плавучая ядерная крепость, способная в одиночку захватить нехилую страну, в случае необходимости, конечно. Радарные мачты его пронзали небеса – так были высоки, а скорость позволяла обогнать и чудище Левиафана. Образцовый экипаж, и каждый моряк мечтал, что вот бы ему на «Петропавловск».

Ермолов дважды приезжал в Северную гавань полюбоваться и прокатиться недалеко, якобы в пропагандистских целях и для поднятия воинского духа защитников Отчизны. Может, куда Ермолов и ездил для поднятия этого самого духа – в летные экипажи и в подводные, – но только не сюда. В Северную он отправлялся для собственного удовольствия. Ермолов вообще любил корабли. До такой степени, что и до сих пор, случалось, жалел о мореходной школе. Послушался некогда родительских уговоров и вот теперь мается в президентах, вместо того чтобы ныне смачным прокуренным голосом старого морского волка отдавать приказания с мостика и плевать на весь мир из-за плавучего частокола убийственных ядерных «малюток». Он бы и в третий раз собрался на «Петропавловск» – и в тот же год, подумаешь – сплетни и слухи, ведь не по бабам же, а на военную российскую базу, но ничего не вышло. Потому что ехать было некуда. И самого «Петропавловска» не было более в Северной.

А ведь как шло хорошо, прямо со старта. И юбилей его как раз справляли, чин чином, даже с перебором – из-за шута Турандовского. От него-то первая гадость и произошла. Ермолов по сей день не без страха вспоминал ту историю с царской шапкой. Да и не в шапке заключалось дело. Глупость, конечно, и перед людьми стыдно за чужое лизоблюдство, еще подумали наверняка, что Ермолов сам и подучил. Так не было того. А только с шапкой связалось для него самое пренеприятное ощущение. Именно тогда и дала знать о себе загадочная его болезнь. Давление у Ермолова всегда ощущалось в норме, и полнотой он не отличался, а вот пошла вдруг кровь носом. И главное, такая поднялась в голове муть, что и до сих пор не решался он пересказать никакому врачу. Какой-то горящий дом, а в нем обугленный в пламени ребенок, а потом все обвалилось как бы сверху, и Ермолов сам очутился от макушки до ног в море из огня, и стало ему больно. И он закричал внутри накатившего на него видения: «Жжет! Жжет меня!» – и понял, что это о шапке, и ее обруч соболиный раскаленным кругом давит его. Тут же явился ему из бескрайней пропасти изумрудный в сиянии смерч, будто змей с хвостом, еще страшнее пожарища, и закрутил, пожрал и выплюнул искалеченного вон. Всего-то, может, миг один и был Ермолов без сознания, как рассказали ему потом, но кошмару натерпелся, какого в жизни не испытывал.

А через неделю ровно тяжелый, полновесный обух опустился на его отныне невезучую голову. И осыпал ее пеплом и прахом.

Для Северной время уже наступило тогда глубоко зимнее. Но вот в таких условиях командование и решило провести тактические, прибрежные учения. Враг, чай, на погоду заглядываться не станет, а ракетная стрельба по мишеням всегда идет на пользу личному составу. Вывели в море и «Петропавловск». Не из особой необходимости гонять туда-сюда дорогостоящую махину. Да и образцовый экипаж давно утер всем носы. Но во-первых, президентский любимец и должен отличиться, а в очередь вторую – все же и лучшим из лучших полезно поучиться иногда, чтоб не расслаблялись. И «Петропавловск» вышел в полной боевой готовности, и даже портрет Ермолова повесили в полный рост.

Погоды стояли средней паршивости, и разве что худосочный катер мог ими смутиться. А уж такому гиганту было вовсе наплевать. Вел крейсер на учения сам вице-адмирал Селезнев, самолично стоял на мостике, более, конечно, в воспитательных целях. Ракеты ушли, куда надо и когда надо, и уж само собой, попали тютелька в тютельку. Далее следовало совершить маневр уклонения от подлодок, а после отойти в сторону и не мешать огромной тушей и другим, кто помельче, набирать очки.

На маневре-то все и произошло. Сначала радиограммы поступали исправно. Переговоры с землей и с судами звучали в эфире. Подлодка предполагаемого противника была обнаружена, меры приняты, «Петропавловск» праздновал победу. Когда ни с того ни с сего на мачтах заискрилось. Посыпались вниз на палубы синие огни, завыли противопожарные сирены, радарные сетки накренились и, словно сбитые из невидимой пращи, обрушились одновременно. Еще звучал сигнал тревоги, еще адмирал Селезнев успел сказать только «что за черт!», еще никто никуда не смог добежать, чтобы отключить, предотвратить, предпринять или сообщить. Как огромное тело наипрочнейшего металла, непобедимая крепость империи, раскололось пополам с адским, нестерпимым для человеческих ушей скрежетом и визжащим грохотом палубных разрывов, полыхнуло из середины своей огнем и дымом. Потом раздался взрыв, оглушивший и накрывший астрономической высоты волной всех и вся в окрестностях погибающего крейсера. А когда воды рассеялись и очухались уцелевшие поблизости корабли, от «Петропавловска» и воронки не осталось. В одночасье, в единый миг – был и не был могучий красавец Северного флота. Жалкая кучка обломков сизого оплавленного металла указывала приблизительно место его погребения. И все. Более никто не пострадал.

Когда Ермолову сообщили, он сначала на чистом глазу решил, что это чья-то шутка. Так не бывает и потому не может статься никогда. Не в лихом бою, не в горниле войны, а на пустопорожних учениях, которые и были-то для монументального крейсера необязательными, сгинул его любезный «Петропавловск». И с ним весь доблестный экипаж до последнего матроса с вице-адмиралом Селезневым во главе, и даже косточек со дна морского собрать не удалось.

Тогда в Северную полетели комиссии, одна другой мудрее, спецслужбы шерстили так, что даже трюмные крысы сбежали прочь. А в итоге все следствие нашло одну голую фигу с машинным маслом. Лодку-противника перевернули вверх дном, только что не распилили. И распилили бы, да больно дорогая оказалась вещь, и командующий – единственный, сохранивший здравый смысл, – не позволил. Но на лодке все оказалось в комплекте, и торпеды до самой последней мирно спали на местах. А боевых, как оказалось, вообще не получали. Одни симуляторы. Такими разве что рыбацкое одномоторное корыто перевернуть можно, и то в случае большой удачи. А крейсеру это – что галапагосской черепахе плевок на панцирь. Тогда принялись за предположение вражеской диверсии. И с тем же успехом. Не было и не могло быть никого ни в государственных, ни в сопредельных водах. Западники в испуге открещивались, разведка подтверждала, что бред полнейший. Разве только чайки-камикадзе с неопознанным взрывчатым веществом. Оставался последний шанс: что рвануло от халатности на самом крейсере. Но даже обычные боеголовки – это тебе не рождественский пистон, просто так они не детонируют. Тем более по силе тянуло никак не менее, чем на добросовестный ядерный взрыв. Может, с воздуха, или, чем черт не шутит, из самого космического пространства? Однако счетчики показали в допустимых пределах стерильную радиационную чистоту, да и электромагнитного импульса не случилось.

Что это был сокрушительный удар под дых, никто и не спорил. Более всего страшила именно неизвестность и необъяснимость. И тогда приняли решение. Адмирал Чернявкин, сам или по наущению чужому, его и озвучил.

– А только Северное надо закрывать, – предложил он, и как бы несмело.

Ладогин, видно, в сговоре, его поддержал:

– Закрывать надо. И перебазировать на новое место.

Ермолова чуть удар не хватил, когда он представил себе такие расходы. Это тебе не репку с грядки пересадить. Это все равно что Белопалатинский космодром взять и целиком переставить из Семиградья, скажем, посреди оренбургских степей. Это эвакуировать целый город, от яслей и детсадов до громадных ремонтных доков, от необъятных военных складов до матросских портомоен. Хорошо еще, что его любезные корабли могут идти своим ходом. И Ермолов попробовал сопротивляться:

– Ну зачем же так сразу? Надо усилить безопасность и наблюдение.

– За чем, простите, Владимир Владимирович? – вежливо спросил его тогда Ладогин. – В смысле, за чем усилить наблюдение? Что наблюдать-то прикажете? Это как в сказке: пойди туда, не знаю куда. Я за призраками шпионить не обучен.

– Наверняка со временем обнаружите ваших призраков, – жестко, будто ковал сталь, ответил Ермолов. Некоторая показавшаяся ему насмешка в словах Ладогина привела в гневное раздражение. Ишь, нашел время для доморощенного остроумия.

Однако Ладогин и не думал шутить шутки.

– Чтобы со временем обнаружить, надо иметь хоть малую зацепку. Вы, еще раз простите меня, Владимир Владимирович, но можете ли себе представить такое, чтобы расследование дало голый ноль? Чтобы все предположения до последнего, а мы уж только что дно морское носом не рыли, оказались несостоятельными. Совершенно и абсолютно.

– Такого не может быть, – уверенно сказал Ермолов. Уж он-то знал: любой хитрый зверь всегда оставляет за собой хвост. – Сейчас не сможете доказать, а завтра ваш нос и нароет.

– Нечего рыть-то. И доказывать нечего. Потому как подозреваемых нет! – чуть ли не горестно вскричал Ладогин.

Тут уж и остальные пришли ему на помощь. Те же Василицкий и адмирал Чернявкин.

– Владимир Владимирович! Ведь не станет же разумный человек располагать военные силы, скажем, посреди Бермудского треугольника? – довольно веско предположил адмирал.

Неожиданно для Ермолова – вот тебе и гражданский! – адмирала поддержал Малявин. А может, сам испугался ответственности – ему оно надо?

– Если обстоятельства дела темны, то весь район надо объявить неблагополучным. И потихоньку, потихоньку выяснять. Вдруг у нас налицо своя собственная пятьдесят первая зона? Сегодня крейсер, а завтра половину флота потеряем?

– Вы еще сюда инопланетян пришейте, и НЛО, и диверсантов из Атлантиды! – возмутился первый министр кабинета, цветущий видом и пышный телом Серафим Артемьевич Забуреев, конфидент еще прежний, но от должности Ермоловым пока не отставленный за совершенно фантастическое скупердяйство в государственных делах. Вот и сейчас Забуреев наверняка прикинул в уме устрашающую цифру расхода и полез в драку. – У меня бюджет утвержден и никаких ваших переездов табором в нем не запланировано. И рубля не дам. Хоть удавитесь на моих глазах!

Судили и рядили далее на повышенных тонах. А только Ермолов понимал одно. Северное, если и не закрывать, оставить можно только на вторых ролях, как вспомогательную, отчасти законсервированную базу, риск слишком велик. И с расходом тут уж ничего не поделаешь. А за чей счет? Опять придется ждать инвалидам и пенсионерам, многотерпеливым врачам и стареющим учительницам средних школ. И опять разорется оппозиция, и первым затявкает тот же Турандовский. Дескать, ежели у всех властей предержащих отобрать казенные машины и дачи да реквизировать денежки на счетах, то и малоимущее население выйдет обеспеченным до конца своих дней. И уж конечно, никто не скажет такие простые истины, что даже сними с себя Ермолов хоть распоследние штаны и то же самое сделают все министры кабинета, толку случится чуть. Здесь речь идет о миллиардных платежах, о величинах астрономического порядка, и сами собой из ничего они не произрастают. Если в одном месте добавить, то в другом убыть должно. Так что – или военная база, или каждому иждивенцу и бюджетнику на лишний кусок хлеба. Выбор невозможный и тяжелый, но что предпочесть в первую очередь, Ермолов не усомнился ни на миг. Уж лучше, как говорится, кормить свою армию, чем, не дай бог, чужую.

Северное перевели на полузакрытое состояние. Какие-то малые силы, конечно, оставили, но флот в основном эвакуировали из аномального района. Копались там после ученые под наблюдением военной разведки, копались долго, и только лет пять спустя утратили энтузиазм, оттого что накопали ровным счетом один большой арбуз на всех. Море как море, скалы как скалы, и даже чайки самые обыкновенные, а никакие не мутанты. И отнесли случившееся в разряд необъяснимых загадок и трагических парадоксов. А от «Петропавловска» – одна добрая память на помин сгинувших моряцких душ.

Только для Ермолова с той поры начался будто какой-то катастрофический отсчет. Как если бы невидимой рукой запущен был неведомый таймер, щелкавший на циферблате время до будущего срока, когда и наступит всему полный крах. И самое гнусное из всего заключалось в том, что сам Ермолов ни о чем не знал и потому все бесплодно надеялся. На собственные силы и умения, на скрупулезный расчет, и что назавтра плохое переменится на хорошее, и что кольцо, вдруг начавшее сжиматься на шее у страны, вверенной в его управление, удастся расцепить. Он мог ничего не предпринимать совершенно, прожигать жизнь и разбазаривать государственные ценности в угаре мотовства, мог даже пьяный плясать с девками на Красной площади и посылать на три буквы всю мировую общественность вместе взятую. Все равно хуже бы не было. А он завинчивал расшатавшиеся гайки, собирал по кусочку, что еще можно было собрать, уговаривал и умолял разуверившихся, а где надо и сажал без жалости обнаглевших. Он смог построить заново, пусть и без прежнего великолепия, зато достаточно прочно, а за великолепием дело не станет, только дайте срок. Но срока Ермолову не дали.

Вскоре начались ползучие неприятности. Помаленьку, полегоньку. И все они шли ровными рядами извне. И чем более укреплял он государственные стены изнутри, тем сильнее наваливались на них вороги снаружи. Будто канат перетягивали. И все под предлогами благовидными. Народ – тот, конечно, был за Ермолова. Ему, народу, то есть, русскому испокон веков чего надобно-то? От демократии подальше, к царю поближе. Только весь народ с собой в Совбез ООН не приведешь, места там не хватит. И для них, высоколобых конституционных западных засранцев, что народ, что баран – синонимы. Министр катит в присутственное место для службы государственной на велосипеде, и все рады. А то, что набрешет как худая собака с три короба, а после и даст приют черкесам-террористам, так то демократия. А в России, дескать, грязь, взятки да бесправная нищета. Но это только до той поры, как природный газ на две копейки вздорожает. Тут уж тебя и в зад поцелуют, и на брюхе проползут. Потому как одним куском из той же погрязшей в антигуманных грехах России и сыты бывают. Что же, давал он и газ, давал и нефть, и на потеху говорил красивые слова. А надо было кулаком промеж глаз, все равно добра не вышло, так теперь, перед концом света, хоть стыда бы перед людьми не оставалось.

И мучили Ермолова видения. Не часто, но приходили. И всегда об одном и том же, только в вариациях различных. Порой мерещился ему худой старик с раздвоенной седой бородой, потрясавший кулаками в воздухе, свирепый и безумный. Лицо его Ермолову было незнакомо, но проступало отчетливо. А после обычно случался все тот же ребенок, в пламени пожара страшно горевший, уже без кожи, прижимавший обугленные ручки в смертной тоске к тому черно-кровавому, что некогда было его тельцем. От этого видения Ермолова всегда бросало в дрожь. Ребенка, а Ермолов откуда-то знал наверное, что это мальчик, жаль ему было до сердечной слезы и хотелось прекратить его и свои мучения. Но мальчик приходил к нему вновь и вновь, и всегда потом Ермолов чуть ли не впадал в обморочное состояние от тошноты и гложущей тоски, и кружилась голова, словно свалился только что с дикой карусели.

Страшный змей, некогда пожравший его в воображении, навещал с тех пор Ермолова еще трижды. И всегда при особенно неприятных впечатлениях. Ермолов уверен был, что всё от нервов, но даже и с Поляковым откровенничать не хотел. Отчего-то именно эта галлюцинация казалась ему делом сугубо личным, и значит, справиться с ней Ермолов должен сам. К тому же по странному наваждению он уверял себя, что клубящееся змеевидное чудище отстанет от него само собой, когда кончатся лихие времена, а пока он, Ермолов, тоже платит цену за всеобщее счастье. И от страданий, которые причиняли ему видения змея и горящего ребенка, Ермолову становилось легче, будто мученику, который уже решился взойти на костер и надеется только, что от смерти его выйдет общая польза.

В первый раз видение змея случилось с ним как раз в ночь после гибели «Петропавловска». Опять шла носом кровь, он не мог заснуть, но не хотел и поднимать панику. Женя хлопотала над ним, а он не позволял никого позвать, уверял, что ерунда. От Лары свое нездоровье он вообще скрыл. И прежде Ермолов, желая пребывать для дочери в некотором идеале, не допускал лицезрения себя в жалком виде. Он до сих пор хорошо помнил тот безумный случай, когда еще в Варшаве ему однажды лечили коренной зуб. Ларе было тогда шесть лет, и отец пока значился для нее в сотворенных кумирах. Щеку ему раздуло, наркоз отпустил, и болело нестерпимо. Но Ермолов битых часа два гулял под домом в нерешительности по январскому забористому морозу, прикладывал к лицу снег, пока не привел себя в божеский вид. Боялся, что дочь увидит его таким и станет любить меньше. И само собой, нагулял тогда жесточайшую простуду с ураганной температурой, которую мужественно переходил на ногах. Женя честила его распоследними словами за дурь и мальчишество, но Ермолов был счастлив. Его ненужная на первый взгляд жертва ради Ларочки делала его всесильным в его отцовской любви. Если бы только и сейчас ценой самой свирепой болезни мог он вот так же избавить дочь от страданий и разрушить целые крепости непонимания, возведенные между ним и Ларочкой его же собственными руками!

А во второй раз извивающийся, хвостатый смерч явился к нему совсем уже по невероятному поводу, и произошедшее было неким знамением, Ермолов этого отрицать для себя никак не мог. Совпадения имеют место случаться, но вот необъяснимые совпадения мудрые называют несколько по-иному.

Глава 13

Поход на Гардарику

Посольство отбыло в полдень. Соблюдая при этом довольно сложный церемониал. От падения ниц перед безмолвной особой императора – кровавой в солнечных лучах, заплутавших в пурпурных шелковых волнах, что облекали его величие, – до торжественного шествия через Золотые ворота, сквозь любопытную толпу, собравшуюся поглазеть на бесплатное зрелище.

Конечно, Бен-Амин ехал в задних рядах, хотя подле его дормеза (?) охрана была, наверное, самой мощной. Само собой, и водится то в обычае, имелись у посланников императора и другие задания – грамота венгерскому королю, каковую надлежало доставить непременно ко двору, посетить попутно и иных земных владык помельче, из соображений политических и торговых. А там уж, когда выйдет время, можно будет сопроводить старого иудея, куда тому потребно. Возглавлял же посольство доместик Диоген, человек военный и решительный, что при дальней и чреватой опасностями дороге могло считаться благоприятным обстоятельством. К тому же доместик не первый год ходил в должниках у иудейских ростовщиков и потому на всякий случай выказывал придворному ювелиру нарочно чрезмерное расположение. А он, жестокий мертвец, некогда бывший Бен-Амином из Туделы, заправским золотых дел мастером и ученым каббалы, давал послу Диогену авансы, как бы обещая скостить долг, если его самого и его тайный груз непременно доставят на реку Борисфен в целости и сохранности. Ничего не видел он более впереди, кроме мести, и только это чувство еще тащило его за собой в дальнюю и чужую совсем страну. А зачем и по какой вине собирался отомстить выморочный в своем имени Бен-Амин, он помнил смутно, но в его зачерствевшем, оплавленном горе это было вовсе не важным. Кто-то должен заплатить за свирепую смерть маленького Ионафана, и Бен-Амин ехал получить эту плату лично и проследить, чтобы выданное сосчиталось сполна. Он не мог наказать камень и духа, но мог покарать человека. Иначе никогда не выйдет ему утоления, и вечно будет скитаться его бессмертное «я». Варварский и не знакомый ему князь идеально подходил для этого, к тому же Бен-Амин помнил, что северный владыка несет с собой зло, вот только позабыл какое.

Ехать предстояло долго и кое-где совсем не по дружественным землям. Хотя мало кто осмелился бы поднять руку на послов могущественнейшей Византии, да и доместик не зевал. На каждой стоянке, если поблизости не имелось гостеприимного городка или замка досужего до гостей вельможи, Диоген тут же и отдавал приказ установить ограду из подручных средств и назначал вооруженный до зубов караул. На особенно открытых местах копали и неглубокий ров с зазубренными кольями на дне. И то, примерному солдату не к лицу безделье, а сокровища послы везли немалые. Господь, конечно, призрит на них с небес, но и два зорких глаза доместика тоже никак делу повредить не могут.

Шапка же и прилагавшееся к ней царское одеяние из императорских сундуков хранились отдельно от прочих даров, предназначенных киевскому князю. Все это покоилось в специально окованном железом дубовом ларе, всегда рядом с Бен-Амином. И ни единая, живая душа из посольского каравана не ведала о его содержимом. Диоген подступался несколько раз с расспросами, и чтобы не обидеть его и не лишиться покровительства, пришлось отговориться тем, что в ларе, дескать, сохраняются священные свитки, бесценные древние уцелевшие копии Септуагинты, предназначенные для митрополита Никифора, тоже, как известно, грека. Диоген, снявши с головы убор, благочестиво перекрестился на ларь и более с любопытством не лез, вполне удовлетворенный.

Скоро достигли они и земель венгерского короля Коломана, и путешествовать стало значительно легче, хотя и накладней. Словно дароносную чашу передавали их местные знатные рыцари от одного поместья к другому, и один разнузданный пир следовал за другим. Диоген, все же не последний вельможа, не желал отставать ни в чем и тоже сыпал золотом и подарками в тощие карманы гостеприимных хозяев. Солдаты охраны от пьянства и обжорства разбухали жиром и водянкой, а посольский логофет, управитель финансами, извергался богохульными проклятиями на пропойц и удрученно взирал на оскудевшую дорожную казну. Впрочем, достигнув Перемышля, доместик тут же и остановил властной рукой хмельную гульбу.

За Перемышлем начинались почти дикие земли, и Диоген не желал рисковать жизнью и карьерой. Хотя половцы и были усмирены допрежь, но кто их знает на самом деле. Хан Шарукан дал слово, равное нерушимому договору, а вот хан Боняк лишь нехотя подчинился. И Диоген опасался вероломства.

– Нам бы только добраться невредимыми до реки, – жаловался он теперь Бен-Амину на нелегкую задачу. – А там можно связать плоты и вдоль берега подняться с помощью шестов до самого Киева. Долго, зато надежно.

Небольшой участок открытой степи пересекли благополучно, хотя и не без трепета. Издалека порой возникали буйные разъезды кочевников, но близко не подходили. Отряд посольства двигался с черепашьей скоростью, один раз умудрились и заплутать. Однако строй лучников и спешившихся всадников в легкой броне, четким, вымуштрованным рядом шагавший подле обозов, отваживал прочь неосмотрительные мысли о нападении.

К реке Борисфен, по местному звучанию – Днепр, вышли без приключений, хотя казначей и натерпелся страху подле своих отощавших мешков. А плыть по воде далее было приятно. Мягко шептал камыш у прибрежных заводей да тихо напевали под нос императорские солдаты. Толкать шестами плоты все же веселее, чем маршировать по горячей, пыльной степи в полном боевом облачении, да каждый божий день обустраивать окаянный ров, да еще колья тащить на себе, ибо в травянистом безбрежье новые стесать было решительно не из чего. Берега реки обросли лесом, в нем пели птицы, а рыбу, сочную и ленивую, при достаточной ловкости можно бить и стрелами. И послы, и охрана радовались покою и скорому окончанию пути.

Проплывали в тот проклятый день прелестный остров с непроговариваемым названием, а для чудом спасшегося Бен-Амина прозвище его так и осталось неизвестным. Из всех прочих только он, живой мертвец, уцелел в то утро. Видно, проклятие камня сберегло его жизнь и не дало сгинуть, не закончив его поход великой мести.

Когда из островных зарослей засвистели первые стрелы, никто не успел понять происходящего, а доместик Диоген тут же пал мертвый, сраженный навылет, вместе со всеми своими долгами. Бен-Амин, мирно досыпавший подле заветного своего сундука, лишь только начался тот бесплодный и очень короткий бой, тут же и кинулся сверху на его деревянную крышку. Помня про себя одно – нужно сохранить камень любой ценой. Это и спасло его мертвую жизнь. Сидящие в засаде половцы приняли его белый некогда балахон за грязную тряпицу, положенную сверху от сырости, и так и выловили на берег вместе с плотом. Пленный по виду был древним старцем с седой паклей волос, свалявшихся в неустроенности походных условий, и рука сильных и молодых воинов не поднялась на его немощь. Ему дали молока и лепешку, позволили сесть на солнце, чтобы обсушиться. Никто из диких на вид половецких стражников не пытался его обидеть или грубо насмеяться над ним, напротив, смотрели жалостливо и как бы сочувственно, особенно те, что были помоложе. Вот так дикари, изумился про себя такому приему Бен-Амин. Однако глаза его следили за сокровенным ларем, тем временем убранным под куст вместе с остальной добычей и там и оставленным, видно для начальственного обзора. А вскоре подошел и старший, весь в богатой, шитой золотом, но довольно засаленной одежде на восточный, степной манер, знаком велел поднять Бен-Амина с земли. По бокам и позади него шествовали с достоинством воины и охрана.

Недолго пришлось искать и общий язык, пришелец довольно сносно говорил по-гречески. И Бен-Амин изумился варвару-степняку в другой раз.

– Я – хан Боняк, – представился разбойничий главарь без промедлений, и много чего говорило Бен-Амину это опасное имя. – А кто ты такой, почтенный чужеземец?

Обращение к пленному было удивительным, если учесть тот факт, что перед тем хан начисто истребил всю свиту почтенного чужеземца. Но тут же Бен-Амин сообразил, что это только дань почтения к его сединам, и не более, что в любой миг он из почтенного чужеземца может превратиться в чужеземца убиенного, если хан посчитает это выгодным для себя. И Бен-Амин стал лихорадочно соображать. Нападение на императорское посольство не позволит хану оставить живого свидетеля, потому что слишком чревато последствиями со многих сторон. К тому же хан Боняк мог находиться в этих пределах, полностью подвластных теперь киевскому князю, только как тайный военный разведчик или, того хуже, возглавляя смелый до безрассудства набег в месть за былое поражение. И в том, и в другом случае Бен-Амину из мертвого душой предстояло стать мертвым и телом. Но этого нельзя было допустить, и вовсе не из страха смерти, а только камень и его дух нуждались в его помощи, и без него все опасное путешествие превращалось в напрасную бессмыслицу. И Бен-Амин, повинуясь более инстинкту загнанного зверя, чем разуму человеческому, понял, как нужно ему поступить:

– Я посол божественного Алексея, императора Византийского, держу путь из Константинополя. – И видя недобрую ухмылку хана, тут же предупредил: – И возможно, мой Бог недаром поставил меня на твоем пути, великий хан степей, ибо и ты и я желаем отомстить одному и тому же человеку.

Хан Боняк перестал ухмыляться и убрал руку с золотого кинжала.

– Что хочет сказать почтенный чужеземец? Темны его слова и невидимы мысли, – так отвечал половецкий хан Бен-Амину, медленно, словно сомневаясь в своем греческом.

– То, что я послан за дальние земли с той же целью, с какой светлый хан крадется теперь, как рысь в ночи, через вражеские леса и реки. И цель эта – месть. Месть тому, кто был посажен на стол как князь в граде Киеве и кто нанес обиду племени моего высокородного собеседника. Но поверь, великий хан степей, то несчастье, что я везу с собой, не сравнится даже с сотней тысяч самых успешных твоих набегов и поразит сердце твоего врага, а не одну из многочисленных его рук.

– И что же это за несчастье? – спросил хан Боняк, уже и не помышляя о кинжале.

– Прикажи накрыть нам скатерть в тени деревьев и прикажи своим людям отойти. О, недалеко, к тому же я стар и нет у меня оружия.

– Я не боюсь тебя, почтенный чужеземец, – со смехом ответил хан и что-то сказал на своем языке окружившей его свите. – Я преломлю с тобой хлеб. И можешь не опасаться, что нас услышат. Здесь только я один понимаю по-гречески.

А когда солнце стало подниматься к зениту, хан встал из-за долгой трапезы, за которой было мало съедено, но много сказано, и повелел:

– Отвести моего гостя к захваченному добру и выдать ему тот сундук, на который он укажет. Никто не должен под страхом мучительной смерти попытаться открыть эту вещь и посмотреть на ее содержимое. Пятеро из вас, – тут Боняк указал толстым, с огромным перстнем, указательным пальцем поочередно на самых могучих своих воинов, – проводят незаметно почтенного чужеземца, отныне состоящего под моим покровительством, до самых городских ворот. И будут отвечать за него и его ношу своими головами.

Бен-Амин отвесил хану поклон, полный признательности, неподдельной и заговорщицкой.

– Очень жаль, что ты, мой чужеземный друг, по происхождению своему жид. – Тут хан Боняк употребил довольно варварское и унизительное прозвище племени Бен-Амина, в недавние времена вошедшее в обращение. Впрочем, хан все же был дикий степняк и где уж ему различать такие тонкости. – В городе то и дело затевают грабежи. Не так давно погромили княжьего любимца Путяту, а с ним заодно и твоих соплеменников. В Киеве не любят жидов, хотя и чтят их денежки. Но ты не беспокойся, в любой час ты найдешь приют и защиту в моей степи. Только прежде соверши свою месть за нас обоих.

Бен-Амин вместо клятвы положил руку на пояс, в котором покоился пепел Ионафана, и снова безумие его миссии овладело его разумом.

Хан Боняк сдержал свое слово, и пятеро воинов проводили старца с его сундуком так близко к Киевским вратам, как то было возможно для их безопасности. В дар от хана оставили Бен-Амину великолепного, поджарого коня, послушного и быстрого, и так верхом, с притороченным к седлу ларем он и въехал в город. Препятствий ему не чинили, потому что посольскую грамоту ему удалось сыскать среди разграбленного багажа, но изумление воротных стражников было велико. Впервые вместо роскошного обоза из Византии прибыл оборванный старец сомнительного достоинства и рассказывал удивительные вещи. О том, как на спокойной в это время года реке перевернулись от ветра плоты, и как потерял он своих спутников – дай Бог, чтобы были живы! – и как едва сумел добраться до места назначения. Хвалил и каких-то встречных степняков, мирных и благородных людей, продавших ему коня. Но грамота была подлинная, с императорской печатью, и старика пропустили в город.

Но Бен-Амин отнюдь не направился тотчас же в княжеский дворец, теперь, после гибели его спутников это совсем виделось ему неосмотрительным. И негде стало скрыть незаметно сундук, ведь прочие дары из Константинополя были утрачены. Начнутся расспросы, опасные и пытливые, а там и князь заподозрит чего. И Бен-Амин, в безумной своей хитрости, решил действовать иначе.

На первых порах остановился он в еврейском квартале, одном из самых богатых в городе, у процентщика Нахума бар Аарона, близкого ко двору. Нахум принял его еще по старому знакомству с отцом его покойной жены, которому тоже продавал в свое время лес. Грамота, представлявшая полномочия послов, делала свое дело, а уж слава и репутация императорского ювелира заставляли Нахума бар Аарона быть особенно учтивым. Сундук надежно спрятали в каменной подземной кладовой процентщика, и никто не проявил ненужного любопытства. Да и что может прятать с такой предосторожностью императорский посланник после дальней дороги? Конечно же, остатки спасенного золота из дорожной казны. И Нахуму бар Аарону не было это удивительным.

Передохнув с дороги совсем немного, Бен-Амин не стал терять времени, а, приодевшись сообразно своему рангу, отправился не куда-нибудь, а к Никифору-греку, митрополиту Киевскому. Тот пребывал сей день в Печерском монастыре, где имел ученую беседу с игуменом Сильвестром касательно летописного свода, и Бен-Амин попал в разгар жаркого спора по поводу какого-то Малалы, то ли неправильно переведенного, то ли понятого не так. Митрополит с подозрением рассмотрел грамоту, представленную ему Бен-Амином, сморщился, недовольный и презрительный. И странный посол, явно семитского вида, и его непонятная настойчивость непременно переговорить с церковным главой вызвали у Никифора-грека раздражение. Потому он коротко и гневно посоветовал Бен-Амину обращаться с посольской грамотой ко двору князя Владимира, а его священную особу оставить в покое. Однако не тут-то было.

Бен-Амин живо раскусил, как ему надобно вести себя далее с заносчивым греком, и принял суровый и непреклонно властный вид. И потребовал от имени своего императора немедленной аудиенции, грозя карами за ослушание. Митрополит сперва совершенно очумел от подобной наглости, но тут же и одумался. Ведь не станет же презренный жид пророчить ему неприятности, если не имеет на то самых высочайших полномочий. И падкий до тайных дел и честолюбивый сверх меры митрополит велел провести иудея в дальнюю келью для приватного собеседования.

Едва служки, принеся теплого вина, оставили их наедине, Бен-Амин не захотел вдаваться в ненужные предисловия и описания постигших посольство несчастий, а напрямую сказал:

– Может статься, что гибель моих спутников окажется в деле, по которому император отправил меня в дорогу, благоприятным обстоятельством. Потому что дело это тайное и требует изящества осуществления.

– По какому же делу император всех греков послал моего достойного собеседника? – почуяв выгоду, елейным тоном заворковал митрополит, желая вытянуть у жида как можно более подробностей.

– Я скажу вам это дело, ваше преосвященство. Но прежде вы должны понять, что отныне вы прежде всего слуга императорского трона, как грек и православный христианин, а потом уже пастырь вашего киевского стада.

– Я никогда не забывал этого. Хотя и нынешний князь Владимир весьма милостив ко мне, – успокоил жида преосвященный Никифор.

– Так вот. Я послан божественным Комнином в знак его секретного расположения к внуку Константина Македонца, по прозвищу Мономах, которому император желает сделать невиданно щедрый дар. Это царская шапка и бармы, приличествующие новому сану, что готов признать за своим северным соседом отныне Византийский владыка.

– Божественный Алексей хочет короновать последнего отпрыска сгинувшей династии царским достоинством? Я не ослышался? – От изумления митрополит привстал со своего седалища. – Но это вызовет переполох в половине вселенной.

– Именно потому император желает держать церемонию в тайне. И ожидает от князя готовности соблюсти это условие. До поры, когда можно будет безболезненно объявить о коронации, а если такой срок не настанет, то Мономах всегда сможет протестовать, что ничего подобного никогда не случалось вовсе. Но нужен священнослужитель, облеченный достаточной властью и саном, чтобы достойно венчать на царство.

– И потому вы пришли ко мне, дорогой друг. – От восторга митрополит Никифор готов был расцеловать этого седовласого жида. – Вы правильно поступили. Княжеский двор – настоящий крольчатник. Там не присядешь по нужде, чтобы немедленно не собрать десяток зевак. И уж само собой, ваша тайна не продержалась бы и дня, чтобы о ней не стали звонить по всему городу.

– Но вам, ваше преосвященство, придется сделать так, чтобы князь явился на коронацию один. Только вы да я. И ни одна живая душа не должна более знать.

– Ну, слухи просочатся все равно. Только слухи всегда можно обвинить в недостоверности. Но все же с собой я возьму двоих прислужников. Не бойтесь, один из них монах, давший обет вечного молчания, а у второго вовсе отрезан язык. Когда я переговорю обо всем с князем, я дам вам знать, – заговорщицким шепотом сообщил Бен-Амину митрополит Киевский.

Через несколько дней ранним утром к дому процентщика Нахума подбежал безъязыкий служка, постучал в окна покоев Бен-Амина. Тихой мышью передал послание по-гречески. «Сегодня в ночь. Церковь Святой Софии» – только и значилось в послании без всякой подписи и печати отправителя. Но Бен-Амин тотчас все понял и приказал Нахуму к вечеру извлечь сундук из подклети и дать с собой нескольких надежных людей покрепче – для сопровождения куда он прикажет.

В церкви было пусто. Только у самого алтаря стояли двое и еще поодаль виднелась чья-то хлопочущая в полутьме фигура. Горели один факел и едва еще десяток свечей, озаряя малый круг огромного соборного пространства. Митрополит был в полном парадном облачении, благообразный, как святой на иконе. Рядом с ним князь Киевский казался робким и незначительным, словно бы потерявшимся в великолепии будущей церемонии. Но разглядев в неверном свете факела лицо этого последнего Мономаха, Бен-Амин переменил свое скоропалительное мнение. Не робким, а ясным и простым выглядел князь, и полны наивной силой души были его сияющие синие глаза. Князь не казался молодым, но и годы не тяготили его. А это редкое свойство для человека, прожившего свою жизнь у власти. На Бен-Амина он смотрел спокойно, когда ювелир низко поклонился, тоже приветливо нагнул свою голову в ответ. Кажется, князь смущался будущего тайного коронования, но и понимал все величие предстоявшего обряда.

Бен-Амин, не без помощи немого слуги, открыл свой ларец и достал сначала царские бармы, потом и саму шапку. С великой осторожностью и так, чтобы змеиный камень оказался позади и не бросался в глаза. Впрочем, дух мирно ожидал своего часа в оковах предписанного заклятия и не имел желания ныне являть свою сущность. Исполнение условий началось.

Бен-Амин никак не участвовал в церемонии, и не его это было дело. А только как свидетель стоял неподалеку, передав шапку подручному монаху. Он дождался и произнесения формулы, дарующей царство, и того мига, когда изделие его мудрых рук опустилось на княжескую главу. Ничего особенного не произошло, только изумрудный отблеск пробежал по челу Мономаха, сверкнул на обруче шапки и умчался в соборный свод. Никто – ни новый царь, ни митрополит, раздувшийся, как жаба, от собственной значимости, не придали игре камня значения. Потом шапку и бармы сложили обратно в сундук, но теперь переданный на хранение в церковную сокровищницу до лучших времен. Дело было сделано. Бен-Амину дозволили поцеловать державную руку, и новый царь, Владимир Мономах, даровал за услуги императорскому ювелиру право проживать в своих землях, десять лет беспошлинно торговать чем угодно и еще получить на обзаведение из казны двадцать гривен серебра. То была немалая сумма, на которую действительно можно начинать любое добротное предприятие.

А на следующее утро город накрыл удивительный слух. Ночью, как повествовали многие очевидцы, над Печерским монастырем, над каменной трапезной, над деревянной колокольней, вдруг вознесся огненный столб, оттуда диво перекочевало на гроб с мощами благословенного старца Феодосия, а потом стремительно улетело на восток. Наиболее впечатлительные из монахов утверждали, что сие небесное сошествие сопровождалось громами и молниями, которые осязали и ощущали лишь избранные. Тогда же монастырские грамотеи по наущению митрополита и растолковали, будто случилось явление ангела Господня, возвещавшего славу Русской земле. И уж конечно, никто, кроме Бен-Амина, не ведал, что то были проделки змеиного камня, начавшего свою страшную работу.

А за год, прошедший со дня секретного венчания, Бен-Амин обжился в граде Киеве совершенно. Вступил в компанию с процентщиком Нахумом, и их торговля золотом и мехами процветала. Бен-Амин потихоньку оживал душой. Природная простота этих диких русичей, их наивная хитрость и жестокая бесстрашность, мрак древнейших суеверий, идеально сплавившийся с новым церковным каноном, не испорченные еще излишествами естественная красота и сила все больше внушали ему восхищение. И понемногу начал он понимать, отчего его братья по вере избрали именно эту страну, чтобы строить здесь свой дом, и не променяют ее на роскошь Византии и неверные блага Римских королевств. И пренебрежительная кличка «жид», и случавшиеся погромы – все это только издержки взаимного и трудного сосуществования очень разных народов. Впрочем, к «жидам» нельзя сказать, чтобы эти православные варвары относились особенно жестоким образом. Резали здесь и половцев, и друг друга почем зря, в лихой удали и жажде земель и власти. Евреям порой перепадало и за дело, когда наглели на процентах и закупах, а местное население предпочитало разрешение конфликтов скорее силой дубины и кулака, чем силой невнятного еще закона. Но видел Бен-Амин и другое. Великую мощь и великий дух, светлый и здоровый и могущий создавать себе великое будущее. А спустя еще немного лет не представлял уже и жизни своей без этого шумного, бестолкового и радушного города. А как выйдешь за его врата, тут тебе и степь, и лес, и река красоты такой, что не уступит и Пропонтиде со всеми ее громоздкими, бездушными, холодным дворцами. Бен-Амину только перевалило на шестой десяток, и на киевских хлебах он раздобрел и помолодел. И даже женился на внучатой племяннице Нахума и народил троих детей. Целых два сына и дочка, и дом у него каменный, и жалует его милостью князь, и невероятные просторы, затевай любое дело, богатств у этой земли достанет на всех. Здесь жить и жить. И Бен-Амин отписал в Константинополь родне покойной жены, пусть приезжают и еще берут с собой, места хватит, а покровительство от князя Бен-Амин обещает. И только отправил свое послание по реке с купеческими ладьями, как тут же опомнился.

Будто, наконец, открылись его глаза и окончательно прояснился разум. Что же он натворил, сын собаки и грязной свиньи, нечистый выродок своих почтенных родителей?! Он проклял эту страну и проклял ее народ и весь будущий дом его правителей. Не сегодня завтра выйдет на свет таинство коронования, да и церковные не дадут сокрыть, и другой могущественный царь или князь возложит на себя шапку. И не дай бог, тоже Владимир. Плач и зубовный скрежет! Но он дал клятву императору Византии, и дал по собственной своей воле, а слово, однажды данное, нерушимо. Иначе неминуемо после смерти попадет он в адское ледяное озеро Коцит, и Люцифер станет вечно терзать его призрачную плоть как наказание клятвопреступнику.

И Бен-Амин непреложно порешил: за гибельными происками камня нужен глаз да глаз. И за исполнением обещания необходим надзор. Может, это не случится на его веку, но кто-то должен будет предупредить его потомков, если сроки настанут. И кто-то должен чтить византийскую клятву. Может, целых сто лет. Хотя, вряд ли, Владимир – имя весьма обычное в княжеских родах, и ожидание не случится долгим. И об этом особенно ему теперь жаль. Но он найдет достойного и скромного преемника, и передаст ему знание, и завещает его далее.

Глава 14

Параллельные пересекаются

Отсюда и начался новый отсчет. Как он попал в дом к отцу Тимофею, не помнил достоверно. Остались лишь клочки трепещущих мыслей, как ждал у церкви и у порога мирского жилища священника. И что хорошо вымуштрованная охрана, незаметная постороннему глазу, подходила к Базанову не раз. И оставляла на месте и в покое, уж очень жалкой смотрелась со стороны его намокшая от снега фигура в непрезентабельной одежде. А таких был приказ не гонять, да и отец Тимофей прогневался бы не на шутку, узнай только, что тайные блюстители выставили вон действительно страждущего утешения. Скоро вышла к нему и попадья, ладная и задорная бабенка, сказала, чтоб явился позже, а отец пока в церкви служит обедню. Андрей Николаевич поплелся и в церковь, да подойти к отцу Тимофею у него не вышло – тот принимал исповедь, и очередь грешников за отпущением была велика. А после отъехал на черной машине, видимо, к высокому своему подопечному или по частным делам, только Базанов впустую потратил день.

И лишь на третьи сутки повезло ему дождаться. За это время уж познакомился с попадьей, Ольгой Александровной, а та оказалась женщиной жалостливой. Супруг ее богоданный пропадал по чужим хлопотам, и ей невыносимо видеть было, как жмется у ее дверей замерзший и сопливый от холода проситель, совсем не из новых хозяев. А стало быть, по настоящей нужде пришедши. И на второй день не захотела Ольга Александровна, сама в делах по русую косу, смотреть на скукоженную фигуру пришельца, завела в дом. И два дня подряд, до темноты, Базанов помогал ей по кухне, там же и кормился и даже набирал и распечатывал какие-то церковные объявления о собраниях нравственного характера. Толком объяснить попадье цели своей срочной необходимости Базанов никак не мог. И Ольга Александровна почитала его за юродивого.

Службу Базанов забросил, не посвящая никого в причины. Просто не появлялся более в министерстве, словно и позабыл о нем. Один раз, поздней ночью, до него дозвонился Муха, не пенял и не ругался, а как-то осторожно намекнул, что все понимает и намерен прикрывать друга по всем фронтам. Чтобы не вышло абшида без сохранения пенсиона и прочих взыскательных служебных неприятностей. Базанов его поблагодарил, но, честное слово, было ему глубоко безразлично, что подумают и решат на его счет в родном министерстве. Он действительно несколько обезумел душой и понимал только одно: медлить ему нельзя ни в коем случае, а прочие земные материи – дело стороннее. Однако исправно врал каждое утро матери по телефону и успевал выгуливать затосковавшего Дизраэли. На этот счет у него было строго, собака и вовсе ни при чем, и страдать ей не за что.

Отца Тимофея он дождался, конечно. И с легкой руки попадьи, с которой Базанов стал за три этих дня чуть ли не одной семьей, преосвященный протоиерей выслушал забредшего к нему, безобидного на вид, убогого скитальца тут же после вечерней трапезы. Кстати, Ольга Александровна, не смутившись ни на миг, за тот же стол усадила и Базанова, как бы подчеркивая, что это свой, и отец Тимофей принял ситуацию как должное.

Андрей Николаевич уже после, наедине, все обстоятельно обсказал протоиерею. А когда помянул и свой визит в Даниловский монастырь, то отец Тимофей вместо сомнительного проявил интерес тревожный. И заставил Базанова начать все сначала. Он тоже слыхал, в еще семинаристские времена, давние, и легенду о Белом Клобуке, и смутный некий миф о загадке царской шапки. И раз уж в высших сферах слова Андрея Николаевича приняли всерьез и даже составили интригу, значит, запахло керосином не на шутку. Отец Тимофей, и без того склонный на чистую веру допускать чудеса озарений и откровений, не усомнился и в подлинности документально и правдоподобно отраженного в письме проклятия. Хотя и честно сказал Андрею Николаевичу, что должен проверить кое-какие факты, и попросил прийти на следующий день.

С тех пор Базанов ходил на двор к протоиерею, как ранее на службу. Все же он, по дотошному настоянию Мухи, сделал себе долгосрочный больничный лист, а врач не протестовал, один раз только осмотрел невропатолог и тут же подмахнул бумагу, прописал гору лекарств. Базанов их и покупать-то не стал, не то что пить.

В доме, при Ольге Александровне, состоял он в должности не то эконома, не то разнорабочего, а впрочем, брался за все, что просили. После беседы у своего высокого духовного сына отец Тимофей определенно пообещал встречу, хотя Андрей Николаевич не видел смысла уже личного своего похода к президенту. Зачем, разве не проще святому отцу все пересказать самому? Но протоиерей решительно и даже как-то не вполне благочестиво осердился:

– Не я начал, не мне и продолжать. А вам руки умывать не к лицу. Опять же, и отец Сосипатий на вас понадеялся. Нет уж, драгоценный вы мой, давши слово – держись. Или вы президента заробели? Так напрасно. Хуже вам не будет. Эк вы окопались подле моей попадьи – словно клоп, и света божьего боитесь, и самого себя… Впрочем, сидите, если хотите, я вас, упаси боже, не гоню. Но и растекаться киселем не позволю! – достаточно сурово закончил наставление отец Тимофей.

Ждали дозволения на визит они долго, но не то чтобы впустую, а пытались разгадать помаленьку зашифрованную часть письма. Однако оба и сомневались, что действительно имели дело с тайнописью. Отец Тимофей о том первый сказал:

– Не думаю, будто это секретный код. Тогда и все в документе согласно ему писалось бы. Здесь проще и в то же время сложнее. Скорее всего, если верен перевод, некие сокращения, принятые в узком, а может, и в домашнем кругу. Вот как я, к примеру, своей Ольге Александровне говорю: «Выставь ты мне, мать, назавтра именинную» И кто знает, кроме меня и жены моей, о чем тут речь? Пойди догадайся. А речь-то о новой рясе, которая на именины как раз и дарена.

– Тогда разгадать будет совсем невозможно, – пожаловался Базанов.

– Возможно или невозможно, а разгадать надобно, – всякий раз отвечал протоиерей.

Так время и текло. Президент отбывал положенные визиты по Сибири, Базанов корпел, без толку совершенно, над загадкой письма, отвлекаясь то и дело на поручения Ольги Александровны, а сам святой отец пропадал в Огарево. Происходило там неладное, но что именно, об этом – молчок, хотя и мрачнел преподобный с каждым днем, и сетовал иногда вслух на то, что нежные сердцем и страдают на этом свете более всех, без разницы, в избушках лубяных или в президентских палатах.

А в один прекрасный зимний уже день и объявил, дескать, завтра едем. Базанов загодя отправился к себе в Марьино раньше обычного, хотя попадья и просила сводить свою младшую дочку Галочку к учительнице музыки, бывшей из своих же прихожан. Но к чрезвычайно высокому визиту следовало привести себя в порядок и как следует. А Базанов уж и не брился, почитай, с неделю, подбородок зарос жестким кудрявым волосом, и в парикмахерскую тоже невредно было бы заглянуть. Еще отгладить единственный костюм, поискать свежую рубашку, осмотреть небольшой подбор галстуков на предмет приличности и соответствия случаю. Как бы ни чувствовал Андрей Николаевич себя вне мира человеческого в эти последние недели, однако понимал хорошо, к кому идет, и хотелось не ударить в грязь лицом.

Но именно грязь и случилась в виде непреодолимого препятствия на пути его благих намерений. И буквально в нее лицом и ударился Базанов. А всему виной был случайный поганец кот. Не какой-нибудь там соседский, а бродячий.

С утра, а точнее с полудня, как следует отоспавшись, Андрей Николаевич встал, тщательно намылся и напарфюмился, пригладил свежестриженные кудри, облачился в пиджачную пару. Повязал уже и галстук, надел наваксенные бельгийским черным кремом ботинки. И тут только в волнении своем обнаружил у своих ног заискивающего, удрученного Дизраэли, в грустях пребывающего и уже ничего не требующего от свихнувшегося хозяина, явно помирающего от естественной нужды. А собаку-то он не выгулял! Быстро прицепив поводок, Базанов повел бассета на ближайший пустырь. Хорошо хоть, сообразил переодеться в древние, со стоптанным задником китайские кроссовки, чтоб не порочить сияющую ваксу служебной обуви. И вместо пальто накинул куцую лыжную куртку. Для пустыря и так сойдет.

Минут пятнадцать они гуляли, чин чинарем, когда вдруг выскочил из-за обломка старой дренажной трубы этот полосатый котяра. А Базанов уж расслабился на свежем, бодрящем холодом воздухе и не успел проконтролировать момент. Дизраэли рванул на всех парах своих восьмидесяти килограммов, а застопоренный поводок не размотался в длину. Запястье захлестнуло мертвой петлей. И пробежав, едва переставляя ноги, в заданном сумасшедшем темпе шагов, может, с десяток, Базанов поскользнулся и бухнулся во весь рост. Гонка теперь продолжалась в комическом ключе. Впереди несся истошно мяукающий кот, за ним – превесело гавкающий Дизраэли, а уж за ним, словно сухогруз за буксиром, на пузе ехал Базанов. Метров эдак с полста. Пока кот не взял решительную фору, а Базанов не зацепился кроссовкой за ржавую проволоку, торчащую из замешенной на снегу грязи.

Встать-то он встал и ничего даже не сломал и не повредил в теле, разве немного потянул ногу. А вот с костюмом совсем вышла беда. Куртку-то Базанов не застегнул, чтоб обдувало морозным ветерком. И от физиономии до самого низа брюк фасад его персоны, во всей своей загодя обдуманной старательной торжественности, теперь пребывал в фантастических грязевых разводах. А кое-где роспись украшали и прилипшие комья, местами органического происхождения, не только собачьего.

Вернувшись в квартиру, Андрей Николаевич кое-как отмыл лицо и волосы, но о спасении костюма и рубашки вместе с полосатым парадным галстуком нечего было и думать. Сначала пришла мысль о химической чистке, но такая работа займет в лучшем случае сутки, Базанов это знал. И оставалось ему только в полнейшем унынии от сознания собственной невезучей никчемности переодеться в повседневные, трепанные весьма джинсы, и то самые приличные в его гардеробе. К ним уместен был лишь свитер, и Базанов в порыве расстройства выбрал первый попавшийся – ядовито-бордового цвета, связанный собственной матушкой. Так и отправился к отцу Тимофею. Захватил, правда, и убиенный костюм, надеясь на чудо – вдруг попадья поправит дело.

Ольга Александровна только всплеснула руками, а слов подходящих не нашла. Впрочем, разобравшись повнимательнее, утешила Базанова, что одежу в принципе можно вернуть к жизни, но уж никак не в один день. А Базанов, шут шутом, оглядывал себя в своем свитере, видавших виды штанах и неуместно теперь сиявших из-под них начищенных ботинках. Решение его беды, однако, нашел сам отец Тимофей.

– Вот что, милый. Костюма тебе по росту у меня не сыщется, – и то сказать, преподобный был выше Базанова на полторы головы, – и рыскать по магазинам времени нет. А вот есть у меня старая ряса. Хорошая еще, только села после стирки, с давних времен так и лежит. Тебе в самый раз будет. А нет, так моя Оля подошьет.

– А разве можно? – с недоверием поинтересовался Базанов. – Будто святотатство или обман с ряженым? Я ведь не священнослужитель и даже некрещеный, между прочим.

– Обман – ежели ты, облачением пользуясь, еще и силу его должностную присвоишь. – С Базановым, будто с малым ребенком, преподобный давно уж перешел на «ты» и называл по имени ласково. – Да ведь ты, Андрюша, я чаю, грехи отпускать или милостыню по миру промышлять не собираешься? А так, одежда – она и есть одежда, чтоб наготу прикрыть. Надевай, не думай. И мне легче с тобой таким пройти станет. Меньше вопросов задавать будут, подумают, еще один, из той же породы, как я. Но если спросят, то отвечай честно, что, мол, сана не имеешь, а одет по нужде. А что некрещеный, то худо.

– Вот бы и окрестили меня, – несколько плаксиво сказал Базанов.

– Это тебе, милый, не по билету в кино сходить. Это суть таинство. Оно обновления требует. Ежели хочешь, отказать не могу, а, напротив, приветствую. Но и наспех затевать такое дело ни к чему, – нравоучительно изрек преподобный.

В Огарево прибыли, когда уж совсем стемнело. Охрана долго терла в руках документ Базанова, отцу Тимофею лишь поклонилась с благолепием, он перекрестил. Но тем не менее досмотрели обоих как положено, без различия сана. О рясе и звании Базанова, однако, никто не спросил. Ребятам из безопасности это, видать, было до оградных фонарей.

В державном доме преподобного сразу позвали куда-то наверх, и он велел Базанову обождать в одной из комнат первого этажа, в боковушке, небольшой по размеру, но обставленной со всеми мыслимыми удобствами. Туда вскоре заглянула полненькая, разбитная и улыбчивая женщина, Базанов про себя окрестил ее «служанка Николь» за белый фартучек и чрезмерно длинную и пышную, коричневую юбку. «Николь» душевным грудным голосом осведомилась у «святого отца», не желает ли он чаю или кофею или даже водочки графинчик. Водочки Базанов как раз бы и желал, да в президентском доме это было для него делом немыслимым. И поведал, что вовсе он не «святой отец» и что выпил бы чаю, лучше с сахаром. На последнее его замечание «служанка Николь» только изумленно покачала головой и, объявив, что все будет Базанову незамедлительно, исчезла.

А вскоре действительно появился и чай, сразу в нескольких вариациях и посудах, и сахару разновидностей с десяток, да еще благоухающие пряники и какие-то диковинные конфеты, и лимоны – желтые и зеленые, уже нарезанные, и даже масло с поджаренным, румяным хлебом.

Ждал Базанов долго. После чаю осмелел и включил настенную панель телевизора, стал смотреть для сокращения времени какой-то иностранный старый фильм, наверное, по кабельному каналу, ибо лента не прерывалась всепобеждающей рекламой. А скоро к нему присоединился и отец Тимофей. Он-то уж без стеснения заказал себе тот самый графинчик водочки, и «служанка Николь» немедленно доставила его с роскошной совершенно закуской. Видимо, привычки преподобного здесь знали хорошо, и оттого, наверное, «Николь» пребывала в убеждении, что святые отцы иного и не пьют. Впрочем, водочки было в меру, граммов сто пятьдесят, для такого обширного мужчины, как преподобный, все равно что стакан воды. Отец Тимофей сказал, что скорее всего ждать придется им долго, но раз уж приехали, то и сидеть будут хоть до второго пришествия, дело их важное, и Евгения Святославовна разрешила оставаться сколько угодно.

В резиденции им пришлось провести целые сутки. Преподобный был Базанову не нянька, к тому ж его присутствие требовалось в иных местах дома (по делам, в кои он не посвящал). И Базанов развлекался чем мог, стараясь, однако, не попадаться особенно никому на глаза. «Николь» принесла ему книжки, Базанов просил чего-нибудь из классики и получил «Дэвида Копперфильда» первый том и «Черную стрелу» Стивенсона, но и за это остался премного благодарен. В послеобеденное время – еще бы! – объелся гастрономическими невероятностями под самую завязку, – решил он выйти во двор, прогуляться.

На природе было чудно и тихо, зачарованно и прекрасно. И Андрей Николаевич неспешно пошел по ухоженной снежной тропинке меж великолепных голубых елей. И так вольно гулял с четверть часа. Но вскоре его уединение нарушилось без его вины. За приятным скрипом своих шагов Андрей Николаевич не расслышал чужих. А к нему сбоку, со стороны дома, приближалась укутанная в шубку женщина. Базанов, с детства обученный учтивости, остановился, чтобы пропустить даму или, если женщина шла за ним и к нему, чтобы не пришлось его догонять.

– Вы с отцом Тимофеем? – спросила подошедшая незнакомка встревоженным голосом.

Базанов ответил, что да, он вместе с преподобным здесь еще со вчера и что зовут его Андрей Николаевич.

– Здравствуйте! – вдруг неожиданно и запоздало сказала дама, но не от невежливости, а скорее от расстроенных чувств, словно она хотела спросить Базанова о чем-то важном, но и сомневалась, нужен ли вопрос.

Базанов поздоровался в ответ, что с его стороны уж во всяком случае вышло не совсем воспитанно, но об имени-отчестве даму не потревожил. Он и так уже догадался, кто перед ним. Лицо, виденное им с телевизионных экранов не однажды, теперь живое и неспокойное, было на уровне его глаз, позволяя созерцать себя. Что Базанов и делал в некоторой бестактной растерянности.

– Мадам, я вовсе не желал помешать вам, – выпалил вдруг Базанов и только мгновением позже осознал, что сморозил самый настоящий ляп.

– Можете звать меня Евгенией Святославовной, – как бы не замечая его оплошности, сказала первая леди Кремля.

– Ну да, конечно, само собой, – промямлил Базанов, и вышло совсем уж глупо.

– Отчего вы здесь? Если что-то весьма неприятное случилось, пожалуйста, скажите мне. Вы же видите, я почти никуда не выхожу и не стану разглашать вашу тайну, – и чуть ли не умоляющие интонации проскользнули в ее словах.

Базанову стало не по себе. Никогда еще такая «высокая» дама не обращалась к нему с просьбами, да и зачем бы ей просить? Могла и просто приказать. Но вот же, попросила. Почти как старого знакомого, хотя откуда ей было знать Базанова, они виделись первый раз, да и что в нем имелось такого примечательного, чтобы первая леди страны захотела вдруг с ним познакомиться? Однако следовало отвечать, а что отвечать, Андрей Николаевич не знал и не понимал, и только чувство, вдруг возникшее и похожее на сострадание, побудило его к разъяснению.

– Я, понимаете ли… Евгения Святославовна… – Имя ее он произнес робко, словно не осмеливался коснуться его мыслями и языком. – Я и сам не знаю, есть ли тайна. И оттого не хочу и не стану вас пугать. Может, мое дело не стоит и выеденного яйца, а может, оно государственное.

– Не государственное. Вы неверно говорите. Мне кажется отчего-то, что вы пришли за Володечкиной душой, в переносном, конечно, смысле. А может, и в самом прямом.

Евгения Святославовна так сказала о своем муже, что Базанову стало стыдно себя и захотелось сразу же все ей рассказать. Она откуда-то знает, и не от преподобного, вдруг испугался он. Но тут же подумал, что неоткуда ей знать, а это только страх предчувствия. И попытался Евгению Святославовну успокоить:

– Что вы! Конечно же нет. Я только показать один документ, вернее даже письмо, случайно попавшее в мои руки. И потом я сразу уйду и никого не побеспокою. Может быть, вы заблуждаетесь по поводу моей одежды? Так я не священник и никогда им не был.

– Я знаю, – сказала Евгения Святославовна и вдруг улыбнулась. Наверное, отец Тимофей поведал ей о казусе с собакой.

И пусть улыбается, пусть смеется даже, только бы не смотрела на него такими глазами, подумал про себя Базанов, а вслух сказал:

– Я честное слово вам даю, что никакой опасности во мне нет.

Евгения Святославовна еще несколько пронзительных мгновений смотрела на него и, словно успокоившись чем-то, тихо произнесла:

– Да. Наверное, нет. Извините меня. Не стану более вам мешать, – и медленно пошла от Базанова прочь по дорожке.

Разговор этот оставил внутри Андрея Николаевича паскуднейшее ощущение. Словно он нарочно обманул ребенка, да еще радовался в придачу, как ловко у него получилось. А ведь права Евгения Святославовна, верно сказала про него. Именно что по душу ее мужа и явились они вместе с отцом Тимофеем. Вот только вопрос, что в действительности хотят они от его души. Чтоб поверил в письмо и спас Россию, а каким образом? В этом вся штука.

Встречи будущей с самим главой этого дома и всего государства Андрей Николаевич, как это ни удивительно, вовсе не страшился и не робел. И по весьма прозаической, на первый взгляд, причине. А только когда с тобою рядом проживает в одной квартире голубой экран, то и обитатели его эфира делаются со временем фигурами домашними, почти что членами семьи. Базанов же президенту симпатизировал вообще. И даже порой журил и переживал за него, словно в глазок подглядывал за соседом. Ругал неведомого стилиста, облачившего как-то Ермолова в свекольного цвета галстук почти пионерской расцветки, то, напротив, одобрял его строгий, заоблачно элегантный черный костюм. И думал при этом, что вот, пусть буржуины заморские обзавидуются. А то печалился на порой утомленно-заморенный вид или радовался, когда президент из его допотопного корейского «ящика» смотрел бодрым молодцом. И потом, Ермолов был свой. Пусть теперь и царь Всея Руси, но свой. Хотя в глубине собственного убеждения чиновник империи, которая никогда не переставала быть, как бы ее ни называли во времени, Андрей Николаевич Базанов был все же скорее монархистом. Но понимал, что царь царю всегда рознь. Порой не так бывает важен тот, кто правит, как те, кем он правит. Оттого не выражал Базанов свинячих, верноподданнических восторгов по поводу мелких северных князьков и принцесс, – из тех, кого случайным ветром надуло на Российский престол. А видел за словом старинным, обозначающим царство Российское, истинных его устроителей: Потемкиных и Шуваловых, Демидовых и Строгановых, и уж конечно, Пожарских с Миниными. Вот и Ермолов был для него из таких. Хотя Андрей Николаевич при всем при том знал и помнил хорошо свое место.

Когда, наконец, их позвали, Базанов и отец Тимофей долгими переходами и коридорами отправились вслед сопровождающему их охранному лицу. Базанов ничему особенно не удивлялся. Он любил посещать театры и музейные собрания, когда позволяли время и средства, и теперь тоже относился к роскоши резиденции именно как к антуражу исторического места. И то правда, короля всегда играет окружение, да и где же обитать правителю величайшей в мире страны, – не в бетонной же хибаре, в самом деле. Но коридоры вскоре кончились.

А еще, может всего минуту спустя, перед Андреем Николаевичем был явлен и его дорогой телевизионный гость, теперь во плоти и в полный рост. И Базанов вдруг застеснялся своей рясы, словно шутом почувствовал себя и посулил в душе негодному Дизраэли ремня хорошего. Но Ермолов, казалось, воспринял его внешний вид как нечто должное и не выказал ни малейшего удивления. Хотя судя по выражению его лица, нервно-серого и даже за чертой последней степени смертельной усталости, Ермолов не нашел бы сил для изумления, явись к нему Андрей Николаевич верхом на слоне и украшенный, как индус, стеклярусом. Они поздоровались, отец Тимофей представил Базанова. И все, и замолчал. Тут только Базанов вспомнил, что никаких инструкций от преподобного не получил, и не знал теперь, с чего начать и как говорить, а в приемном покое стояла мертвая тишина. И президент, видимо, ждал от Базанова слов. Не смея злоупотреблять его терпением, Андрей Николаевич – все равно деваться ему получалось некуда – сбивчиво, с пятого на десятое начал свое сказание. И про Крымову, и про архив, и зачем-то приплел некстати свое увлечение нумизматикой. Но Ермолов его не перебивал, не требовал изъясняться короче. Напротив, с каждым сказанным словом становился президент все внимательнее и подбирался, как гончая на старте. Андрей Николаевич тем временем перешел и к самому письму. И конечно, не копию, это было бы смешно, а всамделишный подлинник, писанный рукой Забелина, принес он в конверте. Ермолов взял из рук Базанова документ, но читать не стал, а так и держал перед собой и слушал, что пересказывает ему торопливо Андрей Николаевич.

– Вот оно и получается, что короновали Второго Владимира. И стало быть, механизм этого проклятия запущен с той поры. Потому и плохо сделалось вам, ибо сказано, что начало разрушения поразит главу царя и кровь выступит на ней. И есть всего семь лет, а нынешний год как раз седьмой, и на исходе, и вот должен этот Змеиный Глаз всех погубить, – нескладно и косноязычно даже объяснял Андрей Николаевич президенту. – А вы теперь только один и спаситель, потому что сказано: лишь царю под силу остановить духа камня и напасть эту прекратить. Иначе конец всему. А Змей тот страшный живет в шапке и по сей день. Я сам видел и пострадал от него, когда ходил посмотреть.

– Я знал. Я непременно знал и ждал чего-то подобного. И Змея вашего я видел, – вдруг совершенно неожиданно перебил президент Андрея Николаевича.

И Базанов подивился, как сразу поверил ему Ермолов, но раз видел он Змея, то и говорить тут не о чем. И потому продолжил свой рассказ.

– Только я не понимаю, что вам сделать потребуется, в письме это неясно. Уж мы с отцом Тимофеем ломали головы, – пожаловался он Ермолову.

– Ничего, разберемся как-нибудь. Вот вы и разберетесь. И преподобный вам поможет. – И, увидев глубочайшее недоумение на лице молодого и забавного в своей рясе собеседника, Ермолов счел нужным предостеречь: – Поручено вам, оттого что в дело это никого больше посвящать не следует. Пока. Вы же сами понимаете, что подобного рода заявления, сделанные даже в узком и близком мне кругу, непременно могут вызвать негативное впечатление. – Тут Ермолов протянул обратно Андрею Николаевичу письмо. – Так что вы уж постарайтесь, Андрей Николаевич, и документ до времени подержите у себя. К тому же вы сами мне сказали, что все три знамения уже были и срока для разъяснения у нас с вами совсем немного.

– Я постараюсь, – скромно ответил Базанов, да и что бы он мог еще сказать? Ему было одновременно лестно и боязно. – А знамения действительно были. Да вы их и сами знаете. Первое – это когда «Петропавловск» затонул на седьмой день, а второе…

Глава 15

На земле

Ему было грустно, но приходилось делать довольный и веселый вид. Ничего неожиданного и непредвиденного в этих выборах не было, но день из-за них получился весьма долгий и утомительный. То и дело вбегали посыльные помощники, зачем-то размахивая бумажными полосами в руках, будто только что с телетайпа, сообщали новые, рекордные цифры голосования народного. Хотя бумаги те были пустыми и дела никакого не содержали. А так, скорее служили внешнему виду и приданию старательного стиля усердствующим. Ермолов сдержанно и как бы одобрительно улыбался, с утра его опять мучили головокружения и дважды являлся ребенок в пламени, он бы с удовольствием сейчас поспал, хотя бы часок. Да где там! И кажется, один только Витя замечал его настоящее настроение, время от времени подсовывал кофейную чашку. Во всей этой суете даже о нем, о президенте, словно забыли, наверное, и обеда не получилось бы допроситься – кремлевские повара уже загодя старались на вечер, дабы удивить гостей невиданными разносолами, и Ермолову приходилось терпеть.

– Владимир Владимирович, может, лучше вы приляжете пока? Еще можно. А я уж отговорюсь чем-нибудь. К примеру, изучаете в тишине благодарственную речь за избрание. Чем нелепей, тем скорее и поверят. А то замучают вас до вечера, – предложил ему Альгвасилов.

Витя говорил дело, и Ермолов тихо, будто невзначай, удалился в соседнюю комнату отдохнуть. Что референт его выкрутится из ситуации, в том он не сомневался и поспешил прилечь на удобный, мягкий диван, а уж расслабляться мгновенно и по первому требованию своей воли Ермолов научился давно. Но только сегодня ничего у него не вышло. Едва он опустил голову на подушку и представил нежное, плавное, голубое море и себя, качающегося на волнах, как его и в самом деле, чуть спустя времени, укачало до тошноты. Аж в глазах почернело до вьющихся мошек, и голова закружилась в диком вальсе, который застарелые алкаши называют в народе «вертолет». Хоть Ермолов грамма не пил. Он поднялся через силу, но все ж скоро перестал понимать, где в комнате пол, а где, собственно, потолок. Ему снова пришлось лечь. А потом опять встать, потому что лежать получалось еще хуже. И тогда, едва лишь самую чуточку его отпустило, он опять вышел к людям, потому что оставаться наедине с собой Ермолову вдруг стало страшно.

Кое-как дотянул он до конца этого сумбурного дня и даже виду не подал, как скверно ему пришлось. Только когда привезли Евгению Святославовну к вечернему торжеству, пришлось сознаться в недомогании и отговориться усталостью. Но Женя, уж конечно, и не думала ему верить, тут же вызвала Полякова, который весь день крутился неподалеку с целым выводком своих подчиненных медиков, массажистов и бог весть с кем еще. Да только и он, осмотрев и ощупав Ермолова, сказал то же, что и на утреннем досмотре. Давление в норме, температура тоже, сердце исправно, как лондонский Биг-Бен. А все от суеты и нервов. И заставил Ермолова выпить с ложки какую-то пахучую дрянь, от которой несло то ли скипидаром, то ли лягушками. Но от микстуры сразу стало легче. Женя как будто успокоилась, хотя порой и поглядывала на него с подозрением.

К началу торжества, пока неофициального и, так сказать, в узком круге приближенных и доверенных лиц, Ермолов вроде пришел в себя окончательно. Наверное, лекарство помогло. И Ермолов даже стал способен благожелательно шутить. Вообще, настроение его все улучшалось с той минуты, когда видения и кружение головы оставили его. А теперь он, вслед прошедшему томительному дню, желал забыть об утренних недомоганиях, и кажется, это удавалось.

Все же он заслужил эту победу. Честную или не честную, а заслужил. Хотя, как не раз за сегодняшний день убеждал его Витенька Альгвасилов, к нынешним выборам эти понятия неприменимы вообще. Потому что какими еще могут быть выборы здесь и сейчас, как только не откровенной фикцией?! А реальность – она в том, кто действительно хочет, может и, главное, умеет управлять такой огромной империей без катастрофических человеческих потерь. И уж тем более апелляции к конституционным установлениям в народе сочувствия не вызовут ровно никакого, оттого что народ в массе своей этой конституции в глаза не видел, ее не составлял и знать ее не желает. А хочет он хлеба с маслом, и если повезет, то и с икрой, и чтоб деткам было безопасно и тепло, и чтоб свой угол, и в заначке заветный рубль на черный день, и чтоб в старости не просить подаяние по вагонам метро. И кто все это сможет народу если и не дать за здорово живешь, так хотя бы позволить натрудить своим горбом, вот тот и есть в стране настоящий хозяин. А все прочее болтовня для телешоу Турандовского.

Конечно, поздравления принимать пришлось долго. Но и он, и Женя, воспитанные на дипломатических коврах, привычные к многочасовым стояниям на ногах и высиживаниям в официальных позах, почти не замечали неудобств. Гости за столами попивали изрядно, хотя и тайком от глаз Ермолова. Считалось меж высокими и приближенными к нему официально лицами, что Ермолов не выносит ни алкоголя, ни пьющих его людей. А Ермолову на самом деле было наплевать, но и слух тот в некотором роде позволял удерживать многих в рамках суровой воздержанности. Его же собственная умеренность и крайне редкое потребление спиртного на людях, разве что бокал шампанского, обязательно сухого, вызвана была необходимостью. А только даже в самом слабом подпитии Ермолов, обычно скупой на слова, неожиданно для самого себя делался вдруг охочим до произнесения речей и разнообразных говорений. В дружеской или, скажем, домашней компании в том не было ничего плохого совершенно, даже наоборот. Но в публичной жизни и на официальных людях не имел такой роскоши Ермолов, чтобы это себе позволить. Когда золота, а когда и свинца могло стоить одно не вовремя сорвавшееся слово. Оттого он и не пил, хотя и хотелось порой ему пропустить лишний бокальчик. Но как говорится: «хочется – перехочется», терпению его учить нет нужды.

А ближе к полуночи, когда гостям дорогим полагалось уже обзавестись совестью и начать расходиться по домам, все и случилось. Сначала думали, что фейерверк. Что комендант Кремля, желая отличиться и не обойти себя вниманием в такой день, решил устроить на потеху зрелище. Несколько шутих и огненных, разноцветных колес кому помешают? Только уж очень ярким вышло свечение и каким-то бесшумным, даже при закрытых окнах. Любопытствующие выглянули, конечно, и тут же непритворно ахнули. Вовне полыхало изрядно. Только не шутейными огнями. И с кремлевского подворья было видать хорошо. Горело как раз напротив, и горело вовсю. Очень быстро, после короткой и бурной перепалки, гости приглашенные установили, что пожар случился в той самой библиотеке, что имени Ленина. То есть в главном книгохранилище страны. Огонь вспыхнул так внезапно и так яростно, что, видно, ни пожарные городские еще не успели объявить тревогу, ни спасатели хоть как-то среагировать. А среди державной, наблюдающей катаклизм публики уже потекли словечки ярлыкастые, мол, диверсия и провокация, а от самых возбужденных парами винными и иными прочими прозвучало и о неудачливом знамении свыше. Все смотрели в окна, и Ермолов вместе с ними. Его опасливо сторонились – не хватало еще под горячую руку… – и скоро у центрального оконного проема парадной залы остались только он и Женя. Никаких команд Ермолов давать не желал и не видел в том необходимости. Без него уже суетятся все кто надо. Верный его генерал охранный, Василицкий, с первых минут пожара немедленно пропал, следовательно, уже принимает меры, и лучше ему не мешать.

Однако как ни старались доблестные пожарные, как ни гремел на подчиненных Василицкий, а библиотека в ту ночь сгорела вся, до голого остова, угольно черного. Еще чудо, что удалось спасти соседние с ней дома, словно огонь, как существо разумное, решил пожрать только непременно это хранилище имперской мудрости, а все прочее его не интересовало. Правда, многое из бесценного, что защищено было наилучшим образом, с риском огромным вынести наружу удалось. И стоило это более десятка отважных пожарных жизней и еще стольких же храбрейших спасательских. Нечего и говорить, что весь ночной персонал библиотеки, дежурный и охранный, погребен оказался вместе со зданием, и ни единую живую душу из них спасти из огня не повезло.

Само собой, на следующее утро было положено начало следствию и бесчисленным комиссиям, думским и безопасным. Однако версия о террористическом или злоумышленном акте отпала быстро. Василицкий это лично подтвердил. Хотя кое-кто уже сделал далеко идущие попытки обвинить если не в поджоге, то в халатном головотяпстве мэра столичного Череповец-Быковского Ульяна Игнатьевича. Как бы возродив запашок былой вражды между градоначальником и тогда только избранным президентом. Разногласия свои Ермолов и Ульян Игнатьевич порастрясли в переговорах быстро. Плыли-то в одной лодке и в одну сторону, и негоже им выходило спорить из-за весел: кому правое, а кому левое. И дородный, перешедший в пожилой возраст Череповец-Быковский уступил более молодому и напористому и никогда о том не жалел. Но в кое-чьей неблагожелательной памяти осадок остался и вот теперь во всей мути всплыл со дна. Только Ермолов от наушников тому и внимать не стал. Чтоб Ульян Игнатьевич, свою Москву по камушку собравший и на выборах более прочих иных утрудившийся, стал из-за обиды призрачной и мхом поросшей губить в пламени драгоценнейшее из столичных зданий, – быть того не может и не может быть. Да с ним чуть инфаркт у окна не сделался, Ермолов сам видел, до сердечных уколов дошло тут же на месте, благо Поляков все имел под рукой. Бедный Ульян Игнатьевич весь синью пошел, все хрипел и стонал, а было бы у него волос на голове погуще, так и выдрал бы все с корнем. Сгори его собственная, новая загородная дача, и то бы так не сокрушался.

После грешили на проводку и электрические кабели. Ворошили пепелище и так и этак, но не выходило у экспертов мудрых и опытных ничего. И противопожарная сигнализация в этом случае должна была бы сработать, и скорость распространения огня случилась бы иной. А главное – пожар оказался бы локальным. Тут же впечатление получалось такое, будто несчастное здание, как пресловутую «воронью слободку», подожгли сразу с четырех сторон. Но следов поджога не нашли никаких, ни с четырех, ни с одной стороны. А ведь где-то же должен находиться очаг?! Не огнем же небесным, в самом деле, сожжена библиотека! Эксперты помаялись, помаялись и опять написали заключение какое придется. Лишь бы не теракт, а так – все сойдет. Отстроили Ленинку, конечно, заново, еще шикарнее прежнего, денег не пожалели, и в сроки рекордные.

А Ермолов, может, единственный на белом свете, знал, что дело тут нечистое. Когда в пожарную ночь стоял он у окна, снова было ему явлено видение. Но это он только так называл. Потому что в языках пламени, охватившем библиотеку, снова оказался тот же самый, старый змеиный знакомец, на сей раз огненный и свивающийся кольцами, и как бы в свирепой ухмылке глумящийся над президентом. И лицезрел его Ермолов единолично, потому что Женя ничего подобного не увидела, иначе бы перепугалась сильно, такой адово-жуткий был у огненного призрака вид. Ермолов и сам еле сдержал неприличный крик ужаса, а для женской впечатлительности тем более зрелище вышло бы куда как страхолюдным. Из присутствующих гостей тоже никто ничего не заметил. Сперва Ермолов испугался попутно и за себя, вдруг действительно у него галлюцинации или еще что похуже с медицинской точки зрения. Но и подсказывало ему верное интуитивное чутье, что психическое его состояние здесь ни при чем.

Только после пожара все вдруг резко стало еще хуже. И выборы он выиграл – достаточно гладко и даже по закону, какой уж имелся. И на будущее устроение государства получил чистый карт-бланш. И даже после будущих восьми лет президентства никто не желал его прогонять, а напротив, еще и не уселся он как следует на второй строк, а уж пошла речь, что неплохо бы и на третий. И это было как раз Ермолову понятно. Выводя корабль из гавани в штормовую погоду, ни один нормальный человек не желал для себя менять на ходу капитана. А шквал уже налетал.

Сначала оживились европейские доброжелатели. Ермолов и раньше того знал, что никто там Россию не любит и не жалует к себе, но все же надеялся на цивилизованное благоразумие. Да куда там, вместе с зубами это гнездо западной культуры растеряло и последние мозги. И чуть ли не на коленях умоляло бравых ичкерийских командиров поддать жару на южных границах. И выдавало им паспорта и визы, и гавкало в эфире всякую бредятину сумасшедшего о бесправных и потому несчастных со всех сторон бандформированиях, кои именовало отчего-то опорой демократии на Востоке.

Но и это полбеды, что там паспорта – Ермолов посылал хану Ичкерийскому живые деньги и потому мог надеяться на лучшее. А вот вскоре под боком у него вызрел настоящий уже гнойный прыщ. В один светлый день явился на ровном месте. Хотя слухи о том ходили уж давно, но Ермолов в них не верил, потому что – ведь не свихнулись же совсем его заокеанские недруги? А только принес весть, как все особенно неприятное, все тот же Витенька Альгвасилов. Через него удобнее получалось доставлять худые новости, потому что на Витю сам Ермолов не серчал никогда и гонцу не выходило отрубания головы за дурное известие.

– Вот, Владимир Владимирович, мы и дождались, – сказал в тот день Витя и аккуратно почесал макушку, будто бы недоумевая, как такое вышло. – Не управились они там с ситуацией да и дали деру. А те сегодня и объявили о новом правительстве. И называются теперь, извольте видеть, Объединенный Халифат.

Ермолов тут же понял, о чем речь. Опозорилась Америка, а отдуваться придется соседям этого, господи, не приведи, Халифата. И нечего бороться было за тридевять земель с привидением исламского джихада, сами теперь собственными стараниями из призрака сделали явь да шасть в кусты за океан.

А у России с тем первобытно диким Халифатом еще до его переименования имелись запутанные и длинные счеты. С давних времен. И вроде бы получалась при том Россия обидчиком, а гордая и горная страна – невинно пострадавшим государственным субъектом, хоть и не членом ООН. Пока же на северного гиганта зуб у обиженных был короток, и горная гордая страна помаленьку-полегоньку стала точить его на ближних своих, восточных соседях. Правда, кое-кто присоединился на добровольных условиях, и Халифат тот немедленно разросся, будто дрожжи на навозном удобрении в жаркую погоду. А из-за океанских рубежей при великой мудрости своей все подзуживали: мол, давай, давай! Миротворцы хреновы! И дозуделись, что места в Халифате стало мало, а жадных и голодных много. Тут кстати и пришлись старые обиды. Ермолову о них и напомнили.

И повертелся он тогда ужом на сковородке. А что делать? Не воевать же, в самом деле. Если бы не семиградцы и не верный его дружок, пожизненный правитель Тюркского каганата, небольшого среднеазиатского княжества, выросшего из бывшей хлопковой республики, солоно пришлось бы Ермолову. Ну, те не выдали. Хоть и вчерашние, а помнили свято, как при советской власти вместе детей крестили и кумыс попивали, и спасибо им на добром слове. Не допустили к своим границам, а дали от ворот поворот. Им чужие Халифаты ни к чему, своего добра полно, и нужно его охранить. А кто поможет, кроме Ермолова? Вот то-то и оно!

А тут еще истинные ценители демократии подложили ему новую свинью. От большого ума. И как же их достала несчастная Россия, если готовы были самих себя запродать на плаху, только бы насолить покруче и поядреней. Спроворили по соседству от Халифата еще воронье гнездо. Новую Вавилонию, да на старом месте. Та вроде бы прямых претензий к его державе не имела, но из солидарности с единомышленниками способна была натворить бед. Багдадский вор всегда выходил непредсказуемым наперед. Тогда Ермолов окончательно уверился, что мир вокруг него обезумел. Но понадеялся на собственные таланты да и целым корпусом хорошо выученных и вымуштрованных дипломатов не был обделен.

Ситуация тогда колебалась, как на нестойких базарных весах. Вправо, влево – малейшее недоразумение могло привести либо к большой дружбе, либо к великой вражде. Вышло второе. На смертном одре поклясться мог в том Ермолов и не погрешил бы против совести, что не по его вине. Снова выпал Ермолову несчастнейший на свете и в его жизни случай, ровно в начале седьмого года его правления.

Сейчас-то, после встречи с этим младенцем в рясе с чужого плеча, он уж знает отчего. Знает, что не было у него тогда и полшанса на удачное разрешение от злополучного бремени. И что это свершилось, как поведал ему напуганный шапкой Андрей Николаевич, третье, самое бедоносное из предзнаменований страшного змеиного камня.

Глава 16

Звезда морей

На подворье в этот ранний час было еще законное царство тишины. Спала дворня, дремали у ворот заскорузлые от холода стражники. Княжеские покои тем паче безмолвствовали, да и не скоро еще там пробудятся. Только из пекарни пробивались огни да бродили по двору цепные псы, гремя шейным железом. Один он, старый Ефрем, из милости проживавший который год в доме князей славных Гагариных, не спал в эту ночь, а лучше сказать, не ложился вовсе.

Теперь Ефрему совсем не хотелось тратить время на сон, и так от его жизни оставался лишь куцый хвостик дней, и чувствовал уж он приближение последнего для смертных ангела, собирающего с земли души человеческие. В каморке его было тепло и уютно пахло свежим деревом и воском, спасибо новой московитской моде – дома каменные содержать для параду, а жить в палатах, из бревен сложенных. Может, и не таких безопасных от огня, зато приятных для их обитателей.

Скоро случится уже круглых пять лет, если посчастливится вдруг дожить, как отошел старый Ефрем от дел. А подвизался ведь на должности почетной при митрополите Ионе, с самых первых дней, как того избрали на место изгнанного грека Исидора. Не по душе тогда князю великому Василию пришлась идущая со стороны дальней идея соединить в унии церковь православную с римской, и отгородился он от патриарха царьградского. Ефрему обидно было весьма за отставленного с позором Исидора, но чувства свои вынужденно держал при себе. На то и присутствует в земле этой их род из поколения в поколение, чтоб присматривать за великой тайной и сдержать данное некогда слово. Вот и Ефрему пришлось пойти на святотатственное дело, и страшно было теперь за посмертную судьбу собственной души. А только он, иудей, крестился в веру православную и, даже сказать страшно, черный клобук надел на главу. Для виду было сделано, но на деле исполнено. В сердце его жила вера отцов, а на теле его висел крест православный. Меж двух, нет – меж трех огней заперт оказался бедный Ефрем, Эфраим бен Елезар, но миссию свою из года в год исполнял исправно, не забывал о ней и готовился передать далее.

Только вот теперь передавать оказалось некому и, главное, незачем. Детей своих Ефрем не имел и по рангу монашескому иметь не мог, все тянул с поисками отрока достойного, да только злая судьба все решила за него.

Пала, пала держава великая! Рухнул колосс, опора мира, под мечом басурманским сгинул, и имени не осталось. Последний император, несчастный Константин, что из рода Палеологов, лишился своего трона, и навсегда. И город имени его отныне носит чужеродное и чудовищное прозвище Истамбул. И у Босфора белые скалы не узрят более царского шествия, и колокол Святой Софии не призовет народ греческий на служение вере своей. Пала звезда трех морей, пала Византия! Все пережила – и нечестивого императора Исавра Льва, и империю Латинскую, и Крестовые походы. И пала. Под косым, как месяц, сарацинским мечом, будь проклята рука султана Мехмеда, на святой трон посягнувшего!

И сторожить Ефрему стало нечего. И стар стал он сам. Хорошо, что князь Иван, из рода Гагариных, тех самых, что от Всеволода Большое Гнездо происходят, человек радушный и до поповской мудрости охочий, приютил его, старика. А для московитов конец империи Византийской как бы и стороной прошел. Удивительный все же народ. Драка их собственного князя, слепого Василия, прозванного Темным, с отступником и осквернителем Митькой Шемякой куда как выходила занимательней для умов, чем падение целого древнего царства, согласного к тому же в православной вере.

Знал старый Ефрем из рассказов собственного отца и о том, что первый хранитель тайны и он же ее создатель, прародитель Бен-Амин, некогда, в давно минувшие времена, пожалел очень сильно о содеянном. Но исправить ничего не мог и оставил своим потомкам наказ наблюдать и соблюдать Камень Змея, передавать дословно и без отступлений сокровенный список о нем и упредить соплеменников в случае грозящей опасности. Только не мог знать тот древний его предок, что однажды случился день, когда все иудеи в спешке великой бежали из этой земли, и вовсе не от проклятия Камня Змея. От восточной степной орды, хлынувшей вдруг в православные пределы и принесшей с собой великий хаос и огонь войны. И предупреждать стало некого.

Только один из рода их предка Бен-Амина, связанный словом, не бежал никуда, а последовал за шапкой далее на север, где правдами и неправдами затесался в свиту тогдашнего князя Новгородского, прозванного за победу славную Невским. В его сундуках казначейских и покоилась в те годы лихие Мономахова шапка, так ни разу и не возложенная ни на одну царскую главу.

И ездила та шапка вместе с княжескими коробами, а род Бен-Амина следом за ней. Где и щи лаптем хлебали, где и головы под топор подставляли, где и на костер случалось попадать за веру еретическую, где втираться обманом, а где и надевать на себя православный крест. И ждать. Ждать исполнения сроков, кои и освободят от данного некогда их предком слова. И все не было на троне Владимира, да и трона как такового не было. А звались князья великие, Московские, в лучшем случае стольничими императора. На шапку так никто посягнуть не решился. Вот и сын Василия Темного, Иван, все ходил, ходил кругами, но так и не исполнился отваги. Да все равно ведь нет и не было более ни одного Владимира, а одни лишь Дмитрии да Иваны, Юрии и Даниилы.

Русь к нынешнему времени и Киевской-то державой быть перестала, и орду степную переборола, и литовцев с Витовтом перемогла, а все стоит. И стоять ей, судя по всему, до следующего Владимира, а более поколебать ее ничто и не сможет, это Ефрем видел хорошо.

А угроза в Византию пришла с иной стороны. Не с Севера Русского вовсе. Не того опасался Комнин, не туда и отправил своего посла. Надо-то было на Восток мусульманский, куда и не чаяли и откуда саранча с зубами стальными налетела и пожрала в один миг. Плачь, великий Константинов град, плачь и скитайся, мир славный, византийский, по чужбине! Вот и Мануил, муж ученый, по прозвищу Хрисолор, тоже в бегах нынче пребывает. Говорят, нашел себе приют в стране франков, да и не все ли равно, в чьих теперь пределах слезами-то обливаться? И как пал Константинополь, так с той поры и ушла вся жизнь из сердца старого Ефрема. На что годы свои молодые положил, на что предал веру и отступился? А все даром прошло, потому как нет более Византии на берегах морских и нет более проку в древнем проклятии.

Силы в последние месяцы, с весны еще, как пришло страшное известие, совсем покинули Ефрема. Почти и не выходил он на двор даже, спал мало, а ел еще того меньше. Даже и князь Иван Гагарин пожалел его старческий недуг, к себе для умственных разговоров велел носить Ефрема на руках, посылал вино заморское из своих кладовых да лакомств, для которых зубов не потребно, клюквы и яблок моченых, меду и масла душистого из оливы.

Захаживал к нему и гость иноземный, тоже из иудеев, по имени Леон, летошний год приехавший из Венеции, лекарь и каббалы знаток. С ним Ефрем беседовал часто и думал даже передоверить ему тайну камня. Конечно, повержен был Константинополь, и некого стало упреждать, и нечего сторожить. Однако не желалось Ефрему и помирать с нелегкой душой. Раз уж не виделось в его службе тайной более никакого проку, так хоть поведать просто так единоверцу бывшему о секрете, хранимом в их роду, почитай что триста лет, а там – и на Божий суд за все содеянное.

Снаружи тем временем рассвело, и ожил словно в единое мгновение княжеский двор. Забегали девки, заржали лошади под седлом, запахло свежеиспеченным хлебом. Пришла и Тришка, дворовая баба, шорникова женка, принесла в горшке кашу, а другой горшок, нужный, из-под Ефремова ложа вынесла.

– Эй, Тришка, ну-кось, поди сюда! – окликнул ее старый Ефрем. – Ты вот что, сынка своего, Засоху, пришли ко мне. Да скажи, чтобы шел скоро.

Еще не успел Ефрем доскрести ложкой дно в горшочке, как Митька Засоха, прозванный так из-за сухомясой левой руки, уж был тут как тут. Стоял у дверей, сипел соплей, но взгляд имел бойкий и ум не по годам острый. А годик-то шел ему всего, может, двенадцатый – никто, даже родная мать, не знал и не помнил об том наверняка.

– Ты, Митька, слушай внимательно и запоминай, – велел ему старый Ефрем. – Пойдешь сейчас на двор великокняжеский, к дьяку Полуэктову Алексею, да ты знаешь. И передашь, что, мол, старец Ефрем нижайше просит повидать его иноземного постояльца. Коли станет дьяк дурачиться да препятствовать, скажи ему, что на разговенье наилучшего рейнского вина из наших погребов пришлю от себя.

С тем Засоха и убег. А Ефрем стал ждать. И ждал до вечера почти позднего. Уже и перестал надеяться, что будет ему ответ. А вместо ответа перед самым огней тушением и пришел к нему еврей Леон собственной персоной. Наверное, сообразил, что старцу самому дойти к нему в дряхлости своей невмоготу, и вот из уважения к его годам и пожаловал самолично.

Проговорили они тогда с евреем Леоном всю долгую ночь. Извели аж две свечи, Ефрем не пожалел восковых, да никто им и не препятствовал. Привыкли стражники, что мудрый старец бодрствует по ночам, к тому же от князя было указание Ефрема ни в коем случае попусту не беспокоить.

Рассказывал Ефрем долго, на языке греческом, а еврей Леон его не перебивал. Только в некоторых местах повествования мелко тряс головой из стороны в сторону, будто отгоняя дурной морок.

– А об том самом проклятии поведать не могу, тайна в нем великая. Но и в могилу с собой унести, чую, грех, – пожаловался Ефрем гостю.

– Слово не только есть то, что в устах. Но и на бумаге писанное, – несмело посоветовал Леон-чужеземец. Все никак не мог он прийти в себя, хотя и поверил в услышанный им рассказ. Сам знаток каббалы, ведал он, что возможно такое, и про себя решил непременно выведать тайну.

– Может быть и по-твоему. Только в роду моем завещано было слово передавать изустно. Но ты, Леон, не осердись, а в воспреемники не годишься. Не сегодня, так завтра, а возвратишься назад, к берегам италийским, и поминай как звали.

– То едва ли случится, – смиренно ответствовал Леон. – Место лекаря при великокняжеской особе мне обещано почти наверняка, от такого добра иного по свету не ищут. Но ты подумай, не спеши, обо мне.

Ефрем почесал бороду, кротким, голубиным взглядом, доверчивым к соплеменнику, посмотрел гостю в самые глаза, словно хотел проникнуть за их преграду в тайную глубь души. Свечечка, неровно трепетавшая на сквозняке, сглаживала и размывала тени, отчего меж заговорщиками протянулось тонкой ниточкой некое доверительное союзничество.

– А если и решусь я склониться к слову письменному, то пусть уж будет оно сказано на нашем, иудейском наречии. Чтобы только избранный из моего народа смог слово это разобрать, – сказал и укрепился в решимости своей старый Ефрем. – А ты дай мне обещание нерушимое, что ничего из того письма не подглядишь и передашь его дальше с наказом не раскрывать до срока.

– Именем Иеговы клянусь и именем моего рода, что от первосвященника Аарона происходит, – торжественно изрек еврей Леон и склонился, приложив руку к сердцу своему.

– Тогда сейчас ступай. Все равно уже и светать зачало. А к вечеру завтрашнему приходи сюда опять. Из рук моих и получишь великую тайну, – повелел гостю Ефрем.

Когда ушел Леон, старец, откушав утренней каши, принялся за дело. Перво-наперво позвал к себе опять Засоху.

– Возьми тележку ручную со двора. А ключнику скажи, мол, старец велел. И тотчас за мной приходи, – приказал Ефрем мальчику. – После отблагодарю.

Вскоре старец уж катил по-княжески, в удобной тележке сидючи. И толкал ее по снегу скользкому Митька так ловко – даром что одной рукой, а кому и двумя подобно не управиться.

У лавки казанского торговца Аминя приказал остановиться. Засоху возле тележки покинул сторожить, а самого Ефрема купец татарский внес под белы рученьки в дом. Торговались недолго, более для вида, дружба меж ними тянулась давняя, а все равно еще толковали о том о сем, к делу отношения не имеющем. Со старцем ученым всякому лестно и мудрено было поговорить, а уж и торговцу самому хотелось много чего порассказать. Как с войском князя Ряполовского ходил маркитантом на Вятку, да как поссорился князь с воеводой Патрикеевым и поход их кончился оттого неудачей.

У татарина казанского купил старец асбесту малую толику, чернил красных, ордынской выделки, да еще травок потаенных, о которых и молчок. Про Засоху тоже не позабыл, парой пряничков, на меду спроворенных, порадовал мальца.

В клети своей, Засоху спровадив вместе с пряниками, затеплил Ефрем крошечный тигелек. Из укромного местечка лист пергаментный извлек, на столешнице расстелил. Когда асбестовый раствор впитался как следует, оставил подле окошка просыхать. А сам в медном котелке чуть нагрел чернила красные, пока те не стали огненно-бурыми. И стал помаленьку сыпать в них травку, а потом еще одну, и еще. Капнул чуть серебряной настойки и тоже отослал стыть на окошко. А как стало смеркаться, приступил Ефрем к делу заветному. Слова языка своего знал старец хорошо, а вот с написанием мешкал, отвыкла рука, да и буквы некоторые помнились с трудом. Однако справился он скоро, что и как записать – обдумал загодя, и оттого промедление не вышло долгим. После старец еще перечел, остался доволен. А если пересказать на нынешний наш письменный язык, то послание его к преемнику отдаленному вышло таким примерно:

«О шапке, что от царя Владимира, Мономаха прозвищем, осталась.

Взять ту шапку и перво-наперво отыскать одну пластинную часть из восьми, на коей глаголи узора смотрят в сторону левую, отличную от всех других правых.

Долженствовать быть в ней камень зеленый, изумрудный, оку змеиному подобный. В камень тот, душу свою спасаючи, глядеть ни в коем разе не следует, разве выйдет тому нужда крайняя и последняя.

В камне, и иже с ним пребудет вечно, обитает сей дух. Предком нашим поставлен нести проклятие до заветного дня его исполнения. О духе том знать ничего не надобно, кроме того, что сила в нем великая и не от мира сего данная.

Послушен камень тот только мужу наимудрейшему и наихрабрейшему, цену страшную и кровавую за его силу платить готовому. А как камень змеиный тот заклинать, так только именем Господа своего и верой своей. И если уподобится камень змеиный подчиниться и имя, ему насильно данное, воспринять, так из власти не выйдет до тех времен, пока не исполнит вполне ему порученное. А до той поры ничьих сторонних влияний послушать уже не станет.

А имя, камню змеиному порученное, есть Владимир, по счету предка нашего, и по милости его, велено дожидаться, когда придет второй с именем таким. Из опасения угрозы Византию славному ни третьего, ни четвертого царя камню дожидаться было не указано.

А как короновали первого того Владимира, так и проклятию начало уположено. И непременно до второго такого же, по правилу времени своего на царство избранного, чтобы священник веры его непреложно при том присутствовал и истинно той шапкой венчал.

И как будет шапка та на главе его, второй после первого, кровь выступит в знак на лике его. И морок потупит разум, и четырежды раз сие свершится. Однажды, как венчают его. И еще трижды раз. Как будут ему знамения роковые явлены, на водах, на земле и в небе.

И как выйдет знамение тому третье, так скоро и наступит конец всему. А лет на то положено, от начала шапки воздетой считанных, числом семь. И на конец года седьмого крах наступит царству его и народу его от руки сторонней и безжалостной. Навечно с лица земли проклятые отринутся и не вернутся более назад ни во время какое. И хаос и пустыня разоренная пребудут на месте их. И дух камня после того станет свободен и безымян вновь.

А как захочет царь второй, который с именем Владимир придет, проклятие это снять (тут не удержался Ефрем, добавил слова от сердца жалостливые) и да поможет ему, несчастному и безвинному, в том укрепится его вера собственная! – есть к тому некоторая дорога. Ибо воля над камнем имеет и свой конец, без него не быть заклятию.

А чтобы спасти царство свое и вывести к жизни народ свой, то должен будет сей Владимир исполнить такое.

Взять первую из священных пяти, что исконные от самого начала. И по своему счету от 22 на 2 отметить и, воздев шапку на главу свою, таково бестрепетно поступить и не ждать освобождения. А что будет лежать под его рукой, так сам оценить для себя же должен, велика ли драгоценность. А если пожалеет и солжет себе, то проклятие останется на месте своем, и погибель не выйдет ему отвратить. В память Ионафана, предка нашего, таково быть должно».

Прочитал еще раз старец Ефрем свое писание и остался доволен. Ничего переделывать не захотел. Сказано обо всем с ясностью чистой и строгой в порядке, любому из его народа доступной. Запечатал пергаментный лист горячим сургучом с двух краев, надписал для Леона поверх передаточное право на иудейском, сложил возле подушки в изголовье. Чернила, способом одному ему известным, на века положены, и не выцветут – посланию, что под ними, от асбеста ни огонь, ни вода не страшны. И только об одном призадумался и пожалел.

В давность еще раннюю, князь московитский, один из первых славных, не ведая того, глупость великую совершил. А все от скупердяжничества своего, недаром Калитой прозвали. На шапке, у восьми лепестков на самом ее верхе, где сходились все золотые части, вишь ты, показалось ему, будто место зря на пустоту уходит. И повелел он для красоты шапки золотой на верх тот крест православный, жемчугом украшенный, воздеть. Мастера и налепили кое-как, только изгадили, где уж им было за предком искусным, шапку ковавшим, угнаться. Но князь доволен остался. А вот дух, запертый теперь наглухо, без выхода к небу, едва ли. И представил себе на миг старец, какова гневная мощь того духа станет, когда придет его срок. И опять пожалел того неведомого ему Владимира, которого духу заповедали счесть вторым, и помолился по канону православному за него, вдруг молитва сохранится в небесной, неопалимой кладовой и поможет в час роковой хоть малой малостью.

А после молитвы горячей стало старцу плохо. То ли от усилий чрезмерных, то ли оттого, что пришел нынче его час, от рождения предреченный. Только и смог приподняться на постели, куда отдохнуть от трудов прилегши было, да рука слабая лишь потянулась к горлу, как Ефрем тут же и пал обратно на мягкую перину.

И уж к вечерней трапезе нашла его холодным шорникова женка Тришка, заголосила враз, сбежались люди. В клеть набилось полно дворового народу, и ключник с ними. Послали князя упредить о кончине старца. А тут, не ведающий ничего худого, подоспел и еврей Леон. Поняв же скоро, что со старцем произошло, расстроился сильно. Но не отступился. А стал тайком сквозь дворню протискиваться, чтоб вокруг тела Ефремова неприметно пошарить, вдруг готовое письмо по уговору и найдет. Только нашел не он, нашел мальчонка юркий, шорников сын, Засоха. Вытащил пергаментный лист из-под подушки. И, довольный, помахал у ключника перед носом. Тот и схватился сразу, не успел Леон поделать с тем ничего.

– А только веление от князя такое, что по ученой мудрости старца все листы рукописные и книги, иже с ними, в княжеские покои отнесть и там оставить без порчи, – строго приказал ключей управитель и пергамент у Засохи отобрал.

Уж как ни пытался Леон обольстить сурового ключника, а ничего не вышло. Говорил, и что письмо найденное для его особы писано, за тем, мол, Леон и пришел на княжий двор, и что язык-то, сами поглядите, не православный вовсе, и деньгу сулил и подарок. Только у управителя дворового и своего полно добра имелось, Леона он грубо вышиб прочь, велел более не шляться без толку, имени старца не порочить.

Так еврей, однако, и убрел ни с чем восвояси. Осталось при нем одно лишь куцее знание о таинственном некоем проклятии, что покоится на царской шапке, в наследство от давнего прошлого оставленной, и что ужас и разорение чуть ли не вселенские в ней сокрыты, но более не известно было Леону ничего.

При дворе великокняжеском он и осел. Скоро в лекари первейшие выбился при сыне нынешнего правителя московского, Иване, по счету Третьем. Сытно жилось Леону и про Венецию редко вспоминалось. Хотя нынешний князь Московский и был по натуре весьма жесток. И иноземцам, однажды к нему прибывшим, обратно ходу не давал. Но Леон тем не устрашился, а, напротив, вцепился в карьеру свою придворную зубами и руками. И даже судьба его знакомца, из немцев пришлого, Ивана, про прозванию Фрязина, гордыню лекаря усмирить не смогла. И поруганное имение Фрязина за малую провинность, и дети, в неволю вечную отданные, – все было от Леона далеко. К тому же скоро обзавелся он и новым дружком, тоже из земель италийских прибывшим. Зодчий тот был по своему ремеслу, а по имени Аристотель, из семьи почтенной Фиоравенти, из города Болоньи, нанятый для укрепления церкви обветшавшей, что на Успение Богородицы строилась еще при князе первом Иване. С ним совместно и коротал Леон частенько вечера долгие.

И дождался однажды часа, немного времени спустя, как въехала на Москву царевна прекрасная Софья из рода императорского Палеологов, в невесты великому князю отданная. И воссоединилась Византия сгинувшая с Русью новой, и стали они одно. И пожалел тогда Леон о смерти старца, что не увидел и не дождался Ефрем, как возродилась его заветная звезда трех морей под сенью иной и крепкой, и не возрадовался оттого.

А после и вспомнил Леон, как строго велел ему старый Ефрем глядеть за шапкой золотой в оба глаза, и призадумался, уже тяжкий годами, кому бы завет передать. Но не успел. Сгубила его собственная лекарская гордыня. Как заболел сын старший и наследник великокняжеский, мужчина еще бодрый, недугом, что камчугом меж народа прозывается, так вызвался Леон в самонадеянности своей излечить, хотя и знал наперед: дело то неверное. Врачевал травами и прикладывал стеклянницы с крепко горячей водой, а только вскорости помер наследник, и Леону по гневу великокняжескому пришлось скверно. Едва минули сорок дней с погребения царевича в церкви Михаила Архангела, как извлекли еврея Леона из темницы да и отрубили по высшему приказу его многоумную голову на Болвановке, ни мольбы, ни оправданий слушать не стали. Так и сгинул завет старца Ефрема на века, ведь кроме казненного лекаря, о том секрете ни одна душа во всем свете более не знала ничего.

Глава 17

Кроличья нора

Уже на следующий день снова приехал Базанов в дом к преподобному отцу Тимофею. Гадать над письмом мог он, конечно, и у себя на квартире, но опасался. Вдруг мать или отец, почуяв издали недоброе, нагрянут к нему со своими ключами или позвонят некстати, а аппарат у него определителя номера не имел. Как и до сей поры, решил к себе заезжать только, чтобы выгулять и накормить Дизраэли да переночевать, а так лучше будет ему размышлять над загадкой у преподобного. Хотя лучше выходило ненамного. То попадья просила помочь, а отказать Андрей Николаевич ввиду ненужных для ее ума объяснений не мог. То дети поповские крутились подле с задачками из арифметики или просто так, чтоб рассказал про старинные монеты разные забавные истории. Но суета хоть и мешала, зато не чувствовал себя Базанов одиноким со своими трудами. А вечером, когда и отец Тимофей возвращался в дом к ужину, склоняли они и так и сяк совместно загадку письма.

И только на третий день, который минул с визита в верховную резиденцию, Базанов почуял вдруг неладное. То ли померещилось ему, то ли и в самом деле следил некто в спину Андрею Николаевичу тайком. С утра еще, как ехал он к преподобному на «Юго-Западную». В вагоне Базанов все озирался кругом себя, но ничего и никого необыкновенного не углядел. А все же чувство неприятное осталось и не покидало его до вечера, будто кто подсматривал за ним и обнаруженным быть не желал.

В девятом, ночном часу Базанов поехал обратно к себе. С преподобным только и вышло, что переливали из пустого в порожнее да перетирали редьку на хрен. А время поджимало, отец Тимофей наведался и в Патриархию, но и у них дело не двигалось. Не было ничего в старых свидетельствах ни о числе «2», ни о числе «22», ни о секретных тайнах, с ними связанных. Искали потихоньку и в бесовской каббале и с тем же результатом, то есть с никаким. Но верил Базанов, верил и отец Тимофей, что рано или поздно, а найдут. А из известной им резиденции намекали ласково, что лучше бы все-таки рано.

Андрей Николаевич вышел на своей остановке и отправился домой пешком по свежевыпавшему с утра снегу, обновившему старое, тротуарное месиво. Не стал дожидаться маршрутного такси. Здесь, на воздухе, чувство, преследовавшее его с утра, отпустило Базанова, словно некто смотрел, смотрел на него издалека да и отстал, потому что надоело.

В лифте, дурно пахнущем от пивной застарелой лужицы на полу, он ехал вместе с соседкой из боковой от него квартиры. На этаже Базанов вежливо принял от соседки две полные сумки, чтобы та смогла открыть дверь ключом, не ставя их на нечистый пол. Его поблагодарили, Базанов откланялся. Свой собственный, простой английский замок он отомкнул в две секунды, Дизраэли, почуяв его, вилял хвостом у порога. Базанов, однако, сперва порешил сменить одежду на другую, старую и для прогулки удобную, памятуя о провокациях своего любимца. И потянул дверную ручку за собой. Но ее заклинило неожиданно и застопорило снаружи, а в следующую же секунду кто-то надел с силой и резко Андрею Николаевичу на голову темную и душную, очень грубого материала тряпицу. Попросту говоря, мешок. И тут же ухватил у горла веревкой. Не так, чтобы удушить, но очень неприятно.

Базанов опомниться не успел. И сделать ничего тоже. За него все свершил верный Дизраэли. Против обыкновения молча, зато с завидной жестокостью. Ибо мгновение спустя уши Андрею Николаевичу заложило от поросячьего мужского визга, перемежающегося одним-единственным, повторяющимся коротким матерным словом, обозначающим гулящих девиц. Тут Базанов словно бы очнулся, повинуясь скорее инстинкту, чем приказанию разума, сдернул мешок со своей головы. В полутемном общем коридоре тем временем шла напольная гладиаторская борьба, в которой Дизраэли уверенно побеждал. Сверху всей массой он попрал лежащего и дергающего ногами противника, кусал его за руки, рвал куртку у ворота. Базанов замешкался, не зная, что ему делать дальше. Оказать помощь верному другу или сбежать от греха прочь, а Дизраэли пусть догоняет. Но тут он был сбит снизу предательской подсечкой под колено – все же не знакомый ему, поверженный враг контролировал ситуацию. И на коридорной плитке теперь в одном клубке катались трое, сильно мешая друг другу, но не желая при этом расцепляться. А скоро дело стало совсем плохим для Базанова и его бассета, потому что от лестницы кинулись к ним еще двое с криком «вот черт!», и было понятно, что помогать они желали отнюдь не Андрею Николаевичу и его собаке. В отчаянии Базанов попытался что было сил отцепиться от незнакомца, который хоть и находился снизу от Дизраэли, но все же умудрился ловко подмять Андрея Николаевича под себя. Стальную и умелую хватку своего врага Базанов не преодолел, зато нащупал вскользь за отворотом его куртки нечто для себя интересное. Потянул что есть мочи за рукоять и, не думая уже ни о чем более, выстрелил пару раз, не зная даже наперед, заряжен ли невидимый ему пистолет. Просто нажал на курок, лежа на спине и вытянув руку и дуло в сторону двух других, чужих голосов. Тут же за выстрелами последовал то ли крик, то ли всхлип, что-то с сильным сотрясением рухнуло на пол, а железные тиски вокруг Базанова на миг разомкнулись. Этого оказалось достаточно, Андрей Николаевич вывернулся ужом, выстрелил для острастки еще один раз в потолок, а за соседкиной дверью уже голосили «караул!». И перепрыгнув копошащиеся на полу человеческие тела, Базанов рванул вниз по лестнице, за ним, залихватисто лая, мчался Дизраэли. Сверху сначала было тихо, а потом топот одной пары ног начал преследование Базанова. И он, и пес тогда поддали жару как следует и очнулись не скоро, только за дальним пустырем, подле кооперативных гаражей, у одного из которых сиротливо пи́сал бомж. Тот, едва взглянув в сторону Базанова, даже не прибрав ширинку, бросился опрометью бежать прочь. И тут только Базанов, переведя дыхание и оглядев себя, к величайшему своему изумлению обнаружил, что вражеский пистолет по-прежнему наголо в его руке и чудесно виден в свете ближайшего фонаря. Оружие Андрей Николаевич рассматривать не стал, было не ко времени, но и выкинуть не решился. Мало ли что. Нащупал нечто, что должно обозначать предохранитель, повернул вверх на всякий случай, ибо в оружии понимал почти что ничего. Потом сунул пистолет в карман пальто, того самого, драпового в елочку.

– Тихо, тихо, дружище, – потрепал Базанов за холку пса, чтобы не гавкнул ненароком. Дизраэли, умница, однако примерно молчал.

Андрей Николаевич меж задами гаражей тенью поспешил подальше от опасного места. Бассет ровно семенил рядышком. Куда идти, было совершенно неясно. Не говоря уже о том, что Базанов не мог даже предположить, кто организовал на него нападение у порога его же собственной квартиры. Одно только он подозревал определенно: явились к нему не с целью ограбления квартиры и не за парочкой нумизматических редкостей, ему принадлежащих. Но это-то и было самым поганым обстоятельством.

Промаршировав за гаражи, Базанов и пес остановились. Дальше начиналось открытое пространство с автострадой и ярко освещенными улицами. Андрей Николаевич стал в лихорадочной спешке соображать. К родителям нельзя – их адрес, несомненно, злоумышленникам известен, кто бы они ни были. Ехать к Мухе тоже выходило рискованным. Определить его близких друзей не представило бы труда. По той же причине отпал и многодетный отец Тимофей. Добираться своим ходом до известной резиденции – предприятие не то что опасное, а самое идиотское. Если такое творится за спиной президента, а в этом в силу логических причин Базанов был уверен, значит, и подходы к Ермолову охраняются злоумышленниками особо. Единственный вариант: найти человека, Базанову чужого и мало знакомого, и вынудить его правдами и неправдами к сотрудничеству. Это попахивало подлостью, и Андрей Николаевич ради одного себя ни за что не стал бы поступать подобным образом, но выбора в чрезвычайной ситуации он не имел иного. Притулившись у дальнего от дороги столба и велев Дизраэли охранять, Базанов в электрическом свете общественного фонаря перебирал визитки, завалявшиеся у него в бумажнике.

О-па! Это кто же такой будет? А в самый раз и будет! Придыхайло, Лавр Галактионович, благоухающий фрукт, подвизающийся по непонятным и своекорыстным делам в окрестностях православной Патриархии. Правда, его вроде бы там не очень жаловали, судя по всему. Ну уж выйти на связь через этого Придыхайло можно будет наверняка.

Базанов вытащил мобильный телефон и было уже набрал номер с карточки, как вдруг подумал: сто раз в телевизоре смотрено-пересмотрено, как «лопухов» вычисляли «доброжелательные» правоохранительные органы именно через такие вот телефоны. А он, Базанов, лопух самый настоящий и есть. Тут же Андрей Николаевич, без сострадания к почти новенькому, хоть и недорогому аппарату, зашвырнул телефон далеко от себя, в гаражи.

На дряхлом частнике, полуразвалившейся «шестерке», ведомой унылым гастарбайтером-грузином, а более никто с собакой его везти не захотел, Базанов добрался до Павелецкого вокзала. Тут же и нашел общедоступный телефон-автомат. В карточке этого Придыхайло обозначены были лишь два номера, один из которых, скорее всего рабочий, выдавал холодным, секретарским голосом пожелание перезвонить завтра или оставить в крайнем случае сообщение. Второй оказался от мобильного телефона Лавра Галактионовича, и Базанову сообщили о том, что абонент временно недоступен.

Придыхайло был временно недоступен еще около часа, и Андрею Николаевичу пришлось коротать этот неопределенный срок прогулками в боковых от железнодорожных путей улочках. Никто бы в теплый зал ожидания его не впустил с громадным псом, к тому же без намордника и поводка, и от блужданий вокруг здания вокзала Базанов околел как собака, а собака его замерзла, как пресловутый цуцик в поговорке. На двоих они съели четыре сосиски из киоска, причем Дизраэли досталось преимущественно мясо, а Базанов удовлетворился булками с горчицей. На этом, что оказалось самым неприятным, наличные деньги у Базанова кончились. О кредитной карте с остатками зарплаты нечего было и думать. Те же фильмы с криминальным уклоном в свое время проинформировали Андрея Николаевича об опасности обнаружения его через компьютерную сеть, обслуживающую банки. Оставалось только ждать вместе с Дизраэли на все крепчающем, ночном морозе.

Но всему рано или поздно наступает конец, даже если дожидаться этого конца с особенным нетерпением. И телефон Придыхайло наконец отозвался нормальным, человеческим голосом:

– Я слушаю вас, – горделиво произнесла трубка, когда Базанов уже в сотый, наверное, раз набирал из автомата заветный номер.

– Лавр Галактионович? – на всякий пожарный случай спросил Базанов, хотя по самодовольному тону и характерному оживленному, чуть дребезжащему тембру уже опознал своего случайного знакомого.

– Он самый, – с умопомрачительным достоинством подтвердила трубка. – Чем могу?

– Это Базанов вас беспокоит, – ответил ему Андрей Николаевич, и нарочно резко. – У вас моя карточка. Даниловский монастырь, Министерство финансов, начальник отдела.

Прозвучало все это очень коротко и сумбурно, но Придыхайло понял и весьма обрадовался.

– Да, да, дорогой вы мой! Так чем могу быть полезен? – с готовностью откликнулся Лавр Галактионович, и даже на другом конце провода было слышно, как он по-охотничьи нюхает воздух и настораживается на дичь.

– Можете. Валовая улица, у дома, скажем, номер шесть. Через сколько времени успеете подъехать? Учтите, дело государственное, – предупредил Базанов так, словно распекал нерадивого подчиненного и упреждал не повторять более ошибок.

На Придыхайло его чиновничий тон подействовал весьма, и Лавр Галактионович немедленно доложился:

– Через минут пятнадцать и успею. Я уж в городе, всё дела, знаете. До дому никак не доеду, – не без хвастовства выказал свою занятость Придыхайло.

– Вы на машине? С водителем?.. Шофера высадите немедленно и ничего не объясняйте! – почти приказал ему Базанов.

– Куда? Куда высадить? – не понял Придыхайло и вроде утратил жизнерадостность.

– Куда хотите, хоть на клумбу. Я же сказал, дело государственное. Впрочем, я не настаиваю. Я могу ведь и в другое место…

– Постойте, постойте! – тут же перебил Лавр Галактионович. – Я вовсе и не думал отказывать. Я, так сказать, не имею прав вождения. Ввиду ненадобности в моем положении.

– А деньги на штраф вы имеете? Очень хорошо, значит, доберетесь и без прав. А ваше общественное положение я очень даже учитываю, иначе бы не побеспокоил, – подсластил пилюлю Базанов.

Спустя обозначенное время, без опозданий, к дому номер шесть, по другую сторону от вокзала, подъехала начищенная иномарка, а какая, Базанов не разобрал. Но автомобиль был большой и черный, кажется со значком «Кадиллака», впрочем, Андрей Николаевич не мог сказать определенно. Из машины толстым шариком выпорхнул Придыхайло и стал озираться по сторонам.

– Я здесь, Лавр Галактионович, – отозвался из глубокой тени Базанов. – Весьма признателен, что откликнулись. Теперь поедем. На собаку внимания не обращайте, Дизраэли весьма прилично воспитан и ничего вам не испортит в салоне.

Придыхайло хоть и посмотрел с сомнением, но возражать не стал. Собаку водворили назад, Андрей Николаевич занял сиденье справа от водителя. Машина тронулась с места.

– Куда ехать? – все еще в некотором замешательстве осведомился Придыхайло.

– К вам домой. Дом-то у вас есть? Или квартира?

– И дом есть и квартира. А зачем? – уже совсем без оптимизма спросил Лавр Галактионович.

– Так надо. – И чтобы разрешить возможные недомолвки, Базанов вынул из кармана пистолет и многозначительно положил себе на колени. – Вы женаты, дети есть?

– Никак нет, – по-военному отрапортовал Придыхайло, зачарованным глазом косясь на страшный предмет. – Не довелось. А вы действительно из министерства?

– Действительно. Я же сказал, дело государственное. А на это, – Базанов кивнул на пистолет, – не обращайте внимания, это не против вас.

– Понимаю, понимаю. Тогда лучше на квартиру. А то в доме живут сторож с женой, наверное, это будет лишним?

– Вы правы. Едем на квартиру. И еще прошу: сейчас никаких вопросов не задавать, – наставительно произнес Базанов.

Квартира на Фрунзенской набережной оказалась премилой и утопающей в несколько нарочитом великолепии лепнины, икон, потолочных росписей и золоченной во многих частях мебели. Базанов счел ее подходящей. Впрочем, ему сейчас подошла бы и собачья конура, особенно когда он то и дело припоминал два упавших и, очень возможно, мертвых тела на своей лестничной клетке. Он не имел понятия, в кого стрелял, как не имел понятия, куда попал и насколько серьезно. Но уж в одном был уверен – за стрельбу по живым мишеням кое-где его по головке не погладят.

Однако необходимым ему виделось объяснить все более недоумевающему Лавру Галактионовичу, что, собственно, происходит и что в скором будущем тому предстоит делать.

Никаких подробностей Базанов допускать не счел нужным, а только сказал, что выполняет задание от самого президента и что каждый, кто окажет в этом посильную помощь, может рассчитывать на благодарность и неприкосновенное благополучие. И чтобы Придыхайло поверил ему скорее, тут же и дал первое поручение.

– Завтра же поедете в Переделкино, в патриаршую резиденцию. Там найдете отца Сосипатия, скажете, что от меня. Вас примут немедленно, – категорически постановил Базанов, и в этом месте Придыхайло как-то особенно уважительно посмотрел на Андрея Николаевича. – Дословно передадите следующее. От дома отца Тимофея был хвост, со всеми вытекающими последствиями. Но мне удалось уйти. Чей хвост, не имею понятия. Но пусть предупредят отца Тимофея, а уж он – того, кого надо.

– Догадываюсь, кого, – захлебнулся от восторга Лавр Галактионович, для него это был звездный час, о котором директор «Антея», фирмы весьма средней руки, и не мечтал.

– И еще. Скажете, письмо у меня, и в этом смысле все в порядке. И еще. – Тут Базанов снизил голос до пугающего шепота, хотя до сего момента никогда в жизни не выступал в роли злодея из «Бондианы». – Не советую общаться с посторонними и предпринимать неосмотрительные шаги. А сейчас давайте-ка спать.

Весь следующий день Базанов бездельничал. От скуки рылся в довольно богатой на церковную литературу библиотеке Лавра Галактионовича, опустошал капитальные запасы холодильника, совместно с Дизраэли смотрел на малом звуке чудесный широкоформатный телевизор. А вечером Придыхайло явился со свежими вестями.

– Все передал, как вы и велели. Там обеспокоены, – заговорщицки подчеркнул Лавр Галактионович последнюю фразу. – Просят вас из квартиры пока что не выходить. И заниматься документом. Да, кстати, огромное вам спасибо! Свои бумаги я тоже подписал, а ведь сколько бы еще ходатайствовать пришлось! Так что весьма обязан.

За ужином из разговора, который скорее напоминал монолог из уст самого Придыхайло, Базанов узнал следующее. Фирма Лавра Галактионовича, пресловутый «Антей», была учреждением туристическим. И вот Придыхайло, человек на удивление верующий, хотя и очень прагматичный, через свои связи в церковных кругах уже давно добивался одной очень интересной монополии. А именно – через общество «Свет Фавора» эксклюзивных прав на доставку и обслуживание паломнических туров за границей. Дело сулило стать сверхприбыльным весьма, а заодно и благочестивым, потому как – Придыхайло особенно на этом настаивал – лично он своих дорогих паломничков намеревался холить и лелеять в пределах отпущенных сумм и без обмана. Но ходить он мог бы еще долго, желающих и без него хватало в избытке, пусть и не таких истинно верующих, зато с длинными и жадными руками. А вот сегодня, правду сказать, думал корыстно намекнуть о себе, да отец Сосипатий сам и спросил, нет ли каких пожеланий и проблем. И уж он, тут пускай господин Базанов извинит его меркантильную натуру, не удержался и выложил из портфеля бумаги. И не то что подписали, а еще в течение часа заверили в патриаршей канцелярии. И низкий за то поклон господину министерскому чиновнику, и пусть распоряжается в его квартире как у себя дома, неблагодарность грех есть великий.

Так Базанов и осел в благочестивой квартире. А ушлый и прыткий Лавр Галактионович за весьма короткий срок стал чуть ли не своим у отца Сосипатия и даже умудрился войти в контакт с преподобным Тимофеем, без сторонних подозрений, якобы все заботясь о своих паломничках. Придыхайло и сообщил на третий день Базанову о том, что к делу подключили генерала Василицкого, президент решил, что без него все же не обойтись, но тем не менее до сих пор неясно, кто же организовал нападение на Андрея Николаевича. А двое на лестничной клетке подевались незнамо куда, ни раненых тел, ни хладных трупов никто не обнаружил. Само собой, о деле и задании Базанова гостеприимный Лавр Галактионович понятия не имел, а только передавал без расшифровки чужие слова. Но было видно, что Придыхайло, с метровыми ушками на макушке, о многом догадывается самостоятельно и теперь, вовлеченный в большую игру, просто так уже не отстанет от Базанова.

И как-то скоро, буквально через неделю, Андрей Николаевич, устав от одиночества и тревог, захотел поделиться с Придыхайло, сделавшимся уже чуть ли не родным ему за это время, насущными своими заботами. Не всеми, а только частью, касающейся загадки документа. Все же Лавр Галактионович был человеком образованным и многим интересующимся, хоть и обладал излишней способностью рисоваться на людях и придавать своей персоне чрезмерное значение. Но хвастовство его было отчасти и невинным, потому как никого в своей жизни Придыхайло не ограбил и не убил, не обидел сироту и не отнял кусок хлеба у бедняка. И еще думалось Базанову, что хоть Лавр Галактионович и настоящий павлин, и коммерсант ушлый, а при нем паломничкам на самом деле выйдет путешествовать сытно и удобно.

– Вот скажите мне, Лавр Галактионович, – обратился как-то за очередным ужином к хозяину Базанов. – Что значат в иудейском исповедании числа «два» и «двадцать два»? Или, скажем, в православии, может, в старообрядчестве или сектах хлыстовских?

– Какие же хлысты – православные? Нехристи они, это неверно вас информировали, – слегка возмутился Придыхайло его неосведомленности. – А про такие числа я ничего не слышал. Хотя с Русским Евангелистским Обществом дружу и даже сотрудничаю частенько. Я ведь старославянский знаю превосходно, еще с университетской скамьи, вот и консультирую иногда. Вот, скажем, число семь, или три, или двенадцать. Это еще как-то можно привязать. Семь дней в творении, троица, двенадцать апостолов. А про «два» или «двадцать два» ничего не знаю. А в чем дело?

– Да вот, – Базанов вытащил письмо из кармана спортивной куртки, любезно одолженной ему хозяином вместо домашней одежды, и прочитал вслух отрывок: – «Взять первую из священных пяти, что исконные от самого начала. И по своему счету от 22 на 2 отметить… и таково бестрепетно поступить и не ждать освобождения». Между прочим, перевод с иврита. Что скажете насчет этой инструкции или головоломки?

– С иврита перевод, говорите? А оригинала нет? Еще разок, ну-ка, прочитайте, любезный Андрей Николаевич, – попросил заинтересованный Придыхайло.

Базанов спешно проглотил кус киевской котлеты, зачитал отрывок сначала.

– Так говорите, давно над этим бьетесь? – вдруг улыбнулся Лавр Галактионович. – Неужто и отец Сосипатий, и отец Тимофей? О преподобном Пантелее умолчу, он уж старец. А эти двое как? Не может быть, чтобы не поняли!

– Господи, Лавр Галактионович! – Базанов вскочил со своего места за столом. – Если знаете или подозреваете что-то, умоляю вас, скажите только! Вам за это определенно полцарства будет! Жизнью своей клянусь, я не корыстный, вы же видите, и славу вашу не присвою. Не томите, скажите, в чем тут дело!

Придыхайло томить не стал – куда его самодовольной натуре было удержаться! Тут же и выложил все как на духу. И видимо, ответ нашел он так скоро потому, что не сжимала коварно его сердце страшная тайна шапки царской, не сковывала разум, и понятия он не имел, какой ключ и от чего только что удалось сыскать.

– Да все просто. Просто, оттого и сложно. Первая из пяти – так это Книга Бытия из Пятикнижия Моисеева. Яснее ясного, и более быть нечему. А двадцать два – это глава, а от нее второй стих. Сказано же, по счету своему. Значит, по Библии славянской.

– Так давайте проверим немедленно. Господи, да что я говорю! Тогда-то книги были старинные. В них и счет иной! – остановил себя Базанов, хотя уже и кинулся было к книжным шкафам в хозяйском кабинете.

– А вот и нет! – торжествующе возразил Лавр Галактионович. – В Геннадиевской Библии в Книге Бытия счет такой же, как и в современной. И взят он в точности из паремийника той эпохи и перенесен без изменения. Текст кое-где, конечно, различается в толкованиях. Все же единого перевода Септуагинты не существует. Но цифры совпадают. Впрочем, и старославянский образец у меня тоже имеется, не беспокойтесь.

– Так несите! Чего же вы ждете! – закричал на него Базанов.

Придыхайло вскорости вынес на вытянутых руках здоровенную книженцию в старинном, телячьей кожи переплете. Две головы одновременно склонились над страницами.

– Ну, вот… Вот вам двадцать вторая глава, а вот и второй стих. Читайте, – указал пальцем нужное место Придыхайло.

Базанов прочел и не смог, не удержал страшный крик, шедший от самого его сердца. Так ужасны были слова. Те, что «по счету от 22 на 2 отметить». И таково бестрепетно поступить и не ждать освобождения!

Глава 18

В небе

Он только теперь сознавал окончательно, что и последнюю, самую злую катастрофу нельзя было отвратить. И кажется, помнил давно минувший тот трагический день, если и не по минутам, то в точности по ходу произошедших событий.

Тоже зимнее, как и сегодня, утро началось не слишком хлопотно. Притом было воскресенье, и половину дня Ермолов, пытаясь сдержать давнее обещание, решил провести с семьей, из-за нервотрепки последнего месяца совсем оставленной им без внимания. И Ларочка обижалась, хотя и не говорила ничего отцу в глаза, но вот на столе в рабочем кабинете пару раз оставлены были ему цветные открытки с изображением детворы, катающейся с гор на саночках. И теперь Ермолов, в виде сюрприза домашним, распорядился прямо здесь, в Горках, залить по всем правилам каток. И Женя будет довольна, она тоже любила коньки, хотя и нечасто, видит бог, ей удавалось развлекаться таким образом.

Ермолов чувствовал себя в то роковое утро будто Сизиф, наконец-то вопреки воле покаравшего его Зевса вкативший свой чудовищный камень на вершину горы и вкушающий заслуженный отдых и в эти минуты не желающий иметь никаких более тревог. Вчера окончились переговоры, которые не то что провести благополучно, а и просто добиться факта их осуществления было делом из области фантастической. И все же компромисс нашли, и с Ермолова, и с Тропинина семь потов сошло, а с нового премьера Филофеева, человека тучного, – все десять, как обольщал посланцев Объединенного Халифата выгодными цифрами. Но представители полномочные то ли считать умели плохо, то ли надеялись позже взять свое задарма, премьера слушали вполуха. А Тропинин, бедняга, разве что арий оперных им не пел, а так даже Коран шпарил наизусть, словно в муллы готовился наниматься. Послы перед тем мялись в нерешительности черт его знает сколько времени. И ни туда ни сюда. А только пока они этак болтались в своей проруби, Ермолов состряпал интригу. Виртуозную, многоходовую, дорогую баснословно. Это было, конечно, откровенное подстрекательство, противу всех международных правил и норм, какие только существуют на свете, зато добился, чего хотел, пусть и в первом приближении. Как следствие его затеи правитель ханства Ичкерийского – кстати, законно совершенно избранный, – за богатый куш для своей подопечной территории совершил, говоря языком блатным, наезд на мирного соседа небольшую торговую республику в составе Федерации Российской. И гордо поднял голову. В республике взвыли и побежали в сторону Кремля с требованием покарать обидчиков. На что и был дан им ответ, что дело, мол, сперва надо перенаправить в ООН. А тем временем хитро приманенные в сети якобы эмиссарами от хана Ичкерийского послы из Халифата позволили себе неосторожные похвалы и обещания: дескать, не бойся, мы с тобой! А уж это факт был вопиющий и хитрым ханом международной огласке тут же преданный. Однако на просторах страны, в коей ты же и полномочный посол, позволять себе такие заявления, хоть бы и неофициально, весьма чревато дипломатическими последствиями. Это даже для демократической западной помойки со всей ее прогрессивной общественностью выходило чересчур. И не сообразовывалось с правами их, умученных разнообразными свободами, человеков. Халифатское посольство, севши задом в говны вонючие, засмущалось и стало ковырять всеми пальцами в носах. Тут-то Ермолов их и окрутил, словно птица Сирин некогда странников сладкоголосым пением. Что обиды не имеет никакой, и что понимает несдержанный восточный темперамент, и что только горько ему осознавать факт отвергнутой дружбы. А тут и Тропинин подсунул под руки послам сахарный, с глазурью, документ. И нефтепровод чуть ли не за свой счет, и уран лично со всем министерством берется обогащать почти задаром, и даже, ежели пожелают, устроят им показательные гонки на подводных лодках по Индийскому океану, а победитель – крейсер атомный – можно купить по подарочной цене.

Послы, несколько все же опозоренные, клюнули и заглотнули червячка. А тут им и банкет, и по паре орденов за дружбу народов на грудь, вплоть до мелких референтских сошек, и дары от щедрого государства Российского для облегчения обратного пути. В общем, вчера как раз и поставили точку в этом дурном деле. Подписали договор о торговом сотрудничестве, а от него уж в будущем времени один только шаг и оставался Ермолову, чтобы договор торговый переделать в мирный.

Сегодняшним солнечным утром Тропинин вместе с премьером Филофеевым и проводили халифатское объединенное посольство по пунцовой ковровой скатерти-дорожке до самолета. Вместе с договорными документами, которые полагалось уже только формально ратифицировать в их собственном правительстве. Об том должен был прозвучать отчет в выпусках новостей, смотреть их по поручению выпало Витеньке Альгвасилову. А сам Ермолов дожидаться не стал, переоделся да и пошел поглядеть наперед, готов ли уже как следует лед.

И тут, не успел он выйти на воздух, прямо в наружных дверях его закружило. Он едва смог схватиться за косяк, чтобы удержать равновесие. Охрана подскочила немедленно, но он отмахнулся, сказал, что от резкого солнечного света заболели глаза. Присел на минуточку, делая нарочно непринужденный вид. А в голове его продолжали вспыхивать одно за другим видения. Все тот же ребенок в пламени пожара и старик с бородой, к ним Ермолов даже и привык. Но после опять явился свивающийся змеевидно страшный изумрудно-огненный аспид. Теперь не просто грозящий Ермолову, а скалящийся столь злорадно и торжествующе, что впору было закричать от муки, причиняемой изливающимся из змея того ужасом. Ермолов, однако, сдержался. Когда видение его покинуло, он быстро пришел в себя. Теперь уже на совершенно законных основаниях списав дурное свое самочувствие на тяжелейшее нервное переутомление. Вот и Поляков давеча то же говорил. Мол, этак и в гроб себя вогнать можно прежде времени. Но что – гроб, гроб, – тоже, напугал привидение цепями. Знал ведь Ермолов, зачем и куда шел и кому какое дело станет до его здоровья и долголетия, если задачу, на себя возложенную, он не исполнит как должно. Впрочем, на свежем, зимнем воздухе ему очень скоро полегчало, и Ермолов предписал – не обращать сей час никакого внимания на короткое свое недомогание. Вон и Женя пристально смотрит из окна в его сторону, а у нее глаз – алмаз, и надо держать себя на нужной высоте.

…Ермолов делал по льду второй круг, держал Ларочку за руку. Дочь смеялась счастливо, цыганское солнце золотило снег на деревьях. Женя махала им от края бровки рукой, затянутой в меховую перчатку, ей хотелось переодеть обычные коньки на фигурные, кататься она была большая мастерица. Но тут запели легким жужжанием переносные аппараты связи, из дома выбежал дежурный помощник, засуетился, что-то объясняя. Никто Ермолова побеспокоить, однако, не решился, и помощник сунулся было к Жене. Она выслушала, но позвать мужа не успела. Ермолов, заметив ненормальную суматоху, подъехал к краю катка самолично. Ему коротко доложили, что генерал Василицкий просит свидания немедленно по чрезвычайному обстоятельству. Это были уже отнюдь не шутки. Чтобы Василицкий, да в драгоценное время отдыха без толку стал беспокоить – не случалось еще такого. И у Ермолова сразу определенно возникло нехорошее предчувствие. Он, спешно отстегнув коньки, прошел в дом.

– Владимир Владимирович, у нас беда, – сказал Василицкий, как отрезал, но голос его дрожал.

– В чем дело? – тихо спросил его Ермолов, от страшной тревоги забыл вдруг, как генерала зовут по имени.

– Самолет посольства, – будто механический робот, уведомляющий о неуплате по счетам, стал пересказывать случившееся Василицкий. – Сбит. Над Черным морем. Во время маневров. Учебная ракета флота. Трагическая ошибка в наведении. Оказалась боевая. Объект уничтожен в воздухе. Адмирал Лукошин застрелился. Через пятнадцать минут. После катастрофы.

Далее последовала немая сцена, достойная финала из гоголевского «Ревизора». Приплыли, здрасьте! И камень вновь покатился с горы, Сизиф и иже с ним только успевай уворачиваться. Богов обмануть не удалось.

А дальше произошло то, с чем Ермолов столкнулся уже в третий раз. Потому особенно не удивился и не расстроился, принял как должное. Полетели на место аварии комиссии следственные, наши и совместные с халифатскими, носом землю, то есть море рыли. А много ли нароешь, ежели обломки, какие нашли, в радиусе километров ста раскидало по черноморским водам?! Чего затонуло, того и вовсе не сыщешь. Черный ящик, мобилизовав весь водолазно-батискафный состав, поднять, однако, смогли. Только не было там ничегошеньки, кроме заурядного «ой-ой-ой» и наскоро помянутого перед взрывом Аллаха. Расследование на самой эскадре тоже ни к чему не привело. Ну, выстрелили по приказу в заданный квадрат. Координаты целей были введены правильно, можно убедиться – так оно и есть. А почему ракета ушла в другую сторону? А фиг ее, ракету то бишь, знает. Может, бракованная, а может, и вражеский спутник. Говорили и сами не верили. В общем, черт украл луну. С адмирала-покойничка, честь мундира окропившего собственными мозгами, уже спросить нельзя. Стрелочников искать – просим покорнейше уволить. Ведь не с мичмана, в самом деле, что на кнопку жал, за гибель посольской экспедиции взыскивать. Принять отставку командного состава, а кто пасти эскадру дальше будет? Хорошие капитаны на каждом шагу не валяются, особенно в наступающие грозные времена. Вкатили пару домашних арестов с торможением в будущих чинах, на том и закончили.

И все равно наказания, даже суровые до предела, ничего бы уже дать не смогли. Речь о договоре теперь не шла, тут бы внезапных военных действий избежать. Российское посольство эвакуировали без промедлений, еще Бога благодарили, что вывезти успели. На этом Халифат разорвал дипломатические связи и объявил Россию злоумышленным врагом. И все кругом дружно ему поаплодировали. Нападения тогда не вышло сразу оттого, что слабоват в коленках все же получался весь Объединенный Халифат против Российской державы. Оставалось ждать, чью сторону примет Новая Вавилония. Но Ермолов ждать не мог и в срочном порядке стал тогда обхаживать официальный Багдад. Чем дело кончилось – известно.


А как появился в его жизни этот чокнутый чинуша в рясе, так все сразу и встало на свои места. И змеиный морок, и нездоровье, и страшные галлюцинации. Которые и галлюцинациями-то не были вовсе, зря боялся Ермолов самого себя. И понятны сделались все несчастливые стечения событий, постигшие вверенную его правлению страну. Ни в чем не был виноват Ермолов. Разве лишь только в том одном, что дали родители его, люди тихие и интеллигентно мягкие, сыну имя Владимир. И что вознесла судьба или рука Божья его в президенты, а другая рука, подхалимная и чужая, – в самодержцы Всея Руси, о чем Ермолов, кстати, вовсе не просил. Да и не знал до сего времени. Было шутовство, и первый шут Турандовский с подпевалой Кукуевым то представление затеяли. Тогда удушил бы на месте, случись его воля, а сегодня и подавно. Только страшное существо, обитавшее в шапке, шуток не понимало, и для него Ермолов был настоящий, венчанный царь Владимир Второй, с него отныне и спрос.

Теперь Ермолов ожидал для себя самого наихудшего. Сказал же ему этот смешной человек, кажется, Базанов его фамилия, что цена за спасение выйдет страшная и кровавая. И так в письме было прописано. Что же, Ермолов хоть царь временный и случаем ставленный, но жизни своей жалеть не собирался. Значит, помирать ему скоро, и видимо, мучительно и тяжело. То ли в огне, то ли в воде – кто знает? Но был уже он готов и не только в мыслях. Жалко лишь Женю и Ларочку – как им придется без него? Не в смысле материальном, конечно, а просто в жизни. За ним как за каменной стеной, и он, Ермолов, отчасти и виноват, что приучил к несамостоятельности и зависимости. Но справятся как-нибудь, Евгения Святославовна – женщина сильная внутренне, а Ларочка научится и пообвыкнется со временем, что можно жить дальше и без отца. Тут Ермолов, однако, остановился на мысли, что прежде времени уже схоронил себя, а ведь это не завтра еще случится, и письмо к тому же пока не разгадано ни отцом Тимофеем, ни чудиком в рясе. Может, и удастся за оставшийся ему срок донести до своих близких, что уход его грядущий вынужден и совершится по доброй его воле и что выбора у него иного нет. Поплачут, конечно, а после, дай бог, все же гордиться будут, что отец их неплохой человек и поступил как должно на своем посту.

В эти дни, после откровения письма, Ермолов каждый день к вечеру призывал к себе отца Тимофея. Вроде бы тревожился о Ларочке, которая все отказывалась выходить из комнаты, хотя уже не лежала, а наглухо ушла в учебные книги, однако общаться, как прежде, все же отказывалась. Поляков носил успокоительные, легкие лекарства и обещал, что скоро все придет в норму. Ермолов ему верил, если не от таблеток и настоек, так от естественного течения времени рана сердечная заживет сама собой, в молодости так оно и случается. Переживается тяжко, да проходит быстро. Но не только о дочери шел промеж ними разговор. Раз уж предстояло Ермолову смертельное испытание, то и вспомнил он вдруг о душе. Никогда всерьез не думал, а тут ощутил в себе потребность. В прежние времена Ермолов не то чтобы считал себя всерьез атеистом, а только Бог был и существовал как-то далеко от него. Словно за тридевять галактик и за семь вселенных, не долетишь, не докричишься. Ан вот оно как оказалось, что Бог-то совсем рядом и Ермолов под ним ходит. Да и некуда было еще пойти Второму Владимиру. В государстве его Старое сознание, навеянное ленинскими засушенными идеалами, растворилось без следа, а Новое еще только нарождалось. Тех же представлений, которыми прежде жил Ермолов, вдруг оказалось недостаточно. Делай что должен, и будь что будет, не можешь удержать идею, так сохрани хотя бы честь. Нет, не хватило. Не было какой-то опоры, где могла бы его душа воздвигнуть свой храм и пойти на заклание, не как овца под ножом судьбы, а как избранная жертва за весь свой народ.

И как стал оглядываться и искать вокруг себя, так тут же и нашел. Все время рядом было, да видно, Ермолов иными глазами смотрел. И отца Тимофея позвал теперь уже не как друга давнего и жалостливого, смиренного в прощении и любви, а как действительного пастыря и проводника к свету не мирскому. Один разговор запомнил Ермолов особо, может потому, что как новообращенный сразу хотел от вновь найденной им веры всего и сразу.

– Я так думаю, Тимоша, что Владыка во многом сам виноват. – Он говорил тогда резко и довольно горячо, хотя всегда был сдержан на слова. – Политика невмешательства и стояния в стороне плодов не даст. Активней надо бы и в светской жизни. И пропаганда не помешала б. А то в верующих одни кликуши и неудачники с руками опущенными ходят. Вот издам приказ всем военным подразделениям иметь у себя полковых попов – глядишь, и дедовщина быстрей на нет сошла бы. Как в прошлые времена.

– Что ты, Володя! Приказами такие дела не творятся, – с убеждением и тоже горячо заспорил с ним преподобный. – Церковь есть царство духовное, в него силком загонять грешно. Знаешь, как верно писано в «Божественной комедии»?

Не видишь ты, что церковь, взяв обузу

Мирских забот, под бременем двух дел

Упала в грязь, на срам себе и грузу?

– Так то католики. А что немцу смерть, то русскому благо, сам знаешь, – возразил Ермолов. – Вот если бы Закон Божий, скажем, с детства полегоньку внушать, чтобы человек в нем и рос?

– А как с теми быть, для кого Закон Божий иной? В твоем государстве кто лютеранин, кто мусульманин, а кто и иудей. Крестить огнем и мечом? Тоже плохо.

– Тогда пусть в единоборстве равном лучший Закон и победит. Убеждением, не силой, – предложил Ермолов.

– И опять, Володенька, ты говоришь как политик и думаешь так же. Что же, ток-шоу по телепрограммам пустить, зевакам на потеху? Так от веры и остова голого не сохранится. Срам и выйдет. Лучше уж пусть все остается как есть. Да ты не думай, Владыка тоже не лыком шит, делает, что может и нужным считает. Только человек свою дорогу сам должен к Богу искать, а мы так, помощники лишь. А что иное – то уже не церковь. Ты же вот и сыскал свой путь.

– Нет, Тимоша. Не было еще на свете крепкого государства, чтобы без общей идеи прожить и выжить смогло. Не было и не будет. У одних Бог – звонкая монета под покрывалом легкой демократии, у других – кривой меч джихада, у третьих, может, пальма, обвешанная бананами, или живой боженька на самодельном мавзолее. А вот какой Господь у нас станет, и от вас зависит. Проморгаете – так свято место долго пустым не простоит. Стало быть, и ты прав, и я не грешу против истины. А надо искать золотую середину… И не говори опять, что я, мол, политик только. Потому что политика и есть образ государственного общения. Власти и народа. И вам забывать не стоит, что человек духом, может, и на небе живет, да телом-то на земле!

– И что же ты предлагаешь, Володя? – спросил его преподобный.

– Тут предлагай не предлагай, а голова у тела должна быть одна. Иначе выйдет уродец. Пусть другие церкви есть на Руси, в том и раньше не препятствовали. Но главная над ними необходима. Русь наша православная, и только ей первое место.

Не убедил тогда отец Тимофей его ни в чем. И Ермолов жалел, что поздно нашел он свою идею и что теперь нет у него времени обратить эту идею лицом ко всем и заново крестить Русь. А ждать ему никак нельзя – только что Малявин доложил: у Семиградской границы дела совсем плохи. Счет там идет чуть ли не на часы. Ермолов отдал ему негласное распоряжение: Семиградье поддержать и в случае чего защищать активно. А защищать активно, в сущности, и означало – начать фактическую войну против сил Халифата и Новой Вавилонии. То есть начало конца.

А тут еще день спустя принес отец Тимофей тревожную весть. На питомца его, Базанова, неведомый кто-то, но злоумышленный, совершил нападение. Правда, из-за случайных обстоятельств неудачное. Но факт этот очень нехороший. Андрей Николаевич пока спрятался в надежном месте, где и продолжает прилежно корпеть над загадкой письма. Вот только надолго ли той надежности хватит? И тогда Ермолов принял нелегкое решение. Кому-кому, а Василицкому нужно открыться. Хотя сделать это отчего-то было немного стыдно. Василицкий человек искушенный и очень земной, ну как такому всерьез поведать о шапке и проклятии, о собственном обращении к Богу и о намерении прибегнуть чуть ли не к колдовству сказочному, чтобы спасти единолично целую Россию? Хуже голливудских бредней, ей-богу! Но произошедшее с этим чудаковатым типом Базановым пахло очень скверно, и необходимо было решаться. Пусть генерал усомнится в здравомыслии своего президента, лишь бы обеспечил меры безопасности.

К величайшему изумлению Ермолова, генерал Василицкий и бровью не повел, выслушал все от начала до конца, словно скучный отчет от резидента где-нибудь на Балеарских островах. И тут Ермолова, человека в этих делах все же опытного, охватило сомнение. А не прослушивает ли по своей личной инициативе Василицкий его собственную резиденцию, и не ее одну? Очень могло быть. Впрочем, Ермолов не углядел в этом ничего страшного. Генерал предан ему, как язычник племенному идолу, мало ли какие нужды могут возникнуть ради безопасности. Даже облегчение ощутил Ермолов от того, что генерал, возможно, раньше успел узнать о шапке и привыкнуть постепенно, и теперь речи президента не кажутся ему безумными.

Василицкий клятвенно пообещал заботиться всячески об отце Тимофее и его помощнике. И потому, как мелькнула неподдельная тревога в генеральских глазах, Ермолов понял, что не ошибся в подозрениях и генерал слышал о Базанове раньше. И умилился деликатности и дальновидности этого человека, которому он так мудро поручил охрану себя и своей семьи.

Неделя пробежала, как ток по нервам. Хоть и было доложено Ермолову, что за Андреем Николаевичем установлено наблюдение негласное и никаких покушений более случиться не должно, легче от этого не становилось ничуть. Письмо-то! Письмо разгадано не было, а время уходило, ускользало безвозвратно. До рокового дня его рождения оставалось всего ничего. И это был последний рубеж. Ермолов, готовый уже двадцать раз умереть за правое дело, все никак не мог осуществить свою жертву, оттого что не знал как.

Но время все же смилостивилось над ним. Отец Тимофей вдруг сообщил ему, что загадка решительно получила свое разъяснение, но только он не знает какое. Андрей Николаевич наотрез отказался сообщать через третье лицо, хотел видеть президента самолично. И не от корыстных амбиций, о, нет! – заверил Ермолова преподобный. А только Андрей Николаевич вдруг, наплевав на конспирацию, явился к нему домой, бледный, как выкрашенная свинцовой краской стенка, заикался через слово, но в намерениях был непреклонен. И еще потребовал – именно потребовал – от отца Тимофея все ту же старую рясу, сказал, так ему проще выйдет говорить.

Что же, вздохнул про себя Ермолов. Вот и пришел его час. А этого Андрея Николаевича он очень даже понимал. Наверное, предстояла Второму Владимиру какая-нибудь особенно извращенная в мучениях смерть, и жуткое таинство ее условий действительно имел право знать только тот, кому предстояло на себе эти условия осуществить.

– И где сейчас твой питомец? Рясу-то ему выдал? – пытаясь за шуткой скрыть собственную обреченность, спросил Ермолов.

– Где ж ему быть? С собой и привез, побоялся одного дома оставлять. У ворот в машине и дожидается. Пропуск нужен. Ты уж прикажи.

– Вот и чу́дно, – согласился Ермолов. – Давай его сюда, вестника моих дней. Тянуть более нечего.

Глава 19

Hide and sееk

Генерал Василицкий был встревожен куда более того, чем показал в президентских покоях. Конечно, господина Базанова, чиновника, что в рясу понарошку рядился, генерал вычислил в ту же ночь, как услышал голоса с секретной записи. И труда не стоило это сделать. Он даже не приставил никакого специального человека, чтобы присматривал за новоявленным иноком от финансов. Да и к чему? Куда он денется? И кому он сдался?

Так вот же, понадобился. Весть о нападении или покушении, Ермолов о том ясно не сказал, убила генерала, фигурально выражаясь, на месте. Только лишь выйдя от президента, приказал Василицкий немедленно лететь как на крыльях лучшим своим ищейкам на собственную квартиру Андрея Николаевича, а другую квартиру, некоего гуся лапчатого Лавра Придыхайло, взять под колпак, чтоб и микроб не просочился.

В Марьино сыщики генеральские нашли абсолютную пустоту. Не только ни единого раненого или убиенного тела, а и намеков на кровавые следы. Искали будьте-нате, каждый сантиметр обнюхали и проявляющимися химикатами залили. Но даже пулю, ушедшую в потолок, не обнаружили, а только дыру в известке, как бы нарочно расковырянную и разрисованную вокруг неприлично якобы дворовыми пацанами. Что свидетельствовало об одном. Кто-то сверхпрофессионально и спешно прибрал за собой. Василицкий, немного будучи в нехорошем недоумении, срочно кликнул Данилу Егорыча Мальвазеева. Старый лис притрусил немедленно. Слушал внимательно, но и растерянно.

– Не наши это ребята, товарищ генерал. Как зуб железный, истинно. Но уж для вашего спокойствия еще потрясу на всякий случай.

Однако Мальвазеев, сгинувший невесть куда на пару дней, не вытряс ничего интересно-криминального. Хотя и принес Василицкому одну любопытную идейку.

– А только это дело рук одного из тех красавцев, кто за столом тогда сидел и слушал. Два генерала, не считая вас, и один маршал. И у всех мозги набекрень.

– Шутишь, Данила Егорыч! Это ж копать – не перекопать. И за руку словить могут враз, – в раздумьях посетовал Василицкий. – Тут бы аккуратненько да и взять за жопку.

– Можно и аккуратненько, – согласился скорый на выдумку в хитрых делах Мальвазеев. – Вот, к примеру, собака. Этот лавровый куст что ни божий день, так дважды пса выводит на прогулку, гордо так, будто своего собственного.

– И что же? Желаешь переодеться кобелем? – насмешливо спросил Василицкий, впрочем, намереваясь лишь тем подстегнуть фантазию Данилы Егорыча.

– Зачем кобелем? Хозяином! За квартирой глаз чужой положен, впрочем, вычислить немудрено. Тоже мне, теорема Ферма. Однако мои ребята топтунам с неизвестной стороны на тот глаз не попадаются. Все же квалификация! А Лавра этого вечнозеленого на гоп-стоп противник наш брать стережется. И в машине он с водителем, то есть с лишним свидетелем, и с кобелем – в компании непременно других собачников, а чаще собачниц. Только им бабьего визгу не хватало в сопровождении. Опять же в вестибюле – консьерж с лицом бульдога, а квартирная дверь противотанковую гранату сдюжит. Конечно, со временем и Лавра присушат, и подопечного нашего умыкнут. А мы им времени не дадим. Никто ведь не знает, что президент наш на откровенности пустился. Пусть и далее считают неизвестные враги, что на свете их умнее нет.

– То есть ты хочешь выпустить на прогулку псевдохозяина с псевдособакой? Как бы засиделся клиент в одиночке и вышел воздухом подышать, утратив бдительность?

– Точно так. А уж случай подобный чужакам упускать просто грех. К тому же вдруг им охота поквитаться за своих, под пули угодивших? И мешкать они не станут. А попытаются момент удобный не прозевать и чиновника нашего взять тепленьким вместе с собакой.

– И кто же пойдет за живца? Много лишних посвящать не хотелось бы. А парни твои все как на подбор здоровые, клиент же телосложения субтильного, – заметил Василицкий.

– Так я, товарищ генерал, и пойду. Я на маскарад хитер, – довольный, обрадовался Данила Егорыч. Лицедействовать он любил, да редко выпадал ему случай. – Как повяжут меня и обрадуются факту, сами понимаете, не раньше, так и слепим их как миленьких наподобие пельменей. Ходят они тройками порознь. А машина их всегда припаркована за аркой у мусорных контейнеров, меняют четырежды в день, всякий раз расхлябанный «жигуленок», то седьмой, то пятой модели. А однажды и «копейка» стояла, ржавая. То-то смеху ей под капот было заглянуть! Движок от «Порше» – никак не меньше!

– Только смотри не упусти! Твоя же голова у них в залог и останется. А мне, Данила Егорыч, самому она пригодится, – приласкал верного слугу генерал.

Так и порешили. И на другой же день в час неурочный, около полудня дело было, вышел не спеша Данила Егорыч из подъезда. Пальто в елочку, шарф кургузый из синтетического кашемира, кепка с ушами плюшевая, зеленая. В руках поводок, а на поводке бассет, одолженный по-приятельски у дачного соседа, с одного боку перекрашенный в коричневые подпалины акварельной краской. И побрел потихоньку, словно разминая ноги, по снежному двору. Тут было особенное искусство. Не столько внимания обращал виртуоз Мальвазеев на точный грим и копию лица, сколько на самую повадку клиента, коего хотел представлять. Что лицо? – его под кепкой и не видно. А вот шаг и ощущение себя в пространстве, кто ты есть и за какой надобностью живешь на свете, – это было главным в исполнении. И по двору гулял с поводком в руке не тайный и приближенный порученец всесильного генерала, сам в чине полковничьем и властью не обиженный, а скромный казенный служитель, боязливый и одинокий, по случаю угодивший в большую интригу и очень тем удрученный.

Впрочем, гулять выпало Даниле Егорычу недолго. Даже собака его не успела пописать как следует на приглянувшийся сугроб. Вдруг налетели, замели и потащили, стукнув слегка для приведения в беспамятство. Мальвазеев от удара отключился, предоставив с чистой совестью ребяткам своим действовать далее без него. Когда очнулся Данила Егорыч, уже ехал на заднем сиденье личной служебной «Ауди-8», а вокруг хлопотали старательно двое его порученцев, брызгали водичкой, дули в лицо, растирали щеки.

– Ну будет вам, – отстранил их Данила Егорыч. И первым делом проявил интерес: – Кобеля моего не затеряли ненароком, ась? Сосед, язва этакая, голову мне оторвет!

– Не-е, товарищ полковник. Собаку вашу мы в фургончик запихнули, к тем троим, что вас по голове приложили, – поведал Мальвазееву крайний правый, сметливый и хороший парнишка, пора уж ему на повышение.

– Значит, всех троих взяли? – не радостно, а нарочно строго допросил Мальвазеев.

– Взяли, взяли, – закивали в ответ ребята. – Уже вперед увезли. А мы вот с вами.

– И ладно, – удовлетворенно крякнул Данила Егорыч, потер ушибленную макушку.

Очень скоро – на то свои методы имелись – троицу раскололи до самого тайного нутра. Впрочем, известно им было не так чтобы много. Указано, кого брать, а зачем – то не их ума дело. Но выяснил Данила Егорыч самое наиглавнейшее обстоятельство, остальное все – суть неважные пустяки. С тем и поспешил к шефу доложиться.

– Так что разведка армейская у нас под носом развлекается. Каковы орлы? И их двуглавый – нашим и вашим получается? – действительно обиженно сказал Данила Егорыч.

– Ладогин! Чтоб ему пусто было! – выругался в сердцах Василицкий. – Вот же свинья! Как знал и одним местом чувствовал – свою игру ведет, и давно.

– А как же! Более всех тогда и озлился, что перевороту не бывать. Небось, уже видел себя при Склокине правой рукой. Теперь ему, однако, младенец наш финансовый понадобился. Чтоб первому оригинал письма и отгадку заполучить, беднягу этого с концами на тот свет, а самому после крутить нашего президента в какую угодно сторону.

– И я так думаю, Данила Егорыч, – согласился Василицкий. – Неужто совести совсем нет, даже когда горит кругом синим пламенем? Мы-то с тобой, по факту, да, преступники против Ермолова, которого охранять должны и присягу в том давали. Но разве для себя? Лишь бы беду отвести, а после хоть на плаху, не жалко. А Ладогин? Ему на что? В избе пожар, а он в прятки играть затеял.

Генерал задумался немного и недолго, и лицо его вдруг сделалось оживленно-свирепым, и когда оно становилось такое, цепенели все вокруг.

– Послушай-ка теперь внимательно, Данила Егорыч. И перепоручать никому не вздумай, – даже и зло сказал Василицкий, чтобы подчеркнуть важность приказа. – Доберись до Ладогина тотчас окольным путем, негласно, и передай, что встретиться нужно срочно, есть дело и информация. И что помощь его необходима. Напусти побольше туману и тревоги, как ты умеешь. Вроде стряслось нечто чрезвычайное. И вези Ладогина к вечеру на конспиративную дачу. Захочет он взять с собой сопровождение, опасливый черт, – ты ему не препятствуй, только машина пусть будет наша. В общем, изобрази конец света и караул, чтоб ему и в разум не пришло отказаться.

Мальвазеев все представил с редкой театральной достоверностью. Уж и получил Данила Егорыч удовольствие, дурача генерала, нигде палку не перегнул, повода крикнуть «не верю!» ни малейшего не дал. Напротив, привел Ладогина в нешуточное беспокойство, тот готов был следовать за Мальвазеевым немедленно. Разговор происходил меж ними в одном из фойе Думы Государственной, вроде встреча вышла случайной, так Ладогин после в буфете дернул сто грамм – столь сильно подействовало на него искреннее во всех оттенках исполнение Данилы Егорыча. Ничего, пускай на горяченьком повертится, злорадно подумал про себя Мальвазеев, для того нарочно вскользь намекнул генералу, будто президент подозревает в измене и меры надо принимать защитные. А Ладогин замазан по самое «не могу». И в случае чего ему одному из первых выйдет крышка.

Ближе к ночи Василицкий прибыл на секретную дачу, ту самую, где некогда впервые и дважды потом собирались заговорщики. Людей в охранении оставил самых верных, инструкции им выдал самые точные на любой случай развития их с Ладогиным разговора. И стал ждать. Думать сейчас наперед генералу не хотелось. Он снова был в привычной роли, сегодняшняя его миссия целиком соответствовала его должностному назначению. Охранять друга и президента какой угодно ценой. И оттого разногласий с собой он не ощущал. А только стыдно ему было за мерзавца, генерала Ладогина, еще и потому, что за заговорщицким столом сидел он вместе с этим человеком и вместе с ним строил свой план. Политика и впрямь укладывает людей совсем разных в одну постель, но ведь от позора никуда не деться после, какие бы ни были у тебя благие цели. Поспишь с собаками – наберешься вдоволь блох, и правда это.

Ладогин прибыл, как было о том условлено, в машине Данилы Егорыча. С собой вез двух своих охранителей, звезд армейского спецназа, хоть и не самого молодого возраста, но убийц натуральных и не рассуждающих. Василицкий, однако, только усмехнулся про себя. Тщетная предосторожность. Впрочем, чего Ладогину его сторожиться? Тем-то и хороша одна постель на двоих, что, опустив Василицкого до собственного продажного уровня, генерал утратил бдительность и явился теперь, словно шлюха к своему сутенеру за выгодным заказом.

Они выпили «по маленькой» водочки, а Данила Егорыч, сославшись на разыгравшуюся язву, которой, кстати, у него никогда и не было, минерального нарзану. Сидели втроем, всё в той же зале, где недавно еще три генерала и один маршал собирались предать своего президента. Ладогин нервничал, не понимая, отчего сидят они тихо и никто не торопится сообщить ему экстренную новость, ради которой он и поперся в ночь на эту глухую дачу.

– Ждем кого? – спросил он наконец, когда уж выпили с Василицким по второй.

Ответил ему между тем старый лис Данила Егорыч:

– А как же, ждем непременно. Может, твоя совесть в гости вдруг и заглянет?

– Ты чего, холоп, совсем оборзел? – От неожиданности Ладогин перешел на не вполне светский жаргон, отчего стал для своих собеседников особенно неприятен.

– Глупый ты, генерал. Вот лучше подумай сам, станет такая малая собака, как я, тявкать без приказа? Значит, и вопрос твой не ко мне, а к хозяину моему получается. А это уже невежливо.

– Вежливости захотели. Зачем звали? – Ладогин сжал кулаки и выложил их оба перед собой на стол. Было впечатление, что еще мгновение – и генерал кинется в мордобой.

– Ты лучше скажи сначала, зачем гражданина Базанова своим вниманием достал? У нас твои гаврики сидят в холодной, не беспокойся, – жестоко выпалил ему в лицо Василицкий, хищно глаза сощурив.

– Вот оно что. А я уже влепить им хотел несоответствие – за то, что пост покинули, сменщиков не дождавшись. Как же я не сообразил, что здесь одно к другому? – Ладогин и в самом деле обозлился на себя, стукнул кулаком по столешнице. – И пес твой ко мне гавкать прибег неспроста. Только не ваше это дело. Здесь каждый за себя. Опередили, так и радуйтесь. Со мной добычей, небось, не поделитесь?

– Ты, я вижу, совсем дурак, – в сердцах ругнулся Василицкий. – А гражданин Базанов никому не добыча и сидит себе спокойненько, где и сидел, даже и не подозревает, что нынче Данила Егорыч жизнь его спас, свою голову подставив. А меня ты, генерал, не углядел, оттого что всякую тварь по своей мерке ценишь. Я, конечно, может, и тварь, только не тебе чета.

– Сам дурак! – выкрикнул Ладогин и приподнялся на стуле, войдя в раж. – Или забыл, как вместе в одной лодке плывут?! И ко дну тоже идут вместе! Подавись своим Базановым, я тебя и так достану. Думаешь, только у тебя одного уши повсюду имеются? Завтра же пойду к Ермолову и дам послушать одну очень интересную запись. Как вы его коллективно здесь в расход списали. А мне – прощение за чистосердечное раскаяние! Что скажешь?

– А то и скажу! Пошел в жопу! – коротко ответил ему Василицкий. – Давай, Данила Егорыч, делай, что должен. Все ясно тут.

Мальвазеев рывком выдернул откуда-то из складок костюма аккуратный, стальной тюбик, но нажать на крышку не успел. Ладогин тоже был калач тертый. И ведь досматривали на входе, и ребят крепко предупредили, что гость этот сегодня особый. Но вот откуда-то из рукава, будто у фокусника Акопяна, у генерала появился пистолет. Крошечный, может пули на три, спецзаказ. И хлопок вышел совсем почти бесшумный. Однако Данила Егорыч того хлопка не пережил. Упал как тряпичная кукла, сухонький и неказистый, украдкий человечек, и кровь из еще пульсировавшего сердца выплеснулась на его серый шелковый костюм.

– Что, слопал, не подавился? Вторая тебе, – ненавидящим голосом выдавил сквозь зубы Ладогин. – Иди вперед, руки перед собой, – приказал он генералу Василицкому.

Только недалеко они ушли. У Василицкого не было с собой оружия, да и не успел бы он против Ладогина, зато являлся он обладателем хитрой и чудесами богатой дачки, где под каждым кусточком и листочком свой сюрприз. А надо ему только подать сигнал определенного свойства, и дело в шляпе. Генерал неспешно встал из-за стола, насупился, мол, твоя взяла, сунул сигарету в рот. Щелкнул в сторону зажигалкой, чтобы показать – нет в ней ничего, кроме обычного огня, и собрался чиркнуть второй раз, уже и в самом деле прикурить. Но Ладогин выбил зажигалку из рук, сигарету изо рта выдернул. «Ай-ай-ай, как скверно», – подумал про себя генерал Василицкий.

– Кончай комедию ломать. Я тебе после прикурить дам, – с поганой усмешкой пообещал Ладогин. – Когда выйдем из комнаты, позовешь моих людей. А дальше – как я скажу.

– Хорошо, хорошо, – быстро согласился Василицкий.

Вытянув руки вперед, как было велено, он сам открыл дверь и сделал шаг за порог. Ладогин вышел следом, держа его на мушке. Но только и сумел преодолеть дверной проем, как из темноты, сбоку, хлопнул другой выстрел, прямо в генеральскую голову. Ладогин, убитый наповал в висок, по стеночке плавно опустился на паркетный пол.

– Эх, как неаккуратно. Надо было его стреножить электрошоком, – в досаде сказал Василицкий выступившему из тени человеку.

– Товарищ генерал, сигнал был подан один раз. Согласно ему и поступили. Экстренная мера, – растерянно оправдывался службист, хотя сделал все строго по инструкции.

– Не успел я второй раз-то нажать. Этот козел, – тут генерал пнул ногой мертвого Ладогина, – зажигалку у меня из рук выбил. У вас все спокойно?

– Другие двое в подсобке остывают, – отрапортовал ему агент и тут же заглянул в комнату. – Там Данила Егорыч!

– Знаю, – загробным голосом ответил Василицкий. – Помоги мне, остальное потом.

Вместе они подняли мертвое, небольшое тело полковника, переложили на диван. Василицкий держал его голову на коленях и ладонью тер лицо, чтобы не заплакать при подчиненном. Впрочем, его бы поняли. Несмотря на внешнюю неказистость и мелочный, дотошный нрав, порой переходящий в резкую желчность, полковника Мальвазеева в его окружении любили и работать с ним почитали за честь. Непревзойденный мастер шантажа и закулисной игры, не боялся Данила Егорыч ни бога, ни черта, ни собственной смерти. А Василицкого он, бездетный и вдовый, обожал как родного сына и вот теперь умер за него.

– Что же ты, Егорыч! Говорил тебе, давай лучше снотворного подложим в рюмку! А ты все заладил свое! «Вдруг не станет, вдруг поменяет! Ненадежно!» – Василицкий сетовал и упрекал уже мертвого полковника, гладил его по лысенькой голове. – Вот теперь надежно! Что же я – отныне совсем один, а, Егорыч?

Когда полковника унесли, Василицкому поневоле пришлось собраться с мыслями. Три посторонних ему трупа, один из которых важный, отдыхали на его даче. И просто так от них не избавишься. Впрочем, думал он, как всегда, недолго.

Осуществили новомодный вертолетный сценарий. Катастрофа в воздухе, трое потерпевших. Пулю из черепа изъяли заранее. А почему в вертолете Василицкого? Так генерал по дружбе одолжил. Но поскольку Василицкий сам же и вел следствие, а через Склокина посоветовал армейским не задавать лишних вопросов, то дело скоро замяли. И Ладогина похоронили с почестями, запись, которой он угрожал, так и не всплыла. Да и существовала ли она вообще? У Мальвазеева, Данилы Егорыча, похороны были поскромнее, зато горевали на них искренне.

А после них Василицкий встретился по собственному почину с генералом Склокиным. Ему казалось, что бывший несостоявшийся диктатор теперь единственный подходящий человек, с которым можно разделить опеку над Ермоловым. Всю остальную, гражданскую, приближенную к президенту рать Василицкий всерьез не рассматривал.

– Думаю, нам с вами стоит быть поближе друг к другу, – предложил он Склокину, не мудрствуя лукаво. – Время почти военное, и кто его знает, что впереди.

– Дружбы без некоторого доверия я не признаю. И потому задам один вопрос. Из-за чего погиб Ладогин? – спросил старый генерал.

– Из-за того, чего вы бы себе никогда совершить не позволили. Корысть в частных интересах против Ермолова и попрание государственной безопасности. Или вам нужны подробности, как именно это произошло? Предупреждаю – рассказ будет малоприятным. К тому же во время инцидента погиб близкий мне человек, что лично для меня куда важнее.

– Не надо подробностей, – согласился генерал. – Вы не стали от меня скрывать свою причастность, и этого достаточно.

– Тогда я предлагаю вам своего рода союз. Армия внутренняя, так сказать, с армией внешней. Что бы ни выпало нашему президенту, а мы должны быть рядом и заодно.

Склокин согласился с ним, и генерал Василицкий почувствовал себя куда уверенней, чем прежде. Все же матерый, старый пердун был надежным подспорьем в… чем? Этого Василицкий пока не знал и сам.

А на другой день после этой встречи он получил сообщение от охранной группы. В семь часов вечера объект гражданин Базанов покинул в большой спешке квартиру, где временно нашел пристанище, и в сопровождении хозяина Лавра Придыхайло на частной машине, пойманной тут же, на Фрунзенской набережной, выехал в юго-западном направлении.

А спустя еще полчаса доложили, что Андрей Николаевич вместе со своим спутником прибыли в дом к отцу Тимофею. Прошло, может, каких-то пятнадцать минут, и объект вместе с преподобным отцом отъехали со двора на машине последнего. Гражданина Придыхайло с ними не было. Предположительно оставлен в доме. Автомобиль направляется по шоссе в резиденцию Огарево, что следует также из ежевечерних маршрутов отца Тимофея.

– Ну вот, все и завертелось, – сказал сам себе Василицкий. И приказал помощнику: – Как будет запись, немедленно мне на стол.

Глава 20

Сон в страшную ночь

Ермолов в выходном костюме и при галстуке стоял посреди комнаты. На секунду-другую пожелалось ему заложить правую руку за борт пиджака меж двух пуговиц, но тут же понял, что это выйдет в подражание Наполеону и неуместно. Его сражение только начинается и чем закончится, не известно пока никому. К приему Андрея Николаевича переоделся он умышленно, словно перед смертью, в чистое и парадное. Ермолову казалось: он имеет полное право именно в таком виде выслушать свой приговор. Он ни на что для себя не надеялся и спасения не ждал. Глупо говорить, будто Ермолов не боялся смерти, к тому же скорее всего лютой. Но смерть эта должна произойти как бы и на миру и потому была красна. Попрание то и дело подступавшего страха своей же волей и гордость от жертвы «за всех» даже доставляли Ермолову некоторое удовольствие. Ему сейчас необходимым казалось лишь одно. Какой бы страшной ни вышла доставленная весть, держаться достойно и до самого конца, не склонить головы и не допустить подозрений в малодушии. Именно из-за этих мыслей он попросил отца Тимофея обождать и пошел к себе переодеться к случаю.

Вестник его смерти опять явился к Ермолову в монашеской рясе, словно духовное лицо. Конечно, президент знал, что Андрей Николаевич никакого церковного звания не имел, но одеяние его показалось Ермолову самым подходящим. Оно добавляло строгости и значительности и делало из предстоящего откровения настоящее таинство. Впрочем, и преподобный присутствовал тут же, это подразумевалось как бы само собой. Может, и благословение на муки понадобится, а то и дух укрепить перед испытанием.

Базанов был совсем не в своей тарелке, президент это видел хорошо. Взгляды Андрея Николаевича бегали стремительно, словно в каком-то безумии или температурной горячке. То умоляюще останавливались на лице Ермолова, то летали по комнате, от стен к потолку, и терзания, непонятные и жутковатые, отражались каждый раз в серо-голубых глазах.

«А ведь мы одного с ним роста и даже телосложения», – подметил вдруг Ермолов, и от этой, почти зеркальной, родственной двойственности ему сделалось спокойней.

В руках Андрей Николаевич держал книгу, на вид солидную, крепко прижимал ее к груди, как младенца. На переплете, благородном и золоченом, Ермолов разглядел крест и догадался, что книга содержания духовного. Своего визави он не торопил, пусть соберется с мыслями и решимостью, не всякий день случается оповещать кого-то о смертной погибели, тем более президента собственной страны. Однако вестник его тут будто спохватился, вспомнил, где он и для чего, и выступил с очень непредвиденным вопросом:

– Господин президент, кого вы любите больше всего на свете? А может, не кого, а что?

Впрочем, Ермолов не удивился нимало. Что начал Андрей Николаевич издалека, так ведь сразу в лоб ему неудобно, да и нужно соблюсти ритуал. Вопрос – ответ, как на исповеди.

– Я люблю свою страну и свой народ. И готов умереть ради его блага, – чуть напыщенно ответил Ермолов, полагая, что чего-то подобного от него и ждут. И пафос в данной ситуации не будет лишним. Идя на казнь, имеет он право оставить потомкам на память золотые слова? Потому в свою очередь стал ждать, что вот сейчас этот человек в рясе под влиянием чувств протянет ему книгу для присяги, клятвы или утешения, и отец Тимофей в том благословит.

Однако ничего Андрей Николаевич ему не протянул, и кажется, вовсе не того хотел. Потому что вдруг сморщился растерянно, но тут же настойчиво задал вопрос снова:

– Это понятно. То есть, простите, иного никто и не ожидал. Только я имел в виду, кого вы, господин президент, любите настолько, что умри этот человек или, к примеру, разрушься совсем какая-то вещь, то вам и самому жить невмоготу будет? – И тут взгляд Базанова забегал кругами еще быстрее и лихорадочнее прежнего.

Ермолов никакой бестактности в вопросе настойчивом не уловил, напротив, в душе поблагодарил вестника за человеческое расположение. Что увидел в нем не только главу страны, но и мужа и отца, хоть и перед смертью, а приятно.

– Я люблю свою дочь. Ларочку. Наверное, больше всего на свете. И уж точно больше самого себя. – И тут Ермолов, увидев на лице Андрея Николаевича совершенно непередаваемое выражение, которое, наверное, бывает только у пораженных на месте громом людей, поспешил сказать: – Как видите, я тоже обычный человек, и у меня обычные привязанности. Так что мне трудно будет умирать и покидать навсегда моих близких, как и всякому иному на этом свете. И вы можете совершенно спокойно сообщить, как мне придется встретить мой конец.

– Вам не придется, – впечатляюще загробным голосом, полным исключительной тоски, ответил Ермолову посланник в рясе. Взгляд его не бегал более, а обреченно устремился в пол.

– В самом деле? – громче, чем нужно, спросил Ермолов и, утратив монументальность, подался вперед к вестнику. Он сейчас ничего не мог еще понять, только внезапно почувствовал то же самое, что и до него многие приговоренные к эшафоту и помилованные в последний момент.

– Да. Все еще хуже, чем мы думали. Чем я думал, – печальным, со слезой, голосом сказал Андрей Николаевич и замолчал.

Господи, что же хуже? – вопросил про себя Ермолов. Может, его ослепят или четвертуют и без глаз, рук и ног заставят жить до естественной кончины? Он и на это был готов, хотя и пришел в настоящий ужас при мысли о подобном существовании. Но не утратил достоинства и кивнул вестнику – продолжай.

– Хорошо, – покорно согласился Базанов с совершенно уже безнадежным видом. – А код в письме был совсем простой. Книга первая Моисеева Пятикнижия. Глава 22, стих второй.

Ермолов увидел вдруг, что на этих словах преподобный Тимофей качнулся, как от тяжелого боксерского удара, позеленел лицом, теперь сделавшимся мертвецким, без единой кровинки, и ухватился за спинку ближнего стула, чтоб не упасть на пол. А вестник в долгой рясе продолжал:

– Я прочитаю, потому что своими словами я такого не скажу. И не смогу. – Тут по закладке Андрей Николаевич раскрыл книгу, оказавшуюся обычной Библией, в хорошем, правда, издании, и зачитал второй стих вслух:

«Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой я скажу тебе».

В комнате стояла тишина, которую даже гробовой нельзя было назвать – так ужасна оказалась ее мертвенная пустота. Молчал Ермолов, молчал преподобный, а Андрей Николаевич уже обо всем сказал. Но именно ему пришлось вымолвить первое слово в этой космической тишине.

– «А что будет лежать под его рукой, так сам оценить должен, велика ли драгоценность. И бестрепетно поступить и не ждать освобождения», – процитировал он по памяти строчки из письма. – Авраам занес нож, чтобы заколоть сына – самое великое свое земное достояние. Но был освобожден по воле Божьей. В нашем случае этого, видимо, не произойдет. И на алтарь нужно принести самое дорогое, и бестрепетно, и…

Далее Андрей Николаевич не смог сказать ничего, голос его сорвался. Книга вдруг выскользнула из его пальцев, с отвратительным для слуха грохотом упала вниз.

– Нет! – прозвучало резко и на грани крика, а потом еще раз: – Нет!!!

И только когда снова наступила тишина, Ермолов понял, что кричал он сам. Никто ему не перечил, не пытался переубедить или усовестить. Ни у преподобного, ни у рясофорного вестника не повернулся на то язык.

– Я этого не сделаю, даже если земля разлетится на куски. Ни ради миллионов, ни ради миллиардов чужих жизней. И более об этом ни слова. – Тут в нем проснулись одновременно и политик, и напуганный отец. – Вы оба, да, оба. Останетесь здесь, резиденцию вам покидать запрещаю. И все время, пока я тут, быть у меня на глазах. А в иные часы за вами приглядит генерал Василицкий. Скоро нам всем конец, так что погибать будете с удобствами. Я все сказал.

Ермолов вышел из комнаты, Андрей Николаевич и преподобный за ним. Покорно и не возражая никак. Да и что было возражать?

Часы тикали. Ермолов стремительно соображал. Он уже распорядился, чтобы срочно вызвали к нему генерала Василицкого, и теперь за краткое время Ермолов должен был обдумать весь план. Раз уж суждено, он погибнет вместе со всей страной. Но ребенка своего, единственно обожаемого, спасет. Только полная тайна и наивысшая секретность. Генерал это обеспечит.

Василицкий прибыл скоро, не прошло и получаса с тех пор, как его затребовали в Огарево. Поэтому запись он прослушал по пути, отгородившись наглухо на заднем сиденье спецавтомобиля. И за те, оставшиеся до встречи с Ермоловым, минуты все для себя решил.

Теперь в кабинете собрались четверо. Ермолов приказал Андрею Николаевичу повторить ужасное повествование сначала. Генерал должен знать, иначе в его планах не будет никакого проку. Андрей Николаевич покорно исполнил поручение…

– Вот так. Но я, как ты понимаешь, всю эту ужасающую и изуверскую чушь исполнять не намерен, – просто сказал Ермолов внимательно слушавшему генералу. – Ларочку нужно срочно переправить из страны. Вместе с матерью. Тайно и под чужими документами. Скажем, в Австралию. Там спокойно и относительно безопасно даже и в случае войны. Я, разумеется, не покину Кремль до последнего часа и приму все, что случится, вместе со своим народом. Тебя не неволю, хочешь – оставайся, хочешь – уезжай тоже. В самолете также предоставлены будут места для твоей семьи, для семей отца Тимофея и нашего друга, Андрея Николаевича, и для них самих, если пожелают. Я думаю, это справедливое предложение.

– Что ты, Володя! Я тебя не оставлю! – заикаясь от волнения, всхлипнул отец Тимофей. – Вы, товарищ генерал, не слушайте его, а то он меня силком лететь заставит! Я прошу!

– Не беспокойтесь! – спокойно и бесцветно совершенно ответил ему Василицкий. – Никто никуда не полетит ни на каком самолете. Ларочка останется тут. Как и ее отец.

– Что?! – Ермолов задохнулся на миг от гнева. – Что вы себе позволяете, товарищ генерал?! Я главнокомандующий, и я приказываю вам!

– Лара останется тут. Генерал Склокин сейчас отдает распоряжение взять Москву в кольцо военной блокады. Пока негласной. Подразделения моего ведомства уже приняли под свой контроль все аэропорты, включая правительственные и специальные. Ни один лайнер не взлетит без моего разрешения, – все так же спокойно проинформировал Василицкий президента.

– Как вы смеете?! Я немедленно отдам приказ о вашей отставке, генерал! Под трибунал, без погон, с позором! – Ермолов уже кричал взахлеб, но и понимал задним умом, что это бесполезно.

– Резиденция отключена от связи пятнадцать минут назад. Охрана подчиняется только мне. Считайте, что вы временно арестованы, господин президент Российской Федерации! – повысил голос теперь и сам Василицкий. – Или вы хотите, чтобы я рассказал своим ребятам, в чем дело, и они растерзают вас и вашу дочь на куски за измену Родине?

Ермолов обмяк в кресле, в котором до этого властно и с твердой прямотой сидел, и только через обреченность и покинувшие его силы смог выдавить:

– Я не сделаю того, что вы хотите, генерал! А кроме меня это кровавое приношение никто не сможет осуществить.

– Прошу прощения, но я вынужден вам напомнить. Первое правило моего ведомства. Не можешь – научим, не хочешь – заставим! – грозно изрек генерал Василицкий.

– Да как вы можете! Ведь он ее отец! – воскликнул преподобный и здоровенным кулаком погрозил Василицкому. Учитывая габариты отца Тимофея, предупреждение было нешуточным.

– Я тоже отец! И в моей стране сто двадцать миллионов отцов, детей, матерей и прочих родственников. А на другой чаше весов только одна жизнь, – отрезал, ничуть не устрашившись кулака, генерал Василицкий.

– А если бы это была жизнь вашей родной дочери? – жалобно теперь спросил и как бы одновременно попросил преподобный, в бессилии опустив разжатый кулак.

– Вы действительно думаете, что я стал бы колебаться хоть одну секунду? – презрительно взглянул на преподобного генерал.

– Вы – вряд ли. У вас вместо сердца одни охранные шестеренки с таймером, – вдруг неожиданно вступил в разговор Андрей Николаевич. – Есть на свете поступки, которые нельзя совершать ни при каких обстоятельствах. Это же азбучные истины. Неужели до вас не доходит такая простая вещь? Кто может оценить, что стоит больше – одна человеческая жизнь или миллион? Только Господь Бог. Ваша же должность, насколько я понимаю, называется по-другому!

– Насколько Я понимаю, – нарочно подчеркнул местоимение Василицкий, – наш уважаемый Владимир Владимирович этот подсчет уже произвел. Более того, он лицемерно завел речь о некоторых специальных самолетах в Австралию, которые будут спасать избранных. Если ему так омерзительно отменить проклятие шапки собственной рукой, отчего бы его семье тогда не разделить судьбу всего народа? И не покидать России? И не погибнуть вместе с ней?

– Если Лара и ее мать никуда не уедут, вы оставите меня в покое? – слабо цепляясь за последнюю надежду, спросил Ермолов. Это действительно будет справедливо. Они примут смерть все вместе, как и жили. Главное – Ермолову не придется убивать единственную дочь собственной рукой варварским, святотатственным способом.

– Нет, господин президент, этого недостаточно, – твердо постановил Василицкий. – Вы пойдете до конца, добровольно или принудительно, но это так.

– Вы предатель, генерал! Вы предаете нашу дружбу и меня, которого обязались охранять! – застонал Ермолов от собственной беспомощности. Это же надо, самый близкий ему человек, которому он доверил самое свое святое, теперь взял на себя роль его палача.

– Это вы предатель! – вдруг обиженно выкрикнул Василицкий. – Вы дали присягу народу и отказываетесь ее соблюдать! А я исполняю свой долг. Вашей безопасности ничто не угрожает, между прочим. И не забывайте, я в первую очередь слуга своего государства, а потом уже ваш!

– Я здесь народ, – опять вступил в разговор Андрей Николаевич. – И мне такая присяга от президента не нужна. Убить своего ребенка и не по Божьему веленью, а из-за прихоти бесовского демона, – это кощунство. Да гори оно огнем! Не хочу я жизни такой ценой.

– Вы вообще молчите! Вас только еще не спрашивали! – осадил Базанова генерал.

– Ну да. Народ должен, как всегда, безмолвствовать, – ехидно отозвался Андрей Николаевич.

– Вас лично, между прочим, никто не задерживает. И вас, преподобный отец, тоже, – не столько сказал, сколько приказал Василицкий.

– А нам господин президент велел остаться. И никуда не уезжать без его разрешения, – напомнил ему Базанов.

– Президент передумал. Если святой отец желает, то может, конечно, быть рядом для духовного напутствия. А вам тут болтаться нечего.

– А как же секретность? – спросил Андрей Николаевич. Ему не верилось, что его отпускают просто так.

– Какая секретность? – едва не засмеялся Василицкий. – По мне, так чем больше людей в курсе происходящего, тем скорее они заставят нашего уважаемого Владимира Второго поступить как ему должно. И следовательно, если вы желаете ускорить процесс, то орите себе на здоровье хоть на площади. Могу даже организовать вам прямой эфир на государственном телеканале или трибуну у Боровицких ворот.

– Вы сумасшедший. Вы знаете, что вы псих законченный? – с некоторым тайным отвращением выговорил генералу Андрей Николаевич. И после повернулся к несчастному президенту: – Вы будьте уверены, я никому не скажу. Только пользы от того маловато. Хотите, я останусь тоже с вами и при случае, – он развернулся теперь в другую сторону, к Василицкому, – набью этому морду?

– Нет, нет, поезжайте отсюда, и поскорее, – попросил его Ермолов. – Вы дитя сущее, уж не обижайтесь. Которое играет спичками. А взрослым приходится потом тушить пожар. Я не могу сказать вам спасибо, это вышло бы чересчур. Но запомните: если бы это зависело от вас и было вам по силам, я никого иного и не попросил бы о помощи, дорогой мой Андрей Николаевич.

– Ну, довольно сантиментов. Нам с господином президентом предстоит тесное дружеское общение, и на все про все осталась одна неделя. Вас проводят, гражданин Базанов. А вы, преподобный, что решили?

– Володечка, я сейчас отъеду ненадолго в одно место. А потом непременно вернусь назад. Меня, надеюсь, пустят? – стараясь выглядеть смиренным, попросил преподобный Василицкого. Святой отец сейчас готов был на любое унижение, только бы его не разлучали с Ермоловым.

– Пустят. Когда вам будет угодно. – Генерал пренебрежительно, как безвредной, ничтожной мухе, кивнул согласно отцу Тимофею.

Когда эта никчемная парочка вышла вон, Василицкий вполне дружелюбно, словно ничего не произошло, посоветовал президенту:

– Идите-ка вы, Владимир Владимирович, спать. Утро вечера мудренее. Тем более я на вашем месте не стал бы сейчас давать повод к подозрениям со стороны Евгении Святославовны. Да и вообще в смысл происходящего ее посвящать не следует. Вы думаете, я изверг и садист? Вовсе нет. Я даже придумал, как вам помочь морально. Завтра же петербургский губернатор пригласит вашу жену для участия в благотворительном мероприятии, и вы дадите согласие. Конечно, обычно так не делается, но вы можете сказать, что это ваш сюрприз. Я думаю, Евгения Святославовна будет рада немного развеяться.

– Да-да, Женечке лучше будет уехать отсюда. Только боюсь, она не поверит в ваши сказки ни на грош. – Ермолов уже не сопротивлялся, а пассивно затаился, понимая, что в лоб ему генерала никак не перехитрить.

– У вас послушная жена, и она сделает то, что вы ей скажете, – успокоил его Василицкий. – А вам лучше прямо сейчас начинать привыкать к мысли, что никто, даже президент, временами не волен в выборе поступков. Осталась всего одна неделя до вашего дня рождения и, следовательно, до исхода седьмого года вашей невольной коронации. После в вашей власти меня расстрелять, повесить и вообще покарать любым способом, какой придет вам в голову. Но клянусь: пока я жив, я не отступлюсь и заставлю вас исполнить условия шапки.

Василицкий остался в резиденции, где фактически держал в заложниках президента и его дочь, и не намерен был покидать их до исхода рокового времени. Назавтра в правительстве начнется каша, особенно когда все встречи и дела главы государства в срочном порядке будут отменены. Но он твердо знал, что совместно со Склокиным удержит ситуацию в руках. Пусть случится буря в стакане воды, через неделю это не будет иметь ровно никакого значения. Потому что самого Василицкого скорее всего не будет тоже. Никогда Ермолов не простит ему этого страшного дела, и карьера его кончена.

Думал генерал и о том, чтобы в конце всей истории самому занять место на вершине власти. Но думал он так недолго. Охранять стадо человечье было ему по силам, он знал и любил эту работу и свое значение в ней. Но кухарке не до́лжно управлять государством, а только подходящий и обученный для такой роли человек годится к исполнению столь нелегкого труда. Василицкий подобными качествами и знаниями не обладал и отдавал в этом отчет. Параллели, к примеру, с небезызвестным господином Пиночетом здесь не проходили, Василицкий тоже это понимал. Кризис назревал не внутри, а вне государства, и самой стране потребуется в будущем не стальной, военный кулак, а умелый садовник, который станет холить и бережно растить молодое, только-только прижившееся государственное деревце. Если Ермолов уступит насилию и произведет то самое действие, о котором страшно даже подумать, то генерал с чистой совестью вручит ему обратно ключи от государственных кладовых.

До утра Василицкий сидел без сна в кабинете своего вчерашнего шефа и сегодняшнего пленника, и было ему горько. А ведь он тоже своего рода героический человек, только никто этого не оценит, разве отдаленные потомки, что будут разбирать современную ему историю без пристрастия и личного мотива. Что стоило ему согласиться на предложение лететь в Австралию? А там жить богато и счастливо, и главное – без греха на душе, довольно противного и грязного. И самое смешное – в этом случае Ермолов был бы ему благодарен без меры. Хотя, конечно, правду сказал ему этот странный, переодетый в рясу Андрей Николаевич: внутри него, генерала Василицкого, одни охранные шестеренки и есть. И оттого легко бы принес он в жертву собственную дочь и всю семью, что не любил их превыше всего. Но с другой стороны, именно поэтому ему бы не пришлось возлагать на алтарь своих родных детей. Ведь отдать полагалось самое сокровенное и драгоценное.

И тут на ум Василицкому пришла парадоксальная мысль, что любовь не только творит жизнь, но и подчас убивает ее, страшно и жестоко. И любовь вовсе не благая сила, как уверяют церковные служители, а нечто большее и бесконечное в проявлении, и смерт-ному не дано этого понять. А интересно, что бы пришлось положить под жертвенный нож ему самому? Генерал перебрал про себя возможности. Погоны? Прожил бы и без них. Собственную голову? Тоже не жалко, да он и так ее уж запродал. Свое служение и свою страну – то, без чего он не видел смысла и конечной цели существования? Тогда получалось: для того чтобы генерал Василицкий смог избавить от проклятия Русь, он должен был ее погубить в жертвоприношении. Вышел второй парадокс. Значит, слава богу, ему повезло ужасно, как и всем вокруг, что шапка опустилась не на его генеральскую, седеющую голову, способную любить только голую идею и более ничего.

Но тут настало утро другого дня, и Василицкому нужно было идти к президенту, чтобы вынудить его обменять эту самую идею на кровь собственного ребенка.

Глава 21

Серапион и его братья

Преподобный Тимофей хоть и уехал в глухую ночь, но верил, что сделал это не зря. Дорога его лежала не так чтобы далеко, в Переделкино, в патриаршую загородную резиденцию. Нельзя сказать, что отец Тимофей был такой уж ходок в церковные верха, напротив, он часто избегал своего официального там присутствия, но теперь резиденция с ее обитателями казалась ему единственно возможным местом, где он мог рассчитывать на помощь. Если кто и сможет удержать смутьяна-генерала и спасти Володю от ужасной судьбы, так только Владыка и его сила, данная не от земных людей. Белый Клобук на его голове, тот или не тот, что в легенде, а только должен был своим преемственным значением сотворить чудо.

В патриарших палатах отца Тимофея, конечно, знал каждый малый служка. Если не лично, то по крайней мере представляя, кто он такой. Всегда почитал преподобный за грешную корысть пользоваться своей близостью к Ермолову, но сегодня только радовался про себя, что благодаря своему духовному сыну ему открыты многие двери.

Владыка уже почивал, и не один час, время перевалило за полночь, но отец Тимофей не попросил – потребовал немедленной аудиенции. Перепуганные служители не посмели ему перечить, сразу прочувствовав, что стряслось нечто чрезвычайное. Но немного пришлось обождать, все же Владыке нужно было хотя бы встать ото сна. Однако прежде еще к преподобному вышел отец Сосипатий. Преподобный поцеловал архиерею руку согласно его чину: отец Сосипатий был черного духовенства и рангом намного выше скромного приходского священника. Но отец Сосипатий отставил церемонии.

– Что вы, что вы! – Хотя почтительный обряд и доставил ему удовольствие, но сейчас это выглядело как ненужный театральный спектакль. – Нечто произошло по нашему делу? – Последние слова отец Сосипатий подчеркнул особо.

– Произошло. И мне необходимо увидеть его святейшество до исхода ночи, – объявил цель своего прихода отец Тимофей.

Вместе они прошли в дальний покой, где Владыка принимал особо приближенных лиц или тех персон, которым хотелось избежать постороннего внимания. Его святейшество вышел к ним прямо в домашнем, байковом халате, с узорными петушками на поясе и по отворотам рукавов, и войлочных тапках на двойной подстежке, чтоб не застудить и без того больные ноги. Только красивые, дорогие очки в золотой оправе вносили диссонанс в мирный его облик небогатого провинциального пенсионера. На столе среди бумаг стояла неизменная вазочка с изюмом и орехами фундук, и как только Владыка сел, тут же и потянулся за любимым лакомством. Это помогало ему слушать, особенно если вести были плохими. Вообще-то его святейшество соблюдал свое небесное ведомство строго, и поблажек от него приходилось дожидаться зря. Нарочито моложавый, Владыка всегда не просто великолепно держался на публичных людях, а так, словно и впрямь только что был ниспослан сверху архангелами, чтобы вразумлять бестолковую паству. И теперь, даже в халате с петушками, не утратил ни капли своей значительности и суровости.

Преподобный, милостиво посаженный напротив на удобный диван, надрывно и коротко, не удержав волнения и страха, поведал Владыке обо всем, что случилось только что в Огарево. Потом было молчание, и длилось оно долго, пока отец Сосипатий тактично не кашлянул в пухлый кулачок. Его святейшество отвлекся на поданный знак и заговорил наконец:

– Вы пришли ко мне за помощью, а я иное сказать должен. И вот боюсь. – Владыка снова потянулся к изюму, взял полную горсть. – Боюсь оттого, что слова мои воспринять не захотите. Особенно ты, отец Тимофей. Однако надо тебе возвращаться в Огарево. И поддержать сына своего духовного для принесения его жертвы. Добровольной или насильной – уж как получится.

– Ваше святейшество! Да что же это? – воскликнул преподобный Тимофей, хотя в патриаршем присутствии голос поднимать не полагалось. – Я, напротив, умолять и припадать пред вами явился. Чтоб вы изгнали своей властью, чтоб избавили…

– Кого и от чего избавил бы, мой милый? Крестом прикажешь на твоего генерала махать, что ли? Очень Василицкий моих проклятий устрашится. А отца Сосипатия вместо спецназа прихвачу. То-то из него вояка выйдет.

– Вы же сами говорили, что слово огромную силу имеет. А ваше тем более. И Клобук Белый, – несмело намекнул на старую легенду преподобный и переглянулся с отцом Сосипатием.

– Оставьте хоть вы меня с этими сказками! Или вам одной шапки мало? А клобук мой – обычное полотно, монашками рукодельными расшитое в святости. Да и не в тряпице сила.

– Ермолова жалко и дочку его, – подал, наконец, голос отец Сосипатий. – Все же помочь им требуется.

– В помощи я не отказываю. Надо Владимира на его крестном пути сопроводить до самого конца, чтоб не отступился и не свернул. Поддержать его нужно и не покидать одного. Вот потому тебе, отец Тимофей, и следует в Огарево возвратиться, да поскорей.

– Не стану я Володю уговаривать на богопротивное дело. В Огарево вернусь, а уговаривать не стану, – упрямо сказал отец Тимофей, и был он в эту минуту прежним дворовым, скорым на драку парнем, Петькой Обереговым. – Вы поймите, здесь ведь жертва бесовская. Не мученичество, скажем, за веру, а прихоть злодейского камня, неизвестно откуда на нашу голову взявшегося. И не выйдет Володиной душе за то ни спасения, ни отпущения греха.

– Это он для тебя, преподобный, Володя. А для нас с некоей поры Царь Всея Руси. И негоже ему ни о чем, кроме царства своего, думать. Ни о дочке, ни о душе. И то и другое должен отдать, коли потребуется. Знаю: невольно вышло, и под корону он не стремился. Но многое на этом свете происходит помимо нас и не в оправдание дается. Наше же с тобой дело – блюсти веру и страну, потому что Русь и православный мир суть есть одно.

– Я не смогу. Даже если поверю вам, Владыка, и захочу. А все равно не смогу. Володя близкий мне с молодых еще лет. У меня и язык не повернется. Может, только еще хуже наделаю и ему и всем, – жалобно запросился вдруг преподобный, хулиган Петька сгинул в нем без следа. – Увольте, ваше святейшество, Богом молю.

Отец Тимофей прижал обе ладони к лицу, но слез не было у него. И на колени пал бы, если бы мог тем разжалобить Владыку. Сидел так, беспомощный и бесприютный, словно навеки изгнанный из храма, и не ждал добра. Его святейшество суров, и помилования не будет, и отцу Тимофею оттого не хотелось более смотреть на мир. Он прижал сильнее пальцы к глазам, будто желал их выдавить прочь, как древний царь Эдип, чтобы не видеть потом дело рук своих. Но тут преподобного легко и бережно тронули за плечо.

Оказывается, Владыка встал уж со своего монументального седалища – из резного дерева с позолотой и крестом – и вот подошел к преподобному. Это его прикосновение вывело отца Тимофея из нарочной темноты. Преподобный открыл лицо и удивился. Как же это, Владыка вот так, рядом, и смотрит на него совсем особенно?!

– Ты, Тимофей, ничего. Успокойся и не отчаивайся. Раз не можешь – что ж. Неволить тебя бессердечно. Я сам и пойду к Владимиру. И сколь нужно, столько подле и пребуду.

– Вы пойдете? Сами? – изумился еще более преподобный и уже не прятал глаза.

– Пойду. Таиться тут нечего, Ермолов меня недолюбливает и в доверенных не держит. Ну, уж как-нибудь. Не прогонит, чай, старика? – И Владыка улыбнулся печально.

Тут лишь отец Тимофей, словно в первый в жизни раз, увидел Владыку наяву и по-иному, чем прежде. Стоял перед ним и впрямь старец, очень усталый и очень добрый, и непонятно было, отчего мог думать о нем преподобный как о суровом и безжалостном пастыре, пекущемся только о целях дальних и политически для церкви выгодных. Строгая и тяжелая была у Владыки рука, а вот могла сделаться вдруг отеческой и нежной. И понимал преподобный в сей миг, что Владыка не шутил, и готов занять его место подле президента, и сострадать с Ермоловым, и умереть с ним вместе. Но не позволит все равно президенту уклониться от того, что Владыка считал истинным для православной России спасением.

– Не надо вам ездить никуда. Вы перед генералом маячить будете, как его совесть. Еще пришибет. А Володя вам все равно не откроется, – понурился отец Тимофей, но продолжал: – Я вызову ваше святейшество, когда придет час или мне станет невмоготу.

– Ты только помни, Тимофей, что мы все рядом. И я, и вот тоже отец Сосипатий, а то и отец Пантелей по старости не пожалеет о себе, придет помочь, он пастырь мудрый. И Василицкого не проклинай и не вини, он иначе тоже не мог, такая уж его планида. А я помолюсь о вас всех, и ты молись тоже.

– Я молюсь. Так молюсь, что если бы Господь услышал во мне, то не покинул бы. И пусть не чудо, так хоть милосердие бы явил и помощь. Но видно, земные дела только злым духам оставлены. Я не ропщу, ваше святейшество, не подумайте, но трудно человеку одному без Божьего попечительства.

А как сказал отец Тимофей эти слова, тут же Владыка престранно поглядел на него, а после задумался, и минут пятнадцать все трое сидели в тишине.

– А если бы Господь показал свое участие, стал бы оттого легче твой крест? Велика ли настолько вера твоя? – вдруг спросил Преосвященный.

– Мне, что камню с горы, самому путь не выбирать. Только Господь и был бы в помощь. Да неужто человеку малому, как я, вдруг высшая сила сама откроется и даст еще сверх того опору? – недоверчиво спросил отец Тимофей. – А что до веры, так ею одной и держусь до сих пор.

– Тогда и следуй сейчас за мной, – приказал Владыка преподобному, а отцу Сосипатию, как тот ни любопытствовал, сделал знак оставить их наедине.

Отец Тимофей вышел вслед за Владыкой, как овечка за пастушком, так же бессмысленно и покорно, ничего не ожидая для себя, кроме разве еще одного бесполезного напутствия. Что бы ни сказал ему теперь его святейшество, все равно это будут слова, мало полезные в его положении. Не нужно ему и сочувствия, потому что душой болел отец Тимофей не за себя самого, а избавления для Володи нигде и нет.

Прошли они темным коридорчиком, пустым и жарко натопленным, как и все помещения в личных покоях Владыки, и очутился преподобный – вот тебе раз! – прямо в небольшой спаленке Преосвященного. Если бы мог удивляться и верил еще в чудеса, то ощутил бы, что выпало ему отличие необыкновенное. Чей бы ни был он духовник, а в частное житье Владыки не приходилось ему ждать доступа. Спаленка та дышала теплом и чистотой, небольшая и в своей скромности уютная, словно вовсе не в казенном помещении, а сам Владыка, став вдруг лицом мирским, отстроил ее по домашнему вкусу. Даже одеяло, на вид пуховое и с грелкой в ногах, тоже на народный манер расшитое коромыслами и разноцветными крестиками, будто попало сюда с купеческого двора старой, еще домостроевской, эпохи. Однако до конца ни спаленку, ни одеяло отец Тимофей рассмотреть не поспел. Владыка неожиданно весьма опустился на колени перед своей кроватью, кряхтя натужно от боли в ногах.

– Что же вы, ваше святейшество, сами утруждаетесь? Дайте я помогу! – кинулся было к Владыке отец Тимофей. В голову ему пришло только, что Преосвященный решил помолиться с ним, уединившись от прочего мира, для того и зазвал к себе.

– Оставь! Сам справлюсь, – ворчливо и не очень-то любезно отстранил его прочь Владыка.

Он уже шарил рукой под кроватью, где-то со стороны изголовья, сипел от натуги и шептал непонятно к чему относящееся «Боже, не дай согрешить!». Скоро, однако, его святейшество извлек серый железный короб, который вызвал в памяти отца Тимофея полузабытое понятие из советского еще времени. Несгораемая касса. С замочком и небольшая по размеру. Что-то навроде сейфовой ячейки, вынутой из третьеразрядного банка. Металл по краям был изрядно оббит, местами почернел от небрежного как бы хранения. Замочек, однако, вид имел заковыристый. Владыка с некоторым усилием переставил кассу с полу прямо на одеяло, потом, опять не дозволяя помощи, поднялся, морщась от болезненных колик, сел рядом на кровать. Долго шарил рукой под халатом у шеи и за пазухой в совершеннейшем молчании, потом вытащил ключ на простом стальном шнурке. Снял через голову длинную цепочку, протянул ее отцу Тимофею с повелением: – Открой! – и указал на ящик и более ничего не произнес и не объяснил.

Преподобный хоть и в величайшем недоумении, но повиновался. Ключик вошел легко, словно замок все время смазывали и соблюдали и вообще «несгораемую кассу» нарочно держали в полном порядке. Он откинул прочь чуть помятую, металлическую крышку, под ней увидел слой тонкой бумаги, вроде бы папиросной и на ощупь промасленной слегка. От бумаги хорошо пахло церковным ладаном, и шелестела она приятно. Отец Тимофей развернул осторожно содержимое, ожидая внутри, наверное, старинную, чудотворную икону из личного владения его святейшества. Но никакой иконы не увидел, а только лишь желтоватый на вид, с пролежнями, ветхий несколько, полотняный кусок материи, однако еще очень даже прочный. Отец Тимофей стал разворачивать дальше, но более ничего другого не обнаружил. Пуста была касса. Он в глубоком недоумении посмотрел на Владыку – может, переложил икону в иное место, да и запамятовал?

– Не догадываешься, преподобный, что в руках сей миг держишь? Или позабыл, о чем просил меня давеча?

Тут только накатило на преподобного озарение, и отец Тимофей отдернул испуганно руку:

– Клобук! Тот самый! Быть не может! – Спешно завернул он тряпицу обратно от возможной порчи и пригладил поверх бумагу.

– Как же не может, когда ты его зришь! – И тут Владыка нежданно рассмеялся. – А говорил, веруешь! Сколько голову мне морочил, а как до дела дошло, так не признал? Или ждал сияния вокруг и святых видений, а увидал только старую тряпицу? А ты веруй, Тимофей, веруй!

– Я верую! – упал на колени преподобный, перекрестился на железный ящичек. – Только как же тайное не стало явным? Столько лет, наверное.

– Как в ранние времена легендарный этот артефакт сохранялся, я не знаю, – честно признался Владыка. – А ключик и секретный тайник получил я по завещанию прежнего Патриарха своему преемнику, с повелением письменным внутри передать дальше, и с разъяснением, что это за священная вещь, и с наказом никому не разглашать ее существование. А все остальное на мое усмотрение… И вот теперь усмотрение мое таково, что отдаю Белый Клобук тебе, Тимофей.

– Так ведь нельзя мне. Это убор верховного понтифика, самим первым папой Сильвестром благословленный, а я простой протоиерей. Зачем Клобуку для моей особы являть чудеса? И отчего вы, ваше святейшество, сами не желаете его воздеть?

– Оттого, что не верю. В Бога Отца и Сына и Духа Святого и в вечное спасение верую. И в ад и в рай и даже, пускай, в чистилище. И в силу Духа Человеческого, что побеждает тьму. И в злого духа, посланного на погибель. А в тряпицу эту – никак не получается, – признался недрогнувшим голосом Владыка. – Что смотришь, преподобный? Говорю тебе, истинно не верю! А значит, мне от Клобука не будет помощи.

– Только я вот боюсь, – признался преподобный, несколько в замешательстве от откровения перед ним Владыки, – что осквернится Клобук Белый от моей головы. И кто я такой для него? И прощения мне не будет за надругательство над тайной.

– А я не тебе даю! Не тебе, а через тебя, Тимофей, – усмехнулся ему Владыка. – Ты возьми его, с собой возьми. И как поймешь али почувствуешь, кому вручить без сомнения, тому и передай. На твое суждение только.

– Стало быть, Володе отнести? Для спасения его и дочери? – с надеждой переспросил преподобный.

– Этого я не знаю. Но скорее всего Клобук не для Владимира. Иначе не спрашивал бы меня, Тимофей, а вручил без раздумий, – кротко и сочувственно пояснил Владыка. – Я мыслю, здесь не разумом, а едино душевным порывом решить ты должен. А после верить и надеяться.

С тем преподобный и покинул Владыку, унося под рясой бумажный сверток, а в нем, уже освобожденный из железного хранилища, Белый Клобук. Легенду, живую и ощутимую, в которую верить-то он веровал, а вот лично прикоснуться никогда и не мечтал.

В алтаре своей церковки выискал он икону побогаче, зачем – и сам не знал, и положил под нее сверток, а поверх застелил парадной епитрахилью. Получилось вроде языческого капища, но Клобук поместить кое-как или в мирском своем жилище отец Тимофей счел неуважением святотатственным. Пусть пребудет пока в Доме Божьем, откуда и ниспослан, под иконой с ликом Святого Серапиона, до поры, когда он, Тимофей, отважится решить, кому передать убор дальше.

Было уже утро, когда собрался преподобный обратно в Огарево. Хотел было по дороге еще разузнать об Андрее Николаевиче, который еще ночью, забрав с собой и господина Придыхайло, покинул его дом в большой спешке, но передумал. Незачем тревожить человека, и без того натерпевшегося, пусть отойдет от тревог, все равно его роль в этой истории окончена и бессовестно требовать от Андрея Николаевича большего.

В резиденцию преподобного пропустили без помех, генерал не солгал. Ларочка все не выходила еще из своих комнат, и отец Тимофей поднялся сначала к ней. Но надолго не задержался и вообще пожалел, что зашел. С содроганием смотрел он на худенькую, тонкую девушку, и без того полную своих печалей и ничуть не подозревающую о занесенном над ее сердечком жертвенном ноже. Смотрел словно на мертвую, хотя еще и живую, и была в этом противная его христианской душе кромешная жуть.

К Володе, однако, отца Тимофея допустили не сразу. Несколько раз его пыталась расспросить отчаявшаяся, видимо, добиться правды Евгения Святославовна, но ничего преподобный не сказал толком, а посоветовал слушаться мужа и ехать в Петербург сегодня же.

Когда же Василицкий наконец дозволил преподобному свидание, время уже подошло к обеденному. Володя сидел в том же рабочем кабинете и даже в том же костюме, что и вчера, будто не ложился вовсе, лицо его было серое и страшное и одновременно лихорадочно нервное. Он ничего не делал, не читал, не писал, даже не смотрел, потому что остекленевший взгляд его был устремлен в абсолютное никуда. И отец Тимофей понял, что до этой поры Василицкий безжалостно терзал его сердце и что Володе только дана небольшая передышка.

– Где ты был так долго? – вдруг обиженно накинулся на преподобного Ермолов. – Я так тебя ждал, так ждал!

– Я уж давно приехал, только не в моей власти было сразу прийти к тебе. Да и не в твоей отныне тоже, – как бы оправдываясь, напомнил преподобный.

– Это верно, теперь здесь всем заправляет генерал Василицкий, – без всякого чувства произнес Ермолов, как если бы сообщал простую вещь – что на улице светит солнце или что на обед сегодня подадут фрикасе с картофелем.

– Он мучает тебя? – спросил некстати отец Тимофей.

– Мучает? Нет, он просто сообщил, что у меня есть еще шесть дней. И либо я за этот срок соглашаюсь добровольно, либо он заставит меня выполнить условие шапки. Поверь, средства у него для этого имеются в избытке. А до той поры я совершенно свободен, в пределах резиденции, разумеется. Могу даже пользоваться телефонами и руководить по насущным вопросам. Только я велел сообщить, что болен гриппом в тяжелой форме и что у меня высокотемпературный бред. Хотя что может быть большим бредом, нежели то, что сейчас происходит?

Преподобный, сострадая Ермолову безмерно, все же удержался и не произнес лишнего. Подать сейчас надежду и рассказать о Белом Клобуке и его силе отец Тимофей счел неразумным. В него самого вдруг закралось сомнение. А вдруг Владыка прав и нет никакого чудотворного заповедного начала в древней реликвии и она просто полотняная тряпица, оставшаяся от давно умершего святого папы Сильвестра? Да полно, она ли это вообще? Ведь и Владыка признался ему, что не имеет понятия о былой истории ее странствий, о нахождении и пребывании, а получена она вместе с завещанием предшественника и сохраняется по его заповеди.

И тут отец Тимофей устыдился себя самого. И зазвучал у него в ушах глас Владыки, снова вопрошавший его, усомнившегося: «Велика ли вера твоя?» Оттого и отдал Преосвященный ему, священнику чина низкого, сокровенный Белый Клобук, что умилился верой его в могущество чуда, которое идет от Бога и через любую посланную им вещь, и наказал отдать достойному.

И не Володеньке, хотя ему и нужнее всего. Оттого, что не сможет попросить Володя в умопомрачении от бед ничего иного, как избавления для самого себя и спасения для дочери, а Клобук – он не для того. Теперь преподобный твердо это знал. Клобук Белый, он не для торга и обмена, не для облегчения креста человеческого и ноши его, а для цели такой, что о порядке ее и невыразимости отец Тимофей ничего сказать не мог, потому что не понимал и сам. Потому ответил Ермолову неожиданно и чуть не прикусил язык. Но слово было не воробей и прозвучало:

– Крепись, Володенька. Чему быть, того миновать нельзя.

Ермолов поднял на него изумленные, гневные глаза и страшно прошептал:

– И ты, Тимофей! И ты тоже!

Глава 22

Остров в тумане

Андрей Николаевич Базанов вместе с Придыхайло вернулись на квартиру под утро. Бедный Лавр, как хвостик, безропотно следовал за ним и даже с расспросами не лез. За последние дни, наблюдая и соучаствуя в событиях, остававшихся для него загадкой, Лавр Галактионович несколько подрастерял запасы своей неунывающей самоуверенности и довольства от окружающего мира, так что и удачная сделка в Патриархии больше не радовала его сангвиническую натуру. Придыхайло попал как свой в дом к отцу Тимофею, к пределу своих честолюбивых мечтаний, и не только не предпринял никакой попытки к близкому знакомству, а даже был счастлив убраться из оного дома поскорее, едва дождавшись Базанова.

Андрей Николаевич тоже, однако, ничего Лавру не объяснил по возвращении, коротко бросил с порога:

– Поехали! – и попрощавшись в дверях с попадьей, увлек Придыхайло вон.

Сорок минут, а то и больше не могли они поймать машину, но и тут Лавр Галактионович смолчал, хотя замерз до чертиков в лаковых своих, щегольских туфлях. По дороге Базанов с ним совсем не разговаривал, но не от небрежения, а от отрешенной задумчивости. Лавр Галактионович, втайне напуганный, к нему не лез. Странную они представляли собой пару, старичок водитель, калымивший в ночь, то и дело разглядывал их в зеркало заднего вида с крайним любопытством. Невысокий, худой священник (Андрей Николаевич так и не вернул рясу попадье), прижимающий к груди книгу с крестом на обложке, с мрачным взглядом и шевелящий губами беззвучно. А рядом с ним толстенький господин с растерянным лицом, одетый, как на прием к королеве, в черное богатое пальто с норковым воротником и в полосатый костюм с иголочки, – то ли кающийся грешник, то ли пойманный святым отцом за руку неудачливый самоубийца. Послушный, как ягненок, и удрученный, как лишенный стрел и облака пухленький амурчик.

На квартире Базанов раздеваться не стал, а прямо в прихожей сел на мраморную банкетку, изукрашенную в стиле ампир, антикварную роскошь, дозволенную себе хозяином, и так сидел некоторое время. Лавр Галактионович стоял в нерешительности рядом, не зная, что сделать: или ему разоблачаться, или поедут куда-то еще. Дизраэли крутился под ногами то у одного, то у другого, клал морду на колени Базанову, потом отходил и тихонько тянул зубами за штанину Придыхайло, мол, неплохо бы и погулять.

Но вот, словно очнувшись и осознав свое местоположение, Андрей Николаевич поймал собаку за нарядный ошейник.

– Пойду я, Лавр. Ты найди поводок, а я здесь обожду, – попросил Базанов и вздохнул.

– Куда ж ты пойдешь, Николаич? Ночь на дворе. И куда тебе спешить? На свою квартиру в Кукуево, где тебя чуть не прибили? А то пожил бы еще чуток, – торопливо предложил Лавр Галактионович. Очень не хотелось ему отпускать Базанова – и из сострадания, и оттого, что приятная компания в одиноком его доме была не лишней, и привязался он за это время к своему постояльцу. А еще хотелось Лавру Галактионовичу узнать, что же с ними была за история, и очень он сдружился с умницей Дизраэли и не желал отказываться от прогулок в его обществе.

– Что же я, и дальше нахлебником буду у тебя сидеть? – ворчливо ответил ему Базанов.

– А и сиди. Хлеба у меня, даст бог, хватит. А надоест – и кроме хлеба найдется чего. И до министерства отсюда близко. А хочешь, так я тебя по-королевски на лимузине возить прикажу, – заманчиво предложил Придыхайло. – Ты не подумай, Николаич, будто мне надо чего взамен. Я и без того получил больше, чем мечталось. Вот и отблагодарю тебя.

– Так ведь я, Лавр, ничего и не сделал. Просто отправил с поручением. А дальше ты уж сам не потерялся, – возразил ему Базанов.

– Я имя твое взял как бы взаймы. А теперь верну долг. Ты вон рясу-то надел, а по-христиански жить не научился. Грех человеку препятствовать, если он доброе дело какое вознамерился совершить, – упрекнул Лавр Галактионович.

Базанов погрузился в размышление. Ехать на свою квартиру ему действительно не хотелось. Из-за дурных воспоминаний и от страха остаться наедине с собой и с разгадкой, косвенными виновниками которой были он сам и, невольно, Лавр Галактионович. Тем более на службу Андрей Николаевич не собирался ни завтра, ни в ближайшие дни. Потому что устал и отчаялся и не видел в этой службе никакой пользы, пока не разрешится дело с проклятием шапки. Он легко мирился с сознанием того факта, что в трудные для страны минуты он покинул свой пост, но и место, за которое он был ответственен, теперь превратилось в объект третьестепенной важности. Будто Базанова определили в наряд сторожить складское помещение со списанными портянками, да и те давно растащили на ветошь.

– Раз так, то спасибо за приглашение. Я у тебя погощу с недельку, а там поглядим, – благоразумно решил Базанов, до срока, обозначенного условиями письма, оставалось ровно семь дней, – но и ты слово дай. Если я тебе окажусь помехой, так вокруг да около не ходи, гони меня в шею. А за автомобиль не беспокойся, на службу я эту неделю ходить не стану. У меня больничный, и я передохнуть хочу.

– Вот и отдыхай. А гнать тебя в шею – с чего бы это? Если дело дойдет когда до женского пола, так у меня дача за городом имеется. Или позабыл? – Но все же одно условие Придыхайло поставил: – Только с Дизраэли, чур, гуляю я. Хоть бы по утрам. А ты отсыпайся.

– Гуляй, на здоровье, раз есть охота, – согласился с ним Базанов.

Одно не очень приятное, но необходимое дело Андрею Николаевичу пришлось исполнить на следующий день, как он опять поселился у Придыхайло. Родители его давно, наверное, сошли с ума от беспокойства и обзвонили, тут и гадать нечего, все морги без исключения, Муха тоже не смог бы сообщить им ничего конкретного. Теперь, когда опасности для них и для Базанова больше не было, Андрей Николаевич немедленно дал о себе знать. Сперва по телефону.

Едва услышав его голос, мама заплакала в трубку и даже не заругалась, как бывало прежде, на его бесчувственность и бессердечность. А только причитала: «Сынок мой, сынок! Ты живой!»

– Да живой я, живой! – растроганно закричал в ответ Базанов и, чтобы окончательно оправдаться и успокоить маму, сказал ей, по сути, чистую правду: – У меня было ответственное, государственное задание. Сообщаться даже с ближайшими родственниками запретили и звонить в город тоже. Дело требовало чрезвычайной секретности.

– Что же это за дело такое? – недоверчиво спросила мама. – И где ты был все это время?

– Где был, если сказать, не поверишь – так высоко! – нарочно бодрым голосом произнес Базанов. – Попробуй догадайся.

– Неужели… там? – благоговейно зашептала в трубку мама. – А Самого видел?

– Видел. Вот прямо руку протяни и дотронься. Только это, конечно, возбраняется строго-настрого.

– А отцу можно рассказать? – заговорщицки спросила мама.

– Отцу можно. А больше никому. Даже Мухе, если позвонит. А на службе я официально на больничном листе, ты их не беспокой, другого они не скажут, – наставительно произнес Андрей Николаевич. – Я к вам заеду, не сегодня, так завтра.

– Все поняла, Андрюшенька. Мы с папой очень гордые за тебя. А вот у нас и плохая новость есть. – И мама на секунду замолчала, словно сомневалась, уместно ли ей обременять сына. – Маша Крымова умерла. Вчера похоронили. Сильно она мучилась. Я ведь с Машей сидела до последнего в больнице. Она все в сознании была. И тебя вспоминала. Очень беспокоилась, пригодился ли тебе архив. И так странно, знаешь, говорила. Будто она перед тобой виновата была.

– Мне очень жаль Машу, правда, – грустно сказал Базанов и не покривил душой. – И архив ее действительно пригодился, тревожилась она напрасно. – Но больше ничего маме Андрей Николаевич объяснять не захотел.

Он теперь был вольной птицей и мог лететь, куда ему заблагорассудится. На другой день, как он и обещал, Базанов навестил родных. Держался загадочно, и вопросы ему из чувства такта, задавать не стали. Но видно было, папа и мама довольны и только ждут, когда исчезнет секретность и сын сможет похвастать служебными достижениями.

Навестил Базанов и шапку. Сам не знал, зачем пошел, но вот пошел же. В Глаз смотреть, однако, поостерегся, слишком свежи еще были в нем воспоминания от прошлого знакомства. Теперь старинный раритет под равнодушными лучами искусственного освещения показался ему особенно зловещим. Блики, перебегавшие с камня на камень по золотой поверхности, будто высвечивали как бы режим ожидания очередной жертвы, и непременно человеческой. Базанов поежился, скорчил шапке рожу и отвернулся. Из Оружейки вернулся прямо на квартиру.

У Придыхайло, однако, жилось ему хорошо. Не надо заботиться ни о еде, ни о питье. Даже о стирке и одежде. И собака его ухожена и накормлена. Дизраэли так поднабрал килограммов, что Базанов гонял его на прогулке до полного изнеможения. Щедрый его хозяин велел домработнице варить псу по целой индейке в день, а сухой корм выбросил на помойку прочь, несмотря на маленький скандал со стороны Андрея Николаевича.

Так спокойно, по-семейному, прожили они четыре дня. Дважды Лавр водил его в рестораны и один раз в ночной клуб при гостинице «Метрополь». Андрей Николаевич делал вид, что усиленно веселится, не желая обижать Придыхайло. Но все это казалось ему пиром во время чумы, и угнетало особенно то, что Лавр об этом не подозревал и думал наивно, что вовсю развлекает своего гостя. А Базанову уже несколько раз хотелось втайне посоветовать Лавру брать в охапку своих паломничков, какие найдутся, и числом поболее, и драпать из страны, покуда возможно. Но он сдержал себя, не потому что гнушался раскрыть известную ему тайну, а боялся совсем другого. Что никакого конца света через оставшиеся дни не случится, что Ермолов все же совершит то действо, ужаснее которого нет ничего. В нем говорило даже не предчувствие, которого он, впрочем, не имел. А некоторое предзнание обстоятельств, и к тому же видел он Василицкого и ясно понимал, что это за человек.

На пятый день Базанова разбудил телефонный звонок. Собственного его, нового мобильного телефона, который совсем недавно и почти насильственно всучил ему Лавр. Это выглядело странно. Никому номер Базанов не давал, сам не знал его на память и подумал прежде всего, что не туда попали. Особенно если учесть, что нынче воскресенье и семь часов утра. Однако трубку он снял.

– Базанов, это вы? – тут же прозвучало в ухе.

Андрей Николаевич немедленно узнал говорившего даже в искажении телефонной связи, да и не забыл бы он никогда голос этого человека. На проводе был генерал Василицкий.

– Раз вы звоните мне, стало быть, я Базанов и есть, – не очень любезно откликнулся Андрей Николаевич. Теперь было понятно, откуда номер. Кому же знать, если не Василицкому? – Чем обязан в столь ранний час?

Ничего хорошего от собеседника Базанов не ждал. Если генерал опять попытается привлечь его к уговорам Ермолова, то он пошлет Василицкого куда подальше. Тут уж покорно благодарю, стряпайте свои делишки без меня!

– Базанов, не время ерничать! Приезжайте немедленно! – повелел генерал.

– Я вам не слуга, а вы мне, слава богу, не начальник, – отрезал Базанов и хотел уже распрощаться с нахальным генералом. Тон Василицкого, безапелляционный и приказной, ему совсем не понравился.

– Бросьте дурака валять! Обстоятельства чрезвычайные! – рявкнула трубка.

И тут Базанов понял, что генерал говорил с ним грубо вовсе не от собственного командного высокомерия, а был в состоянии натуральной паники.

– Куда приезжать? В Огарево, что ли? – на всякий случай спросил он Василицкого.

– Не в Огарево! Какое еще Огарево?! Да вы же ничего не знаете… – И Василицкий легким матерком выругался в трубку. – Вот что. Давайте так. На двадцать первом километре Боровского шоссе. Съезжайте направо. Я там буду вас ждать. И скорее! Вообще не надо было вас отпускать.

И генерал тут же отключился – не дожидаясь от Базанова ни согласия, ни отказа. И Андрей Николаевич сообразил, что случилось без преувеличения нечто из ряда вон выходящее. Он лихорадочно стал искать штаны и свитер, потом поспешил в ванную наскоро умыться. Потом опомнился и побежал будить Придыхайло.

– Лавр, вставай! Да вставай же! Кому говорю! – пихал он без жалости Придыхайло в бок.

– Что? Что такое? – схватился в испуге от глубокого сна Лавр Галактионович.

– Твоя машина сейчас где? – Базанов знал, что на выходные Придыхайло во избежание злоупотреблений оставляет свой «Кадиллак» на местной стоянке под домом и отпускает водителя.

– Здесь. А что случилось? – Придыхайло по-младенчески зевнул во весь рот.

– Давай, Лавр! Заводи свой тарантас, и поехали! Я бы и сам, только водить не умею. Да встанешь ты, наконец? – прикрикнул на него Базанов. – Чухайся быстрее, время не ждет. Генерал Василицкий нас вызывает. То есть меня.

– Василицкий? Это который… – Сей же момент Придыхайло вскочил с постели. – Погоди минутку, я хоть лицо протру и побриться бы надо.

– Некогда бриться, Лавр! Дело жизни и смерти! – не позволил ему Базанов. – Вот тебе гигиеническая салфетка и жвачка. Ну, быстрее же!

Через пять минут оба влетели на автомобильную стоянку, напугав сторожа, а через шесть «Кадиллак» уже мчался по набережной.

– Я же нетрезвый со вчера! И прав у меня нет! – хныкал за рулем Лавр Галактионович, но более для порядка.

– Какие права, Лавр! Ты хоть понял, к кому мы едем? Не забудь, двадцать первый километр. Эх, шофер из тебя – как снайпер из обезьяны. Смотри, в кювет не завези, – напутствовал Базанов приятеля, машину которого то и дело заносило на промерзшей дороге.

Лавр вцепился обеими руками в руль, будто в спасательный круг, и с упреком посмотрел на Базанова. Но промолчал, понимая, что тот ругается неспроста.

– На дорогу гляди! Это какой был? Двадцатый?.. Стоп, стоп! Здесь сворачивай! – указал Андрей Николаевич на уходящий вбок проселок.

Проехали еще чуть-чуть и наткнулись на тяжелый, армейский грузовик, преграждавший путь. Дальше ехать было некуда. А от припаркованной на обочине огромной черной машины «Мерседес» к ним лично спешил генерал Василицкий.

– Наконец-то! – вместо приветствия бросил генерал. – Это кто с вами? – Выслушал ответ и крикнул в сторону: – Эй, Толик, забери с собой вот товарища, пусть посидит пока с вами, кофе попьет. Не возражаете?

Но вместо Придыхайло ему ответил Андрей Николаевич:

– Возражаю! Я возражаю. Лавр пойдет со мной. Иначе – общий привет и всего доброго!

Базанову совсем не хотелось объясняться с генералом наедине, и он решил, что Лавр ему пригодится на всякий случай как свидетель.

– Понимаю вашу осторожность, Базанов. Но не боитесь за своего друга? Лишние уши, так сказать… Или вам не жаль?

– Это он нашел разгадку. Без Лавра сидеть нам всем в луже, может, до сегодняшнего дня, – вступился за приятеля Базанов. – К тому же ничего вы ему не сделаете, только пугаете.

– Не сделаю, верно. Не за что пока, – ответил генерал и посмотрел на Придыхайло уже не с пренебрежением, а даже уважительно. – Значит, это мы вам обязаны надеждой?

– Ему, ему! – подтвердил Базанов. – Давайте к делу, генерал. Ведь не для того вы подняли меня в такую рань, чтобы выяснять отношения посреди сельской местности.

– Ну так слушайте! Здесь Ермолов! – Василицкий показал рукой за грузовик на виднеющийся чуть поодаль занесенный снегом поселок. – Заперся на даче Витьки Альгвасилова и вооружен. Нужно уговорить его вернуться с нами. Как все это произошло, теперь не имеет ровным счетом никакого значения. И некогда рассказывать.

– Зачем? Зачем его уговаривать? Каждый имеет право защищаться! А от вас – тем более!

– Вы ничего не поняли. Ермолов не защищается. Он хочет покончить с собой. И застрелится немедленно, если мы не выпустим Лару вместе с Альгвасиловым к самолету! Это долго объяснять! Главное, что он действительно исполнит свою угрозу, а Лару я ни в коем случае не отпущу! – на грани истерики выкрикнул Василицкий.

Лавр Галактионович слушал с открытым ртом и не пропускал ни слова, впрочем, он ни слова и не понимал, только кивал головой невпопад, а потом тихо переместился за спину Базанова. Ему хотелось перекреститься, но он не решался.

– Попросите отца Тимофея, я-то здесь при чем? – недоверчиво спросил генерала Базанов.

– Не знаю, при чем, а только вы и сможете его уговорить. Между прочим, отец Тимофей сам отказался. Говорит – что так, что этак, а Ермолов загубит свою душу, и ему выбирать, как именно он это совершит над собой. А я ему говорю в ответ, что ему не жаль свой же православный народ. А он мне: народ уже выбор сделал, – и на вас ссылается. Вы тогда сами Ермолову сказали, что вам его присяга не нужна. Стало быть, у всех совесть чиста, и один я, получается, что сволочь!

– Получается, – согласился с ним Базанов. – А я от своих слов не отступлюсь!

– Послушайте, Базанов, – генерал взял Андрея Николаевича за плечо, несмело и просительно, – вы же разумный человек. Вы представьте только на мгновение, что будет, если Ермолов в самом деле застрелится. А он может, я вам говорю. Ради дочери даже не задумается. Ведь вы почему так легко уехали из Огарева и не запросились остаться? Хотите, всю правду скажу, как на духу?

– Скажите, – согласился Базанов. – Я не боюсь вас и вашего суждения обо мне.

– Не в этой боязни дело. А уехали вы потому, что желали в глубине своего подсознания, чтобы весь этот ужас разрешился и закончился без вас. Ведь вы же знали, что рано или поздно я заставлю Ермолова, и я же буду виноват. А ваша совесть останется чиста. Вы окажетесь героем и другом президента, а я козлом отпущения. Потому в драку не полезли. Страшно вам стало, что вы и впрямь спасете Лару и уговорите меня пощадить невинную девушку, а вы этого не хотели. И сбежали. Вам же, хоть сто клятв дайте в обратном, никогда и в голову не приходило, что у истории с шапкой может быть другой исход, кроме предложенного мной.

– Приходило. И я был к нему готов, – возразил Базанов, но не смог все же соврать и уронить себя перед генералом Василицким: – Только я в него не верил. И чувствовал себя потому особенно паскудно. А вы мне сейчас предлагаете паскудство еще большее.

– Не все же мне одному говно грести, – усмехнулся Василицкий. – Но и вы ошибаетесь. Если бы это было в моей власти, я бы не раздумывая немедленно сам отправился для переговоров к Ермолову. Да он сказал: еще раз меня увидит у забора – откроет огонь, а после убьет себя без промедления. Но если вам от того легче, пойдемте вместе. Ермолов сначала пристрелит меня, а потом поговорит с вами. Только обещайте, что заставите его вернуться. А там уже дело мое продолжит генерал Склокин. Старый черт, но надежный.

– Не надо вместе. Я лучше Лавра возьму, – хмуро ответил Базанов, – еще вашей крови не хватало на моей совести… Погодите радоваться, я пока не дал согласия. Сперва вы должны выполнить мое непременное требование.

– Сколько угодно. Только давайте поскорее, – нервничая, поторопил его генерал.

– Вы сейчас назовете мне причину, одну-единственную, – подчеркиваю! Одну-единственную – почему я должен это сделать. Я вас не тороплю. Подумайте хорошенько, – предупредил Базанов.

– Господи! Да что тут думать, Николаич! – выступил из-за его спины вдруг Придыхайло. Он неподдельно дрожал от страха и собственной смелости и оттого говорил как-то суетливо, но страстно и горячо. – Живой человек, может, сейчас себя этой жизни лишит, а тебе причину подавай! На что уж ему эта жизнь дана, в горе или в радость, не нам решать. А только не пойдешь ты – пойду я один, а после с тобой и разговаривать не стану, и дружбе меж нами конец!

Лавр понятия не имеет, о чем речь, подумал про себя Базанов. Но он прав, это действительно не имеет никакого значения.

– Ну, вот вам и причина, лучше не скажешь, – делая каменное лицо, чтобы не выдать затаенной радости, произнес генерал Василицкий.

– Лавр, милый мой! А ты верно все говоришь. – Андрей Николаевич вдруг расчувствовался и обнял развоевавшегося приятеля крепко, как смог. – Вот и пойдешь за то со мной. Тоже, небось, твоя тайная мечта – с самим президентом рядом постоять. Только общение наше веселым не будет.

Они все трое отошли назад к грузовику. Василицкий плеснул им из термоса кофе на дорожку. Пытался навязать и бронежилеты, да Базанов решительно отказался. Лавр Галактионович было взял, но, глядя на Базанова, устыдился, тоже вернул генералу его кольчужку.

– Советов вам никаких не дам. Потому что советовать мне нечего, – напутствовал их Василицкий. – Смотрите сами. По обстоятельствам. До забора вас проводят мои люди, чтоб не заплутать. Там вокруг агенты с передатчиками, так вы не пугайтесь. А дальше пойдете одни. Руки вверх поднимете, чтобы Ермолов видел, впрочем, вас он не заподозрит. Ну, с Богом!

Базанов и Лавр Галактионович гуськом пошли по скверной тропинке к поселку. Впереди и позади них шли двое сопровождающих, приданных им генералом, советовали, как лучше ставить ногу, чтобы не поскользнуться, и иногда бережно поддерживали под руку.

Минут через пятнадцать вышли к поселку. Кругом стояли сонные дачи, среди них попадались настоящие дворцы и терема, все за высоченными, капитальными заборами.

Возле одной из дач конвой остановился. Средненький домик, в особенности по сравнению с соседями. В два этажа, второй деревянный. Забор здесь был и не забор вовсе, а стилизованный под старину плетень, прозрачный с обеих сторон, но прочный и укрепленный бетонными столбами. Ворота, небольшие, на одну машину, стояли запертыми наглухо, но рядом имелась и ажурная калитка. Слегка и призывно приоткрытая.

– Дальше вы сами, – сказал старший сопровождающий, и вся группа немедленно растворилась в рядом стоящих сугробах.

Базанов и Лавр Галактионович, подняв предусмотрительно руки вверх, проскользнули через калитку во двор.

Глава 23

Ифигения в Авлиде

Ермолов ничего не мог придумать. К отцу Тимофею даже не подходил, ни сам, ни вызывать преподобного по приказу не хотел. Хотя десантное прошлое бывшего Петьки Оберегова весьма бы пригодилось ему сейчас. Но Ермолов отцу уже не доверял. Если уж Тимофей предался в руки судьбы или провидения Божьего, то помощник из него выйдет – как из курицы птица.

Три дня Ермолов уже влачил существование под зорким оком генерала, но так и не увидел для себя выхода. Уговорить Василицкого он тоже пытался. Даже не погнушался собственной честью, упал на колени перед его всемогуществом. Генерал растрогался, кинулся поднимать, но в намерениях остался непреклонным. Только в очередной раз объяснил Ермолову, почему безжалостно вынужден поступать. Для Ермолова его объяснения, витавшие около небезызвестного фонаря, убедительными быть не могли. Он думал лишь об одном. Любой ценой уберечь Ларочку. Но только думать ему и оставалось. Никаким иллюзиям он не предавался, ясно понимая, что генерал просвечивает даже его интимные визиты в уборную. И Ермолов, не изобретя пороха или велосипеда, решился на единственно возможный отчаянный шаг. Скоро выйдет отпущенное им с дочерью время, и тогда уж генерал заставит его, может, даже с помощью психотропных средств, убить Ларочку, и потому Ермолов мешкать не стал. Он твердо знал одно – без его персоны проклятие не снять, и если не станет Владимира Второго, не выйдет и крошечного шанса на спасение, а главное – не будет уже пользы в Ларочкиной смерти. И еще: давно имея дело с охранными службами, Ермолов понимал, что между записью прослушки и временем ее расшифровки имеется хоть и небольшой, но интервал. Для его плана вполне достаточный.

Было и у Ермолова кое-что в плюсе. Генерал, то ли сжалившись, то ли не желая повергать государственные дела в запустение, разрешил допускать к президенту его помощника Витю. Вот именно на преданность Альгвасилова и на его чувство к Ларочке теперь и делал ставку Ермолов. Витя тоже временно проживал в резиденции, куда по приказу генерала имелся только вход, но выхода уже ни для кого не было. И Ермолов решился проверить, насколько серьезно он может довериться своему помощнику. Однажды поздним вечером, спровадив восвояси генерала, все нудившего, что дней осталось мало и лучше бы президенту согласиться добровольно, Ермолов позвал за собой Альгвасилова. Наверх, в комнату Ларочки.

Витя, конечно, понимал, что вокруг творится что-то необычное, косился на Василицкого иногда и со злобой, но по просьбе Ермолова генерала не задевал. Теперь Альгвасилов шел покорно следом по лестнице во второй этаж, спотыкаясь на ходу от смущения, потому что подозревал – сейчас увидит Ларочку.

В комнате дочери, смежной с ее спальней, было почти темно. Маленькая лампа-бра светилась над полукруглым диваном, музыка из задрапированных динамиков звучала тихо, кажется, «Орфей» Глюка. Ермолов узнал арию «Потерял я Эвридику». Очень печальная мелодия. Но дочь вроде бы не замыкалась уже в прежнем унынии, а, напротив, искала выхода остаткам горького разочарования от любви, чтобы избавиться от них раз и навсегда. Ермолов тихо позвал Ларочку по имени, подле него с ноги на ногу переминался пунцовый от смущения Витя. Дочь посмотрела на них обоих без неприязни, но и интереса не выказала. Вежливо поздоровалась с Альгвасиловым, тот в ответ промямлил нечленораздельное. Ермолов решил, что пора, и опустил ненужные вступления и предисловия.

– Ласточка моя, – дрогнувшим голосом начал он. – Посмотри, это Витя, мой помощник. Он хороший человек. И он тебя любит… Чего ты молчишь, будто рыбьей костью подавился? Любишь или нет? – отвечай!

Но Витя ничегошеньки из себя извлечь не смог, ни единого скудного звука. Зато бешено закивал головой, как лошадь за сахар на цирковой арене, даже челка его, уложенная на правую сторону, растрепалась совершенно. А щеки сделались из пунцовых ядрено-свекольными. Он зачем-то молитвенно сложил перед собой ладони, словно умолял Ермолова пощадить.

– Вот видишь. Он тебя любит. А я старый дурак, и ты меня прости. Но некогда сейчас впадать в сантименты. Витя, возьми мою Ларочку за руку! – приказал Ермолов.

Альгвасилов попытался повиноваться, хотя тело его двигалось, словно сделанное из намокшей ваты. И Витя, подойдя к диванчику, несмело потянулся к Ларочке, пытаясь вымолить у нее снисхождение к его безответному несчастью, одними преданными взглядами без слов. Дочь против ожидания артачиться не стала, протянула Альгвасилову свою ладошку и вдруг улыбнулась, к великой радости Ермолова. Так он и знал, что детские ее страдания, слишком сильные, чтобы быть долгими, пройдут в скором времени. А любовь другого человека, уже настоящая, отогреет сердце. И Ермолов сказал им обоим:

– Витя, пообещай заботиться о Ларочке до конца своей жизни. Вместе вы будете или расстанетесь со временем, но заботиться о ней не прекращай!

– Обещаю, Владимир Владимирович! Я даже клясться не стану, так точно это знаю. – Альгвасилов позабыл собственное имя от переживаний и еще отказывался верить. – Я рядом буду, пока Лариса Владимировна сама меня не прогонит прочь. А я никуда не уйду, ни-ни!

– Зачем же ей тебя прогонять? Глупости не говори. – Ермолов неожиданно растрогался, возможно, сейчас он видел Ларочку в последний раз.

– Папа, ты это серьезно меня завещаешь? – забеспокоилась дочь, словно впервые увидев ясно отца и осознав, что вокруг нее происходит нечто. – Папа, что-то случилось? А где мама?

– Мама в Петербурге. Ничего не случилось. А если случится, запомни – полагаться с сегодняшнего дня ты можешь только на маму и на Витю. А больше не верь никому. Даже мне.

– Папа, что с тобой? – Ларочка испугалась и тут же забыла на миг о собственных своих злосчастиях. – Ты заболел?

– Сейчас нет времени на объяснения. Впрочем, я совсем здоров, – постарался успокоить дочь Ермолов. – Главное – хорошо запомни, что я сказал. А ты, Витя, иди теперь со мной.

Они вышли, один – в суровой и страшной решимости, другой – преисполненный счастливых надежд на невозможное. Но уже на лестнице Ермолов, наклоняясь к помощнику совсем близко, заговорил быстрой, тихой скороговоркой:

– Ларочке грозит большая беда. И потому слушай внимательно. У тебя есть ключи от твоего загородного дома?

– Всегда с собой, на связке. – Витя извлек из кармана брюк два плоских ключа на брелоке.

– Давай сюда. – Ермолов выхватил белого золота брелок с видами Кремля из рук помощника. – Теперь идем на улицу. К дальним гаражам охраны. Делай что хочешь, только не шуми. А надо отвлечь дежурных ребят. И еще – постарайся помочь мне добыть оружие.

Витя кивал в ответ на каждую фразу Ермолова, его мысли еще витали в радужных далях. Он готов был в одиночку ради Ларочки штурмовать бастионы и драться с ордами спецназа, не задаваясь на радостях пока вопросом, зачем это, собственно, нужно. Его любимой грозила беда и ее отец просил Витю о помощи – этого было достаточно вполне.

Они нырнули в кухонные подвалы, где уже царствовало безлюдье по позднему времени, прошли подземным коридором к боковому, хозяйственному выходу. Ермолов на ходу подхватил чье-то пуховое пальто, забытое на баке с отходами у двери, хорошо еще, что не женское. Потом они побежали по снегу к служебным гаражам. Ермолов на бегу бросал помощнику последние указующие наставления.

У гаражных помещений Витя, изображая гуляющего от бессонницы, прицепился с разговором к слегка задремавшему охраннику. Еще молодой парень, сторож оживился – не каждый день к тебе с беседой, как к равному, обращается президентский помощник. Витя протянул парню сигареты, чтобы угощался. Хоть он и замерз безумно в одном костюме и тонкой рубашке, но отважно делал вид, что именно так ему получается особое удовольствие от прогулки. Парень, сам одетый в сибирский тулуп, смотрел на Витю с уважением. А потом наклонился прикурить к зажигалке, заботливо прикрытой от ветра Альгвасиловым. Тут зазевавшегося сторожа и настиг нежданный удар противопожарным огнетушителем, что называется, «по балде». Ермолов, однако, постарался рассчитать силу и стукнул несильно, без членовредительства. Но вполне достаточно, чтобы сторож ничком повалился на снег. Витя тут же подхватил с его плеча короткий автомат.

– Теперь быстро. Открывай ворота. И назад, в дом. И все время будь подле Ларочки. А как явится Василицкий или кто-нибудь от него и скажет, что надо ехать, ты хватай ее в охапку и вперед. И не слушай возражений. Помни, ты мне обещал.

– Я помню. Что бы ни случилось… И еще: никому не верить и не отпускать Лару от себя.

– Умница. А сейчас за дело. – И Ермолов не мешкая рванул на себя боковую дверь, ведущую к машинам.

В гараже он не стал зажигать свет – что ему нужно, он предусмотрительно углядел заранее днем. Необходимый ему бронированный джип с навигационными системами и пуленепробиваемыми колесами на шипах, гигантская черная махина, стоял в первом ряду с краю. Ключи зажигания висели рядом, на панели под стеклом. Ермолов саданул прикладом автомата по витрине. Осколки брызнули в стороны, Ермолов отсчитал третий слева и сверху брелок.

Гаражные ворота уже стояли открытыми настежь, а в доме происходило движение, в нижних этажах то тут, то там вспыхивали электрические огни.

– Беги назад, беги, не стой! Пристрелят! – закричал Ермолов помощнику, приоткрыв водительскую дверь. После захлопнул ее, намертво заблокировал и дал полный газ.

Через заснеженные клумбы, играючи повалив встречную небольшую елку, огромная танкообразная махина устремилась к внешним воротам. Охрана с передатчиками в ушах выскочила следом из всех встречных помещений, стреляла по колесам, да где там! А ворота, добротные, чугунные с завитушками, Ермолов снес с петель, и даже ни одна фара на фантастическом монстре, чуде баварского автомобилестроения, не треснула. Хотя по крыше загромыхало страшно. Бензина, залитого в ревущее чудище, не могло хватить Ермолову надолго. Но и ехал он недалеко. Один автомат, одна обойма в запасе, жить можно! Он далеко оторвался от преследователей. Успел загнать джип во двор Витиной дачи и запереть за собой. Но больше для порядку – от легких ворот и этнических плетней вокруг было мало толку. Ермолов устроился в доме на втором этаже, выдрав предварительно из машины громкоговоритель, после разбил скошенное оконце и многозначительно выставил в него дуло своего автомата. И стал ждать.

Умереть он был готов в любой момент, если почувствует движение в доме или, к примеру, нервный газ. Курок он, запертый в узкой, чердачной комнатушке наедине с альгвасиловским телескопом, успеет спустить, пусть и не мечтают. Покончить с собой Ермолов смог бы и в дороге, и в гараже, но хотел он сперва гарантий для Ларочки. Пусть только вывезут ее и Витю к самолету, а там его помощник уже знает, что нужно сделать. И прежде всего запросить по радио семиградцев. А уж оттуда хоть на край света. А Ермолов застрелится потом все равно, чтоб у генерала не возникло соблазна, – плевать он хотел на принципы и свое честное слово.

Просидел он в мансарде до утра, пререкаясь с Василицким через громкоговоритель. И даже пригрозил пристрелить генерала прямо у высокохудожественного плетня, если тот не уберется прочь и не перестанет морочить голову переговорами. Ермолов дал сроку до девяти часов, а если не получит к этому времени сообщения от Ларочки и Вити, что условие исполнено, то ждать ему уже будет нечего. И приговор над собой он осуществит без колебаний. Все равно у Ларочки останется шанс. Не такой человек Василицкий, чтобы отыгрываться за неудачу на его ребенке. Дочь его, конечно, в этом случае уже не сможет покинуть страну. Зато рядом все-таки будет ее мать и Витя. И если даже дочь погибнет в катаклизме, то не от его руки.

А за полчаса до рокового предела Ермолов с удивлением обнаружил, что кто-то очень медленно открывает дачную калитку. И в нее, с нелепо поднятыми вверх руками, входят двое. На зрение Ермолов никогда не жаловался и узнал в одном из них Андрея Николаевича, смешного человека, однако теперь не в рясе, а одетого, как и подобает мирянину. С ним шел рядом, боязливо озираясь, незнакомый толстячок, абсолютно безвредный на вид и с благолепным выражением лица. Ермолов включил громкую связь.

– Стоять на месте. Дальше не двигаться. Иначе – пеняйте на себя, – предупредил он, хотя вовсе не собирался палить по Андрею Николаевичу. На самом деле у Ермолова и в мыслях не было кого-то убивать, кроме себя самого. Даже предателя-генерала. Но испуг иногда дело полезное.

– Владимир Владимирович, это я, Базанов! – крикнул ему в полный голос Андрей Николаевич и пояснил, указав на своего сопровождающего: – А это Лавр Галактионович, он хороший, вы его не бойтесь! Он паломников возит по святым местам.

Представление прозвучало столь несуразно, что в иной ситуации Ермолов бы рассмеялся. Но свое дело, обращение к нему Андрея Николаевича совершило, и Ермолов несколько расслабился.

– Поднимайтесь ко мне, раз уж пришли. Оба. Только карманы выверните, чтоб я видел, – приказал он незваным пришельцам. Ишь ты, генерал подослал к нему именно тех людей, которые как раз меньше всего могут повлиять на ситуацию. С ума он спятил от отчаяния, что ли? Впрочем, это хороший знак.

Базанов и Лавр Галактионович поднялись в мансарду. Им открыли, и они вошли в узкую, как школьный пенал, комнатушку, где троим уже было явно тесно. У раскрытого окна стоял Ермолов, и в руках у него был автомат.

– Владимир Владимирович, не стреляйте, пожалуйста, – попросил его Базанов.

– Что вы такое говорите, Андрей Николаевич, это совсем не против вас, это для меня, – кивнул Ермолов на автомат. – У меня и намерения подобного не было. А вы с чем пожаловали?

– Мы и сами не знаем, – сознался ему Базанов. – Только генерал Василицкий попросил приехать, и не мог же я вас бросить одного. – И сбивчиво, через пень колоду, стал объяснять он далее: – А это мой друг, Лавр. Он разгадал письмо, уж вы его простите. Он мечтал все увидеть вас вблизи и постоять рядом. Вот я его и взял, может, пригодится.

– Ну, здравствуйте, Лавр, – криво улыбнулся Ермолов, однако протянул Придыхайло руку.

– Здравствуйте, господин президент Российской Федерации, – отчеканил полоумный от счастья Придыхайло, хотя и совсем не к месту.

– Да, я пока еще президент, но, видит Бог, ненадолго, – грустно ответил ему Ермолов.

– Пожалуйста, не стреляйтесь, мы об этом и пришли просить, – робко заикнулся о цели их визита Андрей Николаевич. – Глупо, конечно, но иначе мы не могли.

– Не стреляться, говорите?.. А что делать? Вернуться к генералу в стальные объятия? И что будет дальше – ведь вы же знаете не хуже меня.

– Знаю, но покончить с собой – это же не выход, – возразил Базанов.

– А где выход? Вы его видите? – спросил в свою очередь Ермолов, будто в самом деле ожидал от Андрея Николаевича немедленного разрешения своих бед.

– Не знаю. В безвыходных ситуациях, наверное, нет выхода. Но не стреляйтесь все равно. Душу свою погубите – и просто так, без всякой пользы.

– Не вы ли мне говорили, что вам польза на крови не нужна? И нельзя оценить, что больше – одна жизнь или миллион? – упрекнул его Ермолов. Разговор стал казаться ему теперь совершенно ненужным.

– Лавр, ты ж человек, по церковным книгам образованный, скажи что-нибудь, – подтолкнул локтем Андрей Николаевич упорно молчавшего приятеля. И не найдя помощи, заговорил вдруг, словно на него накатило вдохновение: – Послушайте, я правда не знаю, что вам делать и на что решиться. Я человек маленький, но все же человек, и как человек понимаю одно. Иногда бывает в жизни… Природа, или Бог, или дьявол, или они вместе устраивают так, что куда ни кинь, везде клин. Это только в формальной логике бывает однозначное решение – «да» или «нет». А в действительности по-другому получается.

– И как же получается? – насторожился Ермолов и сжал крепче автомат.

– Я скажу, только вы не перебивайте, пожалуйста. Получается, однако, что любой из возможных поступков или даже отсутствие поступка совсем ведут к кошмару. Вот опять, к примеру, греческий царь Эдип. В истории эллинов вообще много таких ситуаций. Ему, бедняге, и с собственной матерью было нельзя, и рассказать обо всем – значит разрушить жизнь многих людей. Или герой Орест. Боги повелели ему отомстить, а ценой за мщение было страшное проклятие. И никого из властителей Олимпа не волновало то обстоятельство, что Орест исполнял повеление лучезарного Аполлона. Сделал – получи. Даже если сделал не по своей воле.

– И как же человеку быть? Как выбирать из двух зол, если они равноценны? – Ермолова неожиданно одолело нехорошее предчувствие, что не надо ему больше слушать Андрея Николаевича, иначе от его рассказа может случиться непоправимое. Но Ермолов уже спросил.

– Никогда не бывает равноценных зол. Потому что одно зло нельзя сравнивать с другим злом. Они разные, а не большие или меньшие. Это только добро одно. А выбирали греки очень просто. Они спрашивали решения у самих себя, не надеясь на богов. Так, как если бы были идеальными людьми и равными этим богам, и собственная честь их и уважение к себе тоже были бы совершенными. И поступали согласно открывавшейся при этом истине.

– И убивали своей рукой любимого ребенка? Да никогда в жизни!.. Только не говорите мне про Авраама и Исаака. Там было Божье веление и испытание, а здесь, вы сами сказали однажды, насмешка демона над родом людским, – возразил Ермолов, но, к несчастью, он уже невольно успел представить себя идеальным человеком и знал теперь, что греки были правы.

– Прошу прощения, но это не так, – вступил в разговор несколько осмелевший Лавр Галактионович. – В смысле древних греков вы неправы. Царь микенский Агамемнон отдал в жертву свою обожаемую дочь Ифигению ради победы в Троянской войне. Это случилось в Авлиде. И нужно было умилостивить довольно второсортную богиню, тоже в своем роде демона. Правда, там все закончилось хорошо. Но царь об этом не знал наперед. Да и царем он стал по воле случая, женившись на дочери Тиндарея.

– Значит, царь по воле случая… – сказал Ермолов так, как могла бы произнести эти слова каменная статуя. – И он тоже поступил согласно вашей идеальной чести…

– Скорее согласно высшему предназначению, которое открывается только сверху. И мы ничего не можем знать о нем до поры. Но я думаю, – и тут Андрей Николаевич отважился на опасные слова, – я думаю, что если отклонить это предназначение и пойти ему наперекор, то человек может распрощаться даже с тенью мысли о Божьей помощи и спасении. И не только греки это знали, но и первые христиане, а уж об исламских странах я не говорю. А мы с вами позабыли, насколько может быть жестока божественная природа, потому что разнежились и обленились в чувствах от избытка благ современного гуманизма. И полагали, что рафинированная мораль защитит нас от бесконечного мира, не ведающего понятия жалости. Это… как цунами. Когда приходит волна, поздно бежать. И ты или тонешь, вопя от страха, как резаный поросенок, или встречаешь стихию молча, и даже содрогаясь в ужасе от ее могущества, ты все же умираешь достойно, хоть и наедине с собой.

– Как котенок в ведре воды, – саркастически и обреченно заметил Ермолов.

– Пусть как котенок. Но иногда и котенок может стать выше иного бога. Особенно храбрый котенок. Ведь каждый сам влачит свой крест или, скажем, шапку. И единственно, что нельзя сделать, это переложить ношу на других. Даже если взял на себя больше, чем может нести.

Ермолов опустил автомат. Ермолов сел. Прямо на голый дощатый пол. Ермолов зарыдал. Громко, без стеснений, как новорожденный на свет. В этой комнате имел право плакать он один, и никто, напротив, не имел права его утешать.

Андрей Николаевич подошел только взять из его опущенной руки автомат. Не из предосторожности, а просто неуместным сейчас было оружие. А Лавр постоял, постоял, да и сел рядом и тоже заплакал, хотя ничего до конца из этой истории так и не узнал. Значит, имел право и он. Андрей Николаевич не двинулся с места и смотрел. Самый могущественный сейчас на земле человек и маленький в своей незначительности туристический агент, они плакали вместе и были равны и одинаковы, как потерпевшие космическое крушение.

Наконец Ермолов встал, протянул одну руку Лавру, поднял его толстенькое тело с досок пола, вторую дал Андрею Николаевичу. И они пошли, держась друг за друга, все трое, словно на прогулке в детском саду. Посередине шел сам Ермолов, справа от него, хлюпая носом, шаркал ножками Лавр Галактионович. Слева шагал Базанов, волоча за собой на спущенном ремне автомат. Никто из них ничего не говорил, да и не нужно было это. На двор они ступили в полном молчании. Так и стояли, пока не подбежал к ним генерал Василицкий и, ломая сдернутую с головы меховую шапку-пирожок, не сказал взволнованно:

– Владимир Владимирович, машина к вашим услугам. И кофе горячий есть.

И тут Андрей Николаевич понял, что вовсе не генерал теперь хозяин положения, да и никогда им не был. И что решительность генеральская и неподкупность в этом деле стоили выеденного яйца, а может, и того меньше. И посылать другого в пекло ада, даже из самых благих намерений, всегда легче, чем исполнять самому.

Глава 24

Агнец

Три дня канули в Лету, как одно мгновение. Ермолов попросил этой отсрочки, а генерал не возражал. Он вообще уже не вмешивался и никуда не лез, а только суетился поблизости, как бы занимаясь своими делами. Да и кто осмелился бы возразить против нескольких лишних дней, которые осталось прожить Ларисе Владимировне Ермоловой, и выбрать их до самого последнего часа. В резиденции теперь оказалось очень много лишнего и, на первый взгляд, постороннего народа. Отец Тимофей и Витя, еще сам Андрей Николаевич, и даже Лавру позволили остаться на всякий случай. Витя ничего не понимал и наивно думал, что неприятности рассосались сами по себе – так все присутствующие в Огарево были любезны и вежливы друг с другом.

Ермолов проводил все возможное время подле Ларочки и мужественно терпел ее признания, за которыми не стояло больше никакого будущего. О том, что Витя, оказывается, очень хороший и милый, и что жаль, она не замечала этого раньше, и что в дальнейшем все будет между ними прекрасно и по-настоящему, пусть папа не беспокоится. И Ермолов надеялся, что оставшиеся ей куцые два дня дочь его проживет счастливо.

Альгвасилова в тайну предстоящего жертвоприношения не посвящали умышленно. Неизвестно, как бы он повел себя. И уж конечно, никто ничего не сказал Ларочке. Подобно сыну Авраама, ей предстояло умереть в неведении. И даже более того. Легкий и надежный, снотворный препарат был заранее приготовлен у генерала, чтобы девушка заснула в своей кровати, а все дальнейшее происходило бы с уже бесчувственным телом.

Оставалось решить последнее дело. Для этого в утро рокового дня в резиденцию приехал Владыка, чтобы уже больше не покидать президентское окружение до последнего часа.

– Можно, конечно, и у меня, в Богоявленском соборе, но народу там многовато. Или, скажем, в Успенском, или в Михаила Архангела. Оба на территории Кремля, и ночью там совершенно пусто, – предлагал Владыка обыденным голосом, но именно такой тон был сейчас единственно уместным.

– Нет, не надо ваших соборов. Поедем к Тимофею, и там дом Божий. И алтарь имеется, – так, будто речь шла о повседневных вещах, решил Ермолов. – И пусть Андрей Николаевич едет тоже, и этот друг его, Лавр. Мне при них спокойней.

– Как пожелаете, Владимир Владимирович, – покорно согласился Василицкий. – Тогда и охрана особенная не понадобится. Объект небольшой.

Ближе к вечеру Ермолов вызвал от Ларочки к себе в кабинет помощника. Витя пришел неохотно, хотя не подал вида. Только что вместе с любимой он смотрел кино «Сны в Аризоне» и собирался вести на его тему приятный разговор, но пришлось заняться служебной обязанностью. Шеф предложил ему зеленого чаю, и, поскольку пил сам, Вите неловко было отказаться. У чая оказался не самый приятный вкус, несколько отдающий селедкой и веником, но Витя выпил всю чашку. Ермолов говорил ему о каких-то несрочных делах, немного и второстепенных, Витя слушал вполуха, и в один момент ему показалось, что он впадает в сонное оцепенение. А в другой момент Витя уже в полной прострации сползал со стула на ковер.

– Я говорил тебе, мальчик, не верь никому. Даже мне. Особенно мне, – сказал над его телом Ермолов. – Уж, извини, Витя. Так надо. И так лучше для тебя.

Протянуть Ларочке своей рукой отравленную снотворным чашку Ермолов не смог. Это взялся сделать за него отец Тимофей, а больше бы никому Ермолов и не позволил.

Он только сам, держа спящую дочь в объятиях, снес ее вниз, к машине. За Ермоловым следом шел Владыка в скромном, повседневном облачении, за ним генерал Склокин, призванный для поддержки Василицким. За ним все остальные участники, допущенные к жертвоприношению. Собственно, генерал Василицкий с охраной отбыл за шапкой в Оружейную палату. Встретиться и тем и другим предстояло непосредственно в церкви у отца Тимофея не позже, чем в восемь часов вечера.

Внутри храма Божьего было холодно и до ужаса темно. Преподобный кинулся зажигать все свечи, какие были, не желая прибегать к электрическому свету, Владыка, шепча под нос молитвенные слова, помогал ему. Ермолов и его небольшое числом сопровождение остались в церковном приделе поблизости. Именно отсутствие всякого действия и ожидание подле спящего Ларочкиного тела сейчас были для президента мучительней всего. Рядом, на деревянной лавке сидели Базанов и Лавр Галактионович, но они молчали и только время от времени переглядывались между собой. Лавр, кажется, догадался или каким-то образом узнал, что происходит на самом деле, и порой прижимал толстенькие свои пальчики ко рту, чтобы не закричать. Базанов вдруг встал.

– Пойду к отцу Тимофею, и ты, Лавр, тоже выйди. – Андрею Николаевичу внезапно подумалось, что президенту хочется побыть с дочерью наедине.

– Нет-нет, побудьте со мной, хотя бы вы, Лавр Галактионович, – взмолился вдруг Ермолов. Чем ближе подходил час Х, тем невыносимей, почти до безумия, становились его мысли, а руки било мелкой дрожью.

Базанов вышел внутрь церковки. У алтаря происходило легкое движение, кто-то из охраны внес деревянный стол. Базанов ужаснулся, когда понял, зачем это. И стол этот теперь застилал Владыка красивой, желтой от золотых нитей, плотной тканью.

– Жаль, преподобный, что вы так и не крестили меня, – сказал Базанов отцу Тимофею, чтобы разрядить невыносимую тишину.

– Это сейчас кощунственно и неуместно прозвучит, наверное, но я мог бы и после, когда закончится… – Что именно закончится, отец Тимофей не смог выразить словесно и потому указал выразительно на алтарь.

– После не будет уже нужно, – подумав немного, ответил ему Андрей Николаевич.

– Почему это? Вы разуверитесь окончательно в Божьем присутствии? – тревожно спросил его преподобный.

– Разуверюсь? О нет, вы меня не поняли. Та сила, что собрала нас всех здесь и что доведет до конца, и без того дала мне веры сверх границ. А сколько ни отнимай от бесконечного, меньше не станет. Просто я не думаю, что суть человеческого приобщения к Богу требует непременно обряда. Жертвы – это да, а ритуалы измышлены только для людей. У меня же такое чувство, что Бог и без них рядом со мной, впереди и позади и во мне самом. И я нашел собственный к нему путь, и потому крещение мне не нужно.

– Вы это серьезно? Не в смысле крещения, а в смысле, что способны ощутить в себе присутствие Божье? Это редкий дар, и открывается он не всякому, – удивился отец Тимофей, но тут же его и осенило.

Не зря Владыка предупреждал его, что знание придет само собой, и как только оно станет явным, так и сомнениям уже не будет места. И отец Тимофей тогда поймет, что должен сделать, возьмет сокровенную тайну и прочитает ее, как некогда блаженный Августин.

– Подождите, я сейчас! – шепотом крикнул он Андрею Николаевичу и бросился в алтарь.

Там преподобный снял со своего места икону Святого Серапиона, развернул церковную парчу, потом тонкую бумагу и бережно взял Белый Клобук.

– Вот, возьмите! – протянул он священную тайну Андрею Николаевичу.

– Что это? – с недоверием посмотрел Базанов. Преподобный держал перед ним заскорузлую, желтую от старости материю, всю в коричневатых пятнах временных пролежней, вовсе не понятную по назначению.

– Возьмите! – настойчиво, ничего не объясняя, все равно что приказал преподобный.

– Ну хорошо. – Базанов принял из его рук странный кусок ткани, впрочем, с бережением, глядя, как осторожно обращается с загадочным артефактом отец Тимофей. – И что мне делать с этой штукой?

– Это Белый Клобук, вам ничего не говорит его имя, но запомните. А что с ним делать? Все, что хотите. Я не могу знать. У этой вещи должна быть чудотворная сила, но достоверно ничего не известно. А большего я вам не скажу, – и отец Тимофей, будто даже испуганно, отошел теперь от Андрея Николаевича, чтобы не сказать – отшатнулся.

Базанов свернул Клобук в небольшой плотный квадрат, подумал-подумал да и сунул его себе за пазуху, прямо к телу. Вроде амулета. Это было все, на что хватило его воображения. И не мог видеть, как из глубины церковной темноты странно и волнительно глядел на него Владыка.

Скоро прибыл и генерал Василицкий, за ним внесли портативный бронированный сейф. И генерал тут же велел носильщикам выйти вон и более в церковь не заходить, а ждать во всяком случае снаружи. А спустя еще немного времени отец Тимофей и Лавр Галактионович принесли спящую девушку. Президент не появился вслед за ними, впрочем, не было и Василицкого и его святейшества. Оба они подле Ермолова, догадался Андрей Николаевич. Рядом с ним стоял генерал Склокин и крестился на все видимые ему иконы по очереди. Базанов протянул ему зажженную свечу, генерал благодарно кивнул в ответ.

Но вот вышел и Ермолов. Не сам. Его вели под руки генерал Василицкий и Владыка, президент выглядел так, словно был мертвецки пьян, но шатало его совсем не от водки.

– Володя! Володенька!… Да подождите вы! – Отец Тимофей отстранил прочь генерала. – Я здесь, Володенька! Ты только смотри на меня! Родной!

Василицкий спорить не стал, отошел в сторону. У него было свое назначение. В руке его появилась вдруг плоская черная коробка продолговатой формы, и когда генерал ее открыл, Базанов явственно увидел сверкание хорошо отточенной стали.

– Я не могу! Делайте со мной что хотите, а я не могу! – Ермолов повернулся, чтобы бежать. Но ноги не держали его, он только завалился одним боком на Владыку.

Его святейшество, хоть и был стар годами, однако удержал и себя, и Ермолова.

– Да пощадите же! Неужели ни у кого нет сердца? Все пустые разговоры были! А я не могу! Я не гожусь для этого! – Теперь Ермолова уже обнимал и отец Тимофей, но тот упирался и начал вырываться от своих сопроводителей.

Лавр тихо, как схваченная врасплох мышь, верещал, забившись в угол, где прихожане ставили свечи за упокой. Склокин все крестился, теперь зажмурив глаза.

Андрей Николаевич судорожно нащупал на своей груди свернутую тряпицу, слушаясь чистого инстинкта, не понимая даже, чего он ищет и хочет. И взмолился про себя:

«Боже, ведь Ты есть! И если Ты есть со мной, будь и с ним! Ему нужней сейчас! И Ты, Господи, и Твои дивные чудеса. Пусть даже Ты покинешь меня навеки и моя душа пропадет в аду – я согласен. Только иди от меня к нему! Я предлагаю взамен не жизнь, которая и так тленна, я предлагаю бессмертную часть себя за то, что Ты, Господи, избавишь его! Ведь Ты слышишь. Я чувствую, что Ты слышишь! И если нет у Тебя сердца, то есть нечто большее его. И если Ты пожелаешь потом, я постригусь, крещусь, изыду в пустынь, буду есть саранчу и ходить босой и в рубище, все что угодно взамен! Но Ты не любишь, когда Тебе ставят условия на торг. Тогда просто пожалей! И если есть жалость у меня, то сколь много ее в Твоем бытии, которое есть мудрость и любовь!»

Тут беззвучная молитва Андрея Николаевича была прервана. Генерал Василицкий уже достал из сейфа бархатную коробку, а из нее Мономахову шапку и нес ее перед собой с некоторой торжественностью Ермолову, не обращая внимания на его жалобы и мольбы.

– Владимир Владимирович, уже очень пора! Я не хотел прежде времени говорить, но дела наши катастрофически плохи. – Генерал поднес шапку вплотную к Ермолову. – Только что сообщили, что на границе Халифата и Семиградья началось движение, и как раз все должно произойти. Наши войска, которые по договоренности стоят там в помощь, приведены в боевую готовность. Генерал Склокин может подтвердить. Вы знаете и сами, что как только минует двадцать два ноль-ноль или около того в минутах, начнется война. Погибнут миллионы ваших граждан, Государь!

Последнее слово генерал произнес умышленно и подчеркнул его выкриком. И только этим достучался до своего президента. Ермолов посмотрел на генерала, а потом на шапку. И увидел. Все ту же ухмыляющуюся, невыносимо злобную змеиную рожу, торжествующую победу, но не величаво, а смрадно и грязно. И на Ермолова словно дохнуло серой и огнем и насмешкой над его человеческим ничтожеством. Он видел, как в волшебном фонаре, всю череду растоптанных и погубленных змеиным духом, несчастных отцов, мертвых детей, разоренные царства, поверженные народы. Он видел своих невероятно дальних предков, верхом на буйных лошадях, в вихре летящих стрел и сверкающих копий, пьющих из черепов врагов своих и смело играющих с самым страшным злом. Это они принесли камень, и он вернулся к их дальним потомкам. Они были альфой этой тысячелетней истории, а он, Ермолов, – ее омегой. Жизнь его дочери, его собственная убиенная душа – все стало в краткий миг незначительным и жалким, и останется таким. Если Ермолов сейчас, о нет, не столько исполнит свое предназначение, как примет вызов этой бесконечности зла и сотворит из него добро даже через вечное проклятие самого себя. У древнего грека нет другого выбора, кроме выбора его чести.

Ермолов взял Мономахову шапку и возложил ее на голову, так чтобы изумрудная бестия смотрела вперед и могла видеть все, до конца. Под руку с Патриархом он шагнул к алтарю. Владыка перекрестил его. Ермолов еще нагнулся и поцеловал дочь в лоб. Потом он зажмурился и принял от генерала Василицкого длинный нож, острый, как скальпель. Ермолов поднял обе руки вверх, крепко сжав рукоять. Ему нужно было ударить точно в сердце, и пришлось для этого открыть глаза. Генерал показал ему, куда направить острие, и отступил за спину Владыки.

Андрей Николаевич уже не молился и не сжимал в пальцах спрятанный на груди Белый Клобук. Он опустил руки и бессмысленно смотрел вверх, на темный церковный свод. Неужели нет никакой надежды и Бог не услышал его? И не выйдет для смертного человека больше чуда?

Ермолов замахнулся и с криком «А-а-а!» опустил что было сил смертоносное оружие. И взор его остекленел от изумления, но остановить жертвенный нож он уже не успел.

Базанов вдруг почувствовал, что у него невыносимо кружится голова и он падает на что-то твердое и высокое, и это не мраморный церковный пол. И над собой Андрей Николаевич увидал вдруг лицо президента с вытаращенными глазами и кричащим ртом, и следом мелькнул над ним острый, сверкающий, как молния, предмет. Потом Базанова захлестнула страшная боль в груди, пронзившая его до самой последней клеточки тела, и он перестал слышать и понимать. Андрей Николаевич умер.

Скованный дух, изгоняемый светлой и вечной силой, всем своим томящимся существом, запертым наедине с собственной безысходной злобой, выскользнул на свободу. И в белых молниях умчался прочь. Изумрудный камень, не вынеся его натиска, треснул крестообразно.

Из присутствующих в церкви кто кричал, кто куда-то бежал, кто крестился. Генерал Склокин не переставая вопил: «Чудо! Чудо!» – и эхо от его голоса разносилось по всему пространству дома Божьего. Владыка стоял уже над телом мертвого Андрея Николаевича. Он слегка и незаметно отвернул ворот его рубашки и смотрел только на одну-единственную вещь. На Белый Священный Клобук, пронзенный насквозь лезвием, весь в человеческой крови. Значит, у его церкви отныне новая святыня – преподобного Андрея-великомученика, отдавшего жизнь за царя.

Отец Тимофей в стороне склонился над Ларочкой, спящей мирно и ангельски и совершенно невредимой. Девушка лежала ничком на голом, каменном полу, и преподобный, боясь, что она простудится, перенес ее в соседнее помещение, где он хранил церковный инвентарь.

Лавр Галактионович тоже выполз из своего угла и несмело пробирался теперь к телу Андрея Николаевича, понимая, что все уже кончено. Ему было очень жаль раньше президентскую дочь, такую красивую и молодую. Но вот оказалось, что друга своего, хотя и недавнего, ему жалко несравненно и невыразимо больше. Настолько, что у Лавра Галактионовича у самого болело в груди, словно от острого ножа.

И только Ермолов безучастно стоял на коленях подле стола, в Мономаховой шапке, и лицо его было нечеловечески синюшно и искривлено. Он повторял только одно, с каждым разом все громче, пока не закричал:

– Я – убийца! Я! Убийца! – И не мог выразить своего ужаса.

– Полно, полно. Сейчас не время. – Владыка, склонившись над ним, тронул Ермолова за плечо. – Нужно встать. Не подобает вам таково-то!

– Я человека убил! Невинного человека! Как вы не понимаете! – закричал на него Ермолов, однако поднялся с колен.

– Андрей Николаевич мертв, это так! Но ничего не поделаешь! А Господь ради вас сотворил чудо, какое и бывает раз в тысячу лет, и будьте ему благодарны за это! И Андрею Николаевичу тоже. Он, не знаю уж каким образом, заставил Белый Клобук вас спасти. И могу только догадываться, что он предложил взамен.

– Вы не понимаете, я теперь навеки потерял все! И дочь, которая узнает, как ее предал родной отец, и будет меня ненавидеть. И жену, которая тоже узнает, и станет ненавидеть еще больше! И я – убийца!

– Ничего, это вы переживете. Главное – дочь ваша жива, а вы именно этого хотели. Ну, а любовь всегда можно вернуть, и прощение всегда можно заслужить! Полно вам ребячиться. Вон и генерал Василицкий что-то желает срочно вам сказать.

К его святейшеству и Ермолову действительно, растерянный и одновременно сияющий, как начищенная дароносица, приближался Василицкий.

– Имею честь доложить вам, господин президент. Только что получено спешное сообщение. По чрезвычайной связи. Вернее, сразу два сообщения. Во-первых, в Объединенном Халифате произошел государственный, или, точнее, дворцовый переворот, совершенный антиисламистской группировкой. Новое правительство уже готовит ноту для нашего МИДа с просьбой о поддержке. И во-вторых, вслед за этим немедленно поступило негласное уведомление со стороны падишаха Новой Вавилонии. В нем сказано, что Багдад намерен просить Российский кабинет о защите от бывших друзей из Халифата. Согласны на любые условия. Из посольства Соединенных Штатов тоже просят не забывать и желают разрешения допустить их к участию в делах, хотя бы и на вторых ролях.

– Значит, нам на сей раз предстоит приятная обязанность переставлять горшки на чужой кухне. – Ермолов вздохнул с облегчением.

Но после опять взгляд его упал на страшный стол и на тело Андрея Николаевича на нем. И Ермолов снова помрачнел. А Василицкий, вытянувшись во фронт, отрапортовал:

– Меня куда прикажете? Сразу в Лефортово или сначала по мордам?

– Идите работать, генерал, – твердо велел ему Ермолов.

– Не понял, господин президент? – несколько растерявшись, переспросил Василицкий.

– Чего вы не поняли? Наказания не будет. Вы прекрасный сторожевой пес. Вот и идите, сторожите дальше. А ежели что не так, то буду лупить, как худую собаку. И по мордам тоже.

Ермолов вышел из церкви все так же в Мономаховой шапке с изумрудным камнем впереди, расколотым крест-накрест. Никто и не подумал снять ее с президентской головы, а Ермолов совершенно позабыл про убор. Но это было теперь совсем неважно. Ермолова ждали неотложные и срочные дела, он только на ходу приказал должным образом позаботиться о похоронах Андрея Николаевича и пригласил к себе Лавра и отца Тимофея с предложением захаживать к нему в резиденцию в любое время.

В церкви остались трое. Владыка, преподобный и Лавр Галактионович, который все не мог отойти от своего мертвого друга.

– У него есть кто-нибудь из родных? – спросил в наступившей тишине Владыка.

– Мать и отец, еще двоюродная сестра работает в посольстве в Индии, – ответил ему Придыхайло. – Не знаю, как и сообщить. Страшно. Он ведь единственный сын.

– А дети или жена имелись у него? – снова поинтересовался Преосвященный.

– Нет, только собака. Но я оставлю ее себе. На память, – сказал Лавр Галактионович и погладил Базанова по мертвой руке. – Ты не тревожься ни о чем, спи спокойно.

Мимо них шло время. Медленно.

А в вышине, далеко над их головами было Слово, и было оно у Бога, и Слово было Бог.


Купить книгу "Шапка Мономаха" Дымовская Алла

home | my bookshelf | | Шапка Мономаха |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу