Book: Большевики. 1917



Большевики. 1917

Антон Антонов-Овсеенко

Большевики. 1917

Купить книгу "Большевики. 1917" Антонов-Овсеенко Антон
Большевики. 1917

Антон Антонович Антонов-Овсеенко — советский и российский журналист, писатель, ученый. Родился 11 марта 1962 г. в Тамбове. В 1988 г. окончил факультет журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова, в 1994 г. защитил кандидатскую по истории, в 2013 г. — докторскую по филологии. В СМИ прошел путь от печатника до гендиректора, от корреспондента до главного редактора, работал в «МК», «Ъ», «Метро», «ИДР» и других СМИ, занимался предпринимательством в области масс-медиа и рекламы. Автор и составитель научных и популярных публикаций и книг. Профессор-преподаватель российских вузов. Внук революционера Владимира Александровича Антонова-Овсеенко, сын писателя-диссидента Антона Владимировича Антонова-Овсеенко.


В книге использованы фотографии из архива автора фоторепродукций

Предисловие. Вопросы

Революция в России началась в конце февраля 1917 г. с демонстраций женщин — работниц Петроградских мануфактур и закончилась арестом Временного правительства 25 октября. А то, что ранее называлось Великой Октябрьской социалистической революцией, на самом деле было большевистским переворотом, хотя и совершённым под лозунгом созыва Учредительного собрания, но преследовавшим единственную цель — захват и удержание власти.

Временное правительство, от которого усилиями Керенского к 25 октября оставалась лишь жалкая «директория», не спешило с созывом всероссийского народного предпарламента, который и должен быть принять главные решения — о государственном устройстве, мире, земле и собственности на средства производства. Большевики же пошли дальше: выполнив своё обещание созвать Учредительное собрание, но убедившись, что оказались в нём в меньшинстве, они попросту его разогнали. Караул устал.

Но как именно удалось большевикам захватить власть в 1917 г.? Ведь когда в конце февраля в здании Таврического дворца возникли практически одновременно Петроградский совет и Исполнительный комитет Госдумы, большевики были ещё слишком слабо представлены в столице: Ленину и Троцкому пока только предстояло спустя месяцы вернуться из эмиграции на родину. Большинству тех, кто этот вопрос бесконечно задаёт, очень хочется ответить на него однозначно: что «переворот был совершён на германские деньги». Однако в самой постановке вопроса — о том, что у большевиков оказалось больше (чем у других партий) денежных средств, и поэтому они победили, — используется в корне неверная логика. На успех большевиков не влиял и не мог влиять ни один из внешних факторов, включая погодные условия. В направленном из подполья в сентябре 1917 г. письме в ЦК «Большевики должны взять власть!» Ленин писал, что, «получив большинство в обоих столичных Советах рабочих и солдатских депутатов, большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки»[1]. Но ведь не на германские средства было «куплено» это большинство: оно возникло в результате ряда последовательных изменений и практических шагов, предпринимавшихся как большевиками, так и другими силами в течение всего политического процесса 1917 г. Поэтому правильнее было бы интересоваться не тем, как большевикам удалось захватить власть, а тем, как им удалось её удержать, да ещё так надолго.

В течение советских десятилетий у исследователей событий 1917 г. отсутствовал свободный доступ к архивам, что делало практически невозможным осуществление систематической научной работы. Историю исковеркали, и лично отредактированный Сталиным «Краткий курс истории ВКП (б)» был единственным настоятельно рекомендуемым источником. Всё, что выходило за рамки этого «курса», уничтожалось. Буквально. Сначала уничтожали видных партийных и государственных деятелей, военачальников — тех, кто знали, как всё происходило на самом деле, потом принялись за всех остальных без разбору, поскольку «враги народа» имеют обыкновение постоянно увеличиваться в числе. На быструю смерть, от пули в затылок, или медленную, в лагеря, отправляли врачей, учителей, инженеров, учёных, художников, певцов, священников и рабочих… И целым поколениям, жившим в течение этих репрессий и спустя долгие годы после них, так исковеркали сознание, что и в XXI в. раздаются требования установки памятников «отцу народов». А некоторые и не ожидают разрешений — сами устанавливают. Немцы, которых народы СССР победили в войне, со своим «Сталиным» разобрались жёстко: после Нюрнбергского процесса суды над немногими сумасшедшими, исповедующими фашизм, проходят публично, с трансляцией на весь мир, пропаганда национал-социализма в любых формах запрещена. И Германия движется дальше по своему историческому пути, по пути прогресса.

В России же коммунизм, породивший людских трагедий и смертей не меньше, чем германский фашизм, пропагандируется открыто. И поэтому России прогресс — политический, экономический, культурный — даётся с трудом: страна фактически топчется на месте, предпринимая раз от разу безуспешные попытки достичь всеобщего благоденствия за счёт ограничения одних социальных слоёв в пользу других. Нам ещё только предстоит собственный Нюрнберг, потому что мы до сих пор не отваживаемся признаться самим себе в том, что Сталин — тёмное, кровавое пятно российской истории, а вовсе не человек, осуществивший «масштабную индустриализацию» и «победивший» в войне. Индустриализация и победа в войне совершились не благодаря, а вопреки Сталину — за счёт сотен, тысяч и миллионов человеческих жизней и человеческих смертей. Офицеры советского НКВД, отправлявшие невинных на расстрел, ничем не отличаются от нацистов, сжигавших людей в газовых топках: и то и другое — суть преступления против человечности, отличающиеся лишь формой исполнения. Но России стыдно признаться в этом даже самой себе.

Но не одни лишь сталинские репрессии омрачают недавнее историческое прошлое страны: надо согласиться, что фундаментом для сталинизма, его главной опорой в деле становления авторитарной власти стал именно большевизм. Узурпация власти, совершённая однажды и не признанная до сих пор, фактически продолжается. То, что происходит с Россией сегодня, — прямое, неопосредованное продолжение тех «свершений», начало которым положили большевики в 1917 г., пусть и из лучших, как им казалось, побуждений. Россия тогда, как это признал после памятного разговора с Лениным английский писатель Герберт Уэллс, потонула «во мгле», но и сегодня она далека от стремления к тому, чтобы из этой «мглы» выбираться.

Современные «патриоты» заняты поиском «третьего пути» для России — такого, в котором нет места для признания трагических ошибок в собственном прошлом, а есть лишь великие победы и достижения. Поэтому, когда окончилась эйфория перемен 1990-х, миру открылась трагическая действительность: созданная большевиками «империя» СССР распалась, но в её меньшей, российской части власть осталась всё той же — авторитарной. И эта людоедская сущность власти не изменится до тех пор, пока однажды, как в Германии фашизм и как в Америке расизм, в России не будет официально осуждён и запрещён коммунизм. Из сказок реальности не построить.

Научное осмысление кардинальных общественно-политических преобразований, происходивших в России в 1917 г., также по сей день во многом продолжает оставаться инерционным: историки и философы повторяют выработанные за десятилетия советского периода положения, порождённые однобоким марксистско-ленинским восприятием истории, продолжают мыслить штампами из сталинского «Краткого курса». Неизменной, например, до сих пор остаётся характеристика Февральской революции 1917 г. как «буржуазно-демократической». А между тем даже такой яркий представитель высшего, дворянского сословия, как князь Е. Н. Трубецкой, на страницах кадетской «Речи» ещё в начале марта 1917 г. отмечал, что свершившаяся в России революция — «единственная в своём роде», она — «национальная», «народно-русская», «всенародная», и потому «никто не имеет на неё исключительные права»[2].

Употребление термина «буржуазные», бытовавшего в течение советских десятилетий в отношении партий либерального толка, также не всегда правомерно: он должен быть пересмотрен во всяком случае в отношении Партии народной свободы (кадетов), поскольку и в современных исследованиях периода отмечается: либеральные публицисты в эпоху Февральской революции (то есть в период марта — октября 1917 г.) открыто заявляли, что Партия народной свободы «стоит на почве социализма» в не меньшей степени, нежели это пытались представить обществу левые партии и течения.

Профессор С. В. Мироненко[3] считает, что вокруг 1917 г. вообще возникла целая система мифов, которые условно можно разделить на две группы. Первая — группа мифов «о привнесённом характере русской революции». Согласно одному из них, «конец эпохи династии Романовых был обусловлен не чем иным, как предательством генералов». Особое место в мифологии революционных событий 1917 г. занимает миф «о жидомасонском заговоре» в России в начале ХХ в. Вторая группа мифов связана с вождями Октябрьской революции — о Ленине как единственном вожде, Ленине и Сталине как двух вождях — при полном умалчивании роли Троцкого и т. д.

Ещё один миф касается использования в деятельности большевиков тех самых германских денежных средств, и здесь мы подробно рассмотрим все pro и contra этого мифа. И начнём хотя бы с того, что версии сотрудничества с военными врагами России выдвигались в 1917 г. отнюдь не только по адресу большевиков, но также и по адресу их «коллег» по левому крылу российской социал-демократии — меньшевиков и эсеров. А суворинская «Маленькая газета» однажды в запале обвинила в пособничестве врагу даже весь Петроградский совет целиком.

Меньшевик, сначала видный советский деятель, а затем член Временного правительства И. Г. Церетели узнал о существовании «дела» большевиков 4 июля на заседании правительства, проходившего в помещении штаба Петроградского военного округа. Свои впечатления об этом моменте он изложил так: «Явившись на заседание правительства, я застал там кн. Львова, Терещенко, Некрасова и Годнева. Львов с большим волнением сообщил мне, что Переверзев передал шлиссельбуржцу Панкратову и втородумцу Алексинскому сенсационное сообщение о связи Ленина с германским штабом — для опубликования в газетах. Оказалось, четыре члена правительства — Керенский, Некрасов, Терещенко и кн. Львов — уже давно вели расследование о связи большевистской партии с немецким правительством. Некрасов, Терещенко и Керенский считали, что расследование могло дать убедительные доказательства для установления связи Ленина с Германией. Но то, что у них уже было на руках, не представляло ещё достаточно веской и убедительной улики. Поэтому ни Терещенко, ни Некрасов не желали преждевременно опубликовывать добытые ими данные, дабы не помешать успешному расследованию дела. Оба они теперь решительно протестовали против передачи этих сведений в газеты, ибо как раз в это время, по их сведениям, должен был приехать в Россию посланец германского штаба, везущий документы, устанавливающие связь Ленина с немцами, и опубликование раньше времени имеющихся данных отпугнёт посланца, и весь план раскрытия факта сношений Ленина с немцами рухнет. Только что, перед моим приходом, Терещенко и Некрасов, поддержанные кн. Львовым, имели по этому поводу бурное объяснение с Переверзевым, который покинул заседание, заявив, что он подаёт в отставку… Львов мне сказал, что по соглашению с Терещенко и Некрасовым он хочет просить редакции всех газет не печатать этого сообщения, так как иначе это повредит делу расследования, и он спросил меня, согласен ли я с этим. Я ответил, что вполне согласен, и не только потому, что это соглашение повредит делу раскрытия сношений Ленина с германским генштабом, а потому, что считаю документ этот явно вздорным, и опубликование его, по-моему, принесёт в конце концов больше вреда правительству, чем большевикам»[4].

Тем не менее публикация, базировавшаяся на протоколе допроса прапорщика Ермоленко и вызвавшая не только обоснованные сомнения И. Г. Церетели — Керенский со товарищи, как выяснится впоследствии, также не считали этот протокол веской уликой, — состоялась в газете «Живое слово» 5 июля 1917 г.; затем её перепечатали другие издания, и, к удивлению, изложенную в ней версию с упорством, заслуживающим лучшего применения, продолжают повторять российские СМИ спустя столетие.

Впоследствии появились «новые доказательства» того, что пораженческая активность большевиков была оплачена германскими деньгами: сведения эти основывались на публикациях служебной переписки военных и дипломатических чинов Германии. Действительно: есть подтверждения того, что германский генеральный штаб принимал решения о выделении средств на ведение антивоенной агитации в России. Существуют также подтверждения, что считающийся передаточным звеном между немцами и большевиками Александр Парвус (Гельфанд) эти средства получал. Однако совсем отсутствуют доказательства, что деньги эти в итоге попадали к большевикам.

Мифологизирование большевиков, увязывание их деятельности с влиянием извне продолжилось и в отношении периода, последовавшего сразу за 1917 г., — в части, касающейся заключения Брестского мирного договора. Ряд авторов уже и в постперестроечное время пытался оправдать теорию о «покупке» германским генштабом подписи большевиков под этим документом. Но и эта теория по ближайшем рассмотрении не выдерживает критики. И об этом мы также будем здесь подробно говорить.

Разумеется, однако, что отсутствие подтверждений ещё не доказывает отсутствия самого факта: в конце концов свидетельства подкупа могли быть уничтожены, или они не существовали вообще. Тем не менее, пока очевидные доказательства не будут обнаружены, любые умозаключения на эту тему будут спорными. Более того, все сведения, представленные здесь вниманию читателя, в том числе простой арифметический анализ данных кассовой книги «Правды», сравнение расходных частей бюджетов большевистских и кадетских изданий подтверждают обратное: даже если не обсуждать деятельность большевиков в целом, то во всяком случае печать этой партии не испытывала потребности в финансировании извне, поскольку расходы на производство большевистских газет полностью окупались за счёт доходов, поступавших от розничных продаж, добровольных пожертвований и поступлений от лекций видных большевистских ораторов. Отчёты об этих поступлениях систематически публиковались не только в «Правде», но и в остававшейся меньшевистской в течение почти всего 1917 г. газете «Известия».

Касаясь же пресловутого вопроса о возвращении большевиков из эмиграции через территорию Германии, тот же меньшевик И. Г. Церетели впоследствии утверждал: «Ненависть их к германскому правительству была так же глубока и искренна, как и их ненависть к российским и западноевропейским империалистическим кругам. Чтобы воспользоваться услугами германского правительства для проезда в революционную Россию, Ленин не имел никакой надобности принимать на себя обязательство сотрудничества с германским штабом. Он хорошо знал мотивы, диктовавшие германскому штабу действия, направленные к облегчению возвращения в Россию эмигрантов-пораженцев, работа которых, по мнению этого штаба, могла только дезорганизовать военные силы России. И он открыто использовал расчёты внешнего врага, считая и заявляя, что более верными окажутся его собственные расчёты, согласно которым большевистская революция в России послужит стимулом аналогичной революции в самой Германии и в других воюющих странах и приведёт к поражению в этих странах установленного порядка и к социальной революции». Расчёты Ленина, как известно, во многом оказались верными. Давайте выясним — почему.



Глава 1. Большевизм. Истоки

17-летний Володя Ульянов стал Лениным, как только его старший брат Александр испустил последний вздох на виселице, установленной на внешнем укреплении Шлиссельбургской крепости. Случилось это 20 мая 1887 г., и тогда Ленин будто бы сказал в разговоре с убитой горем матерью про своё намерение пойти «другим путём». Между тем брата казнили за участие в подготовке покушения на царя Александра III, и обвинять правительство в этой ситуации фактически не за что: как ещё прикажете отвечать тем, на чью жизнь покушаются с оружием в руках? Тем более что всего за шесть лет до этого, в марте 1881 г. от рук народовольцев в муках погиб царь Александр II. И свои жестокие устремления, несмотря на их очевидную бесполезность, эти люди явно оставлять не собирались: Александр Ульянов со товарищи был лишним тому подтверждением.

Кто-нибудь другой на месте Ленина после произошедшего с братом, быть может, одумался бы и не стал готовить новых покушений на власть в какой бы то ни было форме. Но не таков был Володя Ульянов — для него отныне вопрос состоял лишь в том, какую идеологию избрать для борьбы, под чьим знаменем выступать. Такой идеологией стал большевизм.

Считается, что слово «большевики» впервые прозвучало в ходе II съезда Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), проходившего в июле-августе 1903 г. сначала в Брюсселе, затем в Лондоне. На съезде произошёл раскол российской социал-демократии на правое и левое крылья — меньшевиков и большевиков, хотя факт этого раскола оспаривается до сих пор, поскольку, например, в Государственной думе первых созывов депутаты от социал-демократии выступали с единых позиций. Кроме того, к собственно большевикам было принято (и так это остаётся и по сей день) относить именно сторонников Ленина. У противников этой версии, однако, есть в запасе аргументы, касающиеся IV «объединительного» съезда РСДРП, проходившего в апреле 1906 г., на котором большевики, наоборот, оказались в меньшинстве, или V съезда, продолжившего официальный курс на сплочение. Разные версии можно бесконечно обосновывать с помощью одних аргументов и тут же опровергать другими. Важно не то, когда именно ленинцы оформились в самостоятельную организацию, а то, что это произошло бы в любом случае: Ленин стремился к власти, а для этого была нужна дисциплинированная организация, а не дискуссионный кружок; другие же, Мартов в частности, настаивали на предоставлении широких возможностей для дискуссии — высказывания мнений по стратегии и тактике социализма, что, с одной стороны, можно презрительно называть «кружковщиной» (Ленин так и делал), а с другой, необходимо иметь в виду, что уважение к различным точкам зрения — суть и естество демократии.

Само явление большевизма многим до сих пор представляется таким же загадочным, как необъяснимые события и явления прошлого, поэтому одни большевиков обожествляют, другие, наоборот, демонизируют. На самом деле всё одновременно и проще, и сложнее, а в сущности объясняется логикой политического процесса. Ведь занятия политикой, как и любой другой общественной деятельностью, — процесс динамический, предсказать результаты которого далеко не всегда представляется возможным, поэтому не следует никакие теории ни превращать в догму, ни принимать за руководство к действию.

1.1. «Призрак коммунизма» и II съезд РСДРП

Несмотря на разночтения относительно того, когда именно и при каких обстоятельствах появились «на свет» большевики, следует считать, что раскол произошёл именно в ходе II съезда РСДРП, — просто потому, что так считал сам «первосвященник» большевизма Владимир Ульянов (Ленин). О том, что именно тогда произошло, Ленин подробно изложил в своём «Рассказе о II съезде РСДРП»[5]. Решающих голосов на съезде было 51: 33 делегата с одним голосом и 9 — с правом голосовать за двоих (присутствовали также участники с совещательными голосами). Решающие голоса, в свою очередь, составляли чрезвычайно пёструю картину, в самой основе которой даже при не пристальном рассмотрении был заложен конфликт: 5 — от Бунда (еврейской рабочей организации); 3 — рабочедельских (от «Рабочее дело»), в их числе 2 — от Союза русских социал-демократов за границей (о них речь пойдёт отдельно далее) и 1 — от питерского «Союза борьбы»; 4 — южнорабоченца, в их числе 2 — от группы «Южный рабочий» и 2 — от Харьковского комитета; 6 — нерешительных, прозванных на съезде «болотом», каковое прозвище в течение десятилетий в чрезвычайно саркастическом, оскорбительном контексте использовалось в официальной советской истории, хотя Ленин и обратил в своём отчёте о съезде специальное внимание на то, что так называли этих людей в шутку, а не для того, чтобы оскорбить. В съезде также принимали участие 33 искровца, «более или менее твёрдых и последовательных в своём искрянстве», разделившихся уже по ходу событий: 9 человек придерживались «мягкой», или «женской» (как выражались некоторые остряки) линии и 24 искровца — «твёрдой». На этом можно было бы, кажется, и завершить рассказ о возникновении термина «большевизм», однако в действительности всё складывалось сложнее и интереснее.

Проблема изучения любого исторического отрезка заключается в том, что, потянув за одну нить, вдруг обнаруживаешь, что множество других исторических нитей немедленно вступают с ней во взаимодействие. Причём без учёта этих других «нитяных» сущностей совершенно невозможно рассматривать ту единственную, на которой, собственно, и хотелось остановиться подробнее. В точности так это происходит и с рассмотрением исторических взаимосвязей между участниками памятного II съезда РСДРП. Так, двое из упомянутых участников съезда, делегированных от Союза русских социал-демократов за границей, фактически представляли интересы самой первой марксистской организации в России — группы «Освобождение труда», созданной в 1883 г, в Женеве из числа легендарных революционеров-народников — Плеханова, Игнатова, Засулич, Дейча и Аксельрода. «На книжках Плеханова воспитывалось несколько поколений русских марксистов, в том числе Ленин и вожаки русского коммунизма», — напишет впоследствии в книге «Истоки и смысл русского коммунизма» философ Николай Бердяев[6]. И эта историческая нить особенно важна для текущего рассмотрения: именно «освобожденцы» провозгласили в качестве своих первоочередных задач критику народничества, а также перевод и пропаганду в России трудов Маркса и Энгельса. И если бы не просветительская работа этих бывших народников, то Ленин, скорее всего, даже и оставаясь в течение жизни революционером и противником самодержавия, исповедовал бы какую-то другую теорию, а не марксизм (и как знать, как повернулось бы дело в России в этом случае). Но произошло именно так, а не иначе, и на базе противостояния народничеству и пропаганды марксизма уже Ленин в 1895 г. образовал в Петербурге «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», даже названием подчеркнув свою преемственность с группой Плеханова. «Марксисты стояли за пролетаризацию крестьянства, которой народники хотели не допустить, — напишет Бердяев. — Марксисты думали, что они наконец нашли реальную социальную базу для революционной освободительной борьбы. Единственная реальная социальная сила, на которую можно опереться, это образующийся пролетариат. Нужно развивать классовое революционное сознание этого пролетариата… Первые русские марксисты очень любили говорить о развитии материальных производительных сил, как главной надежде и опоры. При этом их интересовало не столько само экономическое развитие России, как положительная цель и благо, сколько образование орудия революционной борьбы. Такова была революционная психология». Но это неправильная, ошибочная психология по существу. Маркс и Энгельс, когда создавали свои, до сих пор пользующиеся заслуженным авторитетом у социологов мира труды, в частности «Капитал», в куда меньшей степени имели в виду Россию, нежели промышленно развитые (внимание на слово «промышленно») государства Европы. Это правда, что уже в 90-е г. XIX в. в России в забастовках участвовали сотни тысяч рабочих. Правда, что сначала С. Ю. Витте, а затем П. А. Столыпину в начале века удалось, после подавления террора 1905–1907 гг., стабилизировать финансовую систему страны и обеспечить рывок вперёд промышленности, транспортной инфраструктуры: всё это способствовало не только механическому увеличению численности российского пролетариата, но и росту его самосознания. Однако ни в конце XIX в., ни в начале XX, включая Октябрьский переворот 1917 г., российский пролетариат ещё не был готов ни количественно, ни организационно к тому, чтобы взять в свои руки управление государством. В результате на плечах пролетариата к власти пришли те, кто говорил от его имени и управлял от его имени, не более.

Совершенно иначе складывалась ситуация в Западной Европе — в полном соответствии с той изначальной разницей, которая существовала в развитии производительных сил и производственных отношений между Россией и Европой. Даже в остававшейся разобщённой вплоть до последней трети XIX века Германии первые рабочие организации появились уже в 1830–1840-х г. (в то время как в России, напомним, — в самом конце XIX в.): в 1833 г. возникает «Немецкий рабочий союз», в 1834-м — «Союз отверженных»; в 1842 г. Вильгельм Вейтлинг в своих «Гарантиях гармонии и свободы» излагает теорию нового справедливого общественного устройства; либералы обращаются к королю Пруссии с предложением преобразовать политическое устройство государства, превратив его в конституционную монархию, на что Вильгельм IV отвечает репрессиями и, в частности, в 1843 г. закрывает «Рейнскую газету» Маркса.

В Англии массовое рабочее движение чартистов (от слова charter — хартия) в 1838 году излагает программу под названием «Народная хартия», в которой требует расширения избирательных прав, справедливо полагая, что решать проблемы рабочих возможно через парламент.

В 1848 г. волна революций прокатывается по всей Западной Европе: в феврале — во Франции и Италии, в марте — в Венгрии, Австрии и Пруссии. В 1848–1849 гг. Маркс издаёт в Кёльне свою «Новую рейнскую газету»; в том же революционном 1848 г. Маркс и Энгельс напишут в изданном в Лондоне «Манифесте коммунистической партии»: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма». Но в том-то и дело, что «призрак» этот бродил именно по Европе, а не по России: в то время в России ещё даже не шла речь о реформе крепостного права, а не то что о формировании рабочего класса как самостоятельной, осознающей единство своих интересов политической силы. Прогресс, в том числе научно-технический, промышленный, а также процесс политической демократизации в России шёл куда медленнее, нежели в промышленно развитых и просвещённых европейских странах (вроде так это сохраняется и по сей день).

Плеханову, как и Ленину (который начинал, напомним, как его, Плеханова, прямой ученик), всё это было хорошо известно. Поэтому заметим (пусть немного забегая вперёд), что Плеханов, искренне напуганный переворотом 25 октября 1917 г. — не за себя лично, а за дальнейшую судьбу рабочего движения в России, — опубликует через два дня в своей газете «Единство» известное «Открытое письмо к петроградским рабочим»[7], в котором, среди прочего, говорит: «В течение последних месяцев нам, русским социал-демократам, очень часто приходилось вспоминать замечание Энгельса о том, что для рабочего класса не может быть большего исторического несчастья, как захват политической власти в такое время, когда он к этому ещё не готов. Теперь, после недавних событий в Петрограде, сознательные элементы нашего пролетариата обязаны отнестись к этому замечанию более внимательно, чем когда бы то ни было. / Они обязаны спросить себя: готов ли наш рабочий класс к тому, чтобы теперь же провозгласить свою диктатуру? / Всякий, кто хоть отчасти понимает, какие экономические условия предполагаются диктатурой пролетариата, не колеблясь ответит на этот вопрос решительным отрицанием. / Нет, наш рабочий класс ещё далеко не может, с пользой для себя и для страны, взять в свои руки всю полноту политической власти. Навязать ему такую власть — значит, толкать его на путь величайшего исторического несчастья, которое было бы в то же время величайшим несчастьем и для всей России. / В населении нашего государства пролетариат составляет не большинство, а меньшинство. А между тем он мог бы с успехом практиковать диктатуру только в том случае, если бы составлял большинство. Этого не станет оспаривать ни один серьёзный социалист». И в этих своих утверждениях Плеханов справедливо полагался именно на Маркса и Энгельса, на исторический опыт европейского пролетариата.

Ленин, как показал весь дальнейший ход истории, не обращал внимания на громадную историческую разницу в развитии пролетариата российского и западноевропейского, не считая, видимо, её существенной в своём движении к цели. Но не знать вовсе об этой разнице он не мог, потому что ещё до возвращения из эмиграции, в 1913 г., в характеристиках периодов исторического развития в работе «Исторические судьбы учения Карла Маркса»[8] отметил: «Второй период (1872–1904) отличается от первого „мирным“ характером, отсутствием революций. Запад с буржуазными революциями покончил. Восток до них ещё не дорос». Но тем не менее страницей ранее Ленин поразительным образом противоречит сам себе, когда делит всемирную историю на три периода: «1) с революции 1848 года до Парижской Коммуны (1871); 2) от Парижской Коммуны до русской революции (1905); 3) от русской революции». Первая русская революция, окончившаяся Третьеиюньским переворотом (об этом подробно далее), конечно, имела слишком отдалённое отношение к тому, что происходило в Великобритании, или, например, в Германии, — именно ввиду огромной разницы между развитием производительных сил и производственных отношений (как очень любил говорить это в своих работах Ленин) в России и в Западной Европе.

Ошибался Ленин и в том, когда писал, что «Запад вступает в полосу „мирной“ подготовки к эпохе будущих преобразований», под которыми, естественно, подразумевал «процесс подбирания и собирания сил пролетариата, подготовки его к грядущим битвам». Спровоцированные Первой мировой войной революции действительно изменили облик Европы, но, как показала история, не изменили производственные отношения: политика и экономика на Западе продолжали развиваться путём парламентской демократии, а отнюдь не путём пролетарской диктатуры. Но Ленин упорно не хотел видеть разницы между политическими процессами на Западе и на Востоке, более того, он фактически указывал на прямую параллель между Парижской коммуной 1871 г. и Первой русской революцией 1905–1907 гг. и тем, что происходило на Востоке: «За русской революцией последовали турецкая, персидская, китайская… Не отчаяние, а бодрость надо почерпать из факта вовлечения восьмисотмиллионной Азии в борьбу за те же европейские идеалы». Но турецкие, персидские и китайские рабочие и крестьяне, естественно, ни о каких «европейских идеалах» понятия не имели и имени Маркса тогда ещё даже не слышали. Конечно, впоследствии восточные народы не только услышали имена Маркса, Энгельса и Ленина, а также Сталина, Молотова, Ворошилова, но и попытались установить в своих странах режим пролетарских диктатур — так, как они их себе представляли. Но, как и в России, диктатуры эти подозрительно схоже неизменно провоцировали экономический упадок в сопровождении массовых политических репрессий.

Ко всему прочему дело заключалось не только в меньшем или большем, чем в Европе, количестве пролетариата, но и в его «качестве»: российский пролетариат не был так хорошо организован, как европейский, эту роль — роль организатора — и взяли на себя большевики, которые полагали, что им лучше, нежели самому пролетариату, известно, в чём состоит его благо.

Но на что мог рассчитывать Ленин, который не мог не знать того же, что было известно Плеханову — то есть что российский пролетариат в начале ХХ в. ещё не был готов управлять огромной страной? Ленин рассчитывал двигать свою партию вперёд, опираясь на союз пролетариата с «трудовым» крестьянством, поэтому в статье «Пролетариат и крестьянство», опубликованной в «Новой жизни» уже после III съезда РСДРП 12 ноября 1905 г., делал упор на то, что «все сознательные рабочие поддерживают всеми силами революционное крестьянство. Все сознательные рабочие хотят того и добиваются того, чтобы крестьянство получило всю землю и всю волю. Всю землю — это значит не удовлетворяться никакими частичными уступками и подачками, это значит рассчитывать не на соглашение крестьян с помещиками, а на уничтожение помещичьей поземельной собственности. И партия сознательного пролетариата, социал-демократия, самым решительным образом высказалась в этом смысле: на своем III съезде, состоявшемся в мае настоящего года, РСДРП приняла резолюцию, в которой говорится прямо о поддержке крестьянских революционных требований вплоть до конфискации всех частновладельческих земель. Эта резолюция ясно показывает, что партия сознательных рабочих поддерживает крестьянское требование всей земли» (курсив Ленина). Правда, тот факт, что конфискованную у помещиков землю предполагалось далее передать крестьянам исключительно в «обобществлённом» виде, Ленин тогда умалчивал.



Плеханов же и в начале века, и позднее, уже после Октябрьского переворота, в том же «Открытом письме», указывал на очевидную разницу между городским и сельским пролетариатом: «Рабочий класс может рассчитывать на поддержку среди крестьян, из которых до сих пор состоит наибольшая часть населения России. Но крестьянству нужна земля, в замене капиталистического строя социалистическим оно не нуждается… хозяйственная деятельность крестьян, в руки которых перейдёт помещичья земля, будет направлена не в сторону социализма, а в сторону капитализма». Но не мог Плеханов предполагать, что большевики, отобрав землю у помещиков, «забудут» передать её крестьянам, как обещали, и уничтожат лучшую, зажиточную часть единоличных хозяев.

Зато пугающая точность предвидения Плеханова проявилась в следующем его утверждении: «Если бы, захватив политическую власть, наш пролетариат захотел совершить „социальную революцию“, то сама экономика нашей страны осудила бы его на жесточайшее поражение». Действительно: российский социализм в итоге, в последней четверти ХХ в. потерпел сокрушительное поражение в конкуренции с рыночной экономикой Запада. Кроме того, так же, как и в случае с пролетариатом, масса сельского населения в России была в то время куда менее образованной (точнее — вовсе необразованной), в сравнении с населением в Европе.

Ленин, однако, с самого начала рассчитывал не только на поддержку пролетариата крестьянством внутри страны, но и на поддержку мирового пролетариата. И как же он ликовал — а вместе с ним и делегаты VI чрезвычайного съезда Советов, проходившего в ноябре 1918 г. и посвященного первой годовщине Октябрьского переворота (вновь слегка забегаем вперёд), — когда обсуждалась как свершившийся факт революция в Германии! Но и тут предвидение Плеханова оказалось устрашающе точным: «Говорят: то, что начинает русский рабочий, будет докончено немецким. Но это — огромная ошибка. / Спора нет, в экономическом смысле Германия гораздо более развита, чем Россия. „Социальная революция“ ближе у немцев, чем у русских. Но и у немцев она ещё не является вопросом нынешнего дня. Это прекрасно сознавали все толковые германские социал-демократы как правого, так и левого крыла, ещё до начала войны. А война ещё более уменьшила шансы социальной революции в Германии, благодаря тому печальному обстоятельству, что большинство немецкого пролетариата с Шейдеманом во главе стало поддерживать германских империалистов. В настоящее время в Германии нет надежды не только на „социальную“, но и на политическую революцию. Это признаёт Бернштейн, это признаёт Гаазе, это признаёт Каутский, с этим наверное согласится Карл Либкнехт. / Значит, немец не может докончить то, что будет начато русским. Не может докончить это ни француз, ни англичанин, ни житель Соединённых Штатов. / Несвоевременно захватив политическую власть, русский пролетариат не совершит социальной революции, а только вызовет гражданскую войну, которая в конце концов заставит его отступить далеко назад от позиций, завоёванных в феврале и марте нынешнего года» (выделено мной. — А. А.-О.).

Но на II съезде РСДРП (вернёмся вновь к нему), проходившем в июле-августе 1903 г., ни Ленин, ни Плеханов не могли знать о предстоявших тектонических сдвигах в социальном и государственном устройстве России. Кстати, съезд этот не случайно проходил в Брюсселе, а затем в Лондоне (бельгийские власти заставили делегатов перенести заседания в «другое» место). И это тоже очень важный момент для рассмотрения нашей темы: дело в том, что к началу работы съезда российские власти прекрасно отдавали себе отчёт, откуда исходит настоящая угроза общественному спокойствию, и поэтому очевидно, что подобное «мероприятие» заведомо не могло быть организовано на российской территории. В Уставе о цензуре и печати от 1890 г. (четвёртом по счёту и последним в истории России) в статьях 95 и 96 прямо говорилось о необходимости не допускать к публикации «сочинений и статей, излагающих вредные учения социализма и коммунизма, клонящиеся к потрясению или ниспровержению существующего порядка и к водворению анархии»[9] (выделено мной. — А. А.-О.). Такое же понимание угрозы, исходящей от крайних течений социализма, укрепилось и во властных верхах европейских промышленно развитых государств. И «вредность» этих учений к началу работы II съезда РСДРП, конечно же, только возросла: вопросы обсуждались всё менее теоретические, началось уже, незаметно для самих участников, накопление опыта и шлифовка навыков для подготовки к захвату власти — какой бы эта цель ни казалась далёкой в 1903 г. И процесс этот наиболее ярко проявился как раз в ходе работы съезда: между его главными участниками разногласия сразу возникли по, казалось бы, сугубо техническому вопросу о том, кого выбирать для руководства работы съездом — бюро или президиум и сколько делегатов должны войти в эти органы. Но именно тут фактически проявились и противоречия по существу дела: как «делать» политику — путём дискуссии, выяснения и учёта разных мнений или путём принятия решений и жёсткого контроля за их исполнением со стороны небольшой группы партийных вождей. Чем на практике закончилось в 1917 г. выяснение отношений по этому «техническому» вопросу между лидерами российской социал-демократии, известно. Но нам ведь важен и сам процесс — то, как именно это произошло. «Заметим наперёд, — пишет Ленин в своём „Рассказе о II съезде РСДРП“, — что раскол искряков был одним из главных политических результатов съезда, и желающему ознакомиться с делом надо обратить поэтому особое внимание на все эпизоды, связанные, хотя бы отдалённо, с этим расколом».

Итак — бюро или президиум? Мартов предлагал избирать президиум из девяти делегатов, и уже из их числа — троих в бюро. Ленин же выступал за выбор лишь троих «для держания в строгости» (кого и зачем?!). В результате избрали троих, в том числе Ленина, но без Мартова. Однако «держанию в строгости» делегатов это не помогло, потому что одно за другим возникали разногласия: то по вопросу о позиции отдельных членов организации «Искры», то по проблеме «равноправия языков». Характерным был эпизод с принятием 1-го пункта устава партии. В ленинской редакции он звучал так: «Членом Российской социал-демократической рабочей партии считается всякий, признающий её программу и поддерживающий партию как материальными средствами, так и личным участием в одной из партийных организаций» (курсив Ленина). Мартов же предлагал вместо слова «участие» записать: «работой под контролем и руководством одной из партийных организаций» (курсив Ленина).

Всякому здравомыслящему человеку ясно, что по существу никакой разницы в этих формулировках нет. А при более пристальном рассмотрении может показаться, что именно формулировка Мартова, не в пример ленинской, была более жёсткой. Но какой смысл вкладывали Ленин и Мартов каждый в свою формулировку? В понимании Ленина было «необходимо сузить понятие члена партии для отделения работающих от болтающих, для устранения… такой нелепости, чтобы могли быть организации, состоящие из членов партии, но не являющиеся партийными организациями, и т. д. Мартов стоял за расширение партии и говорил о широком классовом движении, требующем широкой — расплывчатой организации и т. д.», причём слово «расплывчатой» представляется здесь сугубо личным выражением Ленина, употребляемым для убедительности: мало вероятно, что сам Мартов в реальности съезда предлагал строить партию на «расплывчатом» фундаменте. Да и что плохого в стремлении Мартова расширить возможности для участия в партии? Только то, что пришлось бы учитывать много разных мнений, и это на самом деле мешало бы движению этой партии к власти. Так в итоге и произошло: большевики пришли к власти, а меньшевики, не только Мартов, но и Плеханов, остались дискутировать «за бортом». Но всё дело в том, для чего люди добиваются власти и как её потом используют. Как использовали власть большевики и чем это закончилось, хорошо известно. Тем не менее тут Ленину невозможно отказать в предвидении, которое и помогало планировать партийную работу: ему с самого начала было совершенно ясно, что для захвата власти нужна жёстко структурированная организация, а не дискуссионный клуб. Мартову это не представлялось столь очевидным, как, видимо, не представлялась очевидной сама необходимость вооружённого захвата власти. Именно это имел в виду Бердяев, когда впоследствии утверждал: «Пусть меньшевики имели тот же конечный идеал, что и Ленин, пусть они также преданы рабочему классу, но у них нет целостности, они не тоталитарны в своём отношении к революции. Они усложняли дело разговорами о том, что России сначала нужна буржуазная революция, что социализм осуществим лишь после периода капиталистического развития [и, очевидно, были правы. — А. А.-О.], что нужно ждать развития сознания рабочего класса, что крестьянство класс революционный и пр… Для Ленина марксизм есть прежде всего учение о диктатуре пролетариата. Меньшевики же считали невозможной диктатуру пролетариата в сельскохозяйственной, крестьянской стране. Меньшевики хотели быть демократами, хотели опираться на большинство. Ленин не демократ, он утверждает не принцип большинства, а принцип подобранного меньшинства».

Кстати, по вопросу о членстве в партии на II съезде была принята именно мартовская формулировка. А в работе «Что делать?», вышедшей за год до съезда, в 1902 г., Ленин обрушился на германского социал-демократа Эдуарда Бернштейна, личного друга Энгельса, за его стремление превратить социал-демократию в партию социальных реформ. Между прочим, Бернштейн доказывал, что со времени выхода «Манифеста коммунистической партии» — с 1848 г. до начала ХХ в., то есть ни много ни мало, как за полвека, — ситуация во взаимоотношениях между трудом и капиталом, рабочими и хозяевами в Западной Европе изменилась, и речь шла уже не об углублении противоречий между капиталом и пролетариатом, не о классовой борьбе, не об обнищании и «пролетаризации», а наоборот, о постепенном стирании этих противоречий, не о революции, а об эволюции (действительно, в Западной Европе процесс демократизации всё более нивелировал привилегии буржуа, слишком явно уходившие корнями в феодальное прошлое). Каковым утверждением фактически расколол всю европейскую социал-демократию на два лагеря — горячо поддержавших эту идею и отрицавших её. Ленин, конечно, нашёл своё место во втором лагере, потому что, во-первых, как уже отмечено выше, не делал разницы между тем, как развивались производительные силы и производственные отношения в Европе и в России (и более того — в Азии), и, во-вторых, упирал на то, что учение Маркса — не теория, а суть руководство к действию. Свою статью «О некоторых особенностях исторического развития марксизма»[10], написанную и опубликованную в газете «Звезда» в 1910 г., Ленин начинал с прямой ссылки на «классиков»: «Наше учение, — говорил Энгельс про себя и про своего знаменитого друга, — не догма, а руководство к действию. В этом классическом положении с замечательной силой и выразительностью подчёркнута сторона марксизма, которая сплошь да рядом упускается из виду».

Но дело как раз в том, что несмотря на всю действительную глубину и обоснованность этого учения, несмотря на потрясавшие Европу и Азию в начале ХХ в. социальные перемены (к радости Ленина, усматривавшего в этом подтверждение марксистской теории), оно, как показала история, так и не стало руководством к действию для мирового пролетариата.

Но в тот конкретный период назревания империалистических противоречий, в период роста различных имперских амбиций, срастившихся со своими государствами и во многом подменявших свои государства капиталистических кланов, Ленин был абсолютно прав в том, когда в своей написанной и опубликованной в «Правде» в 1913 г. (то есть всего за год до начала Первой мировой войны) статье «Исторические судьбы учения Карла Маркса» утверждал: «Дороговизна и гнёт трестов вызывают невиданное обострение экономической борьбы, сдвинувшее с места даже наиболее развращённых либерализмом английских рабочих. На наших глазах зреет политический кризис даже в самой „твердокаменной“ буржуазно-юнкерской стране, Германии. Бешеные вооружения и политика империализма делают из современной Европы такой „социальный мир“, который больше всего похож на бочку с порохом». Как в воду смотрел.

Бернштейн же, в свою очередь, был прав в том, что касалось истирания противоречий между трудом и капиталом в промышленно развитых странах Европы. Ленин это также с досадой замечал: и когда говорил о «развращённых либерализмом английских рабочих» в статье «Исторические судьбы учения Карла Маркса», опубликованной в «Правде» в 1913 г., и ещё ранее — в примечаниях к статье «Британское рабочее движение и конгресс тред-юнионов», опубликованной в «Пролетарии» в октябре 1905 г.: «Правление железной дороги Taff-Vale предъявило к союзу жел. — дор. рабочих иск за убытки, причинённые жел. — дор. компании стачкой. Буржуазные судьи, вопреки отчаянному сопротивлению рабочих, присудили капиталистам вознаграждение! Присуждать рабочие союзы к возмещению господам капиталистам убытков, причинённых стачкой, значит на самом деле уничтожать свободу стачек. Судьи, лакействующие перед буржуазией, умеют сводить на нет даже обеспеченные конституцией свободы, когда дело касается борьбы труда и капитала. / Английское рабочее движение довольно долго ещё, к сожалению, обещает служить печальным образчиком того, как необходимо ведёт к измельчанию и буржуазности оторванность рабочего движения от социализма».

Так что в сущности, по крайней мере в том, что касается теоретических мировоззрений, раскол в среде русских социал-демократов произошёл ещё раньше, нежели на II съезде РСДРП, и начало этому расколу положил Эдуард Бернштейн.

В своей книге «Что делать?», написанной в 1902 г., Ленин также спорит с редакцией газеты «Рабочее дело» — органом заграничного «Союза русских социал-демократов», делегаты которого принимали участие в работе II съезда, — по вопросу о «свободе критики». Точнее, Ленин устраивает форменный разгром позиции рабочедельцев по этому вопросу, хотя, если присмотреться, вербальная формула проблематики оказывается всё той же: возможность, или недопустимость реформы марксизма (тех, кто такую возможность допускал, Ленин называл «русскими бернштейнианцами»). Ленин именно здесь чётко формулирует своё отношение к попыткам ревизионизма, когда говорит, обращаясь к рабочедельцам: «„Свобода критики“ есть свобода оппортунистического направления в социал-демократии, свобода превращать социал-демократию в демократическую партию реформ, свобода внедрения в социализм буржуазных идей и буржуазных элементов». Yes! Вот оно, ленинское: «Ни шагу назад, или в сторону, шоры на глаза, и — только вперёд, курс — на революцию и гражданскую войну!». Ленин не хотел видеть иного выхода, не считал, что с течением времени ситуация в межклассовых взаимоотношениях может меняться, и быть одной — в Европе и совершенно другой — в России. Он настаивал на том, что Маркса нужно понимать буквально, вне зависимости от таких «пустяков», как время, пространство, государственное устройство и национальные особенности. Но что же это, если не догма?

В той же работе «Что делать?»[11], вышедшей за год до II съезда РСДРП, Ленин обозначил основные характеристики организации, которая и должна вести классовую войну от имени (!) рабочих. В критике «экономистов» Ленин утверждает: «Политическая борьба социал-демократии гораздо шире и сложнее, чем экономическая борьба рабочих с хозяевами и правительством. Точно так же (и вследствие этого) организация революционной социал-демократической партии неизбежно должна быть иного рода, чем организация рабочих для такой борьбы. Организация рабочих должна быть, во-первых, профессиональной; во-вторых, она должна быть возможно более широкой; в-третьих, она должна быть возможно менее конспиративной… Наоборот, организация революционеров должна обнимать прежде всего и главным образом людей, которых профессия состоит из революционной деятельности».

Здесь Ленин снова был прав в своём стремлении к власти: мирный путь политических дискуссий и парламентской работы представлялся ему неоправданно долгим, и скорость в продвижении к цели могла обеспечить только железная дисциплина в среде узкой прослойки единомышленников. Именно так Ленин вскорости (всего через 15 лет, в 1917 г.) и поступит: захватит власть с помощью хорошо организованной и тщательно законспирированной организации профессиональных революционеров, сказав рабочим (и всему миру), что это делается от их имени и для их же блага. Но уже и тогда, в июле-августе 1903 г., подготовка к предстоявшей войне этой профессиональной организации революционеров просматривалась в стилистике и самом существе «тактических», по выражению Ленина, резолюций II съезда РСДРП: «1) О демонстрациях; 2) О профессиональном движении; 3) О работе среди сектантства; 4) О работе среди учащейся молодежи; 5) О поведении на допросах» и т. д.

1.2. Цензура печати от Ришелье и Бисмарка до Николая II и Ленина I

Политические коллизии внутри РСДРП, используемая в них терминология (можно назвать её «ленинской», но очевидно, что ту же терминологию употребляли в устной и письменной речи и остальные, иначе они просто не смогли бы понимать друг друга) изначально происходили из борьбы за влияние в редакции центрального партийного органа печати — газеты «Искра», а затем и других изданий (той же «Правды»). Можно было что угодно принять или отвергнуть на очередном съезде, но если за вами остаётся право (и возможность) формирования редакционной политики, это автоматически означает, что за вами остаётся и возможность формирования общественного мнения сначала внутри партии по конкретным политическим вопросам, затем в более широких слоях и ещё шире — общественного сознания в целом. Такое особое положение СМИ сформировалось с тех самых пор, в конце XIX — начале XX в., когда СМИ, прежде всего печатная пресса, стали массовыми по тиражам, а значит, и по возможностям воздействия на общественное сознание. Положение это сохраняется в большинстве государств и поныне: обладатель контроля над современными ведущими СМИ держит за горло избирательный процесс, причём таким образом, что и никаких фальсификаций не требуется — всё происходит как бы само собой, в процессе ежедневной трансляции для населения мантр, призывающих власть к тем, кто ею и так уже обладает.

Понимало это вполне и царское правительство, поэтому ещё 6 апреля 1865 г. в составе Министерства внутренних дел было создано Главное управление по делам печати, которое ведало внутренней, иностранной и драматической цензурой, осуществляло надзор за типографиями, а также за книжной торговлей и библиотеками. До 1917 г. функции Управления менялись, но главной его задачей оставался контроль за содержанием печатной периодики, непериодическими изданиями и выпуском книг. Ликвидация цензуры была одним из требований революционной общественности, и наконец в марте 1917 г. решением нового органа власти — Временным правительством — цензура в лице Главного управления по делам печати была ликвидирована (подробно об этом — далее). Оказалось, ненадолго: традиции этого государственного учреждения официально продолжило созданное в июне 1922 г. при Наркомате просвещения РСФСР Главное управление по делам литературы и издательства (Главлит). За 57 лет между созданием одного и второго главка страна пережила многое, прошла через несколько войн и революций, изменилось само её государственное устройство. Не изменилось одно: отношение к свободе слова и печати, которое и царская, и пролетарская власть считали необходимым всемерно стеснять и ограничивать.

Но почему так важно учитывать аспект воздействия СМИ на общественное сознание при изучении истории происходящих со страной социально-политических перемен? Это важно потому, что отношение власти к СМИ, к свободе слова всегда было и остаётся самым убедительным индикатором наличия (или отсутствия) диалога власти с гражданским обществом в принципе. «Особенность четвёртой власти состоит в том, что она может действовать нормально только тогда, когда её значение понимает руководство страны. Ведь информация стала важнейшей связующей нитью всего общества. Без свободы слова не может быть демократии», — отметил в своем труде «Искушение свободой» профессор Я. Н. Засурский (в течение более чем полувека — декан, затем президент факультета журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова). Действительно, сама история показывает: когда власть замыкается в себе и, полагаясь на силу, ограничивает свободу слова и СМИ, это рано или поздно сказывается отрицательно на самой власти — поддержка общества уходит, как почва из-под ног, а в итоге руководящие кресла занимают люди, отнюдь не всегда располагающие нужными навыками управления государством. Именно это и произошло со страной в 1917 г.

Ленин, конечно же, понимал особое положение печати как действенного инструмента в завоевании власти и потому так яростно сражался за влияние в редакции «Искры». Именно Ленин сначала в опубликованной ещё в 1901 г. в газете «Искра» статье «С чего начать?» поставил вопросы о характере и содержании «политической агитации», об «организационных задачах» и «плане построения одновременно и с разных концов боевой общерусской организации». План этот, между прочим, включал в качестве первоочередной задачу создания общерусской газеты.

Ленин в формировании своих революционных идей и применения их на практике, в том числе в отношении печати, вовсю использовал различные зарубежные источники, в том числе Маркса и Энгельса. Но ещё до него царское правительство в своём противостоянии гражданскому обществу также не брезговало иностранным опытом. Разработчики царского Устава о цензуре и печати от 1890 г., например, при формулировании статей о необходимости испрашивать разрешение на начало нового издания безусловно учитывали порядок, заведённый ещё кардиналом Ришелье в эпоху Людовика XIII: основатель первого французского периодического издания с говорящим названием «Ля Газетт» (La Gazette) Теофраст Ренодо для того, чтобы «печатать и продавать новости и отчёты обо всём, что произошло и происходит внутри Королевства и за его пределами», должен был получить разрешение монарха. Такое разрешение г-н Ренодо и получил от короля 30 мая 1631 г. с подачи кардинала Ришелье, и с этого момента все французские издатели были вынуждены не только испрашивать разрешение монарха на выпуск газет, но и ограничивать содержание публикаций только заранее оговоренными в разрешении тематиками. Характерно, что и нынешний порядок регистрации новых СМИ в Российской Федерации хотя и считается уведомительным, однако в п. 7 заявления на регистрацию (подаваемого российскими издателями в организацию с красноречивым названием «Россвязьохранкультура») недвусмысленно требуется сообщать о «примерной тематике и (или) специализации» нового СМИ: связь с практикой, заведённой великим царедворцем Ришелье ещё в XVII в., представляется очевидной.

Кроме того, и разработчики российского Устава от 1890 г., и ныне действующего в РФ закона о СМИ, принятого в 1991 г., возможно, сами того не ведая, использовали относящийся к 1874 г. «передовой» опыт рейхсканцлера Германии Отто фон Бисмарка — в том, чтобы предоставлять экземпляры каждого номера периодического издания в полицию, а в выходных данных обязательно сообщать фамилии и адреса авторов, издателей, владельцев типографий и ответственных (главных) редакторов: в п. 4 действующей в начале XXI в. формы заявления на регистрацию требуется указывать «адрес редакции, телефон, Ф.И.О. главного редактора, фактический адрес местонахождения редакции с указанием почтового индекса», так что и тут связь с мировым зарубежным опытом очевидна.

Помимо прочего, согласно ст. 7 Устава о цензуре и печати от 1890 г., периодические и непериодические издания подвергались «действию административных мер и взысканий». Так, пользовавшиеся правом выпуска без предварительной цензуры издания должны были вносить денежный залог в Главное управление по делам печати: «1) для ежедневной газеты или выходящей в свет не менее шести раз в неделю — пять тысяч рублей; 2) для всех прочих повременных изданий — две тысячи пятьсот рублей», что по тем временам составляло очень немалые суммы.

При введении этих тарифов, как и многих других, отечественные творцы нормативных документов также исходили из зарубежного опыта: параграф о денежном залоге для издателей впервые появился на свет в государственной практике Франции, отстоявшей от принятия российского Устава о цензуре и печати от 1890 г. по времени на 70 лет: в 1819 г. вернувшиеся на трон после грозных наполеоновских «100 дней» Бурбоны в лице Людовика XVIII поручили публицисту П.-П. Ройе-Коллару подготовить новое, «либеральное» законодательство о печати. Он и подготовил его: новый закон хотя и отменял цензуру и необходимость получать разрешение монарха на издание газет и журналов (ненадолго, как показала история), но одновременно вводил положение о денежном залоге для тех, кто собирался издавать периодику политического толка. Как рассчитывал Ройе-Коллар, у радикально настроенных граждан (а против них-то и было направлено это положение) серьёзных средств не находилось; у тех же граждан, которые ими располагали, не было желания их терять — поскольку в случае, если власть признает публикации издания «вредными» для общественного спокойствия, средства, ранее выделенные в залог, будут изъяты в пользу государства. Однако Франция за более чем 70 лет, с 1819 по 1890 г., прошла долгий и сложный, перемежавшийся революциями путь реформ и преобразований. Во Франции ещё в 1881 г. была окончательно отменена цензура и введён заявительный порядок регистрации изданий.

Россия же из туманного прошлого Франции использовала преимущественно карательный опыт. Достаточно сказать, что ст. 144 российского Устава о цензуре и печати устанавливала возможность приостановки, вплоть до окончательного закрытия изданий, с предварительным троекратным направлением «предостережений» со следующей формулировкой: «Министру внутренних дел предоставляется право делать повременным изданиям, изъятым от предварительной цензуры, предостережения, с указанием на статьи, подавшие к этому повод. Третье предостережение приостанавливает продолжение издания на срок, который министром внутренних дел при объявлении предостережения будет назначен».

Характерно, что и в нынешнем законе РФ о СМИ термин «предостережение», относящийся к эпохе конца XIX в. и привнесённый целиком из германского опыта эпохи Бисмарка, лишь заменён на более современное «предупреждение», в остальном же суть меры сохранена — вплоть до копирования статьи закона «имени» германского канцлера от 1874 г. о праве надзорных органов закрывать СМИ.

Но какое, собственно, отношение к большевикам имеет текущее рассмотрение положений Устава о цензуре и печати от 1890 г.? Только такое, что согласно упомянутым выше ст. 95 и 96 Устава не следовало «допускать к печати сочинений и статей, излагающих вредные учения социализма и коммунизма, клонящиеся к потрясению или ниспровержению существующего порядка и к водворению анархии». А именно на это, то есть на «ниспровержение существующего порядка», и была в целом направлена деятельность большевиков.

Тем не менее газету «Правда», напомним, закрыли всего за неделю до начала Первой мировой войны в 1914 г. До этого момента большевики распространяли пацифистскую пропаганду, наряду с антимонархической в целом на территории всей Российской империи фактически беспрепятственно — что говорит о весьма лояльном (особенно в сравнении с последующим использованием СМИ самими большевиками) отношении царского строя даже и к прессе с откровенно оппозиционными взглядами.

Видимость либерализации царское правительство сохранило и в Манифесте об усовершенствовании государственного порядка от 17 октября 1905 г., вызвавшего энтузиазм у определённой части общества, проявившийся в том числе в создании одноимённой партии — партии октябристов. Лидеры этой партии занимали потом руководящие посты во впервые созданном во исполнение Манифеста парламенте — Государственной думе. Между тем в самом этом насколько кратком, настолько и примечательном документе не только даровалось избирательное право слоям общества, ранее его лишённым, но и декларировалась необходимость одобрения любого закона членами Государственной думы, а также предоставлялись «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Однако всем «свободам» Манифеста противопоставлялось единоличное право монарха распускать парламент в случаях, когда его деятельность по каким-либо причинам покажется неугодной царю и/или правительству (в нынешней России, как и в других странах, аналогичным правом пользуется президент).

Но были ли эти действия царских чиновников, направленные на ограничение демократических свобод, свободы печати в частности, целиком произвольными? Нет. Как показала история, именно периодическая печать использовалась радикалами в России для привлечения новых сторонников, именно посредством печати распространялись призывы к неповиновению распоряжениям властей, нагнеталась обстановка хаоса и анархии, приведшая в итоге к разгулу террора, к многочисленным убийствам. И власть вынужденно, подчас в панике от происходящего штамповала документы, чрезмерно ограничивавшие гражданские свободы и в первую очередь печать, полностью отдавая себе отчёт в действенности газетных публикаций. Полностью отдавал себе отчёт в этом и Ленин, когда в упоминавшейся уже здесь работе «Что делать?» ещё в 1902 г. задавался вопросом «Может ли газета быть коллективным организатором?» и сам же на него отвечал: «Весь гвоздь статьи „С чего начать?“[12] состоит в постановке именно этого вопроса и в утвердительном его решении» и далее в полемике с партийным оппонентом Л. Надеждиным: «Если не воспитаются сильные политические организации на местах, ничего не будет значить и превосходнейшая общерусская газета. Совершенно справедливо. Но в том-то и суть, что нет иного средства воспитать сильные политические организации, как посредством общерусской газеты» (выделения Ленина). В полемике с другими партийными оппонентами, Кричевским и Мартыновым, Ленин приводит взятое из ранее опубликованного плана газеты «Искра» образное сравнение: «Газета — не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор. В этом последнем отношении её можно сравнить с лесами, которые строятся вокруг возводимого здания, намечают контуры постройки, облегчают сношения между отдельными строителями, помогают им распределять работу и обозревать общие результаты, достигнутые организованным трудом» (курсив Ленина).

Между прочим, здесь, как и в случае с Мартовым на II съезде РСДРП, расхождения между Лениным и Надеждиным кажутся более видимыми, чем являются действительными: Надеждин всего-то ратовал за то, чтобы — в противовес ленинскому плану общерусской газеты — была бы организована «широкая постановка местных газет, приготовление теперь же рабочих сил к демонстрациям, постоянная работа местных организаций среди безработных». По существу вопроса, особенно в том, что касается подготовки к стачкам и демонстрациям, Ленин Надеждину не возражал. И именно в ответ на эту небезуспешную, происходившую на глазах у всего мира революционную работу имперская власть России отвечала лихорадочной подготовкой и принятием ограничивающих возможности гражданского общества актов.

Но что же происходило в те памятные годы начала ХХ в., когда, с одной стороны, вводились свободы для деятельности граждан в целом и для печати в частности, а с другой — эти же свободы перемещались в поле уголовно наказуемых деяний? Эти события принято называть Первой русской революцией 1905–1907 гг., но начинались они не с демонстраций и стачек, а с того, что Россия потерпела поражение в Русско-японской войне. Поражение это продемонстрировало всему миру и самому русскому обществу уровень обветшалости царского аппарата, оказавшегося неспособным мобилизовать силы огромного государства для отпора внешней угрозе. Что уж говорить о решении внутренних проблем.

1.3. Первая русская революция: «Добить правительство!»

Что общего между событиями вокруг Порт-Артура на Квантунском полуострове 27 января 1904 г. и в Пёрл-Харборе на гавайском острове Оаху 7 декабря 1941 г.? И в чём их отличие? И в том и в другом случае Япония совершила «вероломное», как принято говорить, нападение на корабли противника. В 1904 г. японский флот внезапно ночью напал на русскую Тихоокеанскую эскадру Балтийского флота, стоявшую на рейде Порт-Артура. В 1941 г. японцы так же внезапно разгромили с воздуха базу Тихоокеанского флота США. Но в первом случае война окончилась поражением противника Японии — России, во втором Япония, наоборот, проиграла войну. То есть главное, чем отличаются друг от друга два этих события, — это своими последствиями для геополитической обстановки. Всё остальное до боли похоже.

Тревожные, пугающие сообщения поступали из расположения русских войск в течение той странной войны с Японией начала века. Так, «Русские ведомости» сообщали в номере от 10 января 1905 г.: «Чансямутун. 8 час. 10 мин. утра. По-прежнему тёплая погода. Со времени движения отряда генерала Мищенка столкновений не было, зато артиллерийская стрельба становится сильнее. На левом фланге четыре солдата, отделившиеся от партии, собиравшей скот у китайцев, были схвачены китайцами и сожжены на костре». В другом сообщении говорилось, что в Хуаншане 7 января «происходила ружейная перестрелка с партией японских разведчиков в сторожевом охранении. Кроме того, наши охотники, выдвинувшиеся вперёд, также имели перестрелку с японцами. В этот день артиллерийским огнём японцы обстреливали Новгородскую и Путиловскую сопки, деревни Хауда, Неделин и редут, месторасположения пехотного полка».

В это же самое время в самой России назревали события ещё более угрожающего характера, хотя поначалу никто не взялся бы утверждать, что трагедия в столице 9 января 1905 г. — расстрел направлявшихся с петицией к царю демонстрантов — станет преддверием затяжной кровавой революции. Выходившее в Москве издание либерального толка (впоследствии кадетской ориентации) «Русские ведомости» опубликовало на 3-й странице на сей счёт лаконичное сообщение без заголовка: «Из Петербурга получены известия, что 9 января в разных частях столицы происходило массовое движение рабочих, вызвавшее вмешательство войск. Говорят о большом количестве убитых и раненых».

Несмотря на значительную территориальную отдалённость, события этой продолжавшейся на востоке бесславной войны и фактически начавшейся в Петербурге революции были накрепко связаны между собой: происходившее от непомерной тяжести военных расходов ухудшение экономики провоцировало углубление социального неравенства и вызывало в итоге возмущение пролетариев в городе и крестьян на селе. И уже по окончании войны для России её поражение возымело особенно масштабные и далеко идущие последствия. Во-первых, страна попала в экономическую и политическую зависимость от своих европейских союзников, Англии и Франции прежде всего. Огромные займы, потребовавшиеся для компенсации потерь, и ориентация на более мощные державы во внешней политике привели к необходимости выполнять непосильные обязательства уже в Первой мировой войне: в итоге и в 1905 г., и в 1917-м разваленная войнами экономика напрямую провоцировала массовые волнения внутри страны. Символично, что именно орудие крейсера «Аврора», чудом уцелевшего в разгромном Цусимском сражении в мае 1905-го, использовалось затем для сигнала к штурму Зимнего дворца в октябре 1917-го.

А тогда, в июне 1905 г., всего через месяц после поражения русской эскадры в Цусимском сражении, произошёл бунт на броненосце «Князь Потёмкин-Таврический», вызвавший особую радость будущего вождя мирового пролетариата, который в предисловии к книге «Две тактики социал-демократии в демократической революции»[13] прямо напишет, что «эти события заставили даже тех социал-демократов, которые создали теорию восстания-процесса и отрицали программу временного революционного правительства, перейти или начать переходить фактически на сторону своих оппонентов».

По крайней мере три немаловажных события следует отметить в этой насыщенной революционным пафосом тираде Ленина. Во-первых, хотя у Ленина об этом ничего не сказано, началом революционных событий 1905–1907 гг. стало не восстание на «Потёмкине» в Одессе, а «кровавое воскресенье» 9 января 1905 г., когда войскам был отдан приказ к расстрелу демонстрации в Петербурге: демонстранты были безоружны, с православными хоругвями они двигались по городу с целью передать царю петицию с просьбой об улучшении своего бедственного положения. Именно в тот день упование на «доброго» царя было уничтожено его недальновидными царедворцами, — вместо хоругвей пролетарии взялись за оружие, и революция началась.

Во-вторых, стачкам и демонстрациям городских пролетариев, волнениям на кораблях в самом деле сопутствовала масса крестьянских выступлений.

В-третьих, «крестьянская буржуазия», которой Ленин изначально тщился противопоставить «крестьянский пролетариат», совершенно очевидно происходила самым естественным образом от этого самого «крестьянского пролетариата», а иначе откуда бы ей ещё взяться? Однако этот очевидно ошибочный ленинский тезис — о разделении на классы единородного по сути крестьянства — с «успехом» использовали его прямые последователи, когда отправляли в ссылку (хорошо, если не на расстрел) деревенских «кулаков», эксплуатировавших на своих полях деревенских же пролетариев. «Кулакам», однако, их «богатство» доставалось не по наследству, как дворянам их поместья, а в результате упорного труда на земле, и только затем уже появлялась возможность найма дополнительной рабочей силы, необходимой для развития. На «кулаках» держалось снабжение города, но ленинским последователям, принимавшим его тезисы, относившиеся к началу века, за догму, — так же, как он сам до того воспринимал буквально тезисы Маркса, — это становилось очевидным только тогда, когда в результате голода погибали миллионы по всей стране…

Но вернёмся к событиям Первой русской революции. Впечатляет уже один только их географический размах — от Польши до Армении и от Финляндии до Белой Руси: по всей огромной империи перекатывался гром стачек и забастовок, вооружённых восстаний, погромов и политических убийств. Только в октябре 1905 г. по стране бастовали 2 млн. человек. Именно тогда напуганный размахом волнений Николай II поручает премьеру Сергею Витте, который летом того же года возглавлял русскую делегацию на подписании Портсмутского мирного договора с Японией, подготовить Манифест, вошедший в историю как Манифест 17 октября. За этим документом последовал указ «О временных Правилах о повременных изданиях» от 24 ноября 1905 г.: его текст, как и текст Манифеста, демонстрировал вящие опасения самодержавия в том, что его текущее противостояние с народом может приобрести ещё более ожесточённые формы (для повременных изданий отменялись постановления об административных взысканиях, правила о залогах, ответственность за преступления в печати определялась отныне в судебном порядке и т. п.). Хотя куда уж больше — если в ряде районов шли настоящие бои рабочих с правительственными войсками. Тем не менее при рассмотрении событий 1905–1907 гг. необходимо всегда помнить, что первым боевые действия против собственного народа начало именно царское правительство — сначала при расстреле мирной демонстрации 9 января, а затем в середине октября 1905 г., когда петербуржский губернатор генерал Д. Ф. Трепов велел расклеить по городу листовки, недвусмысленно сообщавшие об указании полиции «не жалеть патронов».

Но было очевидно и положительное в пусть и явственно беспорядочных действиях правительства. Во-первых, в 1906 г. под руководством нового премьера П. А. Столыпина, занимавшего до того пост министра внутренних дел, начались реформы на селе: крестьянам передавались наделы земли, выделялись кредиты, правительство скупало земли помещиков для последующей их перепродажи крестьянам на льготных условиях. Во-вторых, в стране произошёл настоящий всплеск политической активности: именно с принятием Манифеста 17 октября, декларировавшего «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собрания и союзов», возникли первые советы рабочих депутатов. Появились партии — конституционных демократов, октябристов, социалистов-революционеров. То есть, строго говоря, началась политическая жизнь, появилось легальное гражданское общество, часть которого, однако, постоянно колебалась на границе «света» и «тени», поскольку такие его представители, как большевики и радикальные эсеры, изначально избрали для себя путь исключительно подпольной работы.

Отдельного рассмотрения в связи с этим заслуживает и вопрос о нарастании, особенно в течение первого этапа революции, политической активности еврейского населения, точнее — о тяжёлых последствиях этой активности. Деятельность также вновь созданных в ту пору Бунда (еврейской рабочей организации) и Социалистической еврейской рабочей партии оказалась столь заметной, что спровоцировала в качестве ответной политической меры возникновение право-монархического Союза русского народа, а в качестве уголовной — массовые погромы. Только в октябре 1905 г. были убиты 4 тыс. евреев, раненых было ещё больше. Но и в этом случае, как в случае с тем, кто и как спровоцировал пролитие крови в революции 1905–1907 гг. в целом, нужно усматривать причину. Настоящей же причиной погромов была отнюдь не вдруг начавшая проявляться гражданская активность еврейского населения, а политика правительства, ранее насильно, в течение длительного времени ограничивавшего в правах представителей этой нации. С 1791 г. по всей империи действовал указ Екатерины II, которым для евреев была определена черта осёдлости: проживание за границами этой территории было разрешено только купцам (и только 1-й гильдии), служивым и ремесленникам. Основной массе евреев запрещалось проживать в городах и в сельской местности, а разрешалось — только в так называемых «местечках» городского типа. Активность еврейского населения (впрочем, не вооружённую, в отличие от «патриотически» настроенных погромщиков) провоцировали и такие циничные положения из правоустанавливающих документов царизма, как нормы о печати, по которым назначенным на должность ответственного редактора повременного (периодического) издания, например, мог быть только русский по национальности от 25 лет. Даром, что ещё в Уставе о цензуре и печати от 1890 г. не допускались к печати публикации, возбуждавшие «неприязнь и ненависть одного сословия к другому», или заключались «оскорбительные насмешки над целыми сословиями».

Тем не менее расчёт царского правительства, возглавляемого в 1905–1906 гг. Сергеем Витте, а затем Петром Столыпиным, состоял в том, что либерализация экономики на селе и политики в городах обеспечит спад волнений, в том числе на национальной почве. Но меры эти были восприняты в обществе как проявление слабости правительства, и одновременно — силы самого гражданского общества, слишком долго заключённого в рамках полицейского государства, каким была Российская империя в начале ХХ в. Тотчас появился лозунг «Добить правительство!», под воздействием которого и начались восстания в военных гарнизонах, в городах и сельской местности. И прав был Ленин, когда, в своей работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции» ещё летом 1905 г. среди прочего утверждал, что «революция учит… с такой быстротой и такой основательностью, которые кажутся невероятными в мирные эпохи политического развития… Не подлежит никакому сомнению, что революция научит рабочие массы в России социал-демократизму». При этом под «социал-демократизмом» Ленин подразумевал, конечно же, менее всего теорию, но прежде всего — практику боевого противостояния с властью.

Очень скоро, осенью того же, 1905 г. стихийно начавшиеся волнения обрели организованную форму в виде Петербургского совета рабочих депутатов, в котором наибольшим влиянием пользовались две социал-демократические фракции — меньшевиков и большевиков, фактически вновь объединившихся на ниве противостояния царизму (как это часто случается, когда появляется общий враг). Ленин в своих трудах продолжал активно «сдабривать» политическую и организационную почву восстания, изо всех сил подталкивая развитие событий. Так, в опубликованной в «Новой жизни» 23 ноября 1905 г. статье «Умирающее самодержавие и новые органы власти» Ленин прямо сообщал о готовности приложить «все силы, чтобы демократический переворот осуществился быстрее, полнее и решительнее. Мы заключим и заключаем для этого временный боевой союз со всей революционной демократией для достижения нашей общей ближайшей политической цели. Мы входим для этого, сохраняя строго свою партийную особенность и самостоятельность, и в Советы рабочих депутатов, и в другие революционные союзы. Да здравствуют новые органы власти народа!».

Между прочим, именно тогда, в октябре 1905 г., в связи с работой Петербургского совета впервые широкую известность получили имена двух партийцев — Льва Троцкого и Александра Парвуса. Эту свою известность оба они впоследствии использовали по-разному: один (Троцкий) — для захвата власти в октябре 1917-го, другой (Парвус) — для получения материальной «помощи». Фактически же они в итоге, из-за обвинений в сотрудничестве с германским генеральным штабом, оказались по разные стороны политических баррикад. Но тогда, осенью 1905-го, оба активно сотрудничали в Петербургском совете, способствуя организации и проведению всероссийской стачки рабочих и попыток дестабилизации финансовой системы страны через изъятие вкладов из банков. Троцкий даже успел побывать в звании председателя совета (правда, совсем недолго после того, как был арестован его предыдущий руководитель Георгий Носарь-Хрусталёв). Активность эта, впрочем, не осталась незамеченной царским правительством, и уже в начале декабря 1905 г. его депутаты были арестованы, после чего в должности председателя, уже на нелегальном положении, успел побывать и Парвус.

Газеты тех лет, в отличие от наполненных субъективными оценками «исторических» трудов, по-прежнему предоставляют максимум информации о событиях, причём таким образом, что для пытливого читателя фактически не составит труда выяснить все обстоятельства «дела» с различных точек зрения. Будучи «первопрестольной», Москва не отставала от Петербурга по части разгула революционного движения: здесь в декабре 1905 г. началось настоящее вооружённое восстание. Позиция власти в фактически начавшейся гражданской войне была хотя и пространно, но достаточно точно изложена в двух заявлениях московского генерал-губернатора Ф. В. Дубасова, опубликованных в газете «Русские ведомости» 19 декабря, в которых среди прочего говорилось: «Представители различных крайних политических учений, подчинившие себе людей слабых и порочных, дерзко стали на пути мирного обновительного движения и, сомкнувшись в общем стремлении ниспровергнуть всякий порядок, выбрали центром своей преступной деятельности первопрестольную Москву… Наступательные действия этих партий выразились прежде всего в насильственно вызванных забастовках почты и телеграфов, а затем с 7 декабря и железных дорог… Мятежническое движение это приняло особенно дерзкий характер в ночь с 9 на 10 декабря, когда в доме Фидлера, в Лобковском переулке, открыто собрались на сходку вооружённые лица, причисляющие себя к так называемым боевым дружинам различных партий, и когда окружённые войсками, эти дружинники отказались сдаться и оказали полиции и войскам вооружённое сопротивление, открыв ружейный и револьверный огонь и бросив в войска несколько бомб, причём убит один офицер и ранено пять нижних чинов. / В последующие затем дни мятежники… почти непрерывно стреляли из засад по полиции и войскам… Наконец в последние два дня толпы мятежников, работая ночью… соорудили во многих улицах города баррикады». Разумеется, в такой ситуации новому генерал-губернатору Москвы, лишь недавно, в конце ноября 1905 г., назначенному специально с этой целью, ничего не оставалось, как предпринять самые жёсткие меры по подавлению мятежа — от объявления города на «положении чрезвычайной охраны» до предписания «употреблять оружие против всякой образовавшейся на улице кучки более трёх человек». При этом в своих заявлениях в прессе генерал-губернатор среди прочего обвинял восставших в «открытых нападениях на имущество мирных обывателей и на них самих», что соответствовало действительности: известно, что в любой войне, ведомой даже из самых благородных побуждений, всегда появляются желающие под шумок поживиться чужим имуществом. В данном случае аналогичный ход событий подтверждался в редакционном отчёте под заголовком «Революция в Москве» в том же номере «Русских ведомостей» от 19 декабря: «Местами, например, у ресторана „Волна“, в Каретном ряду, на Тверской, у магазина Кузьмина, происходили столкновения между забастовщиками и торгующими. На Большой Лубянке был разгромлен оружейный магазин Биткова… В „Олимпии“ должно было происходить собрание торгово-промышленных служащих, но оно было сорвано рабочими, заявившими, что теперь не время для мирного обсуждения профессиональных нужд, а нужно готовиться к вооружённому восстанию». В остальном же, за исключением «издержек» вроде нападений на уличных торговцев и служащих, всё происходило в точности по Ленину: 7 декабря началась всеобщая политическая забастовка и появился (в № 1 «Известий Совета рабочих депутатов») манифест революционных организаций. Сообщая о забастовке, манифест призывал к вооружённому восстанию в целях свержения правительства и учреждения демократической республики.

Однако всё то, что происходило в Москве, Петербурге и по всей империи после 9 января 1905 г., возникало и происходило не вдруг: расстрел мирной демонстрации лишь спровоцировал взрыв давно назревшего общественного недовольства. Так, газета «Новое время» в опубликованном ещё 6 января 1905 г. обзоре печати приводит красноречивые высказывания на сей счёт «Русских ведомостей»: «По поводу беспорядков в Баку, вызванных невозможным положением рабочих на нефтяных промыслах, что было недавно подтверждено и генералом фон Валем, исследовавшим этот вопрос на месте, „Русские ведомости“ говорят: При современном хозяйственном строе стачки неизбежны и являются в руках рабочих таким же средством самообороны, каким в руках предпринимателей массовый расчёт рабочих. Но те мрачные последствия, какими они сопровождаются, могут и должны быть предупреждены, а для этого остаётся один только путь — пересмотр нашего законодательства. Бакинская стачка ярко показала, к каким тревожным событиям ведёт отсутствие надлежащей организации рабочих. Необходима немедленная отмена законов, карающих чуть ли не за каждое действие рабочих в этом направлении. Необходима свобода стачек, союзов и собраний[14]. Пора отказаться от ложного представления, будто интересы капитала равнозначащи с интересами государственными и требуют подавления рабочих движений полицейскими и уголовными мерами», — а это у же непосредственно о том, что к началу ХХ в. в России, в отличие от Европы, отношения между трудом и капиталом находились ещё на самой начальной, зачаточной стадии своего формирования, и пролетариат, стало быть, ещё не был готов к тому, чтобы брать государственную власть в свои руки (как не был он к этому готов и двенадцать лет спустя, в 1917-м).

Возвращаясь к событиям 1905 г. в столицах, отметим, что разгоревшиеся в них до угрожающих размеров выступления были жестоко подавлены. Сила этих выступлений, однако, никуда не исчезла, трансформировавшись в новые кровавые мятежи по всей империи. При этом в ходе революции помимо процесса политической организации пролетариата, выразившейся в создании советов, естественным образом, также прямо по Ленину, возникали и действовавшие уже на постоянной основе организации боевые. В итоге в ходе революции российская социал-демократия, и не в последнюю очередь большевики, перешла к осуществлению политического террора — к организации систематических убийств царских чиновников, прежде всего представителей силовых структур. Только в течение 1905–1907 гг. были убиты около 9 тыс. человек (всего с 1905 по 1911 г. — 17 тыс.): убивали губернаторов, полицмейстеров, жандармов и исправников, приставов и надзирателей. В действующей армии и на флоте жертвами солдат и матросов становились высшие офицеры: в 1905 г. был убит бывший военный министр В. В. Сахаров, в 1906 г. — командующий Черноморским флотом Г. П. Чухнин, начальник штаба Кавказского военного округа Ф. Ф. Грязнов и т. д. Гнев революционеров и пролетариев распространялся также на гражданских лиц — владельцев и управляющих заводами, банками, торговыми предприятиями. Из видных деятелей самодержавия революционеры уничтожили также министра внутренних дел Д. С. Сипягина, губернатора кн. И. М. Оболенского, вел. кн. С. А. Романова, планировали убийство царя Николая II (было отложено до наступления «лучших времён» в 1918 г.) и премьера П. А. Столыпина (совершилось «удачно» в 1911 г.).

Кто были эти люди, стрелявшие в гражданских и военных, готовые убивать, а значит, и сами готовые к тому, чтобы быть убитыми? Боевую организацию эсеров сначала возглавлял сподвижник «бабушки русской революции» Екатерины Брешко-Брешковской Григорий Гершуни, с мая 1903 г. — некто Евно Азеф, оказавшийся полицейским агентом. «Техническая» группа РСДРП действовала под водительством известного большевика Леонида Красина. И в этом случае вновь в точности по Ленину — «одновременно и с разных концов» на практике реализовывался «план построения боевой общерусской организации», впервые озвученный им в статье «С чего начать?» в газете «Искра» ещё в 1901 г. Правда, единой боевой организации с самого начала, ввиду разногласий в среде левых течений, не получилось: таких организаций было несколько, и самыми заметными из них стали упомянутые боевое подразделение эсеров и «техническая» группа РСДРП. Дело дошло до того, что в ноябре 1906 г. в Таммерфорсе (Финляндия) состоялась так называемая Первая конференция военных и боевых организаций РСДРП[15]. Конференция эта, между прочим, недвусмысленно заявила, что ввиду того, «что военные и боевые организации… признаны РСДРП как соответствующие тактике революционной социал-демократии, — конференция военных и боевых организаций признаёт: / 1) что роль военных организаций в период вооружённой борьбы народа с правительством должна свестись к ослаблению армии, как орудия подавления в руках правительства, путём внесения дезорганизации в её ряды и укрепления в ней влияния социал-демократии; / 2) что роль боевых организаций — развитие в народных массах правильного понимания вооружённого восстания и подготовка как организационная, так и техническая народных масс к вооружённому восстанию».

Под знамёнами боевых организаций оказался и один из будущих «классических» большевиков, ставший «остриём» большевистского переворота в Петрограде в октябре 1917 г., Владимир Антонов-Овсеенко: в 2 часа 10 минут ночи 25 октября он лично арестовал членов Временного правительства в Зимнем дворце. Но это произойдёт только через двенадцать лет, а тогда, в 1905-м, 22-летний Володя Овсеенко, выпускник Владимирского пехотного училища в Санкт-Петербурге, сын георгиевского кавалера, героя Русско-турецкой войны капитана Александра Анисимовича Овсеенко, вступил в одну из боевых организаций РСДРП, — к работе в ней он как нельзя более подходил и по образованию, и по внутреннему настрою. Революцию 1905 г. он встретил в полку под Варшавой, куда был распределён после производства в офицеры: здесь он впервые принял участие в организации стачек и демонстраций, в издании нелегальной периодики, здесь же впервые применил оружие, выстрелив в фельдфебеля, пытавшегося его задержать в расположении военной части, где Владимир Овсеенко вёл пропаганду среди личного состава. Выстрелов и взрывов в его жизни будет потом ещё много…

Кстати, тогда, в 1905 г., Антонову-Овсеенко пришлось воспользоваться для переезда в Краков помощью польского социал-демократа Якова Ганецкого (Фюрстенберга), будущего фигуранта «дела» о шпионаже большевиков в пользу Германии: именно фамилию Ганецкого, через запятую после Ленина, упомянет в скандально известной публикации «Ленин, Ганецкий и К° — шпионы!» газета «Живое слово» 5 июля 1917 г., первым же звеном этой цепи будто бы стал Александр Парвус. Не тогда ли, ещё в 1905 г., складывался будущий «преступный» союз? Тем более что и с Лениным Владимир Антонов-Овсеенко познакомился в Петербурге в декабре того же 1905 г.; затем его же арестуют среди других 72 фигурантов «дела» Ленина и Ганецкого в июле 1917-го в Петрограде. Однако — по порядку.

Небрежение человеческой жизнью, впервые проявленное в ходе расстрела мирной демонстрации 9 января 1905 г., в течение всей революции 1905–1907 гг. «небезуспешно» демонстрировали обе стороны конфликта. После кульминации в декабре 1905 г. — ареста Петербургского совета и подавления восстания в Москве — война с режимом приобрела черты затяжного позиционного противостояния. Газеты ежедневно пестрели сообщениями о взаимных расправах властей и противников режима друг с другом в городах и сельской местности. Характерными были приводимые, например, в кадетской «Речи» за 1 (14) декабря 1906 г. описания событий в российской провинции: «Варшава. 30 ноября (СПА). Забастовка портных продолжается. Агитаторы уничтожают материал и разбивают выставочные стёкла. „Варшавский дневник“ приводит четыре случая насилия за вчерашний день». В Варшаве при этом в то время было относительно спокойно — в сравнении с центрами других российских провинций, для сообщений из которых потребовалась специальная рубрика с красноречивым названием «Смертные казни»: «Митава, 30 ноября (СПА). — Латыши Спроче, Озол, Домбровский, Зиле и Шважевич, все в возрасте от 18 до 32 лет, изобличённые в совершении разбоев в окрестных уездах, приговорены военно-полевым судом к смертной казни. / Вильно, 30 ноября (СПА). — Вчера военно-окружной суд приговорил Тайхеля Глезера, обвинявшегося в покушении на убийство городового в Вильне, к смертной казни через повешение. / Томск, 30 ноября (СПА). — Военный суд за убийство семейства Лесиных приговорил трёх обвиняемых к смертной казни через повешение» и т. д. и т. п.

Очевидно, что уголовная хроника здесь перемежается с политической, но такова была действительность в России в то время: граница между течением политического процесса и обычным бандитизмом была иллюзорной. Так, например, под рубрикой «Революционное движение» та же «Речь» от 1 (14) декабря 1906 г. сообщала: «Одесса. 29 ноября. Вечером на центральной многолюдной Преображенской улице в наряд из пяти городовых брошена бомба, ранившая городовых. / Рига, 30 ноября (СПА). В погребе лавки Берга обнаружены два воза революционной литературы, несколько пудов шрифта, паспортные бланки, подложные свидетельства, печати и патроны». То же самое — в смысле слабости границ между уголовными и революционными деяниями — отмечалось в сообщениях «Речи», публикуемых под рубрикой «Крестьянское движение»: «Чернигов, 30 ноября (СПА). Толпою крестьян в селе Кирилловке, Новозыбковского уезда, в усадьбе помещика Суровцова перерезан скот и искалечен сторож. / Кишинёв, 30 ноября (СПА). В селе Асиенах Кишинёвского уезда между крестьянами и помещиком Огановичем возникли аграрные недоразумения. У Огановича сгорели скирды соломы, люцерны, полбы; убытки исчисляются в 2000 руб.».

Будущего вождя мирового пролетариата безусловно не могло не радовать подобное нарастание «революционной активности». И ещё на начальном этапе революции, летом 1905 г., когда маховик нападений и ответных репрессий правительства только раскручивался, Ленин в книге «Две тактики социал-демократии…» обрушился на тех, кто предлагал реализовать попытки легального разрешения социального конфликта: «Исход революции зависит от того, сыграет ли рабочий класс роль пособника буржуазии, могучего по силе своего натиска на самодержавие, но бессильного политически, или роль руководителя народной революции. Сознательные представители буржуазии чувствуют это прекрасно. Поэтому-то „Освобождение“ и восхваляет акимовщину, „экономизм“ в социал-демократии, выдвигающий теперь [курсив Ленина] на первый план профессиональные союзы и легальные общества. Поэтому-то г. Струве и приветствует (№ 72 „Освобождения“) принципиальные тенденции акимовщины в новоискровства. Поэтому-то он и обрушивается на ненавистную революционную узость решений III съезда Российской социал-демократической рабочей партии».

По прочтении этих ленинских строк может возникнуть впечатление, что Струве для Ленина был тем, кто изначально находился по «ту» сторону политических баррикад. Однако это не так: как и в случае с Плехановым, Струве был политически старше Ленина; изначально марксист, будущий авторитетный либеральный политический деятель, экономист, историк и философ, он впервые был арестован ещё в 1894 г., готовил документы для I съезда РСДРП в 1898 г., а также доклад Г. В. Плеханова на конгрессе II Интернационала в Лондоне в 1896 г. Наконец, в 1900 г. Пётр Струве вместе с Лениным и Мартовым принимал участие в совещании об организации партийной газеты «Искры». Так что Ленин лично хорошо знал человека, взгляды которого так яростно теперь критиковал.

Журнал «Освобождение», который в негативном контексте также упомянут Лениным, был выходившим раз в две недели печатным органом созданного при участии Струве «Союза освобождения», уже осенью 1905 г. преобразованного в партию конституционных демократов (сокращённо — кадетов), с самого начала приобретшую и второе наименование — Партии народной свободы. Между прочим, до того момента, как председателем Петербургского совета стал Лев Троцкий (об этом мы уже говорили выше), его возглавлял член этого самого столь резко критиковавшегося Лениным «Союза освобождения» Георгий Носарь (Хрусталёв).

Разумеется, Ленин с тем же, присущим ему при обращении к теме «Союза освобождения» рвением принялся впоследствии критиковать и деятельность партии кадетов, выросшей напрямую из этого «Союза»: и то и другое для Ленина было слишком буржуазным, чрезмерно либеральным и т. д. и т. п. Однако на поверку всё оказывалось совершенно иначе: кадеты, как и «освобожденцы», изначально были не менее революционно настроены, чем сами большевики. Так, члены «Союза», Дмитрий Шаховской и Пётр Долгоруков (даром, что оба — князья), входили в нелегальное бюро Земских съездов. Сам «Союз» изначально также находился на нелегальном положении, а в его программу хотя и входило создание конституционной монархии, но среди прочего одним из пунктов значилось — внимание! — принудительное отчуждение частных земель в качестве способа решения социальных проблем.

Печатным органом новой партии конституционных демократов и стала газета «Речь», первый номер которой вышел 23 февраля (8 марта) 1906 г. при ближайшем участии П. Н. Милюкова и И. В. Гессена и которая с большой точностью определила тогда главную причину социальных волнений — традиционное несоответствие продекларированной на бумаге (в царском Манифесте) либерализации действительному положению вещей: «Если бы в октябре или начале ноября кто-нибудь стал утверждать, что через два месяца мы будем находиться в тех условиях, которые теперь в действительности наступили, то много ли нашлось бы людей, которые не отнеслись бы к такому утверждению как к проявлению неосновательного, задорного скептицизма? И не столько потому, что подобно союзу 17 Октября они в появлении манифеста усмотрели разрешение наболевших вопросов: история не раз уже показывала, что бумажное провозглашение отделяется от действительного осуществления потоками крови».

Действительно, за прошедшие с конца 1905 г. месяцы ситуация в стране в корне изменилась: правительство от показательной либерализации перешло к жёстким репрессиям. Бывающие в официальных отчётах сухими и скучными описания происходящего приобрели в «Речи» почти колокольное звучание: «Достаточно вспомнить, например, что случилось, когда в конце октября в Польше было объявлено военное положение: взрыв негодования охватил всю мыслящую Россию, и совет министров оказался вынужденным оправдываться пред обществом, а через несколько дней снять военное положение. То же самое случилось, когда разнёсся слух, что кронштадтским матросам угрожает полевой суд и смертная казнь… Теперь всё это кажется далёким прекрасным сном. Теперь людей расстреливают, как куропаток. Теперь не осталось ни одного города, скоро не будет ни одного села, которое не было бы залито кровью наших сестёр и братьев… Что же случилось? Неужели же весь секрет спасения России, обладателем которого является гр. Витте, в том только и заключался, чтобы усиленную охрану заменить чрезвычайной, а военные суды карательными экспедициями?».

Правительство тем не менее наряду с репрессиями с самого начала предпринимало и демонстративные попытки наладить диалог с обществом на мирной основе. Так, «Русские ведомости» в номере от 1 февраля 1905 г. (то есть совсем вскоре после «кровавого» воскресенья) сообщали о шагах правительства, долженствовавших, по замыслу, снизить накал волнений, в которых никто, конечно, не осмелился бы тогда усмотреть первые всполохи начинавшейся революции: «Петербург. По распоряжению генерал-губернатора 31 января на всех фабриках и заводах столицы вывешены отдельно напечатанные плакаты о высочайшем повелении по образованию особой комиссии для безотлагательного выяснения причин недовольства рабочих в Петербурге и его пригородах и изысканию мер к устранению таковых. 31 января, вечером, на всех фабриках и заводах будут происходить выборы уполномоченных в комиссию из среды рабочих».

Кроме того, впервые в истории страны была подготовлена конституция. Но и в этом случае желаемое оказалось слишком далеко от действительности, и та же «Речь» от 23 февраля 1906 г. в обзоре печати с горечью замечала: «Никто, конечно, не ожидал, чтобы нынешнее правительство — гр. Витте-Дурново выработало основной закон, соответствующий требованиям жизни. Ведь даже временные правила о печати пришлось переделывать через месяц по их издании. Тем не менее то, что дано, глубоко разочаровало всю печать» — за исключением верноподданнически настроенных газет «Новое время» и «Русское государство».

Обличительный пафос газеты «Речь», как это видно даже по этим отрывочно приведённым цитатам, вполне мог бы соответствовать самым смелым высказываниям какого-нибудь сугубо большевистского издания: куда уж, казалось бы, революционнее, разве что на немедленный штурм царизма не призывают. Но на эту, будто бы выражающую исключительно интересы буржуазии партию и её печатный орган тем не менее с гневом обрушивался Ленин.

В чём же дело? Почему Ленин предпочёл публичную конфронтацию политической дружбе с кадетами на почве совместного противостояния самодержавию? Всё просто: Ленину не нужна была политическая конкуренция, тем более представленная лучшими, образованнейшими людьми современности, какими были Струве, Гессен, Долгоруков и Шаховской. В подобной ситуации Ленину оставалось одно: настаивать на революционном насилии как единственной альтернативе легальным мерам, предлагаемым конкурентами, и полагаться в этом на слои населения, изначально чуждые кадетам, а именно на городской и деревенский пролетариат. Поэтому-то в своей работе «Две тактики социал-демократии…» Ленин отмечает, что «надо ещё много и много работать над воспитанием и организацией рабочего класса», и тут же задается вопросом: «Где должен лежать главный политический центр тяжести этого воспитания и этой организации? В профессиональных ли союзах и легальных обществах или в вооружённом восстании, в деле создания революционной армии и революционного правительства?».

Из самой постановки вопроса Лениным становится, кажется, ясным — каким, по его мнению, должен быть ответ. Тем более что ответ этот был сформулирован двумя месяцами ранее, на III съезде РСДРП, собравшемся в апреле 1905 г. в Лондоне без меньшевиков (те провели в Женеве свою конференцию). На съезде Ленин настаивал (и ему это вполне удалось) на принятии резолюции «революционного» содержания: «Принимая во внимание… что осуществление демократической республики в России возможно лишь в результате победоносного народного восстания [альтернатива легальной работе. — А. А.-О.]… что этот демократический переворот в России, при данном общественно-экономическом её строе, не ослабит, а усилит господство буржуазии, которая неминуемо попытается в известный момент, не останавливаясь ни перед чем, отнять у российского пролетариата возможно большую часть завоеваний революционного периода, / III съезд РСДРП постановляет: / …в зависимости от соотношения сил… допустимо участие во временном революционном правительстве уполномоченных нашей партии, в целях беспощадной борьбы со всеми контрреволюционными попытками»[16].

Помимо вопроса о временном правительстве, исторический — в смысле его решений, повлиявших на весь дальнейший ход развития страны, — III съезд РСДРП рассмотрел вопросы об отношении к крестьянскому движению (выше упоминалась статья Ленина в «Новой жизни» от 12 ноября 1905 г., специально посвящённая этому вопросу), к отколовшейся части партии (меньшевиков признали оппортунистами и осудили), к национальным организациям, вопрос о практических соглашениях с эсерами (неприятие конкуренции было всё же не тотальным) и другие. Вёл заседания и руководил всей работой съезда, кстати, делегат от Одесского комитета партии Владимир Ульянов (Ленин). Для того чтобы сподручнее было проводить решения съезда в жизнь, он по ходу дела укрепил властную вертикаль внутри партии, ликвидировав существовавшую ранее систему двух центров (ЦО и ЦК), оставив лишь один управляющий орган — ЦК. Заодно был отредактирован в ленинском духе первый параграф устава. Кроме того, в связи с переходом «Искры» в руки меньшевиков новый ЦК получил задание организовать выпуск и нового печатного органа — газеты «Пролетарий», редактором которого, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в его действительном содержательном курсе, был назначен Ленин.

Война, если характеризовать это одним словом, — вот что предлагалось в итоге, и что в значительной степени удавалось большевикам и их союзникам реализовывать в течение 1905–1907 гг. Но любой войне, как известно, когда-нибудь обязательно приходит конец: верх берёт одна из противоборствующих сторон, и наступает реакция. Царизм тогда, в 1905–1907 гг., был ещё слишком силен, чтобы уступить свои позиции кому бы то ни было, и, почувствовав реальность угрозы слева, призвал на помощь правые силы (Союз русского народа и т. п.), присовокупив к их деятельности все мыслимые и немыслимые административные возможности госаппарата. Пётр Столыпин, будучи назначенным в 1906 г. председателем правительства, принялся энергично наводить порядок во всех сферах жизни российского общества и государства. «Потоки крови», упоминавшиеся в публикации газеты «Речь» за февраль 1906 г., казались теперь ручейками — в сравнении с развернувшейся во всю мощь под дланью Столыпина деятельностью военно-полевых судов.

Столыпина до сих пор критикуют за проведение в жизнь подзаконного (ещё точнее — незаконного) Положения о военно-полевых судах, согласно которому лиц, уличённых в нападениях на представителей государства, разбое и грабежах, судили и казнили в ускоренном порядке с той лишь разницей, что военных расстреливали, а гражданских вешали. Правительство даже не вынесло на рассмотрение Госдумы Положения о военно-полевых судах, отдавая себе отчёт в том, что подверженный влиянию слева парламент ничего подобного не одобрит. Так оказалось, что война с обеих сторон велась не имевшими отношения к законодательству методами: революционеры расстреливали чиновников, не утруждаясь разбирательством их вины, а военно-полевые суды, в свою очередь, отвечали казнями, столь же мало задумываясь над необходимостью проведения элементарного следствия.

Вероятно, исходя из сомнительной разницы между расстрелом и повешением, социалист (тогда ещё не вполне большевик) Антонов-Овсеенко, будучи арестованным во время перестрелки с жандармами в Севастополе в 1906 г., скрыв своё настоящее имя и офицерское звание, представился на суде Антоном Кабановым, и его как гражданского приговорили к повешению, заменённому по ходатайству социал-демократической фракции Госдумы 20-летней каторгой. Но, подпоив охрану, Антонов-Овсеенко вместе с другими заключенными взорвал стену тюрьмы и бежал. Именно такие люди вели войну не на жизнь, а на смерть с самодержавием, этим людям противостоял Пётр Столыпин вместе со всей мощью государственного аппарата.

Между тем к максимально жёстким мерам правительство подталкивала повсеместно сопровождавшая политические выступления уголовщина, примеры чему мы уже здесь приводили: для государства в таком случае становится не важным, из каких побуждений действовал преступник — из политических или с целью наживы. Видимо, из этого исходил и Столыпин, когда проводил в жизнь Положение о военно-полевых судах, тем более что сами революционеры своими действиями, кажется, провоцировали его на это: в августе 1906 г. от взрыва, устроенного на даче Столыпина на Аптекарском острове, погибли и были ранены несколько десятков человек, в том числе двое его собственных детей. Тут уж не до любезностей с «политическими»: маховик репрессий заработал на полную мощность.

Правда, в деятельность правительства постоянно вмешивалась и II Госдума, столь же подверженная влиянию левых партий, как и её самый первый состав. Тогда-то, в июне 1907 г. Столыпин, воспользовавшись надуманным предлогом, предоставил царю возможность роспуска Госдумы с одновременным изменением избирательного права в пользу партий, лояльных самодержавию, и в ущерб левым партиям всех мастей: в истории эти события получили название «третьеиюньского переворота».

Однако и после столь решительных мер премьеру Столыпину далеко не сразу удалось утихомирить революционные страсти. Из публикаций «Русского слова» от 2 сентября 1907 г. можно было узнать, например, что «в Лодзи при исключительных обстоятельствах убит на своей фабрике доктор химии Мечислав Зильберштейн. Убили его рабочие за отказ заплатить 15 000 рублей за время безработицы». В Митаве (Латвия), по сообщению того же «Русского слова» от 2 сентября 1907 г., накануне было «закончено следствие по делу о революции в Голдингенском уезде. Обвиняемых — 34. Глава движения Пунжнаергле во время революции организовал народную милицию в 30 000 гвардейцев»…

Не лучшим образом (для самодержавия) обстояли дела и в таких составляющих империи, как Грузия и Украина. В Тбилиси, например, «временно обязанные крестьяне князя Бектабекова Микелашвили, Надирашвили и Гамбарашвили, Горийского уезда, убившие 12 марта 1906 г. названного князя, приговорены кавказским военно-окружным судом к повешению», а в Киеве «именующий себя Кишняковым, обвинявшийся в покушении на разбой и убийство городового, военно-окружным судом приговорён к смертной казни». В то же самое время, по сообщению «Русского слова», на Суражской улице Белостока «неизвестные стреляли в проходивший патруль; ответными выстрелами патруля один ранен»; в Екатеринославе «на Выездной улице обнаружена квартира с бомбами и револьверами. Арестованы двое». На эти бомбы и револьверы, убийства и грабежи Столыпин отвечал новыми казнями, расстрелами и повешениями, и, казалось, что невозможно ни разорвать порочный круг преступлений, ни остановить жуткий «поезд» ответных репрессий…

В этих условиях революционерам, теснимым с одной стороны широкими полномочиями военно-полевых судов, работой полицейского аппарата, с другой — потерей политической поддержки парламента, ничего не оставалось, как прекратить сопротивление и либо вернуться к мирному существованию, либо отправиться в эмиграцию в расчёте на лучшие времена.

Особенно показательным в этом было положение Антонова-Овсеенко, которому в случае нового ареста после «третьеиюньского переворота» уже не приходилось рассчитывать на ходатайство своей фракции в парламенте, и он, как и многие другие, был вынужден отправиться в эмиграцию.

1.4. Между первой и второй: французская эмиграция русских социалистов

«Ну её к чёрту, эту Бельгию с её хвалёной свободой!.. Оказывается, что здесь не смей после десяти часов вечера в своей же комнате ни ходить в сапогах, ни петь, ни кричать», — процитировал воспоминания об эмиграции большевика А. С. Шаповалова писатель Илья Эренбург в документальном романе «Люди, годы, жизнь»[17]. «Мне довелось повидать различные эмиграции — левые и правые, богатые и нищие, уверенные в себе и растерянные; видел я и русских, и немцев, и испанцев, и французов, — писал также об этом предвоенном периоде жизни русских „политических“ Эренбург. — Одни эмигранты вздыхали о прошлом, другие жили будущим. Но есть нечто общее между эмигрантами различных толков, различных национальностей, различных эпох: отталкивание от чужбины, где они очутились не по своей воле, обострённая тоска по родине, потребность жить в тесном кругу соотечественников и вытекающие отсюда неизбежные распри». Главное, что явилось для многих сюрпризом в той же «свободолюбивой» Франции, это готовность демократического будто бы государства к репрессиям против инакомыслия.

Выдающийся и несправедливо забытый поэт Марк Талов так описывал в стихах это эмигрантское ощущение:

Свобода, Равенство и Братство.

Девиз? Ну что же, он по мне!

Вот в чём, однако, святотатство:

Начертан он и на стене

Тюрьмы «Сантэ», где и поныне

Укоротят по плечи рост —

И не мигнёшь! — на гильотине.

Кровь смоют, снова чист помост…

Задолго до этого Герцен, описывая эмиграцию в Лондоне, говорил, что «француз не может примириться с „рабством“, по которому трактиры заперты в воскресенье. / …Иногда я ходил на доклады, их называли „рефератами“. Мы собирались в большом зале на авеню де Шуази; зал был похож на сарай; зимой его отапливали посетители. А. В. Луначарский рассказывал о скульпторе Родене. А. М. Коллонтай обличала буржуазную мораль. Порой врывались анархисты, начиналась потасовка».

В эмиграции же, в Стокгольме, в апреле 1906 г, прошёл и IV (объединительный) съезд РСДРП[18]. На нём Ленин, воодушевлённый тем, как разворачивались события в России, уже приступил к обсуждению того, что нужно будет делать с землёй после победы городского и сельского пролетариата. В этом своём стремлении он исходил из нескольких, представлявшихся ему наиболее важными, посылов. Во-первых, необходимо было обеспечить переход революции буржуазной в социалистическую — об этом Ленин неоднократно говорил и писал ранее, и, кажется, уже предвкушал этот переход (во всяком случае активно к нему готовился). Во-вторых, когда (сослагательное наклонение «если» даже не возникало) социалистическая революция победит, нужно же будет что-то делать с землёй. В-третьих, Ленин продолжал развивать идею союза городского и сельского пролетариата — союза тем более противоестественного, что крестьянин, даже самый обездоленный, по сути своей — собственник, стремящийся так или иначе или к начальному обретению собственности — земли и орудий её обработки, или к увеличению уже имеющегося. В очевидности этого обстоятельства будет впоследствии убеждать своих товарищей по партии видный сподвижник Ленина Николай Бухарин (впрочем, тщетно). Городской же пролетариат, состоявший, кстати, из бывших крестьян и их потомков, которые, потеряв всё на селе, отправились от безысходности на заработки в город, изначально относился к фабрикам и заводам, как к чьей-то заведомо чужой собственности, ничем абсолютно сам не обладал и, собственно, поэтому-то и именовался пролетариатом. Но Ленин для удержания власти остро нуждался в таком союзнике, как сельский пролетариат, и поэтому изо всех сил продолжал развивать эту несбыточную изначально идею. Но чтобы эта мысль понравилась и самим крестьянам, нужно было провозгласить курс на национализацию земли. И неважно, что съезд проходил в Стокгольме и крестьяне могли никогда не узнать о такой заблаговременно проявленной заботе вождя большевиков об их благосостоянии: машина партийной пропаганды уже тогда набирала обороты, достаточные для того, чтобы гром политических дискуссий отдавался явственным эхом в российской глубинке.

А дискуссий на съезде было множество, причём вновь по, казалось бы, малозначащим вопросам формулировок. Все — и большевики, и меньшевики, и центристы — разделяли мнение, что землю у помещиков и церкви нужно было «отъять», но меньшевики настаивали, что в резолюции съезда необходимо использовать формулировку «отчуждение», а большевики требовали непременной «конфискации». И хотя ввиду подавляющего численного перевеса меньшевиков на съезде резолюции в целом принимались под их диктовку, в этом конкретном вопросе последнее слово осталось за большевиками: землю намечено было именно «конфисковать». И здесь вновь возникает главный вопрос, заключающийся, конечно же, не в том, какой синоним следует употреблять для реализации практики банального отъёма земли: что предполагалось делать с землей далее? Большевики, как показала история, вовсе не намеревались передать её крестьянам: по их мнению, в случае успеха социалистической революции землю нужно было национализировать, а это отнюдь не одно и то же.

Несколько дальше в этом вопросе пошли на съезде бывшие в меньшинстве «разделисты»: они предлагали после национализации ли, конфискации ли, или отчуждения — не важно — разделить землю между крестьянами. И таки да! — съезд в итоге признал, что землю нужно разделить между крестьянами, но, однако, только в том случае, если окажется почему-либо невозможной «муниципализация»: ещё одна великолепная формулировка, на сей раз меньшевистского производства, принятая в том числе на съезде, хотя и оспоренная затем Лениным в специальном заявлении.

По вопросу же «Об отношении к Государственной думе» съезд решил, что российская социал-демократия должна «планомерно использовать все конфликты, возникающие как между правительством и Думой, так и внутри самой Думы, в интересах расширения и углубления революционного движения, и для этого: / стремиться расширить и обострить эти конфликты до пределов, дающих возможность сделать их исходной точкой широких массовых движений, направленных к низвержению современного политического порядка».

Между прочим, съезд, против ожидания, хотя официально и не осудил декабрьское, 1905 г., вооружённое восстание в Москве, но одновременно, в резолюции «О партизанских выступлениях», фактически высказался против таких методов борьбы, справедливо заметив, что «деклассированные слои общества, уголовные преступники и подонки городского населения всегда пользовались революционными волнениями для своих антисоциальных целей».

Разумеется, для Ленина подобного рода формулировки были, по существу, как кость в горле, и он ещё по ходу заседаний с присущей ему энергией принялся составлять специальное заявление от большевиков, согласно которому, с одной стороны, большевики голосуют «за» все эти половинчатые резолюции — раз уж решили назвать съезд «объединительным», — но, с другой, оставляют за собой право идеологического сопротивления. Так, в начале своего заявления Ленин отмечал, что безусловно «объединительный съезд РСДРП состоялся. Раскола нет более. Не только прежние фракции „большевиков“ и „меньшевиков“ организационно слились вполне, но и достигнуто объединение РСДРП с польской социал-демократией, подписано объединение с латышской и предрешено объединение с еврейской, т. е. „Бундом“. Политическое значение этих фактов было бы при всяких условиях очень велико, оно становится поистине громадным ввиду переживаемого исторического момента».

Далее Ленин сформулировал основные задачи социал-демократии на «данный исторический момент», состоявшие, по его мнению в том, чтобы «беспощадно разоблачать конституционные иллюзии, поддерживаемые и правительством, и буржуазией в лице её либеральной партии — кадетов… призвать революционное крестьянство к сплочению во имя полной победы крестьянского восстания… разъяснять широким массам великое значение первого декабрьского восстания и неизбежность нового восстания, которое одно только будет в состоянии действительно отнять власть у царского самодержавия, действительно передать её народу». И хотя с такой постановкой вопроса на том съезде, кажется, никто и не спорил, Ленин в конце своего заявления, вопреки примирительному тону его начальных строк, вновь перешёл в наступление на своих старых врагов: «Мы не можем и не должны замалчивать того факта, что, по нашему глубокому убеждению, объединительный съезд партии не вполне правильно понял эти задачи. В трёх важнейших резолюциях съезда определённо обнаруживаются ошибочные взгляды прежней фракции меньшевиков, численно преобладавшей на съезде. / В аграрной программе съезд принципиально принял муниципализацию. Муниципализация означает собственность крестьян на надельные земли и аренду крестьянами переданных земствам помещичьих земель. В сущности это нечто среднее между настоящей аграрной революцией и кадетской аграрной реформой. Крестьяне не примут такого плана. Они потребуют либо прямого раздела земли, либо перехода всех земель в собственность народа. Серьёзной демократической реформой муниципализация могла бы явиться лишь в случае полного демократического переворота, при республиканском строе с выборностью чиновников народом. Мы и предлагали съезду, по крайней мере, связать муниципализацию с этими условиями, но съезд отклонил наше предложение. А без этих условий муниципализация, как реформа либерально-чиновническая, даст крестьянам совсем не то, что им надо, и в то же время доставит новую силу, новое влияние господствующим в земствах буржуазным антипролетарским элементам, отдавая фактически в их руки распределение фонда земель. Мы должны разъяснить этот вопрос широким массам рабочих и крестьян. / В своей резолюции о Государственной думе съезд признал желательным создать в этой Думе парламентскую фракцию с.-д. Съезд не пожелал считаться с тем фактом, что 9/10 сознательных рабочих России, в том числе все польские, латышские, еврейские с.-д. пролетарии, бойкотировали эту Думу. Съезд отклонил предложение обусловить участие в выборах возможностью действительно широкой агитации среди масс. Он отклонил предложение о том, чтобы членами парламентской фракции с.-д. могли быть только те, кого рабочие организации выставили кандидатами в Государственную думу. Съезд, таким образом, вступил на путь парламентаризма, не оградив партию даже теми гарантиями, которые выработал в этом отношении опыт революционной социал-демократии в Европе».

В целом же этот съезд, несмотря на принятие примирительных резолюций об использовании политических возможностей Государственной думы, то есть фактически о стремлении к легальным методам работы, вновь, кажется, делил шкуру неубитого медведя: опять обсуждались вопросы и выносились резолюции о «временном правительстве», «революционном самоуправлении» и тому подобном, причём в такой стилистике, что, кажется, и Ленин должен был бы быть вполне удовлетворённым. Однако на деле царизм был ещё слишком крепок для любых предпринимаемых против него атак изнутри: для того чтобы его свалить, требовалось нечто большее, чем резолюции съездов и действия отчаянных и отчаявшихся боевиков, нечто извне. Таким фактором, в корне поменявшем соотношение сил, стала Первая мировая война: сила её воздействия на ситуацию внутри страны потребует отдельного разбирательства.

Но на IV съезде РСДРП Ленин был прав по крайней мере в одном: нельзя было вести политику двойных стандартов, логика борьбы с самодержавием так или иначе подталкивала к выбору между вооружённым, или политическим, противодействием, между обороной и нападением. Ленин раз и навсегда выбрал для себя нападение. Этой линии он придерживался и на следующем, V съезде РСДРП[19], состоявшемся в апреле-мае 1907 г. в Лондоне: это был максимально широкий, по составу представленных на нём партий, и многочисленный форум: в его заседаниях участвовали 342 делегата от 145 организаций, причём большевики оказались на нём в количественном большинстве, хотя и не могли тем самым обеспечить перевес при голосовании. И что характерно: вопросы на этом съезде обсуждались фактически те же самые, что и на предыдущем: аграрный вопрос, вопрос о вооружённом восстании, о временном правительстве и революционном самоуправлении, о партизанском движении, об отношении к Государственной думе. И это говорило как минимум о том, что разногласий между фракциями было куда больше, чем того, в чём их представители достигали согласия. Если предложение «в ближайшее воскресенье возложить от имени съезда венок на могилу К. Маркса» принималось при аплодисментах, то по вопросу о деятельности социал-демократической фракции в Госдуме (как и по любым другим вопросам тактики и стратегии социал-демократии) съезд увязал в затяжных дискуссиях, в зачитывании и обсуждении многочисленных, одно противоречивее другого заявлениях.

Между тем на заседаниях съезда обсуждались и такие подробности, как размер выделяемых крестьянам участков земли после их «отчуждения» у помещиков: съезд явно готовился уже «не сегодня завтра» приступить к национализации. Делегат Владимирский (Уханов), например, заявил по этому буквально следующее: «Ставить условием, чтобы минимальный размер отчуждаемых участков определялся органами самоуправления, невыгодно, так как крестьяне сами лучше справятся с этой задачей, с корнем уничтожив остатки крепостничества». И так или иначе, но в условиях продолжавшейся разноголосицы переход от межфракционной борьбы в составе одной партии к новому, теперь уже окончательному разделу социал-демократии на разные партии был лишь вопросом времени.

Очевидная занятость партийцев этим вновь нарождавшимся расколом способствовала, среди прочего, спаду революционной борьбы. Приносила свои плоды и целенаправленная политика Петра Столыпина по вытеснению всякого свободомыслия и его физических носителей — российских революционеров — с территории Российской империи: разобщённые, раскиданные по разным уголкам Европы, без средств к существованию российские социал-демократы теоретизировали и спорили друг с другом больше на расстоянии и, главное, в отрыве от событий на родине, о которых узнавали постфактум, судили по сообщениям из газет или от немногих, редко появлявшихся очевидцев. Последний пленум избранного ещё в 1907 г. ЦК состоялся в 1910 г. Кроме того, длань министерства внутренних дел, которое до своего назначения премьером возглавлял всё тот же Пётр Столыпин, простиралась и сюда, в Западную Европу: оказавшийся впоследствии тайным агентом Р. В. Малиновский был не только избран в новый руководящий орган на Пражской конференции РСДРП в 1912 г., но и представлял большевиков в составе социал-демократической фракции в IV Госдуме. Несмотря на то, что для участия в этой конференции собралось рекордно малое количество делегатов — всего 14 человек, и на нее демонстративно не приехали получившие специальные приглашения Г. В. Плеханов и А. М. Горький, Ленин объявил её общепартийной, настаивая на том, что и её решения поэтому должны быть обязательными к исполнению всеми членами партии. Вместе с провокатором Малиновским в новый ЦК был избран, разумеется, сам Ленин и его ближайший соратник Г. Е. Зиновьев. Главное, что произошло на той конференции — это окончательное размежевание Ленина и его сторонников с теми партийцами, которые допускали возможность и пропагандировали необходимость политического сотрудничества с другими партиями. Для Ленина это небезосновательно означало бы ликвидацию партии в том виде, в каком он её себе представлял, то есть как боевую, дисциплинированную и сплочённую вокруг своего руководства организацию, спорам в которой не было места. Поэтому пропагандистов таких идей он прозвал «ликвидаторами». Так окончательно оформился в самостоятельную организацию большевизм. А созванная в Вене в августе 1912 г., то есть всего через полгода после Пражской и как бы в противовес ей другая конференция, хотя и собрала вдвое большее количество делегатов (29 человек), однако лишь укрепила этот новый для российской социал-демократии статус-кво.

В это время на родине, в России, ещё в период проведения V съезда РСДРП, премьер Столыпин приступил к подготовке аграрной реформы, долженствовавшей не только лишить русских революционеров почвы для политических спекуляций на крестьянской проблеме, но и обеспечить трудолюбивую прослойку — именно её, а не вообще всех крестьян! — возможностью роста своего благосостояния. Столыпин в этой работе делал ставку не на общинное землевладение, при котором развитие производства на земле тормозили лентяи и пьяницы, а на сознательного крестьянина-единоличника, кровно заинтересованного в результатах своего труда. Такой крестьянин, как справедливо полагал Столыпин, мог и должен был стать опорой царизма на селе. Кроме того, попутно такой крестьянин обеспечивал бы своей продукцией и внутренние потребности страны, и экспорт. Причём занимавший до своего переезда в Петербург посты губернатора Гродненской и Саратовской губерний Столыпин хорошо знал, чего можно ожидать от хитрого русского мужика: например, что он будет брать денежные кредиты на обработку земли, а затем их пропивать. С одной стороны, единоличников нужно было стимулировать, и поэтому проценты по кредитам для них были вдвое меньше, чем для общинных объединений. Кроме того, принятый в июне 1910 г. закон провозглашал, что «каждый домохозяин, владеющий надельной землёй на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собой в личную собственность причитающейся ему части из означенной земли». С другой стороны, землю у единоличников — в случае, если они переставали обслуживать даже и вдвое меньшие, нежели у общинников, кредиты, — отбирали и снова пускали в торговый оборот. В итоге в течение 1905–1914 гг. крестьяне приобрели по кредитной системе почти 9,5 млн. га земли, работали на ней, увеличивая своё личное благосостояние и благосостояние государства в целом.

Другой важной частью столыпинской аграрной реформы стало массовое переселение крестьян на свободные земли — в Сибирь, а также на Дальний Восток, в Среднюю Азию и на Северный Кавказ. Переселение это было сугубо добровольным, причём в этом случае землю передавали вообще без какого-либо выкупа. Знаменитые «столыпинские» вагоны с заботливо выделенными секциями для перевозимого из Центральной России крестьянского скота, как и услуги землемеров на местах (пусть их не всегда и хватало), а также устройство за счёт государства школ и врачебных приёмных на местах стимулировали переезд. Вот, казалось бы, и решение пресловутого «крестьянского вопроса» — такое, о котором мог бы мечтать любой, самым решительным образом настроенный социал-демократ. Но вся столыпинская аграрная реформа продвигалась со «скрипом»: многие из уехавших от родных мест в поисках «земли обетованной» крестьян возвращались, потеряв то не многое, что у них было до отъезда, голодные и озлобленные. Помимо объективных причин главную негативную роль в этом играло отсутствие моральной поддержки реформ в крестьянской массе: всё, что исходило от царского правительства, для натерпевшихся за века от феодального произвола самих крестьян и тем более для тех, кто пытался их возглавить в стане левых партий, в особенности для большевиков и их союзников эсеров, представлялось неприемлемым, и было лишь новым «завуалированным закабалением» крестьянства.

Столыпин тем не менее упорно искал решения многочисленным накопившимся проблемам: развивал земское самоуправление, подготовил целый пакет законопроектов, касавшихся урегулирования взаимоотношений между городскими пролетариями, хозяевами производства и государством. Законы эти предусматривали страхование от несчастных случаев, регулировали продолжительность рабочего времени и прочее. Но по тем же причинам, по которым не заладилась аграрная реформа, и ввиду общей неразвитости отношений между трудом и капиталом, отставания России в этом вопросе от промышленно развитых европейских стран компромиссы в этих аспектах, к вящей радости революционеров всех мастей, также фактически не были найдены.

Тем не менее начало решению проблем в обществе было положено, и другие вопросы, в том числе национальный, также не оставались вне поля зрения энергичного премьера Столыпина: он вплоть до своей смерти от руки убийцы в 1911 г. выступал за создание отдельного министерства по делам национальностей. Такое министерство в первом большевистском правительстве возглавил, как известно, Иосиф Сталин (Джугашвили), который весьма своеобразно решал эту серьёзнейшую, накопленную за столетия самодержавия проблему: целые народности физически переселялись со своих исконных земель в глухие места новой, советской империи — в том числе в отделениях для скота в тех самых, «столыпинских» вагонах, а национализированную, отобранную у работящих «кулаков» землю раздали — к радости многочисленной ленивой прослойки — в общинное колхозное владение (как раз то, от чего пытался всеми силами избавиться Столыпин), десятилетиями затем тормозившее производство на селе.

Историческая фигура Петра Столыпина многогранна и противоречива и во всяком случае не может выглядеть, как это хотелось бы представить тем, для кого привычкой стало обожествление исторических личностей, однозначно положительной. Наведение «порядка» военно-полевым способом, по-столыпински, загнало революционную активность в такое подполье, в котором оно, формируясь в новых условиях, готовило выступления куда более опасные, чем до того. Таким образом Пётр Столыпин, сам того не ведая, фактически сыграл «историческую» роль в становлении и укреплении большевизма.

Но главное, что угрожало общественному спокойствию даже и безо всякой революционной деятельности, — это иногда затухавший, но всегда разраставшийся с новой силой на разных территориях огромной империи голод. На той самой Пражской конференции РСДРП в январе 1912 г. среди прочего обсуждался и вопрос об отношении социал-демократии к этому явлению. Безусловно, для большевиков и всех других партий из левой части политического спектра именно голод оставался одним из главных аргументов в идеологическом споре с самодержавием. Последствия половинчатости реформы 1861 г., систематические недороды провоцировали вспышки смертности по всей империи как во второй половине XIX., так и в начале XX в. Строго говоря, голод не прекращался в эпоху самодержавия никогда, обращая на себя внимание тогда, когда гибель людей становилась особенно массовой. Только в 1901–1912 гг., по разным оценкам, в России от голода погибли около 8 млн. человек. И в этих-то условиях, когда хлеба катастрофически не доставало для удовлетворения внутренних потребностей страны, Россия активно вывозила его на продажу за рубеж: получая в оплату этих поставок валюту, правительство таким образом укрепляло введённый под руководством министра финансов С. Ю. Витте ещё в 1897 г. так называемый «золотой стандарт» рубля. Весьма похвальное устремление, если не учитывать миллионов умерших от голода. Начало этой людоедской политике положил предшественник Витте на посту министра финансов Иван Вышнеградский, которому приписывают произнесённую по этому поводу фразу: «Не доедим, но вывезем!». Однако не доедали и погибали в Российской империи крестьяне и рабочие, а не министры царского правительства.

Ввиду всех этих факторов никакие самые, что называется, благие пожелания премьера Столыпина не могли ни изменить общего положения дел в стране, ни отношения к нему самому как к политической фигуре, нёсшей ответственность за все тяготы жизни народа. Настроения в российском обществе начала ХХ в. были таковы, что любой премьер, остававшийся верным монархии, даже если и предпринимал усилия в сторону демократизации, заведомо был бы злейшим врагом с точки зрения революционеров. Тем более такой премьер, который обеспечивал, причём не всегда безуспешно, относительный порядок и спокойствие в обществе с помощью военно-полевых судов.

До 1911 г. на Петра Столыпина было совершено десять неудавшихся покушений — вплоть до момента, пока очередное, одиннадцатое по счёту, не принесло свои «плоды». Маховик противостояния с царизмом, однажды, в январе 1905 г., запущенный самим царизмом в Петербурге, уже невозможно было остановить — даже и с учётом отъезда за рубеж главных организаторов политического террора. Для «решительных действий» находились и одиночки, ответственность за преступления которых не брала на себя ни одна партия. Так произошло с поверенным Дмитрием Богровым, совершившим покушение на премьера Столыпина 1 сентября 1911 г. в Киеве. Газеты очень по-разному оценили это событие. Демонстрировавшая лояльность в отношении правительства газета «Московские ведомости», — каковая лояльность проявлялась ею в том числе в сугубо националистических высказываниях, — акцентировала внимание читателей на этнической принадлежности убийцы. В номере от 3 сентября 1911 г. эта газета высказалась по поводу покушения на Столыпина следующим образом: «Среди разгара радостных торжеств Киева[20] совершилось злодеяние, которое вызывает ужас и негодование всей России. Выстрелами убийцы, какого-то ничтожного адвоката из евреев Багрова тяжело ранен председатель Совета министров Пётр Аркадьевич Столыпин» (выделено мной. — А. А.-О.). Далее эта старейшая газета России, созданная усилиями М. В. Ломоносова ещё в 1755 г., справедливо замечает по адресу Столыпина, что «его политику могли критиковать и справа, и слева, но никто не мог отрицать, что он настойчиво и неуклонно развивал в России не что иное, как свободные учреждения, которые старался соединить с монархическим началом… Каждый мог критиковать ту или иную сторону его проектов, но нет человека, который бы не мог видеть в П. А. Столыпине искреннего поборника прав и благосостояния всех классов русского народа». «Только евреи, — делает далее неожиданное заявление газета, — которых эксплуатацию он хотел сколько-нибудь парализовать, конечно, могли на него озлобиться» (за что же, если Столыпин хотел «парализовать», то есть устранить их эксплуатацию?!). Через несколько дней, 5 сентября 1911 г., Столыпин умер от ран.

В том, что касается реального положения русских рабочих и отношения к ним со стороны правительства, то уже после гибели Столыпина, но очевидно по инерции проводившейся им в течение длительного времени политики подавления инакомыслия в любом его виде, беспощадно подавлялись и выступления рабочих, выдвигавших требования улучшения своего действительно тягостного положения. Так, 4 апреля 1912 г. произошла кровавая трагедия на приисках Ленского золотопромышленного товарищества, когда были расстреляны и пострадали, по разным оценкам, от 250 до 500 человек.

Протест вышедших на демонстрацию рабочих был вызван невыносимыми условиями труда на приисках, где даже официальная продолжительность рабочего дня достигала 11,5 часа (в действительности и того больше) — в условиях вечной мерзлоты, неудовлетворительного медицинского обслуживания, унизительных бытовых условий и т. д. и т. п. Немногим лучше было положение всего городского пролетариата империи, что провоцировало систематические взрывы копившегося годами недовольства. Этим-то недовольством и спешили воспользоваться в своих политических целях социал-демократы и либералы всех мастей и оттенков. При том, что положение рабочих в промышленно развитых странах Западной Европы также оставляло желать лучшего, и именно в это время там так же, как и в России, наблюдался рост стачечного движения, тред-юнионистское движение в Великобритании, например, демонстрировало куда более высокий уровень организации, приносившей свои конкретные результаты. В Великобритании ещё в 1908 г. был принят закон о 8-часовом трудовом дне для рабочих, занятых в горнодобывающей промышленности, и именно такого отношения к себе требовали (но получили в ответ пули) четырьмя годами позднее русские рабочие на Ленских приисках…

Так царский строй продолжал сдабривать кровью рабочих почву для установления большевизма в России. В это время сами большевики «зрели», будучи раскиданными до поры по разным уголкам буржуазной Европы, в эмиграции. С представителями других партий их роднила тоска по родине, голод и неустроенный быт. Именно здесь, как вспоминал потом в романе «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург, вновь появляется имя Владимира Антонова-Овсеенко, который, как и прочие политэмигранты, не чурался тех, с кем потом его разведёт по разные стороны баррикад политическая судьба: «„Ротонда“ была не притоном, а кафе; там владельцы картинных галерей назначали свидания художникам, ирландцы обсуждали, как им покончить с англичанами, шахматисты разыгрывали длиннейшие партии. Среди последних помню Антонова-Овсеенко; перед каждым ходом он приговаривал: „Нет, на этом вы меня не поймаете, я стреляный“». Между прочим, шахматные партии Антонов-Овсеенко разыгрывал здесь в том числе с одним из лидеров боевой организации эсеров, затем управляющим военным министерством Временного правительства и будущим заклятым врагом советской власти Борисом Савинковым. Но тогда, в эмиграции, за шахматами они, судя по всему, мирно обсуждали итоги своих боевых операций на родине — ведь оба они безусловно встречались ранее в ходе Севастопольского восстания в 1906 г., когда Антонова-Овсеенко захватили во время перестрелки с полицейскими, Савинков же в это время организовывал удавшееся покушение на командующего Черноморским флотом Григория Чухнина. Так что общего у них было явно больше, нежели отличий.

Между тем с упоминаемой Эренбургом парижской «Ротондой» у русских эмигрантов было связано многое, в том числе и пропагандистская работа, которой они не переставали заниматься и на чужбине. Так, В. А. Антонов-Овсеенко и Д. З. Мануильский (Безработный) с началом войны затеяли здесь издание интернационалистской газеты «Наш голос» (затем «Слово» и «Наше слово»), выпуск которой Ленин, будучи неосведомлённым, приписывал Мартову. Тот действительно сотрудничал в этой газете, публиковал свои статьи, став через некоторое время даже её соредактором: Антонов-Овсеенко и Мануильский специально пригласили этого видного деятеля социал-демократии в газету для придания ей политического веса. Но это сотрудничество с лидером меньшевиков, завязавшееся здесь же, в «Ротонде», в дальнейшем дорого обошлось Антонову-Овсеенко и Мануильскому: Ленин гневно обрушился на них в статье «Крах платонического интернационализма»[21], вышедшей в мае 1915 г. в издававшемся в Швейцарии «Социал-демократе» и впоследствии тщательно изучавшейся во всех вузах страны в течение советских десятилетий. «„Наше Слово“ фактически сдаётся на милость оппортунистов, делая при этом, однако, такой красивый жест, который можно понять в том смысле, что оно грозит оппортунистам своим грозным гневом, но можно понять и так, что оно делает им ручкой, — насмехался над Антоновым-Овсеенко и Мануильским Ленин. — …Писатели „Нашего Слова“ будут пописывать, читатели „Нашего Слова“ будут почитывать… Действительные интернационалисты не захотят ни сидеть (скрывая это от рабочих) в старых, ликвидаторских, группировках, ни оставаться вне всяких группировок. Они придут к нашей партии».

Антонов-Овсеенко, как известно, «пришёл» в итоге к ленинской партии. Но тогда, в Париже, главным своим делом он очевидно считал не идейное размежевание, а поиск того общего, на чём можно было бы, наоборот, объединить столь разные позиции русских политэмигрантов. И делал для этого объединения всё, отдавая в том числе свои жалкие заработки на издание газеты. «Это был очень чистый человек, чистый в помыслах и делах. Жил он только идеей. Делать людям добро было для него потребностью», — напишет впоследствии один из русских политэмигрантов. И то, что парижская газета интернационалистского толка «Наше слово», удостоившаяся гневной отповеди Ленина, издавалась не на деньги германского генштаба, а на жалкие эмигрантские заработки Антонова-Овсеенко и его немногочисленных товарищей, засвидетельствовал приставленный к нему в то время тайный агент французской полиции. Однажды этот человек, предъявив значок, пригласил его прямо на улице присесть на скамью для беседы: «Не удивляйтесь! Я давно слежу за вами, но я не сделаю вам зла. Я убедился в вашем идеализме. Нет, вы работаете не на деньги ваших врагов! Я знаю, что вы живете в том же сарае, где помещается ваша нищенская типография… Вы сами ранним утром приводите ее в порядок и весь день читаете, пишете, корректируете… Третьего дня я видел, как вы везли на тележке — а это издалека, с Леваллуа Перре! — уголь для отопления вашей мастерской. Было очень холодно, но вы обливались потом… Я знаю ваши привычки, знаю, как вы кормитесь. Да вы проживаете в день не больше франка! Знаю всех ваших товарищей. Странные люди»[22].

«Я сидел, как всегда, в кафе на бульваре Монпарнас перед пустой чашкой и ждал, что кто-нибудь освободит меня и заплатит шесть су терпеливому официанту», — писал и о себе, всегда голодном в то тяжелое эмигрантское время писатель Илья Эренбург. Очевидно, что и к нему тогда, в 1915 г., — когда уже произошли столь многозначительные (для сторонников версии покупной активности большевиков) сношения бывшего российского социал-демократа Александра Парвуса (Гельфанда) с властями в Берлине, — не поступало из этого широко разрекламированного источника ни одной германской марки…

Глава 2. Война. Внутренний фронт

К прибытию в июне 1914 г. наследника австрийского престола Франца Фердинанда в Боснию для участия в военных манёврах сербские террористы, как и официальные власти, подготовились тщательно: в акции на всякий случай приняли участие шесть человек, вооружённых бомбами и револьверами. И «всякий случай» действительно наступил: первые из тех, кому было удобно стрелять и метать бомбы по ходу движения кортежа эрцгерцога по улицам Сараево, попросту разбежались; «удачно» — для пассажиров третьей машины и окружавших её зевак, а не эрцгерцога, — метнул бомбу только один из них. Наследник с супругой, успокоившись, через некоторое время продолжили участие в мероприятиях, передвигаясь по городу в открытом авто. Но тщательная подготовка полностью себя оправдала. Самым решительным из шестерых оказался студент Гаврило Принцип, который разрядил обойму револьвера в эрцгерцога и его несчастную супругу прямо на глазах у охраны, членов свиты и многочисленной толпы. Оба, истекая кровью, умерли в течение получаса.

Конечно, Австро-Венгрия не могла оставить без должного ответа это ужасное преступление. Но перед тем, как начать реальные военные действия, по канонам международного права требовалось произвести словесные телодвижения. Началась война заявлений, которые сыпались одно за другим с обеих сторон, одну из которых представляла Франция, другую — Германия. Собственно, само убийство эрцгерцога и последовавшая за этим Первая мировая война стали прямым следствием поражения Франции в войне с Германией в 1871 г. И когда 28 июня (по ст. ст.) 1914 г. эрцгерцог с супругой в муках погибли, все попросту перестали делать вид, что не готовились всё это время к новой войне.

12 (25) июля «Русское слово» пересказывало ноту австро-венгерского правительства в адрес Сербии угрожающего характера: требовалось, в частности, «чтобы Сербия признала, что права её не были затронуты аннексией Боснии и Герцеговины, и чтобы обязалась впредь отказаться от всякого протеста… Австрия требует затем, чтобы Сербия изменила курс своей политики по отношению к Австро-Венгрии» и т. д. и т. п. Сербия, по сведениям, полученным «Русским словом» из Белграда, решила «оставить австрийскую ноту без ответа и допустить занятие Белграда австрийскими войсками, что, несомненно, вызовет протест Европы». И совершенно, кажется, ясно, почему Сербия избрала такую тактику: речь шла не только и не столько о самой Сербии, сколько о глубоких геополитических противоречиях, давно уже раздиравших Европу и мир на два лагеря. Россия, Великобритания и Франция (Антанта) были лидерами одного из них, Австро-Венгрия, Германия и Италия (Тройственный союз) — другого. Малые страны так или иначе были вынуждены либо изначально находиться в одном из лагерей и даже, как Сербия, служить яблоком раздора, либо принимать решения по ходу разрастания конфликта.

Нашлось место в нараставшем конфликте и для высказываний большевиков. Ленин в опубликованном вскоре после начала войны манифесте ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия»[23] писал, что «во главе одной группы воюющих наций стоит немецкая буржуазия», которая «одурачивает рабочий класс и трудящиеся массы, уверяя, что ведёт войну ради защиты родины, свободы и культуры, ради освобождения угнетённых царизмом народов, ради разрушения реакционного царизма. А на деле именно эта буржуазия, лакействуя перед прусскими юнкерами с Вильгельмом II во главе их, всегда была вернейшим союзником царизма и врагом революционного движения рабочих и крестьян в России. На деле эта буржуазия вместе с юнкерами направит все свои усилия, при всяком исходе войны, на поддержку царской монархии против революции в России».

Наряду с меткой характеристикой действительных германских интересов, в последнем — в том, что касается «поддержки царской монархии» — Ленин, как показала история, ошибался: Германия была заинтересована и делала всё для того, чтобы российская империя, наоборот, распалась. Но этого вполне могло и не произойти, если бы не внутренний фронт на войне, которую развязал царизм против своего народа ещё в самом начале века, — в чём Ленин вновь был с очевидностью прав. Как и в том, что «немецкая буржуазия, распространяя сказки об оборонительной войне с её стороны, на деле выбрала наиболее удобный, с её точки зрения, момент для войны, используя свои последние усовершенствования в военной технике и предупреждая новые вооружения, уже намеченные и предрешённые Россией и Францией. / Во главе другой группы воюющих наций стоит английская и французская буржуазия, которая одурачивает рабочий класс и трудящиеся массы, уверяя, что ведёт войну за родину, свободу и культуру против милитаризма и деспотизма Германии. А на деле эта буржуазия на свои миллиарды давно уже нанимала и готовила к нападению на Германию войска русского царизма, самой реакционной и варварской монархии Европы. / На деле целью борьбы английской и французской буржуазии является захват немецких колоний и разорение конкурирующей нации, отличающейся более быстрым экономическим развитием. И для этой благородной цели „передовые“, „демократические“ нации помогают дикому царизму ещё более душить Польшу, Украину и т. д., ещё более давить революцию в России».

Конечно, и само правительство Австро-Венгрии, когда в его недрах рождался ультиматум в адрес Сербии, прекрасно отдавало себе отчёт примерно в том же самом, о чём писал Ленин, и поэтому также адресовало этот ультиматум не столько Сербии, сколько её союзникам. Ответ поступил оттуда, откуда и ожидался, — из России. По сообщению «Русского слова» от 12 (25) июля (в том же номере, где излагалось содержание австрийской ноты), один «весьма осведомлённый сановник» заявил по поводу ноты буквально: «Положение исключительно серьёзное. / Россия твёрдо и непреклонно решила поддержать Сербию. / Полное содействие Франции обеспечено. / Австрийский ультиматум квалифицируется как разбойничий набег».

Причём, как ни странно, в то время подобные публикации в газетах, несмотря на их кажущуюся легковесность, связанную с указаниями на таинственные источники, оказывали громадное воздействие на международную обстановку: газеты фактически повышали или понижали «градус» противостояния по своему усмотрению. Достаточно сказать, что половину объёма пространно составленной австрийской ноты занимает именно тема антиавстрийской пропаганды в сербских изданиях: «Австро-венгерское правительство вынуждено просить сербское правительство официально заявить, что оно осуждает пропаганду, направленную против монархии, и обязуется принять меры к подавлению этой пропаганды… Королевское правительство должно опубликовать на первой странице официального органа 13 июля заявление с осуждением пропаганды и с выражением сожаления по поводу прискорбных последствий пропаганды, а также сожаления об участии в ней сербских офицеров и чиновников».

Разумеется, чиновники правительства Австро-Венгрии, составляя ноту в столь ультимативной форме, не рассчитывали, что Сербия немедленно удовлетворит все её десять — один вздорнее другого — пунктов, в том числе увольнение сербских военных и гражданских чиновников, список которых Австро-Венгрия сулила предоставить «позднее». Сербия действительно не собиралась этого делать, и реальная война, к которой, кажется, все были готовы, началась. 26 июля (8 августа) «Русское слово» в описании ситуации приступило к публикации сводок с фронтов: «23 июля, около шести часов утра, т. е. за двенадцать часов до объявления нам войны, австрийцы у Волочиска открыли ружейный огонь по нашим часовым и взорвали свои устои железнодорожного моста через пограничную реку Збруч, но границы не перешли. / В Тарноруде, Цеханове и Сатанове началась ружейная перестрелка. / Наши разъезды, подходившие к Солодау, были обстреляны артиллерийским огнём». Далее в том же обзоре: «Через пять дней после Германии Австрия объявила России войну. Таким образом, венский кабинет положил конец неопределённости положения, созданного объявлением войны России Германией. Император Франц-Иосиф сжёг свои корабли, и отныне империя Габсбургов разделит судьбу своей могущественной северной соседки и союзницы».

«Русское слово» не могло, конечно, даже в своём известном стремлении к объективности, и на минуту предположить, что печальная судьба упомянутых империй постигнет другие царствующие дома Европы, включая Романовых. Зато именно такое смелое предположение легко допускал бессмертный герой Гашека Швейк, когда заявил своей служанке по ходу размышлений о нелёгкой кончине эрцгерцога Фердинанда: «Вот увидите, пани Мюллерова, они доберутся и до русского царя с царицей, а может, не дай бог, и до нашего государя императора, раз уж начали с его дяди». Как в воду глядел.

Герою Гашека, как и большинству малоимущего населения Европы, которое ещё Маркс называл пролетариатом, было, разумеется, наплевать на настоящие причины войны. Но европейские и русские газеты, в том числе «Русское слово», подробно о них сообщало, подтверждая правоту Ленина, что причины эти заключаются в том числе в банальной коммерческой конкуренции различных групп государств. Например, в упомянутом номере от 28 июня (11 июля) 1914 г. в заметке под заголовком «Как Австралия побивает нас в Англии» «Русское слово» сообщало: «Мы указывали недавно на грандиозный триумф, который праздновала Канада по поводу вытеснения русского импорта пшеницы в Англию импортом из Канады. / Такой же триумф празднует теперь другая английская колония — Австралия… Несмотря на блестящие урожаи России в 1912 и 1913 гг., австрийский импорт пшеницы в Англию был в 1913 г., если принять во внимание импорт муки и импорт из Новой Зеландии, по крайней мере в 2 раза больше импорта из России».

Старейшее издание империи — газета «Русский инвалид» также анализировала причины противоречий, существовавших при этом не только между противостоявшими государственно-капиталистическими кланами, но и внутри них. В номере от 18 июня (1 июля) «Русский инвалид», в частности, сообщал: «Лондон. 17 (30) июня. Палата общин. Сэр Джозеф Вольтон заявил, что он всегда считал англо-русскую конвенцию в некоторых отношениях невыгодной для британских интересов, но что на Великобритании лежит столько ответственностей, что если даже эта конвенция и не удовлетворяет её вполне, то она всё же ей необходима. Великобритании было чрезвычайно выгодно установить дружественные международные отношения с такой великой державой, как Россия, и он не завидует ей в том, что она получила в Персии самые лакомые куски».

Тот же «Русский инвалид» ещё до начала активных военных действий, в номере от 16 (29) июля сообщал о предпосылках возникновения Тройственного союза — в пересказе заметки из старейшей, появившейся ещё в XVIII в. в Германии газеты «Фоссише Цайтунг» (Vossische Zeitung). Оказалось, что в предисловии к заключённому ещё 7 октября 1879 г. австро-германскому договору сказано, что «это договор мира и защиты, долженствующий обеспечить покой народам обеих монархий; в статье 1 сказано, что если, вопреки ожиданию и желанию договаривающихся держав, одна из них подвергнется нападению России, то обе державы обязаны помочь друг другу всеми своими вооружёнными силами». Далее газета задается вопросом о том, «кого считать нападающим» на текущий момент второго десятилетия XX в. — поскольку очевидно, что по внешним признакам официально войну начинают как раз Германия и Австро-Венгрия, а не Россия. И делает тот весьма оригинальный вывод, что «нападающим считается не тот, кто объявил войну, а тот, по чьей вине сохранение мира сделалось невозможным». Читатель, таким образом, подталкивался к очевидному для «Фоссише Цайтунг» выводу, что сохранение мира сделалось невозможным по вине России, поддержавшей Сербию в её споре с Австро-Венгрией. Читатели в Германии и Австро-Венгрии к этому выводу, может, и приходили. Но «Русский инвалид» демонстративно оставил его без комментариев — настолько читателям в России в то время было очевидно обратное.

Таким образом, масштабные коммерческие противоречия вперемежку с имперскими амбициями различных государственно-капиталистических кланов, прямо по Ленину, и были настоящими причинами нараставшего в 1914 г. конфликта. Убийство в Сараево стало лишь спусковым крючком механизма войны: если бы не оно, то непременно нашёлся бы другой повод.

2.1. Война и российская социал-демократия. Циммервальд

«Был жаркий день; я шёл, как всегда, по улицам Амстердама, не вглядываясь в лица прохожих, — вспоминал русский эмигрант Илья Эренбург[24], — внезапно что-то меня озадачило; все взволнованно читали газеты, говорили громче обычного, толпились возле табачных лавок, где были вывешены последние известия… „Матэн“ сообщала, что Австро-Венгрия объявила войну Сербии, Франция и Россия собираются сегодня объявить о всеобщей мобилизации. Англия молчит. Мне показалось, что всё рушится — и беленькие уютные домики, и мельницы, и биржа…».

В ночь на 2 августа Эренбург пересёк пешком франко-бельгийскую границу: во-первых, Франция гарантированно была военным союзником России, а во-вторых, Париж для писателя, ввиду концентрации в нём массы русских политэмигрантов, был по существу этаким суррогатом родины, её очевидной частью. Поэтому очень нужно было попасть хотя бы во Францию, в Париж, раз невозможно было в Россию, в Петербург — столицу занятого старательным подавлением любого инакомыслия полицейского государства. И главное, что «виноватыми» в военном конфликте по всей Европе оказывались обычные, простые люди, не питавшие враждебных чувств в отношении тех, против кого их гнали воевать национальные правительства: навстречу Эренбургу, из Франции «шли немцы и немки, с ребятишками, с тяжелыми узлами — они пробирались в Германию. Часовой как-то неопределённо — не то осуждающе, не то беспечно — сказал: „Вот и война!..“».

За неполных четыре года от «официального» начала военных действий 28 июля до 11 ноября 1918 г. в эту страшную, небезосновательно охарактеризованную Лениным как «империалистическая бойня» мясорубку оказались втянутыми не только «великие» европейские, азиатские и американские державы, включая США, но и такие далёкие, казалось бы, от европейских проблем и театра военных действий малые страны, как Коста-Рика, Уругвай и Гондурас. Страны-участницы потеряли убитыми более 10 млн. солдат и около 12 млн. мирных граждан, около 55 млн. были ранены… И у кого после этого хватит смелости осуждать Ленина за его характеристики этой войны, данные им в манифесте «Война и российская социал-демократия»? Между тем документ этот, строки из которого приводились выше, составленный Лениным в сентябре 1914 г. и опубликованный в ноябре того же года в газете «Социал-демократ», был фактически посвящён разъяснению исключительно большевистской позиции по вопросу об отношении к начавшейся войне.

Дело в том, что к 1914 г. раскол партии на два крыла уже окончательно оформился, и Ленин как признанный лидер большевиков ни с кем из партийцев, не считая Н. К. Крупской, не согласовывал текст манифеста. Что, однако, не делает менее ценным его содержание. «Европейская война, которую в течение десятилетий подготавливали правительства и буржуазные партии всех стран, разразилась. Рост вооружений, крайнее обострение борьбы за рынки в эпоху новейшей, империалистической стадии развития капитализма передовых стран, династические интересы наиболее отсталых, восточноевропейских монархий неизбежно должны были привести и привели к этой войне. Захват земель и покорение чужих наций, разорение конкурирующей нации, грабеж её богатств, отвлечение внимания трудящихся масс от внутренних политических кризисов России, Германии, Англии и других стран, разъединение и националистическое одурачивание рабочих и истребление их авангарда в целях ослабления революционного движения пролетариата — таково единственное действительное содержание, значение и смысл современной войны», — написал Ленин в манифесте ЦК РСДРП, который впоследствии разошёлся по Европе и России, производя повсюду громадное впечатление своим разоблачительным пафосом.

Социалисты противостоявших друг другу стран, не говоря уже о партиях либерального толка, не могли, конечно, противопоставить ничего существенного утверждениям Ленина, что «обе группы воюющих стран нисколько не уступают одна другой в грабежах, зверствах и бесконечных жестокостях войны». В этих условиях Ленин возлагал на европейскую социал-демократию «долг раскрыть это истинное значение войны и беспощадно разоблачить ложь, софизмы и „патриотические“ фразы, распространяемые господствующими классами, помещиками и буржуазией, в защиту войны». Но ему пришлось «с чувством глубочайшей горечи» констатировать, «что социалистические партии главнейших европейских стран этой своей задачи не выполнили, а поведение вождей этих партий — в особенности немецкой — граничит с прямой изменой делу социализма». Более того, «в момент величайшей всемирно-исторической важности большинство вождей теперешнего, второго (1889–1914) социалистического Интернационала пытаются подменить социализм национализмом. Благодаря их поведению, рабочие партии этих стран не противопоставили себя преступному поведению правительств, а призвали рабочий класс слить свою позицию с позицией империалистических правительств. Вожди Интернационала совершили измену по отношению к социализму, голосуя за военные кредиты, повторяя шовинистические („патриотические“) лозунги буржуазии „своих“ стран, оправдывая и защищая войну, вступая в буржуазные министерства воюющих стран и т. д., и т. п. Влиятельнейшие социалистические вожди и влиятельнейшие органы социалистической печати современной Европы стоят на шовинистически-буржуазной и либеральной, отнюдь не на социалистической точке зрения. Ответственность за это опозоривание социализма ложится прежде всего на немецких социал-демократов, которые были самой сильной и влиятельной партией II Интернационала. Но нельзя оправдать и французских социалистов, принимающих министерские посты в правительстве той самой буржуазии, которая предавала свою родину и соединялась с Бисмарком для подавления Коммуны».

Этому позорящему идеи социалистического интернационала поведению Ленин противопоставлял образцовую, с его точки зрения (впрочем, небезосновательно), позицию социал-демократической фракции в Государственной думе: «Наше парламентское представительство — Российская социал-демократическая рабочая фракция в Государственной думе — сочло своим безусловным социалистическим долгом не голосовать военных кредитов и даже покинуть зал заседаний Думы для ещё более энергического выражения своего протеста, сочло долгом заклеймить политику европейских правительств, как империалистскую. И, несмотря на удесятерённый гнёт царского правительства, социал-демократические рабочие России уже издают первые нелегальные воззвания против войны, исполняя долг перед демократией и Интернационалом».

Основная, стратегическая идея ленинского манифеста заключалась, конечно, в том, что социалисты всех воюющих стран должны объединиться в войне против войны. Но кроме того, Ленин фактически призывал европейскую социал-демократию перестать «замалчивать или прикрывать дипломатическими фразами крах II Интернационала», поскольку его вожди на национальных территориях поддерживают войну, — то есть по примеру того, как большевики разошлись с меньшевиками в России, завершить его деятельность в качестве единой организации. «Надо открыто признать этот крах и понять его причины, чтобы можно было строить новое, более прочное социалистическое сплочение рабочих всех стран», — напишет Ленин в манифесте, призывая к своей войне — войне с оппортунизмом всех мастей.

Несмотря на очевидную убедительность основных ленинских постулатов, многие, в том числе ближайшие сторонники Ленина, скептически относились к некоторым его другим положениям. Например, к необходимости превращения классовой борьбы «в известные моменты в гражданскую войну», или к тезису об «отсутствии отечества у рабочих», на что также указывал Ленин в своём манифесте: в то время, когда угар национал-шовинизма окутывал всю Европу, в такое верилось меньше всего. Даже и то, что Ленин в этих своих утверждениях отсылал своих оппонентов отнюдь не к собственным теоретическим изысканиям, а к Манифесту коммунистической партии Маркса, в частности к той его части, где как раз и говорится об отсутствии отечества у рабочих, убеждало не многих.

Но именно эти позиции Ленин, будучи в меньшинстве, отстаивал на Международной социалистической конференции в сентябре 1915 г. На ней в швейцарском Циммервальде собралось 38 представителей левых течений европейской социал-демократии из 11 стран. Ленин здесь оказался ещё «левее» большинства, когда выступил с проектом резолюции, в которой вновь предлагалось: первое — добиться превращения войны империалистической в войну гражданскую и, второе — отмежеваться от большинства II Интернационала, который фактически, по его выражению, предал интересы пролетариата и потерпел крах. Сторонники Ленина, всего восемь человек, в том числе его ближайший соратник Г. Зиновьев, а также социалисты из других стран, в том числе один из Германии, из-за казавшегося большинству излишнего радикализма получили название «циммервальдская левая», чьё мнение на конференции безусловно учитывалось, но голосовали за него только сами члены этой фракции.

Тем не менее в последовательности Ленину не откажешь. Ещё в манифесте «Война и российская социал-демократия» он упирал на то, что «оппортунисты сорвали решения Штутгартского, Копенгагенского и Базельского конгрессов, обязывавшие социалистов всех стран бороться против шовинизма при всех и всяких условиях, обязывавшие социалистов на всякую войну, начатую буржуазией и правительствами, отвечать усиленною проповедью гражданской войны и социальной революции. / Крах II Интернационала есть крах оппортунизма, который выращивался на почве особенностей миновавшей (так называемой „мирной“) исторической эпохи и получил в последние годы фактическое господство в Интернационале. Оппортунисты давно подготавливали этот крах, отрицая социалистическую революцию и подменяя её буржуазным реформизмом; — отрицая классовую борьбу с её необходимым превращением в известные моменты в гражданскую войну и проповедуя сотрудничество классов» и т. д.

И сейчас, на конференции в Циммервальде Ленин продолжал настаивать на том, что его предложения — менее всего его личные производные, но происходят прямо из ранее принятых решений конгрессов Социнтерна. Большинство участников конференции, однако, сочли, что со времени упомянутых конгрессов прошло уже слишком много времени, и такие предложения вряд ли подходят для текущего момента, а именно — мировой войны. Более того, для многих тогда эти предложения Ленина казались смешными. Так, один из видных большевистских деятелей К. Радек свидетельствует, что впоследствии над лозунгом В. И. Ленина о превращении империалистической войны в войну гражданскую «смеялись сердечно все швейцарские и русские эмигранты, хотя они считались интернационалистами. Тезисы Ленина, развивающие эту мысль, отказался печатать самый левый орган швейцарской соц. — демократии „Бернер Тагевахт“, чтобы не рассмешить мир. Когда я во второй раз приехал из Германии в Швейцарию, в декабре 1915 года, под Новый год, я попал на русскую вечеринку, где давались потешные картинки о минувшем трагическом годе. Там выскакивал на сцене широкоплечий человечек, загримированный под Ленина, и кричал к радости собравшихся: „Дело очень просто обстоит, надо пушки только развернуть!“, и революционная публика очень радовалась»[25].

Радикализм Ленина не получил поддержки в Циммервальде, большинство на конференции проголосовало за «мягкие» предложения Троцкого, некоторая часть которых, впрочем, оказалась на поверку не менее утопической, чем ленинские тезисы: а) признать войну империалистической со стороны всех вовлечённых в неё стран (никто не возражал), б) осудить социалистов, состоявших в правительствах воюющих стран и голосовавших за военные бюджеты (та же реакция), и — в) начать борьбу за мир без аннексий и контрибуций (что в то время было настолько же далеко от реализации, как и превращение войны империалистической в гражданскую).

Большинству Социнтерна, на отмежевании от которого так настаивал Ленин, было уделено мало внимания, поскольку Циммервальдский союз, как после конференции начали именоваться его участники и те, которые потом к нему присоединялись, просуществовал во вполне самостоятельном режиме вплоть до того момента, когда на базе «циммервальдской левой» в 1919 г. был создан III Интернационал, а на основе «циммервальдской правой» в 1923 г. — Социалистический рабочий интернационал.

Тем не менее правоту Ленина — во всяком случае в том, что касается возможности превращения империалистической войны в войну гражданскую, — подтвердит в дальнейшем история. А пока ему оставалось почти в одиночестве, с небольшим числом разбросанных по Европе сторонников продолжать отстаивать свои, казавшиеся многим фантастическими позиции. Участникам же конференции в Циммервальде, как и участникам последующих конференций этого движения, проходивших в течение войны, следует отдать должное за очевидное мужество, проявленное хотя бы и в том, чтобы мирно разговаривать (не говоря уже о достижении согласованных резолюций!) с представителями стран, против которых вели войну их собственные национальные правительства. Эти люди заведомо обрекали себя на риск обвинения в предательстве родины, но во имя казавшейся им светлой идеи единения мирового пролетариата сознательно шли на это.

2.2. Совершенно секретно: царское МВД против гражданского общества

В России линия фронта войны царизма с продолжавшимися, несмотря на репрессии, массовыми волнениями и смутой (в Петербурге в 1914 г. бастовали более 150 000 рабочих), как всегда, проходила параллельно границе взаимоотношений государства с печатью. И об этом Ленин также писал в манифесте «Война и российская социал-демократия»: «Чем усерднее стараются правительства и буржуазия всех стран разъединить рабочих и натравить их друг на друга, чем свирепее применяется для этой возвышенной цели система военных положений и военной цензуры (гораздо более преследующей даже теперь, во время войны, „внутреннего“, чем внешнего врага), — тем настоятельнее долг сознательного пролетариата отстоять своё классовое сплочение, свой интернационализм, свои социалистические убеждения против разгула шовинизма „патриотической“ буржуазной клики всех стран».

Действительно, своей первоочередной задачей в связи с надвигавшейся войной русский царизм считал подавление внутреннего сопротивления. И легальную «Правду», выступавшую против войны, закрыли незадолго до её начала; преследовались вообще все сколько-нибудь напоминавшие пацифизм явления. Как писал Ленин в манифесте, «наша партия, Российская с.-д. рабочая партия, понесла уже и ещё понесёт громадные жертвы в связи с войной. Вся наша легальная рабочая печать уничтожена. Большинство союзов закрыты, множество наших товарищей арестовано и сослано».

С началом Первой мировой войны ко всякого рода другим ограничениям свободы слова был присоединен и «высочайший» указ Николая II «Об утверждении временного Положения о военной цензуре», который фактически реализовал на практике все вожделения исповедовавшего охранительную идеологию царского правительства. Так, по этому указу, главнокомандующему или командующему отдельной армией предоставлялось право «в случае необходимости, для успеха ведения войны, воспрещать на определённый срок собственной властью в подчиненной им местности какие бы то ни было собрания и приостанавливать повременные издания, а также передачу почтовых отправлений и телеграмм».

Таким же было отношение цензуры и к неповременным изданиям, к стихам и прозе, сколь бы ни были они талантливыми. «В 1916 году в Москве вышла моя книга „Стихи о канунах“, — вспоминал впоследствии Илья Эренбург, — книга изуродована цензурой — почти на каждой странице вместо строк точки. Это первая книга, в которой я говорил своим собственным голосом. Я писал о войне:

Над подушкой картинку повесили,

Повесили лихого солдата,

Повесили, чтобы мальчику было весело,

Чтоб рано утром мальчик не плакал,

Когда вода в умывальнике капает.

Казак улыбается лихо,

На казаке папаха.

Казак наскочил своей пикой

На другого, чужого солдата,

И красная краска капает на пол.

Писал о казни Пугачева:

Прорастут, прорастут твои рваные рученьки,

И покроется земля злаками горючими…

Писал о себе и о 1916 годе, который называл „буйным кануном“».

В целом политика царского правительства, в особенности с началом войны, была направлена не только на подавление свободы слова, но и всех других демократических свобод, включая свободу собраний и союзов. Даже организациям, озабоченным добровольным содействием раненым на фронтах, было в то время невозможно получить согласия на проведение своих собраний и съездов. Такая политика, как оказалось, напрямую провоцировала накопление силы для будущего социального взрыва в самом сердце империи, чему активно содействовали и организации русских эмигрантов за рубежом — такие, как сторонники «циммервальдской левой» во главе с Лениным.

На следующей конференции Циммервальдского движения, состоявшейся в 1916 г. также в Швейцарии, в деревне Кинталь, Ленин вновь выступил с призывом превращения войны империалистической в войну гражданскую, ведомую пролетариатом против своих буржуазных правительств. И хотя проект резолюции левых был вновь отклонён, в «Обращении второй социалистической конференции к разоряемым и умерщвляемым народам» по настоянию Ленина недвусмысленно заявлялось, что единственное средство прекращения войны — завоевание власти пролетариатом.

С началом войны царское правительство предпринимало также все меры для формирования необходимого для поддержки режима общественного мнения через печать и прямой подкуп думских политиков и представителей региональных властей. Традиционным организатором этих тайных мероприятий ещё со второй половины XIX в. выступало Министерство внутренних дел, при этом определившаяся с началом XX в. тенденция роста расходов на поддержание лояльных царизму политиков и газет начала вызывать разногласия внутри самого царского правительства. Так, по свидетельству современных исследователей периода, в частности профессора Б. И. Есина, ещё «в январе 1913 г. начальник Главного управления по делам печати МВД, как и в предыдущие годы, запросил у министра финансов очередное ассигнование в сумме 350 000 руб. Министр финансов В. Н. Коковцев в этой связи указал, что кроме этих денег с 1908 г. в распоряжение министра внутренних дел стали отпускаться особые суммы на секретные расходы под наименованием „На борьбу со смутой“. Размер этих сумм составлял в 1908 г. 500 000 руб. …с 1910 по 1913 г. по 560 тыс. руб.». Несмотря на то, что министр финансов небезосновательно считал такие траты чересчур обременительными, министр внутренних дел Маклаков в марте 1913 г. запросил ещё 100 000 руб. сверх выделенных, и эта его просьба была удовлетворена[26].

Разумеется, даже к началу 1917 г. при всём очевидном обострении внутриполитической обстановки никаких кардинальных переворотов в виде смены социального строя в среде правительственных чиновников не предполагалось — как не предполагали чиновники и того, что сведения о тайном выделении масштабных сумм на поддержку режима будут когда-нибудь разглашены. А зря. Вопреки этим ожиданиям, вскоре после Февральской революции секретный архив Департамента полиции попал в руки Временного правительства, из протоколов заседаний которого стало известно, что царское МВД было занято сколачиванием вокруг правительства блока правых партий вкупе с их печатными изданиями. На состоявшемся 10 марта 1917 г. заседании Временного правительства было, среди прочего, заслушано следующее представление министра юстиции (тогда этот пост занимал А. Ф. Керенский): «Об оглашении в печати обнаруженных в Департаменте полиции среди секретных бумаг денежных расписок, выданных членом Государственной Думы Н. Е. Марковым-2 в получении 132 000 рублей из секретного фонда, причём одна из этих расписок изложена следующим образом: „1915 года, декабря 1 дня, получено на расходы по поддержанию правого дела и правой печати 12 000 рублей“». По этому поводу Временное правительство приняло лаконичное решение: «Огласить эти сведения в печати»[27], которое вскоре же и было исполнено.

В газете «Русское слово» от 14 марта было опубликовано скандальное сообщение: «В документах Департамента полиции найдена ведомость сумм, выданных из секретного фонда Департамента на известные бывшему министру внутренних дел назначения за время с 1 октября 1915 года по 1 марта 1916 года. Каждая выдача зарегистрирована под определённым номером и датой. …В октябре 1915 года выдано: бывшему министру внутренних дел Белецкому для передачи члену Государственной Думы Замысловскому — 25 000 руб., члену Государственного Совета Римскому-Корсакову — 13 000 руб. …В ноябре выдано: …члену Государственной Думы Дерюгину — 10 000 руб., …вице-губернатору фон-Шейну — 2000 руб., аферисту Ржевскому — 500 руб. …В декабре выдано: …члену Государственной Думы Маркову-2[28] — Государственной Думы Пуришкевичу — 10 000 руб. …В январе 1916 года выдано: …управляющему Петроградской губернии графу Толстому — 2000 руб., …члену Государственной Думы Маркову-2–8000 руб., журналу „Русский Гражданин“ — 3000 руб. …За февраль 1916 года выдано: редактору газеты „За Россию“ — 5000 руб.»[29].

Всего за месяц царский МВД выдавал разным лицам в количестве примерно по 20 человек и печатным изданиям денежных средств до 60 000 руб. Делалось это без указания каких-либо целей, однако исходя из показательных расходов на депутатов — таких, как известный правыми взглядами Пуришкевич, и прессу определённой ориентации — такую, как журнал «Русский гражданин» и газета «За Россию», можно с уверенностью сделать вывод, что МВД был занят финансированием тех деятелей законодательной и исполнительной власти и тех печатных изданий, которые гарантировали пропагандистскую поддержку режиму.

Во многих современных исследованиях того периода подтверждаются громадные государственные расходы на печать правого толка. Так, в труде В. А. Журавлёва, посвящённом взаимодействию российской армии и периодической печати в 1917 г., отмечено: «Не скупился на финансирование газет монархического и черносотенного содержания царизм. По бумагам Министерства внутренних дел России „Голос Руси“ в 1915 году получил 100 тыс., в 1916 — 205 тыс., а за два месяца 1917 года — 60 тыс. рублей. „Земщина“ с 1913 по 1916 год получала соответственно 132 тыс., 144 тыс., 145 тыс. и 134 тыс. рублей, а в январе-феврале 1917 года — 45 тыс. рублей. Общая сумма субсидий из секретного фонда достигла 1,5 млн. рублей в год»[30].

Между тем известному практически во всех слоях общества лидеру черносотенного Союза русского народа, депутату Госдумы Маркову-2, фактически ставшему во время войны негласным проводником политики царского МВД, такая его деятельность не прошла даром: летом 1917 г. он был арестован в ходе расследования финансовых трат бывшего МВД (правда, по мере приближения октября Марков-2, как и Пуришкевич, был скорее всего выпущен на свободу по решению метавшегося между правым и левым крылом политического спектра Керенским), что подтверждает одна из июньских 1917 г. публикаций газеты «Русское слово»: «Член Государственной Думы Марков-2, арестованный по распоряжению министра юстиции Переверзева, содержится в комендантском управлении. На днях депутат будет переведён в Петропавловскую крепость. Марков обвиняется в ложном доносе на бывшего члена 2-й Государственной Думы крестьянина Пьяных, а также в незаконном получении большой суммы денег из Департамента полиции на черносотенную агитацию. Следствие по делу Маркова-2 поручено чрезвычайной следственной комиссии»[31].

Таким образом, располагая расписками депутатов Госдумы и точным учётом расходования денежных средств на членов Госсовета, губернских должностных лиц и других политиков, не говоря уже об ура-патриотических изданиях, Департамент полиции обеспечивал себе прямой доступ к формированию общественного мнения как за счёт добровольного содействия, так и путём угрозы разглашения сведений в получении средств. То есть Департамент полиции МВД фактически занимался не только подкупом, но и шантажом политиков.

И Николай II Романов, как и ранее его предшественники, также лично проявлял «высочайшее» внимание к тому, чтобы обеспечить во время войны формирование благоприятного общественного мнения через газеты, обсуждал меры и принимал конкретные решения в этом направлении. Если Департамент полиции МВД занимался «простым» расходованием средств на политиков и газеты, то царь, в совете с главой кабинета, озаботился выбором изданий, которые можно было бы подчинить своему влиянию через покупку долей владения.

В 1917 г. широко известным стал случай с газетой издательской династии Сувориных «Новое время» (помимо «Нового времени» им принадлежала и «Маленькая газета»). Причём, как и в случае с обнародованием данных о секретных расходах Департамента полиции, оглашение сведений по этому делу произошло также по инициативе (хотя и не по официальному решению) Временного правительства. Газета «Русское слово» в номере от 2 июня 1917 г. опубликовала сообщение: «Государственный контролёр И. В. Годнев представил временному правительству следующий доклад: „Назначенной мною ревизией иностранного отделения кредитной канцелярии, как мне сообщено, выяснено, что в июне 1916 года с целью подчинения газеты „Новое Время“ влиянию правительства с сохранением её внешней независимости, была выдана М. А. Суворину через Волжско-Камский банк ссуда в 800 000 рублей под векселя „по предъявлении“ с обеспечением 160 паями товарищества „Новое Время“. Ссуда была выдана министерством финансов из прибылей иностранного отделения кредитной канцелярии. Так как я не сомневаюсь, что временное правительство не нуждается в подчинении его влиянию указанной газеты, то полагал бы необходимым поручить министерству финансов принять меры к возврату этой ссуды. Государственный контролер Годнев“.» (во главе правительства в июне 1916 года находился Б. В. Штюрмер; к этому времени относится также история с «позаимствованием» бывшим премьером нескольких миллионов из 10-миллионного фонда на «экстренные» надобности).

Сведения о том, была ли в действительности затем возвращена Сувориными указанная сумма, отсутствуют: вероятнее всего, что к моменту публикации на страницах «Русского слова» в июне 1917 г. средства были потрачены, да и Временное правительство, инициировавшее оглашение сведений по этому делу, преследовало не в последнюю очередь пропагандистские цели. При этом Суворины поначалу рассчитывали на то, что контролёру Годневу стала известна лишь часть сделки, а все прочие подробности отсутствовали. В целях сохранения реноме издания и не в последнюю очередь — доходов от размещения рекламы Суворины пытались энергично опротестовать сообщённое «Русским словом»: «Сегодня в „Новом времени“ напечатано открытое письмо к Шингареву доверенного М. А. Суворина — Е. Егорова, заявляющего, что доклад государственного контроля о выдаче кредитной канцелярией 880 000 рублей под паи „Нового времени“ „искажает истину самым вопиющим образом“. Егоров требует обнародования всех документов по делу»[32] (видный деятель кадетской партии А. И. Шингарев в мае-июле 1917 г. занимал пост министра финансов в первом коалиционном составе Временного правительства, зверски убит «революционными матросами» в январе 1918 г. В приведённом тексте нужно читать «контролёра», а не «контроля». Кроме того, существуют разночтения в первой и последующей публикации «Русского слова» — в том, что касается 880 000, или 800 000 рублей, потраченных на покупку паёв, при том, что сути дела это не меняет).

Однако Суворины и их доверенный ошибались, что у Временного правительства отсутствует вся полнота сведений о покупке газеты. «Желание Егорова в настоящее время исполнено, — саркастически замечает далее „Русское слово“. — В министерстве финансов журналистам была показана вся переписка по делу, из которой мы заимствуем следующие документы: В мае 1916 года бывший министр финансов П. Л. Барк представил всеподданнейший доклад следующего содержания: „Вашему императорскому величеству благоугодно было высочайше повелеть мне принять меры к тому, чтобы министерство финансов могло располагать известным количеством паёв газеты „Новое Время“, ввиду надлежащего влияния на направление этого распространённого печатного органа. Ныне представляется возможным выдать ссуду под 160 паёв газеты, принадлежащей Суворину, по 5000 рублей за пай и, таким образом, подойти к решению вопроса о подчинении газеты влиянию правительства. Предполагая осуществить эту операцию совершенно секретно, чтобы сохранить видимую независимость газеты „Новое Время“, я признавал бы наиболее целесообразным выдать ссуду через посредство Волжско-Камского банка, который в своё время исполнил вполне конфиденциально подобное же поручение министерства финансов по выдаче негласно ссуды сербскому королю Милану, с ассигнованием на этот предмет 880 000 рублей из прибылей иностранного отдела министерства финансов“. На подлиннике этого документа имеется надпись Николая: „Согласен“».

2.3. «Русская воля»: «Комиссары не остановятся перед арестом последних»

Тайный подкуп политиков и остававшихся внешне независимыми изданий некоторые из обременённых властью апологетов царского строя дополняли выпуском новых проправительственных газет. Так, назначенный в сентябре 1916 г. управляющим царского МВД бывший заместитель председателя Госдумы октябрист А. Д. Протопопов вскоре же приступил к изданию газеты «Русская воля», которая, по его замыслу, должна была обеспечить подъём неуклонно падавшего авторитета самодержавия.

Характерно, что по современным исследованиям сразу после назначения Протопопова его бывшие товарищи-октябристы «первые от него отмежевались (прошёл даже слух о дуэли А. Д. Протопопова и М. В. Родзянко из-за конфликта между ними в Царском селе, где Родзянко отказался протянуть руку и поздороваться с Протопоповым; говорили также, что секундантом Родзянко будет А. И. Гучков, который сам был известным дуэлянтом, „бретёром“, и когда-то вызвал на дуэль своего оппонента в „либеральном лагере“ П. Н. Милюкова). Кадеты также не приняли это министерское назначение: для них революция была более желанна и заманчива, чем сотрудничество с „прогнившим фасадом самодержавия“[33].

Однако противодействие бывших товарищей по Государственной думе не помешало новому главе МВД и дальше лично поддерживать режим через выпуск нового издания. Причём о его главенствующей роли в этом деле было известно и в советское время: так, публикация статьи В. И. Ленина „О задачах пролетариата в данной революции“, более известной под названием „Апрельские тезисы“, в собрании сочинений сопровождается ссылкой следующего содержания: „„Русская Воля“ — ежедневная буржуазная газета, основанная царским министром внутренних дел А. Д. Протопоповым и существовавшая на средства крупных банков; выходила в Петрограде с декабря 1916 г.“[34]. Однако в течение длительного советского периода утверждение это оставалось практически голословным, поскольку доступ к доказательствам причастности министра А. Д. Протопопова к изданию „Русской воли“ был закрыт. С открытием же его в Государственном архиве РФ было обнаружено дело Департамента полиции МВД „О газете „Русская воля““[35]. Дело это, среди прочего, включает наклеенную на бланк „Бюро печати МВД“ вырезку из номера этой газеты, вышедшего в первых числах января 1917 г., со статьёй под заголовком „Деятельность правых“ следующего содержания: „Прибывший в Петроград председатель всероссийского отечественного патриотического союза В. Г. Орлов посетил вчера многих сановников и имел продолжительную беседу с членами Г. Совета С. Е. Крыжановским и Н. В. Плеве. Прибывший одновременно председатель московского монархического союза С. А. Кельцев сделал доклад о положении дел И. Г. Щегловитову[36], которому передал также приветственный адрес от московских монархических организаций. Вчера вечером у Н. Е. Маркова-2 состоялось заседание главного совета союза русского народа с участием вновь прибывших из провинции представителей. Ввиду запрещения правительством съезда правых решено, опираясь на происшедшие перемены в высшем составе правительства, вновь ходатайствовать о разрешении хотя бы „частного совещания“, возможно более многолюдного. Во вчерашнем совещании был поднят вопрос об изыскании средств на расширение патриотической деятельности ввиду последовавшего 1 января 1917 года сокращения субсидий. Для разрешения этого вопроса выбрана особая комиссия, в которую вошли члены Гос. Думы: С. В. Левашев и Г. Г. Замысловский и ожидаемый на днях в Петрограде одесский городской голова Пеликан. В заключение совещание обсуждало вопрос о судьбе закрывшихся правых газет „Киев“ и „Волга“. Постановлено пока, ввиду неопределенности положения, не предпринимать шагов к их возобновлению. В январе намечены заседания президиума, причём в председатели союза выставляется кандидатура С. Н. Дурасовича как лица, заручившегося уже поддержкой известных влиятельных кругов“.

Из этой публикации, во-первых, становится очевидным, что газета „Русская воля“ поначалу последовательно реализовывала цели, которые для неё предназначались инициатором её создания — министром А. Д. Протопоповым, то есть пропагандировала правые, монархические взгляды, поскольку в ином случае не было бы необходимости столь подробно освещать детали взаимоотношений и событий в среде политиков правого толка; маловероятно, что столь же подробно „Русская воля“ стала бы описывать события в стане левых партий. Кроме того, статья важна упоминанием закрытых правительством правых изданий — газет „Киев“ и „Волга“, а также запретом на проведение съезда монархических организаций. Как уже упоминалось, царское правительство в разгар войны запрещало проведение массовых собраний любых общественно-политических организаций; следило и за тем, чтобы не возникало преференций для деятельности газет, исповедовавших крайние взгляды. И надо отдать должное правительству в этом вопросе: несмотря на всю реакционность режима, запреты действовали практически одинаково как для крайне левых организаций и их печатных органов, так и для крайне правых, невзирая даже и на энергичное выражение лояльности с их стороны.

Другие обнаруженные в деле Департамента полиции „О газете „Русская воля““ документы оказались помеченными грифами „Секретно“ и „Доверительно“. Во-первых, письмо на бланке исполняющего дела генерал-квартирмейстера Генерального штаба на имя директора Департамента полиции МВД А. Т. Васильева от 3 декабря 1916 г. следующего содержания: „Имею честь препроводить… отлитографированное циркулярное письмо от редакции газеты „Русская Воля“ в г. Христианию[37] на имя М. Савинского. К отправлению письма по назначению со стороны Главного управления Генерального штаба препятствий не встречается…“. Во-вторых, копия письма (бланк отсутствует, из контекста возможно определить лишь то, что письмо исходит из МВД) от 8 декабря 1916 г., в котором также сообщается, что „к отправлению по назначению возвращаемого при сём циркулярного письма редакции газеты „Русская воля“, адресованного в Христианию на имя М. Савинского со стороны Министерства Внутренних Дел препятствий не встречается“. Из каковой сугубо внутриведомственной, не представляющей явного интереса переписки становится очевидным, что в военное время генеральный штаб и правительственные учреждения не отказывали себе в удовольствии заниматься перлюстрацией документооборота между отдельными гражданами и организациями. Но главный, возникающий из приведённой переписки вопрос состоит в том, почему такое пристальное внимание было уделено этому конкретному письму от редакции „Русской воли“ М. Савинскому в Христианию. Ответ представляется очевидным: именно потому, что инициатором создания газеты „Русская воля“ был сам министр внутренних дел А. Д. Протопопов.

В другом, хранящемся в деле „О газете „Русская воля““ документе — донесении под грифом „Совершенно секретно“ на имя директора Департамента полиции МВД из Парижа № 1242 от 11 (24) декабря 1916 г. от заведующего заграничной агентурой Мельникова в числе прочего сказано: „В № 49 издающейся в Париже газете „Начало“, представленном Вашему Превосходительству при донесении за № 1188, помещена заметка о принятии бывшим членом Государственной думы Григорием Алексеевым Алексинским предложения Амфитеатрова участвовать в организованной господином министром Внутренних дел демократической газете „Русская воля““. Упоминаемым в донесении министром и был назначенный с 16 сентября 1916 г. управляющим (до этого дня пост главы МВД занимал А. А. Хвостов), а с 20 декабря 1916 г. и вплоть до Февральской революции 1917 г. полноценным главой ведомства бывший товарищ (заместитель) председателя Госдумы А. Д. Протопопов.

Это кажущееся рутинным донесение заведующего заграничной агентурой Мельникова, однако, примечательно тем, что с предложением о сотрудничестве в газете А. Д. Протопопова „Русская воля“ к экс-депутату Госдумы Г. А. Алексинскому обратился известный писатель и публицист А. В. Амфитеатров, получивший особенно широкую известность после того, как опубликовал в номере газеты „Россия“ от 13 января 1902 г. первую часть знаменитого фельетона „Господа Обмановы“, в образе которых вывел членов царской семьи: газету тогда закрыли, а самого Амфитеатрова сослали в Минусинск. Вернувшись в 1916 г. из длительной ссылки и эмиграции и вскоре очевидно обманувшийся, как и многие, в демократизме А. Д. Протопопова, А. В. Амфитеатров, однако, принялся поначалу энергично помогать министру в организации новой газеты. Ясно одно: министр А. Д. Протопопов рассчитывал на обретение благосклонного внимания общественности к своей газете именно за счёт привлечения к руководству человека с ореолом мученика, каким был ссыльный писатель А. В. Амфитеатров. Однако вскоре А. В. Амфитеатров — скорее всего неожиданно для А. Д. Протопопова — сформировал критический по отношению к самодержавию характер газеты „Русская воля“. Публикации газеты по мере приближения к Февральской революции приобретали откровенно антиправительственный характер.

Более того: в также помеченной грифом „Совершенно секретно“ записке Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в столице на имя директора Департамента полиции № 72 от 15 февраля 1917 г., то есть всего за две недели до Февральской революции, газета „Русская воля“ отнесена уже к „левой оппозиционной печати“: „При внимательном и систематическом просмотре органов повседневной левой и оппозиционной печати за последнее время особенно резко и характерно обращает на себя внимание то обстоятельство, что названные органы, помимо сугубо бдительно просматривающихся строгой цензурой деловых и ответственных „передовиц“, заполнены сплошь и рядом и другим, на первый взгляд как бы „второстепенным“ материалом, чуть ли не до последней строчки пропитанным обычной для левой прессы тенденциозностью, граничащей порой с направлением до нельзя крайним и даже просто „преступным“. Возьмем, например, „Русскую Волю“, воскресенье 22 января (№ 21). Есть в этой газете отдел „На местах“, который, казалось бы, представляет собой лишь обычные провинциальные корреспонденции. Однако же, вглядываясь в корреспонденции ближе, немедленно натыкаешься на… политический пасквиль. Г. Амфитеатров, руководитель „Русской Воли“, бывший эмигрант, только что отбывший 12 лет заграничной высылки за пасквиль по Высокому адресу (в закрытой тогда же газете „Россия“), и по возвращении пропускает в „Русской воле“ снова пасквили не менее гнусного свойства“ (далее в записке идёт речь о корреспонденции „Русской воли“ под заголовком „Обилие зверей“, в которой автор эзоповым языком выступает с критикой различных составляющих самодержавия).

По получении рассмотренных донесений министр А. Д. Протопопов предпринял запоздалые шаги, долженствовавшие, как предполагалось, обуздать антиправительственный тон оппозиционной печати и, в частности, тон и стиль затеянной на его же средства газеты „Русская воля“: он принял решение о высылке в Симбирскую губернию главы редакции „Русской воли“ писателя А. В. Амфитеатрова. Обстоятельства вынуждали министра принимать подобные меры (даже если предположить, что у А. Д. Протопопова как основателя „Русской воли“ и возникали сомнения): в силу своего положения и будучи подталкиваемым к принятию решений своими подчинёнными, он не мог не поступать „соответствующим“ образом, иначе как минимум мог сам оказаться в числе заподозренных в сочувствии противникам строя и, как максимум, потерять министерский пост.

Для самого Амфитеатрова, правда, последствия этой меры оказались не столь трагическими, как в 1902 г., хотя он и был вновь выслан, теперь уже в Иркутск, однако не успев достичь места ссылки, был освобождён Февральской революцией. По возвращении в Петроград писатель немедленно опубликовал в „Русской воле“ статью под заголовком „Невозвратное“, в которой среди прочего говорилось: „Лечу отдать всю свою энергию, все свои силы в распоряжение новой великой России“. Такую телеграмму я отправил три дня тому назад на имя М. В. Родзянко из Ярославля, в котором отбывал, больной, перерыв в невесёлом пути в Иркутск, куда соизволил было сослать меня г. Протопопов… Дальше Ярославля мне ехать не пришлось, потому что случилось именно как раз то, что… предсказывалось: прилетел революционный ураган и смял и смёл в реакции старого русского режима вся и всё, а чуть ли не прежде всего именно вот этого самого удивительного г. Протопопова»[38].

Тем не менее, несмотря на очевидные признаки оппозиционности этой газеты в отношении царского строя, большевики однозначно относили её к одиозным изданиям буржуазного толка. Так, в 1917 г., В. И. Ленин, полемизируя с публикациями плехановского «Единства», запальчиво восклицал: «Что это такое?! Чем это отличается от погромной агитации? от „Русской воли“?!». Таким образом само положение газеты «Русская воля» в ряду других периодических изданий того времени было уникальным: рецензенты её содержания справа — из среды лояльно настроенных по отношению к царскому режиму чиновников и агентов МВД относили газету к «левой оппозиционной печати», а критики с крайне левого фланга, в лице В. И. Ленина, считали «Русскую волю», наоборот, правой, называя её «одной из наиболее гнусных буржуазных газет». Именно поэтому типографию «Русской воли» большевики реквизировали в первую очередь в день переворота 25 октября: приказом Военно-революционного комитета № 1424 от 25 октября 1917 г. предписывалось: «1) Типографию „Русской воли“ реквизировать для нужд революции… 2) Бумага, находящаяся на складах, реквизируется… и вывозу со склада не подлежит. 3) Товарищам наборщикам, печатникам, стереотипёрщикам и остальным служащим предлагается продолжить работы и исполнять только работы, указанные комиссаром… 4) При сопротивлении отдельных лиц комиссары не останавливаются перед арестом последних»[39].

2.4. «Государь император изволил отбыть». Сумерки самодержавия

Несмотря ни на какие ухищрения правительства в деле формирования благоприятного мнения общественности авторитет самодержавия неуклонно падал по мере нараставшего спада в экономике, роста безработицы и дороговизны продуктов первой необходимости. Насколько велик был патриотический подъём в самом начале войны, насколько очевидно ожидавшиеся победы в ней олицетворялись с монархией, настолько же все поражения к концу 1916 г. ассоциировались с ней же. И лучшим индикатором этих изменений вновь послужили публикации в газетах, которые, несмотря даже и на свой подцензурный характер, довольно точно отражали то, что происходило в умах граждан Российской империи. Посмотрим, как это происходило.

Издание прогрессистской партии «Утро России» (финансировалось П. П. Рябушинским и другими промышленниками) в номере от 1 мая 1914 г. уделило внимание таким сообщениям, как издание манифеста императора Вильгельма «с выражением радости по поводу патриотического настроения в Эльзас-Лотарингии», запрос о русских войсках в Персии в палате общин и подробности убийства русского консула в Тунисе. При этом специальное внимание уделялось визиту в российские воды судна с чрезвычайным посольством Турции, которому был устроен приём на царской яхте «Штандарт»: «Приглашённых принимал флаг-капитан Его Императорского Величества генерал-адъютант Нилов. На завтраке же присутствовали штаб флаг-капитана, командир и офицеры Императорской яхты „Штандарт“, начальник дивизиона миноносцев и командиры русского стационера в Константинополе „Колхида“ и дежурного миноносца. За завтраком генерал-адъютант Нилов провозгласил тост за здоровье его величества султана. Чрезвычайный посол Талаат-бей поднял бокал за здоровье Его Величества Государя Императора… Днём чрезвычайное турецкое посольство делало визиты великим князьям и великим княгиням, проживающим на южном берегу Крыма». В то же время в информации «Германо-турецкие переговоры», опубликованной под рубрикой «На Балканах», сообщалось о том, что «в перенесённых в Константинополь и имеющих вскоре начаться переговорах между Германией и Турцией относительно ещё не разрешённых вопросов, касающихся Малой Азии, примут участие германский посол в Константинополе барон Вангенгейм и в качестве экспертов по техническим, железнодорожным и финансовым вопросам директора общества Анатолийской железной дороги Гюгенен и Гюнтер».

У неискушенного наблюдателя по прочтении подобных сообщений могло сложиться мнение о том, что в отношениях между Россией и Турцией не было никаких проблем — в то время, как, наоборот, разногласия во взаимоотношениях между Турцией и Германией наблюдались. Однако, как показал дальнейший ход истории, в действительности всё складывалось с точностью до наоборот: Турция оказалась союзницей Германии в Первой мировой войне и воевала против России, а демонстрация дружбы с обеих сторон в самый канун войны была предназначена скорее для успокоения общественности. И в значительной степени это удавалось, потому что в том же номере газеты «Утро России» в информации под заголовком «Наплыв русских рабочих» публиковалось перепечатанное из германской Local Anzeiger сообщение о том, что «в последние месяцы наблюдалось небывалое до сих пор предложение русских рабочих рук, не нашедших применения в сельском хозяйстве. Многие возвращаются на родину; однако большое число рабочих пытается устроиться на фабриках и заводах западной Германии».

Разумеется, «Утро России» уделяло внимание и развитию забастовочного движения в России, традиционно активизировавшемуся по мере приближения к дню солидарности пролетариата 1 мая. Однако таким сообщениям, как «Демонстрация рабочих в Петербурге» или «Крестьянские беспорядки», уделялось куда меньше внимания (и места на газетной полосе), нежели отчётам о передвижениях по стране и участии в различных мероприятиях Николая II. В заметке «Осмотр хуторских хозяйств» подробно сообщалось о том, как «Его Величество Государь Император изволил выехать из Ливадии по направлению к Симферополю и у выселок из деревни Саблы остановиться для ознакомления с условиями хуторского расселения в Таврической губернии. Встреченный губернатором, Государь Император изволил принять хлеб-соль от депутации хуторян и выслушать их приветствие, после чего подробно осмотрел два хутора, посетив их хозяев, и ознакомился с их хозяйствами, причём объяснения давали уполномоченный южного района Голубниченко и непременный член губернской землеустроительной комиссии Шлейфер. Пробыв на хуторах свыше часа, Его Величество изволил далее проследовать на Симферополь, куда прибыл около 11 часов утра, и при въезде в город был встречен депутациями от дворянства и земства… Обойдя их, а равно представителей войск и гражданских установлений, Государь Император изволил отбыть, приветствуемый войсками и учащимися учебных заведений, стоявших шпалерами, и народом».

Значительное внимание на полосах прогрессистского «Утра России» уделялось и подробным отчётам о заседаниях в Государственной думе (в начале мая 1914 г. Госдума обсуждала, в частности, смету Министерства внутренних дел, а также помощь пострадавшим от паводковых наводнений); непременными были и публикации о «настроениях» на отечественных и иностранных биржах.

Столь же значительное, как и в прогрессистском «Утре России», внимание заседаниям Госдумы уделялось и в кадетской «Речи», что объяснялось небезосновательными претензиями этой партии на ведущую роль в политическом процессе. Но из публикаций в «Речи» рассматриваемого периода становится очевидным и нараставшее напряжение между различными легальными политическими партиями и течениями, которое, в свою очередь, проявлялось на газетных полосах. Так, в «Речи» от 3 мая 1914 г. публикуется комментарий к окончательному приговору по судебной тяжбе между этой газетой и черносотенной «Земщиной»: «2 мая состоялось объявление в окончательной форме, т. е. мотивированного, приговора по известному делу о клевете, возбуждённому представителями газеты „Речь“ против редактора „Земщины“ С. К. Глинки-Янчевского, по поводу известной клеветы этого публициста на тему о финляндских деньгах». Оказалось, что приговор был целиком не в пользу «Речи», и дважды привлекая внимание читателей к тому, что клевета редактора «Земщины» остаётся фактом очевидным, газета настаивает на виновности ответчика — то есть на неправильно вынесенном приговоре.

Однако главное, что «роднит» относящиеся к периоду кануна войны публикации «Речи» и «Утра России» (не говоря уже о «Земщине»), — это подчеркнуто верноподданнический тон публикаций.

Значительно более информированной в сравнении в кадетской «Речью» и прогрессистским «Утром России» выглядит газета И. Д. Сытина «Русское слово», при формировании содержательного наполнения которой её редактор В. М. Дорошевич целенаправленно демонстрировал отстранённость издания от каких-либо политических пристрастий. В то время, в 1914 г., до начала войны, газета «Русское слово» характеризовалась и большими, нежели у других изданий, возможностями в смысле размеров газетной площади: «Русское слово» выходило на 12 полосах А2, «Речь» и «Утро России» — на 6–8 полосах. Это означало, что любое событие и явление в «Русском слове» освещалось куда более подробно. Так, скромно выглядевшие в «Утре России» сообщения о первомайских демонстрациях в Петербурге в «Русском слове» подавались с использованием впечатляющей статистики: «В Петербурге 1 мая бастовали 155 тыс. рабочих». Из публикаций других газет также не всегда можно было сложить впечатление о том, насколько в действительности была напряжённой и взрывоопасной международная обстановка. В «Русском слове», наоборот, именно проблемам международных отношений уделяется первостепенное внимание. Так, в одном из майских, 1914 г., номеров газета публиковала подборку материалов под общей рубрикой «Россия и Германия», в которой, среди прочего, сообщались подробности выступления министра иностранных дел Германии фон Ягова с выпадами в адрес российской печати (что вновь подтверждает, насколько важную роль в то время играла печатная пресса в формировании общественного мнения не только на национальной территории, но и за её пределами). «Несомненно, — сказал Ягов, — уже с давнего времени в части русской печати все более обострялось господствующее враждебное к Германии отношение… которое в различных областях привело почти к систематической кампании против нас. Поддерживавшие эту кампанию не должны удивляться, что в конце концов „как аукнулось, так и откликнулось“, но имперское правительство протестует против попыток возложить на него ответственность за некоторые из подобных ответных выступлений германской печати»[40].

На примере этого выступления фон Ягова становится особенно очевидным, насколько серьёзными были противоречия между Россией и Германией: фон Ягов выступал, собственно, на общественных слушаниях по поводу формирования сметы расходов германского МИДа, а перешёл в конце концов к обсуждению глобальных политических проблем, причём обсуждение это в целом было столь демократичным, что нашёлся и оратор с «левой» скамьи парламента, который «подверг резкой критике германскую и австро-венгерскую политику по отношению к России», заметив, что «социал-демократы — отнюдь не восторженные приверженцы тройственного союза. Австро-венгерские аграрии боятся больше сербской свиньи, чем сербского солдата. Из-за интересов скотобойни Австрия была готова превратить в человеческую бойню всю Европу. Социал-демократы относятся хладнокровно к вопросу о славянской опасности. До сих пор русский народ ещё не угрожал германскому».

Опубликованная в той же рубрике («Россия и Германия») заметка «Настроение рейхстага» добавляла новых немаловажных подробностей об обстановке на международной арене. Во-первых, настроение рейхстага было в то время в целом «нескрываемо враждебное России», кроме того, выпад фон Ягова в адрес русской печати был понят здесь «как предостережение по адресу русской дипломатии, которой придётся рассчитываться за печать. Ораторы, от правой до левой, критикуя бюджет, не упускают случая резко отозваться о русской печати и благодарят Ягова за его отповедь». При этом, делает небезосновательный вывод газета «Русское слово», публичный выпад германского министра в адрес русской печати — не более, чем «ловкий тактический ход. Иностранный бюджет принят почти без критики и без сокращений».

Однако материалы о деятельности царской семьи публиковались в то время в «Русском слове», как и в других изданиях, также с использованием подчёркнуто почтительной стилистики.

Такой верноподданнический тон изданий был в том числе вызван воздействием тех положений Устава о цензуре и печати 1890 г., в которых говорилось о непременном согласовании всех публикаций о царской семье с министерством двора для столичных изданий, а для газет, выходивших в провинции, — с местными органами власти. В некоторых публикациях это подтверждалось напрямую — через ссылку на согласование с соответствующим представителем власти. Так, «Утро России» в номере от 15 мая 1915 г. сообщало в заметке «Возвращение Государя Императора»: «Его Величество Государь Император 14 сего мая изволил возвратиться из действующей армии в Царское Село. Подписал министр Императорского Двора генерал-адъютант гр. Фредерикс». В одной же од рубрикой «Известия из России» в том же номере газеты «Утро России» сообщалось, что в Казани «торжественно совершена закладка часовни на могиле митрополита Ефрема, помазавшего на царство 302 года тому назад Михаила Фёдоровича, первого царя из Дома Романовых», а после закладки «многочисленным духовенством с 3 архиереями во главе совершено всенародное молебствие, при этом пел хор в 1000 человек» и т. д.

С началом войны газеты, разумеется, старательно отражали и ход боевых действий, анализируя стратегию и тактику как русских войск, так и их союзников и противников. Так, в мае 1915 г. газета «Речь» в рубрике «Печать» переопубликовывала большими кусками пояснения «Русского инвалида» по поводу перегруппировки боевых сил: «Обращаясь… к вопросу о причинах изменений, происшедших в Западной Галиции, официоз поясняет, что причиной потеснения нас на второстепенном участке нашего театра… явилось непротивление союзников германской инициативе свозить её войска со всех фронтов куда ей угодно»[41]. Здесь же «Речь» комментирует и публикацию в газете «Новое время», касавшуюся того, что немецкому принципу «бургфриде», то есть приложению всех усилий на сохранение внутреннего мира во время войны, противопоставлено российское единение. «Нигде общее единение не вылилось в более прекрасное, неподготовленное явление, чем у нас в России, — цитировала „Новое время“ газета „Речь“. — Оно потому было так естественно и радостно, потому свершилось так сказочно быстро, что инстинкты народные, повинуясь историческому навыку, толкнули новую Россию на испытанные пути, спасавшие древнюю Русь в годины смертных неисчислимых лихолетий». «К сожалению, старые немецкие приспешники, вроде „Земщины“ и „Прусского знамени“, всячески стали домогаться разрушения этого общего единения и теперь торжествуют, что их работа даром не пропадает!» — заключает (ошибочно, как показал дальнейший ход истории) «Речь»: настоящая угроза единению России исходила отнюдь не от черносотенных изданий.

Несмотря на более широкую информированность и отсутствие политической ангажированности, публикации «Русского слова» за 1915 г., особенно в части, касавшейся почтительного тона высказываний в адрес дома Романовых, не отличались особой оригинальностью от таковых в газетах «Утро России» и «Речь». Так, в мае 1915 г. «Русское слово» наряду с информацией об улучшении материального положения почтово-телеграфных служащих, оборудовании Союзом городов бань на передовой, отказе московского уездного воинского начальника в отсрочке от призыва занятых на производстве рабочих и служащих в приличествующем случаю тоне сообщало об избрании верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича почётным членом Академии наук.

Совершенно иным, и, конечно же, соответствующим тем изменениям в общественном сознании, которые происходили в русском обществе с течением войны, предстаёт перед читателем содержание тех же газет в канун революционных событий 1917 г. Так, автор обзора в «Утре России» от 11 декабря 1916 г., посвящённого запросу министра финансов на новое расширение эмиссионного права Госбанка, с сожалением сообщал: «Он [министр финансов. — А. А.-О.] предполагает выпустить ещё на три миллиарда бумажных денег… Становится холодно при мысли о том, чего требует от человечества эта война, и какое „движение ценностей“ она вызывает. Я говорю „движение“ потому, что не следует думать, что эти ценности исчезают куда-то бесследно. Исчезает только часть их, та, что расстреливается из пушек, та, что уходит с изнашиванием машин, орудий, одежды, превышающим обычное их изнашивание. Большая часть остаётся, лишь переходит из одних рук в другие, вызывая громадные социальные изменения».

Попутно в комментариях к миллиардным эмиссиям Госбанка «Утро России» обнаруживало такую осведомлённость о государственных военных тратах, которая могла происходить только от принадлежности газеты отечественному финансово-промышленному истеблишменту: «Всех тяжелее — если не считать Турции — будет нам, которым приходится выбрасывать за границу по заказам на снаряжение, т. е. как раз на то, что изнашивается и расстреливается, неслыханные количества… „единиц“ труда русских людей… Жутко думать об этой реке миллиардов, текущей в Новый Свет и в Японию, где идёт какое-то фантастическое обогащение и создаётся новый класс мультимиллионеров и даже миллиардеров, и где простой слух, что Россия может принять германское предложение мира, вызвал на бирже панику».

Далее «Утро России» переходило уже к прямым обличениям царского правительства и собственно самодержавного строя, когда указывало на причины, побудившие размещать миллиардные заказы за рубежом: «Всё это — расплата за гордое пренебрежение к отечественной промышленности и за многое другое… Следствием этого будет новое понижение курса рубля, курса международного и особенно „внутреннего“, и новое усиление дороговизны, так как заработок значительной части населения не может сразу поспеть за возросшей ценой продукта или вещи, т. е. реальной ценности». «В этом виновато не население России, — заключало „Утро России“, — экономические и моральные законы незыблемы даже во время войн. Чтобы это перестало быть так — нужно, чтобы изменилось что-то в системе государства, — чтобы ценности, которые оно даёт, стали действительными ценностями».

В ещё более обличительном тоне в адрес самодержавия были выдержаны публикации «Утра России», посвящённые убийству Григория Распутина в номере от 20 декабря 1916 г. В заметке «Прорубь» автор адресовал правительству совсем уже гневные строки: «Да ведь это же он, дух этот, дух эпохи, этот самый режим византийский лежит там на холодной груди Невы, столько уже унесшей тайн и крови, это он брошен там теми, кто это совершил, чтобы она унесла его с глаз долой. И пусть так и будет. Пусть он исчезнет».

Вместе с упомянутым «духом» совершенно исчезали по мере приближения к Февральской революции 1917 г. и какие-либо намёки на былую почтительность в адрес самодержавия (и представлявшего его интересы правительства) не только с газетных полос, но и из сознания народных масс и думского истеблишмента. Так, в обзоре печати от 18 декабря 1916 г. «Речь» опубликовала значительный отрывок из текста газеты «Биржевые ведомости», посвящённого прениям в Государственной думе, выдержанного в духе прямых обвинений в адрес режима: «Мало оказалось обкарнать общественные организации применением к ним 87-й статьи, отдававшей их под надзор администрации, — понадобилось прибегнуть к прямому запрету, и тем самым почти накануне роспуска Гос. Думы снова показать ей, каково истинное лицо системы, осуждённой в сознании всей страны. Оказательство этого „лица“ дало надлежащий эффект. Думские речи, при всём разнообразии их оттенков, отразили властное наступление общественности, предостерегающей против ослабления занятых Гос. Думой позиций, призывающей к спасению отечества, напоминающей, как это было сказано в одном постановлении, что все сроки истекают и близятся к концу даваемые отсрочки».

Газета «Русское слово», используя тот же, что и в «Речи», приём маскировки собственного мнения за цитатами из других изданий, в обзоре печати от 1 декабря 1916 г. сообщала: «„Московские ведомости“ открыто и не без гражданского мужества признают, что правые организации разбиты и что чёрная сотня в полном своём составе потерпела жесточайшее и бесславное поражение. Причину этой „гибели надежд“ газета совершенно справедливо видит в том, что правые организации „оподлели“… Из кого же, в самом деле, набирать теперь новую черную рать?.. Притом же сами „Московские ведомости“ не отрицают, что „авторитет правительства в глазах народа падает всё ниже и ниже“ и что „в данный момент враги нашего государственного строя стоят на самом пороге к достижению своих ближайших целей“».

Как покажет история, враги самодержавия в лице большевиков и других левых течений действительно уже «стояли на пороге» его свержения. И хотя Ленин, находясь за границей, не мог принимать в этом такого деятельного участия, как ему хотелось бы, однако на тот момент он в этом не слишком и нуждался: царизм сам, как и родственные ему режимы в Европе, в точном соответствии с ленинскими установками, рыл себе могилу в сознании масс.

Глава 3. Большой Февраль

Когда Ленин узнал о Февральской революции в Петрограде, он написал своей соратнице Александре Коллонтай из заграницы: «Сейчас получили вторые правительственные телеграммы о революции 1 (14). III в Питере. Неделя кровавых битв рабочих, и Милюков + Гучков + Керенский у власти!! По „старому“ европейскому шаблону… Ну что ж! Этот „первый этап первой (из порождаемых войной) революций“ не будет ни последним, ни только русским. Конечно, мы останемся против защиты отечества, против империалистической бойни, руководимой Шингарёвым + Керенским и Ко. / Все наши лозунги те же»[42]. Керенский в своих насыщенных субъективными оценками мемуарах сообщал также, что Ленин, среди прочего, отправил телеграмму партийцам (в транскрипции Керенского — «сообщникам») с инструкциями в Стокгольм следующего содержания: «Наша тактика: полное недоверие; никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата — единственная гарантия; немедленные выборы в Петроградскую думу; никакого сближения с другими партиями».

Между тем в своей характеристике того, что Февральская революция оказалась лишь первым этапом из порождённых войной революций в Европе и мире, Ленин вновь проявил поразительную способность к предвидению. А теперь — о том, как всё происходило на самом деле.

К концу 1916 г. высказывания периодической печати даже умеренного толка носили совсем уже категорический характер: таковы были настроения в обществе, и газеты их пунктуально отражали. Например, прогрессистское «Утро России» в редакционной статье «Последние минуты» открыто заявляло: «Именно во имя победы мы должны сказать громко: „С этим судорожно отмирающим режимом мы идём к смерти и гибели!“»[43]. Тем не менее среди свобод, достижения которых требовали в то время все партии оппозиционного правительству спектра, одной из главных была отмена политической цензуры для прессы. Суммируя отношение в обществе к проблеме свободы слова, многие современные исследователи периода отмечают, что по этому вопросу в то время находили общий язык между собой представители самых разных, порой противостоявших друг другу политических течений: «Печать взята в тиски. Цензура давно перестала быть военной и занимается охраной несуществующего престижа власти… — утверждал октябрист С. И. Шидловский. Правительственную политику удушения печати критиковал социалист А. Ф. Керенский о бессмысленной цензуре как об одном из факторов, составляющих „главный бич русской общественной жизни“, говорил В. М. Пуришкевич»[44]. Одновременно сама печать, как это видно по высказыванию в «Утро России», по мере приближения к февралю 1917 г. начала пользоваться всё большей свободой от цензурных ограничений «явочным порядком».

Но, конечно, проблем в обществе хватало и помимо цензуры. В обеих столицах, крупных центрах и в глубинке росло глухое недовольство населения ростом цен на предметы и продукты первой необходимости. Недовольство это естественным образом выплескивалось на тех, кто оказывал дорожавшие услуги и продавал дорожавшие продукты. В исследовании периода Т. А. Белогуровой, например, отмечается, что «в деле об анонимном заявлении крестьян Климовского завода Юхновского уезда смоленскому губернатору говорится „о поднятии местными торговцами цен на ржаной хлеб и предметы первой необходимости“. Из фельетона В. Федоровича „К мародёрам“ в „Голосе Москвы“ тоже можно сделать вывод, что недовольство растущими ценами обращалось прежде всего на торговцев. Автор сравнивал их с мародёрами, что соответствовало общественным настроениям»[45]. Составители одного из относящихся к тому периоду циркуляров Департамента полиции МВД отмечали, в частности, что повышение цен «особо тяжело отразилось на беднейших классах населения, недовольство коих уже стало проявляться в некоторых местностях в виде попыток к устройству уличных беспорядков и погромов торговых помещений купцов, подозреваемых в умышленном повышении цен»[46].

Ухудшившейся к 1917 г. экономической ситуацией и недовольством населения спешили воспользоваться в своих целях партии левого толка, такие, как большевики и партия социалистов-революционеров, в нелегальных листовках которых появились призывы бороться с дороговизной не при помощи «разгрома лавок и избиения лавочников», а организованным совместным протестом «против общей причины дороговизны — против войны». Однако ошибочным было бы поддерживать бытовавшее ещё в советские времена мнение, будто только партии левого толка, в большей степени большевистская, работали на революцию. В исследовании Ю. А. Жердевой, например, выявлено, что «единственная власть, которая могла бы удовлетворить кадетов, — это власть „революционная“, никак не связанная в массовом сознании с прежней государственной властью». Причём свою «революционность» кадеты оправдывали тем, что только революция могла спасти страну от национального поражения, поэтому главную её задачу видели в «спасении родины». Либеральная пресса, в частности кадетская, «усиливала и обостряла нервное напряжение общества» наряду с «продовольственной проблемой» и «крайней дороговизной». Действуя в ожидании «спасительной» революции и одновременно опасаясь её «разгула», либералы на страницах периодической печати создавали впечатление, что всё в России рушится, обречено на гибель, «преступно», «бездарно» и «продажно»[47], что, строго говоря, в значительной мере соответствовало действительности.

3.1. «Думская болтовня переступила границы терпения». И совершился переворот

Председатель Государственной думы М. В. Родзянко прямо указывал на то, что рост цен на основные продукты заставил «толпы выйти на улицы столицы с криками „Хлеба!“, в результате чего свершился „великий переворот“»[48]. Таким образом, начало февральским событиям в Петрограде положили уличные демонстрации. Но параллельно и одновременно с улицей назревали события и в стенах Государственной думы, в составе которой отсутствовало единство в отношении к происходящему: там зрели заговоры, бытовали ложь и провокации. Так, в письме к епископу Орловскому и Севскому Григорию в Орёл член Госдумы протоиерей Г. Зверев, в частности, сообщал: «Думская болтовня, партийная борьба, для вящей аргументации уснащающиеся бесцеремонной ложью, переступили границы моего терпения» (у Т. А. Белогуровой). Тем не менее одновременно с выплеснувшимся на улицы возмущением рабочих и солдат в конце февраля 1917 г. в стенах Государственной думы началась энергичная деятельность по образованию новых органов власти: причиной для состоявшегося наконец объединения интересов различных фракций послужил указ царя о прекращении занятий парламента до 1 апреля, то есть фактически о роспуске Госдумы. В итоге, под давлением двух мощных составляющих — улицы, где против самодержавия громко высказались рабочие и солдаты, а также объединившихся на всеобщей ненависти к царизму думцев, — участь старого режима была решена.

Совершенно иначе воспринимали ситуацию в России русские эмигранты за рубежом. При отсутствии систематической информации они пользовались слухами и сведениями из непроверенных источников, а потому вынуждены были подчас делать ошибочные выводы о происходящем на родине. «Стали понемногу приходить завсегдатаи „Ротонды“; нас поздравляли; спорили — удержится ли новый царь или будет республика (мы не знали, что французская цензура задерживала телеграммы и что в Петрограде никто больше не думает о Михаиле, а Совет рабочих депутатов обсуждает, как ему быть с Временным правительством), — вспоминал о том, как был воспринят Февраль 1917 г. в Париже, Илья Эренбург. — …Трудно было понять, что происходит в России. Самая солидная газета „Тан“ писала, что женщины взбунтовались из-за перебоев с доставкой продовольствия, что перебои объясняются снежными заносами, что Николай был связан с германофильскими кругами, а Михаил настроен в пользу союзников. Поскольку генерал Хабалов заявил, что в Петроград будут доставлены большие запасы муки, беспорядки можно считать оконченными».

Однако на самом деле события в Петрограде развивались практически молниеносно: за несколько коротких дней страна, оставив царизм навсегда позади, фактически перешла к устройству республики, в одночасье явив изумлённой Европе сразу два органа власти — Временное правительство и Совет.

Разумеется, первым делом потрясение такого масштаба отразилось на возможностях прессы. Наступил перерыв в обычном графике выпуска газет, тем более чувствительно воспринятый в обществе, что обычным для того времени был ежедневный — без выходных — выпуск изданий: несколько дней в конце февраля — начале марта 1917 г., в течение которых не выходили газеты, произвели эффект, равносильный тому, как если бы в XXI век на неделю отключились одновременно Интернет и телевидение. В этих условиях информационный вакуум немедленно заполняли самые невероятные слухи, а потребность в печатной прессе, в полюбившихся в определённых категориях населения газетах ощущалась особенно остро.

Отсутствие достоверной информации — худшее, что могло (и может) произойти в период активной фазы социального переворота, тем более такого эпохального масштаба, как Февральская революция 1917 г. в России. Как и почему произошёл этот перерыв в выпуске газет — единственного средства массовой информации в то время, если не считать Петроградского телеграфного агентства, сводки которого публиковалась среди прочего в этих газетах, — вот что важно понять.

О существовании документов — указов или распоряжений, на основании которых в конце февраля 1917 г. мог быть принудительно остановлен выпуск газет, до сих пор ничего не известно. Тем не менее оставшиеся от того времени многочисленные косвенные данные, прежде всего газетные публикации, позволяют выдвинуть ряд следующих версий. Так, если предположить, что перерыв произошёл по распоряжению старой власти, то нужно иметь в виду, что прерогативой принятия таких решений располагало прежде всего Министерство внутренних дел, в составе которого находилось Главное управление по делам печати, осуществлявшее цензурный надзор. Само министерство с осени 1916 г. возглавлял, напомним, А. Д. Протопопов, известный своими жёсткими мерами по отношению к критическим выступлениям даже и подцензурной печати. Однако наиболее вероятным представляется, что в письменном видетакие документы могли не выходить вообще, поскольку иначе об их существовании неминуемо сообщалось бы в прессе, возобновившей выпуск после Февральской революции.

Следующая версия о вероятности участия царских властей в нарушении графика выпуска газет касается проведённого у председателя последнего царского правительства Н. Д. Голицына 26 февраля совещания, на котором в связи событиями в Петрограде среди прочего было принято решение объявить город на осадном положении. Можно предположить, что наряду с введением комендантского часа осадное положение «автоматически» подразумевало перерыв в выпуске прессы.

Кроме того, в современных исследованиях периода отмечается возможность применения военными властями права приостановки выпуска газет, которым они пользовались по Положению о военной цензуре, введённому в действие указом царя от 20 июля 1914 г. Однако не менее вероятными, но наиболее действенными причинами наступления перерыва в выпуске периодической печати представляются следующие.

Во-первых, уличные выступления в Петрограде в третьей декаде февраля достигли такого масштаба, который делал невозможным осуществление любой предпринимательской деятельности, в том числе работу типографий. Демонстрации переросли в столкновения с полицией, началась стрельба, в результате чего, по многочисленным свидетельствам, была прервана работа транспорта (к концу февраля в Петрограде прекратили движение трамваи). Типографские рабочие принимали участие в выступлениях наряду с рабочими других предприятий, а в Москве, по некоторым данным, они прекращали работу в связи с отказом издателей публиковать в газетах информацию о событиях в Петрограде. При этом забастовочная активность типографских служащих в Российской империи вошла в традицию задолго до Февральской революции и даже до начала Первой мировой войны. Так, «Русское слово» в опубликованном в номере от 3 мая 1914 г. подробном отчёте о том, как рабочие в обеих столицах и в провинциальных городах отмечали Первомай, сообщало, что только в Москве 1 мая «бастовали 25 типографий. Газеты, за исключением „Московских ведомостей“, вчера не вышли… вследствие забастовки в Петербурге не вышли почти все газеты», в Армавире «вчера бастовали рабочие всех типографий. Вследствие забастовки наборщиков газета „Отклики Кавказа“ сегодня не вышла», в Екатеринодаре «„Кубанский курьер“ не вышел вследствие забастовки наборщиков», в Киеве «вечерние газеты не вышли… сегодня вышли лишь „Киевлянин“, „Киев“ и „Двуглавый орёл“» и т. д.

Но к трудностям февраля 1917 г. прибавлялось ещё и то, что в типографии скорее всего нельзя было доставить бумагу и другие материалы, прерывалась подача электричества: именно на такого рода причины указывает, в частности, публикация газеты «Русское слово» от 3 марта: «Вследствие технических затруднений, испытываемых типографией „Русского слова“ в настоящие дни, мы лишены возможности напечатать в номере сообщения наших корреспондентов о событиях в Ярославле, Костроме, Харькове, Нижнем Новгороде, Царицыне и др.». Те же причины упоминаются и в резолюции состоявшегося 2 марта заседания Всероссийского общества редакторов: «Выслушав доклад представителей совета общества об исполнении возложенного собранием 1 марта поручения обратиться к исполнительному комитету Государственной Думы для принятия мер к обеспечению немедленного нормального выхода ежедневных газет, общее собрание вновь отмечает настоятельную для государственных интересов необходимость появления ежедневных газет и, позаботившись со своей стороны о преодолении возникших технических препятствий, поручает совету принять все меры к осуществлению немедленного выхода газет» (опубликовано в «Русском слове» 4 марта 1917 г.).

Во-вторых, издатели добровольно прекращали выпуск газет из опасений, что власти могут закрыть газеты, если они будут публиковать сообщения о событиях в Госдуме и на улицах. Эту версию также подтверждает информационное сообщение под заголовком «Печать», опубликованное в номере газеты «Русское слово» от 7 марта: «Когда народ ищет дорогу к свободе, нельзя оставлять его в темноте. Но что было, то прошло, и ошибка в фальшь не ставится. Зато теперь голоса свободной печати звучат как гимн воскресшей России…». Очевидно, что под «ошибкой» газета подразумевала добровольные действия издателей по прекращению выпуска газет. Между тем из приведённого сообщения в «Русском слове» становится известным и то, насколько серьёзными оказались последствия нарушения графика выпуска газет: «Наконец получились и петроградские газеты. Целых семь дней длилось это вынужденное молчание, и семь дней столица питалась только слухами и наскоро составленными листками информационного характера. Насколько это было вредно для дела революции — ясно само собой. Когда созидается новая жизнь, нельзя тушить фонари».

Версию добровольного прекращения выпуска газет подтверждает и дальнейший ход событий: в первых числах марта 1917 г. редакции многих газет обращались за разрешениями на продолжение выпуска к одному из новых центров власти — Совету рабочих и солдатских депутатов (содержание и обстоятельства появления этих документов обсуждаются далее). И из самого факта обращений логически следует, что до того издания вынужденно этот выпуск прекращали. При этом некоторые крупные газеты, такие, как «Русское слово», возобновили выпуск ранее, нежели были получены разрешения от новых властей; вероятно также, что «Русское слово» вообще не сочло нужным обращаться за разрешением — тем более что все источники любого государственного нормотворчества находились в Петрограде, а штаб-квартира этой и многих других влиятельных газет — в Москве.

Думается, что помимо опасений закрытия, которые небезосновательно испытывали издатели, на прекращение выпуска газет повлиял почти весь комплекс перечисленных факторов, и теперь представляется небесполезным установить действительные параметры этого перерыва. Как следует из приведённой выше публикации «Русского слова» — на семь дней. В номере же газеты «Биржевые ведомости» от 5 марта сообщение под заголовком «Аукцион московских газет» начинается со слов: «3 марта днём на улицах Петрограда после трёхдневного перерыва появились в продаже московские газеты». Итак, семь дней, по версии газеты «Русское слово», и три дня — по версии газеты «Биржевые ведомости».

На самом же деле по формальному признаку нарушения графика выпуска газет — такого, когда в один и тот же день не вышло бы ни одной газеты, — не наступало: в дни, когда прерывали выпуск одни газеты, его возобновляли другие издания или выходили в свет новые газеты, созданные непосредственно в ходе революционных событий, и фактически ни в один из дней конца февраля — начала марта 1917 г. общественность не оставалась без газет. Например, последний февральский номер петроградской газеты «Биржевые ведомости» вышел в свет 28 февраля. В тот же день, 28 февраля, появился первый номер «Известий Петроградского совета рабочих депутатов». А непосредственно накануне, 27 февраля, когда в Москве вышли последние февральские номера «Русского инвалида» и «Русского слова», а в Петрограде — «Русских ведомостей», в Петрограде же был издан первый номер «Известий революционной недели», предпринятых Комитетом петроградских журналистов и выпускавшихся до 5 марта, когда большинство газет уже полностью возобновили издание; походая газета — «Известия московской печати» вышла 1 марта в Москве. Одно из самых популярных изданий того времени — московское «Русское слово» не выходило всего два дня, 28 февраля и 1 марта, уже 2 марта газета вновь начала выпуск; «Русские ведомости» в Петрограде также остановились всего на два дня, 28 февраля и 1 марта, возобновившись 2 марта. Незначительными оказались перерывы в выходе в свет других популярных изданий, и лишь некоторые газеты не радовали читателей относительно долго — до семи дней.

Кроме того, до сих пор было принято считать, что подцензурная печать не могла сообщать о том, что происходило на улицах Петрограда и в стенах Госдумы в период активной фазы Февральской революции, — и оттого что многие газеты прервали выпуск, и потому что издатели продолживших выпуск газет не публиковали информацию из опасений их закрытия. Это верно также лишь отчасти. Так, последний февральский выпуск «Русского слова», вышедший без порядкового номера с подзаголовком «Бюллетень 27 февраля», подробно рассказывал о межфракционных переговорах в Государственной думе. В тот же день, 27 февраля, вышло и «Экстренное приложение к № 47» (таков подзаголовок названия) газеты «Русские ведомости», хотя и не сообщавшее о переговорах в Госдуме, но обнародовавшее подробности происходившего с печатной прессой в те напряженные дни: в сообщении под заголовком «Петроградские газеты» говорилось: «Сегодня в Петрограде вышли только газеты „Свет“, „Земщина“, „Петроградские ведомости“, „Торгово-промышленная газета“ и „Правительственный вестник“. Завтра газеты „День“, „Речь“, „Новое время“, „Биржевые ведомости“ и „Русская воля“ не выйдут».

Тем не менее кажущиеся незначительными для обычного времени перерывы в выпуске популярных газет в период социальных перемен, подобных Февральской революции, становились настоящим потрясением. Новые, самоотверженно предпринимавшиеся журналистами издания в обеих столицах также не могли компенсировать нехватку привычных газет, их отсутствие на прилавках было слишком заметным и вызывало тревогу. Не могли заполнить информационный вакуум и такие издания, как «Русский инвалид» (даже если они и выходили бесперебойно): первые страницы этой газеты отводились в то время под публикацию списков «высочайше награждённых воинов», на других располагались не отличавшиеся актуальностью сообщения об аудиенциях председательнице Общества попечительства об увечных воинах (и т. п.) — и ни слова о событиях в Петрограде, уже достигших своего апогея.

Всё это в качестве следствия породило ажиотаж, подробно описанный в одной из публикаций «Русского слова» от 4 марта: «Сегодня в Петроград после долгого промежутка времени прибыли московские газеты с подробным изложением всех петроградских событий. Едва только поезд остановился, как к багажному вагону, в котором следовали газеты, бросилась толпа артельщиков. Началось форменное сражение, которое затем перенеслось к киоскам и магазинам. В течение нескольких минут московских газет не стало. Перед магазином т-ва И. Д. Сытина на Невском стояла огромная толпа народа. Когда приказчик заявил, что все номера „Русского слова“ проданы, начались протесты, и толпа только после того, как сама удостоверилась, что ни одного номера газеты не осталось, стала расходиться. Затем в течение целого дня московские газеты котировались, как биржевые бумаги: за номер платили 100 и даже 1000 рублей. У некоторых пунктов, где производился сбор в пользу революционных нужд, начался своеобразный аукцион. Сначала продавались стихи на смерть Распутина, затем обгоревшие бумаги из охранного отделения и другие реликвии реакции. У кафе „Пекарь“ аукцион достиг грандиозных размеров. Один из номеров „Русского слова“ был продан за 10 000 рублей, пожертвованных в пользу революции директором товарищества „Жест“ Левенсоном. В течение целого дня в петроградское отделение газеты „Русское слово“ обращался ряд учреждений с просьбами продать им номера газет, предлагая какие угодно деньги. Вообще следует отметить колоссальный спрос, который проявляет сейчас столица на произведения печати. Известия, выпускаемые комитетом петроградских журналистов, печатаются в количестве 2 миллионов экземпляров и в течение нескольких часов расходятся» (заметка под заголовком «Колоссальный спрос на газеты»).

По-разному складывалась политическая ситуация в российской провинции. Но и здесь индикатором изменений служили взаимоотношения местных властей с печатью. В одних городах верные самодержавию администрации насильно прекращали выпуск печати, о чём сообщалось, в частности, в публикации «Русского слова» от 3 марта: «В некоторых городах уже состоялось присоединение к новому правительству. Арестованы губернаторы, полиция. В других губернаторы и жандармские власти всё ещё запрещают печатание агентских телеграмм и конфискуют газеты». А в некоторых городах, наоборот, газеты беспрепятственно выходили. Например, в Одессе местная газета «Русская речь» не прекращала выхода в разгар революционных событий в Петрограде (в подшивке издания сохраняются номера от 28 февраля и от 1 марта 1917 г.). Однако из-за прекращения пересылки телеграмм Петроградского телеграфного агентства газета впервые смогла сообщить о событиях в Петрограде лишь в номере от 4 марта.

Примечательной была атмосфера, сопровождавшая возобновление выпуска старых изданий и появление новых газет: это была атмосфера возрождения полноценной общественной жизни, свободы слова, атмосфера всеобщего единения и высоких надежд. Так, 4 марта газета «Русское слово» опубликовала следующее характерное обращение Совета редакторов к читателям: «Злостное пренебрежение старого режима к священным интересам родины привело к полному его крушению… Управление старого режима сопровождалось нарушением нормального порядка, расстройством всей жизни, которое вызывает тревогу, и возникновением самых чудовищных слухов… Стойко и организованно сплотимся вокруг Государственной Думы и дружно поведём настрадавшуюся родину на светлый путь мирного развития».

Реальное существование упомянутых в обращении «чудовищных слухов», служивших в том числе причинами трагических инцидентов, наглядно подтверждается соседствующей публикацией «Русского слова»: «Среди населения Петрограда циркулирует слух, будто со Спасо-Преображенского лейб-гвардии собора сняты пулемёты, которыми якобы 3 марта обстреливались войска, собравшиеся на площади для выслушивания речей членов Государственной Думы Родичева и Назарова. Этот вздорный и совершенно ложный слух злонамеренно распространяется до сих пор, вследствие чего собор неоднократно подвергался обстрелу. Желая положить предел этому печальному явлению, я, как член Государственной Думы и служащий при названном соборе, свидетельствую, что слух не имеет никаких оснований. Никаких пулемётов со Спасо-Преображенского собора никто не снимал, и таковых никогда там не было… Член Государственной Думы протоиерей Адриановский».

В первые мартовские дни 1917 г. произошло не только восстановление нарушенного графика выпуска ранее издававшихся газет, но и состоялся всплеск инициатив по выпуску новых изданий, в первую очередь партийных, что, очевидно, стало прямым следствием многолетних ограничений, налагавшихся на прессу старым режимом. Газета «Русское слово» в номере от 5 марта опубликовала целый ряд сообщений о таких инициативах и, в том числе, сообщение о возобновлении легального выпуска «Правды», каковому факту в то время никто, конечно, особенного значения не придавал (а зря): «„Народная армия“. Собрание офицерских депутатов в зале армии и флота постановило издавать газету „Народная армия“ с целью ознакомить войска с настроениями и задачами революционного офицерства. / „Солдатское слово“. Сегодня вышел первый номер газеты „Солдатское слово“. Газета издаётся по распоряжению военной комиссии Государственной думы и печатается в типографии главного штаба. Сегодня же „Солдатское слово“ в количестве 100 000 экземпляров отправлено на фронт. / „Газета с.-д.“. Сегодня выходит первый номер социал-демократической газеты „Правда“, издаваемой центральным комитетом партии. / „Вестник Временного Правительства“. Завтра вместо „Правительственного вестника“, выходившего при старом режиме, выйдет „Вестник Временного Правительства“». Кроме того, 7 (20) марта вышла новая меньшевистская «Рабочая газета», 15 (28) марта — будущий орган ЦК Партии социалистов-революционеров «Дело Народа» и другие.

Всего «к февралю 1917 г. только в Петрограде выпускалось свыше 150 газет и более 400 журналов» (по Ю. А. Жердевой), эти данные вполне соотносятся с данными других исследований периода, по которым «с 27 февраля по 25 декабря в Петрограде выходила 161 газета» (у Д. В. Малышева). Отмечается также, что до 1917 г. «количество общественно-политических изданий было значительно меньше, чем развлекательных или профессионально ориентированных. А в период с февраля по октябрь 1917 г. эти показатели возросли в значительной степени за счёт именно политических изданий. Политическая литература стала пользоваться колоссальным общественным спросом, …большую долю в числе вновь появившихся общественно-политических печатных органов составляла собственно партийная печать. Последний факт особенно примечателен ввиду того, что до февраля 1917 г. среди легальных общественно-политических газет и в столицах, и в провинции преобладала „внепартийная“ пресса, хотя и оппонировавшая власти, но зачастую отстаивавшая платформу, входившую в программу нескольких партий» (вновь у Ю. А. Жердевой). Кроме того, «в Петрограде в 1917 г. действовало свыше 300 типографий и типолитографий… Практически все крупнейшие российские политические партии образовали в Петрограде свои издательства».

Дотошно перечисляемые здесь подробности происходившего с прессой лишь на первый взгляд могут показаться «техническими»: именно происходившее с прессой в те дни в наибольшей степени характеризовало уровень общественного самосознания, уровень готовности общества к реальной смене политических декораций. И масштабный всплеск издательских инициатив стал свидетельством проявления и принципиально нового уровня общественной жизни, и столь же нового, свободного качества прессы России — прессы, выходившей уже в условиях основных демократических свобод, включая свободу слова. Главными признаками этого качества российской печати стали возможность свободного высказывания мнений по вопросам формирования новой власти, по вопросам войны — вплоть до отрицания необходимости её дальнейшего ведения, возможности проповедования различных взглядов на вопросы собственности, открытой полемики с политическими противниками, обсуждения порядков армейского подчинения и формирования задач для вновь создаваемых органов правопорядка внутри страны и многого другого, обсуждение чего ранее находилось под строжайшим запретом.

В современных исследованиях периода отмечается, что в 1917 г. понятия свободы политической деятельности прямо отождествлялись со свободой печатного слова: «В целом большинство политических, партийных газет в Петрограде в 1917 г. оказывались не столько органом издающей их партии, не только трибуной для пропаганды и агитации, сколько своего рода олицетворением той или иной партии… название газеты замещало название издающей её партии… Складывалось впечатление, что политическая борьба шла не между партиями, а между соперничающими друг с другом газетами»[49].

Таким образом, новое, свободное качество российской печати в 1917 г. в полной мере соответствовало новой же, свободной политической структуре российского общества, когда реальная многопартийность обеспечивала представительство интересов различных социальных слоёв населения — от малочисленного слоя крупной буржуазии до широких пролетарских и крестьянских слоёв — в отличие от периода до Февральской революции, когда политическая конкуренция происходила на узком поле проправительственных партий и их печатных органов, и в отличие от периода, последовавшего сразу за Октябрьским переворотом.

Характерно, однако, что свободная борьба политических идей изначально велась путём противопоставления интересов одних социальных слоёв интересам других. Причём идея этого противопоставления принадлежала отнюдь не большевикам, как это было принято думать ранее, или во всяком случае не им одним. Большевики видели необходимость обеспечения всех преимуществ для широких слоёв малообеспеченных граждан, пролетариев и крестьян в ущерб интересам зажиточных слоёв как в городе, так и в деревне. Симметричную идею — в отношении необходимости обеспечения интересов «высших», зажиточных слоев в ущерб «тёмной массе» (то есть пролетариев и крестьян) исповедовали политики и публицисты либерально-консервативного направления. Так, С. Л. Франк в своих публикациях в журнале «Русская свобода», редактировавшемся учёным, известным политическим деятелем кадетской ориентации П. Б. Струве, устанавливал настоящий водораздел «между сторонниками права, свободы и достоинства личности, культуры, мирного политического развития, основанного на взаимном уважении, чувстве ответственности перед родиной, как великим целым, с одной стороны, и сторонниками насилия, произвола, разнуздания классового эгоизма, захвата власти чернью, презрения к культуре, равнодушия к общенациональному благу, — с другой». Таким образом, «пониманию демократии как господства низших противопоставлялся не принцип равенства, а общество, основанное на господстве высших»[50].

Кроме того, философ Н. А. Бердяев в своём обличении радикальных социалистов в той же «Русской свободе» «обвинял их в „буржуазности“, имея в виду кроме борьбы за материальные блага, также „пошлость“ и „хамство“, которые вносятся в общественную и культурную жизнь массами. / Социалистическая пресса, в свою очередь, постоянно обличала „буржуазное“ корыстолюбие и стяжание. Демократический идеал социалистов тоже строился на альтруизме. Например, в „Новой жизни“ в библиографическом отделе одна из брошюр называлась „вредной“ на том основании, что в ней описание демократии содержало „мещанский призыв к обогащению, к труду, порядку“». Таким образом, «социалистическая пресса обвиняла в „корыстном“ преследовании своих интересов „буржуазию“. Либеральная пресса обвиняла в „корыстном“ следовании своим интересам рабочих»[51].

Однако при использовании термина «партийная печать» необходимо учитывать значительную долю его условности. Газет с чётко выраженной партийной ориентацией — таких, как кадетская «Речь» или большевистская «Правда», в количественном отношении было меньше, нежели изданий, лишь в общих чертах ориентированных на ту или иную политическую платформу.

Более того: сам термин «буржуазно-демократическая революция», употребляющийся по сей день в отношении событий Февраля 1917 г., также требует пересмотра: современные исследователи отмечают «неприязнь, с которой русская либеральная пресса относилась к заявлениям социалистов о том, что Февральская революция есть революция „буржуазная“, а значит, и к власти после неё должна прийти „буржуазия“, то есть в общепринятом понимании — либералы. В частности, Н. А. Бердяев, С. Л. Франк отмечали, что политическая революция в России вовсе не означает торжества „старого буржуазного либерализма, который давно уже идейно разложился“. / Оппонируя социалистам, и бывшие „веховцы“, и кадеты настаивали на „всенародности“ и „надклассовости“ Февральской революции. Кн. Е. Н. Трубецкой на страницах „Речи“ в начале марта 1917 г. отмечал, что свершившаяся в России революция — „единственная в своем роде“, она — „национальная“, „народно-русская“, „всенародная“, и потому „никто не имеет на неё исключительные права“»[52].

3.2. «Дело об изнасиловании малолетней русской Свободы». Революция и политический нигилизм

Свобода — вот что было главным, определяющим в умонастроениях всего русского общества сразу после Февральской революции. Образовались новые органы власти, возвращались к легальной деятельности запрещённые политические организации — как физически возвращались из эмиграции и ссылки их духовные вожди. Ещё не проявились политические противоречия и разногласия, ещё встречались, приветствуя улыбками друг друга, представители рабочих окраин и зажиточных слоёв. Не вернулся ещё в Петроград Ленин, немедленно призвавший массы к новой войне — гражданской. Но помимо всеобъемлющего чувства свободы было и ещё нечто, объединявшее в те радостные дни всех, кто понял и принял достижения революции, — чувство ненависти к ушедшему строю. Удивительно, но даже всеобщая радость по поводу освобождения не привнесла в общественные умонастроения желания простить — даже тех, кто исполнял волю старого режима вынужденно, по долгу службы, внутренне противясь такой необходимости. Вместе со свободой в обществе зародилась подозрительность, готовность к отражению несуществующих атак со стороны апологетов старого строя. Но, как покажет история, в обеих столицах в марте 1917 г. мало кому приходила в голову мысль о возможности и необходимости возврата режима самодержавия.

Ещё одно эмоционально отрицательное явление сопутствовало формированию гражданского общества в новых условиях — политический нигилизм, проявлявшийся, как и всё остальное, наиболее отчётливо именно на страницах газет. Этому способствовали и противоречия между зародившимися в горниле Февральской революции двумя новыми центрами власти — Петроградским советом и Временным правительством. Двоевластие провоцировало конфликт интересов не только в вопросах печати, но подготавливало почву для падения авторитета государственной власти в целом, давало поводы для критики в печати, провоцируя этот самый политический нигилизм.

Одним из ярких примеров тому стал выпуск сатирической газеты «Известия Совета безработных царей». Несмотря на то, что дата выхода издания отсутствует, из сообщения в рубрике «Последние известия» становится очевидным, что газета вышла уже после того, как 5 июля 1917 г. «Живое слово» опубликовало обвинения большевиков в шпионаже в пользу Германии (подробнее об этом — далее): «Дело об изнасиловании малолетней русской Свободы стаей анархистов и германских шпионов и провокаторов к слушанию ещё не назначено. / А пора бы! / Учреждается о-во страхования домов от налётов некоторых анархистов и их товарищей». Здесь же, в рубрике «Телеграммы» среди прочего сообщалось: «Васильевский остров. У нас граждане не только „отделяются“ от России, но от Петрограда, образовав самостоятельную республику. / Президентом выбран гимназист приготовительного класса Шурка Закорючка, бывший милицейский… / Выборгская сторона. Отделились от Европы, Азии, Африки, Америки и Австралии. Объявляем войну Луне. Пьём политуру. Да здравствует и т. д. / Охта. Решили не признавать Временного правительства, совет рабочих депутатов, милиции, буржуазии и проч. Да здравствует нигилизм и… Долой капитализм. / Пришлите партию денатурата — наш весь вышел… / Закаталы. Наш город вполне интеллигентный, ибо царское правительство часто сюда „закатывало“ порядочных людей».

В другой заметке — «О беспартийных» неизвестный автор «Известий Совета безработных царей» в ироничной манере описывает взгляды тех граждан, которые выступали за формирование беспартийного общества и существование страны без государства: «Попробуйте поговорить с беспартийным интеллигентом, и он вас с первых же слов собьёт с толку. / Он немедленно сошлётся на Кропоткина, докажет вам, что развитому человеку государственность не нужна, как птице не нужен комиссариат… / „Моя партия — это моё собственное я, — говорит беспартийный. — Я люблю свою свободу, а государство — провались оно хоть сейчас сквозь землю, я и глазом не моргну“… / Вот почему в скорбные дни так весело и шумно бывает в ресторанах и увеселительных заведениях. / Там беспартийные празднуют победу разума. Они не чувствуют на себе тяжести партийных оков. / А вино и женщины — горе легко переносимое».

Главной же темой для обсуждения не только на газетных полосах, но на улицах и в домах продолжала оставаться война. При этом даже если после Июльского выступления в большинстве газет яростно обсуждалось обвинение большевиков в сотрудничестве с германским генштабом, или газетные полосы оказывались заполненными подробностями корниловского мятежа, то обсуждение и этих тем происходило на фоне главного вопроса — о продолжении участия России в войне, поскольку большевики, в отличие от огромного большинства других партий широкого политического спектра того времени, сделали этот вопрос наиболее актуальным. Но не сразу: вернувшийся из туруханской ссылки Иосиф Сталин в марте опубликовал в «Правде» свои размышления о войне, которые прямо противоречили политике Ленина, отстаивавшейся им с начала века: Сталин заявил, что считает «не пригодным» «голый лозунг „Долой войну!“». Ленин, конечно же, по возвращении тут же скорректировал курс «Правды» в сторону позиции «циммервальдской левой», заключавшейся в том, чтобы превратить войну империалистическую в войну гражданскую.

Между тем не только большевики считали необходимым прекращение войны: меньшевики так же, хотя и в других формулировках, в том числе в формулировке «мир без аннексий и контрибуций», принятой по предложению Троцкого в Циммервальде в 1915 г., настаивали на том, что не может быть никаких «благородных» целей «защиты отечества» в процессе умерщвления народами друг друга. Однако Ленин в написанной через год после Октябрьского переворота брошюре «Пролетарская революция и ренегат Каутский» в критике своего бывшего товарища поясняет разницу между позициями двух некогда союзнических крыльев социал-демократии в отношении войны: «Интернационализм Каутского и меньшевиков состоит вот в чём: от империалистского буржуазного правительства требовать реформ, но продолжать его поддерживать, продолжать поддерживать ведомую этим правительством войну, пока все воюющие не приняли лозунга: без аннексий и контрибуций. Такой взгляд выражали неоднократно и Турати, и каутскианцы (Гаазе и др.), и Лонге с Ко, заявлявшие, что мы-де за „защиту отечества“ [курсив Ленина. — А. А.-О.]. / Теоретически, это — полное неумение отделиться от социал-шовинистов и полная путаница в вопросе о защите отечества. Политически, это — подмена интернационализма мещанским национализмом и переход на сторону реформизма, отречение от революции. / Признание „защиты отечества“ есть оправдание, с точки зрения пролетариата, данной войны, признание её законности. А так как война остаётся империалистской (и при монархии, и при республике) — независимо от того, где стоят неприятельские войска в данный момент, в моей или чужой стране, — то признание защиты отечества есть на деле поддержка империалистской, грабительской буржуазии, измена социализму»[53] (курсив Ленина). И в этом случае, даже и оставив на совести Ленина болезненно отрицательное отношение к буржуазии, нельзя не отметить его очевидной правоты в неприятии каких бы то ни было «национальных» интересов в войне в целом.

3.3. Политическое меню: либерализация от Временного правительства и «революционная цензура» от Петроградского совета

Политическая конкуренция за властное поле между Временным правительством и Петроградским советом по мере развития ситуации в революционном Петрограде усиливалась. Небезынтересной в связи с этим представляется характеристика периода между отречением Николая II и захватом власти большевиками, данная в воспоминаниях П. Н. Милюкова[54]: «„Общий ритм событий русской революции“ этот лидер партии конституционных демократов предлагал разделить на четыре периода: 1) Первое революционное правительство (2 марта — 2 мая). 2) Первое правительство коалиционного состава (2 мая — 2 июля). 3) Первый кризис власти и вторая коалиция (3 июля — 28 августа). 4) Второй кризис власти и третья коалиция (28 августа — 25 октября). Таково деление по внешнему признаку последовательно меняющихся кабинетов. Но есть в нём и внутренний признак — постоянно прогрессирующего распада власти. Дума сдала революции идею монархии. Кабинет князя Г. Е. Львова сдал позицию буржуазной революции, подчинившись требованиям и формулам социалистических партий. Третье противоречие развернулось при следующем кабинете, первом коалиционном [курсив Милюкова. — А. А.-О.]. Выпущенный „буржуазией“ из рук принцип буржуазной революции приняли под свою защиту умеренные социалисты. Как и можно было ожидать, эта двусмысленная позиция погубила их во мнении рабочего класса и чрезвычайно усилила левый фланг русского социализма „большевизм“. Второму коалиционному кабинету пришлось стать перед фактом бессилия социалистического центра лицом к лицу с двумя боровшимися флангами: буржуазной диктатурой, стремившейся спасти что можно для достижения внешней победы и для сохранения внутреннего мира, и социалистической утопией, увлекавшей массы чисто демагогическими лозунгами. Двусмысленное положение, занятое Керенским в борьбе между этими двумя флангами, между Корниловым и Лениным, лишило его союзников и выдало его противникам… Исходом агонии явилась победа большевиков».

Надо заметить при этом, что в отмечаемых Милюковым «распаде власти» и последующей «агонии» он сам сыграл отнюдь не последнюю роль. Сначала, будучи в должности министра иностранных дел во Временном правительстве, он в апреле 1917 г. опубликовал ноту с подтверждением военных обязательств России перед союзниками, чем спровоцировал волнения в Петербурге, предоставив дополнительные «козыри» большевикам для обвинений правительства в предательстве интересов рабочих. Тут же естественным образом возник вопрос о необходимости — в целях сохранения согласия в обществе — введения в правительство социалистов, то есть создания коалиции, в которой Милюкову был предложен пост куда меньшей значимости — министра образования. И тогда Милюков сделал второй крупный шаг к отмеченному им же самим «распаду власти», когда отказался от этого поста. С его стороны это было несомненной «позой»: лидер влиятельной партии, он как бы демонстрировал выдержку перед своими политическими оппонентами в ожидании скорого созыва Учредительного собрания, в котором рассчитывал набрать внушительное для участия в политическом процессе количество голосов. И расчёт его безусловно оправдался бы, особенно с учётом удобства для критики действий правительства в положении «извне» (таким образом критиковать всегда проще и удобнее), если бы Учредительное собрание удалось созвать до момента прихода к власти большевиков. Пока же в Петрограде разворачивались события, связанные напрямую с установившимся двоевластием. Причём наиболее ярко, в который уже раз в политической истории России, проявляясь на отношениях властей с печатью. Так, если Временное правительство последовательно, вплоть до июльских событий, занималось либерализацией выпуска периодических изданий, то Петроградский совет в противовес этому всеми способами насаждал, наоборот, новые, «революционные» формы цензуры.

К вопросам регулирования печати Временное правительство обращалось около 30 раз в течение примерно 200 состоявшихся в период с марта по октябрь 1917 г. заседаний. Временное правительство отдавало себе отчёт в той роли печатной прессы, которую она играла в процессе формирования общественных настроений и демократии в целом, и с первых дней своего существования предпринимало активные усилия, направленные на обеспечение её свободного функционирования. Для этого, в свою очередь, требовалось обеспечить полноценное снабжение провинциальных изданий информацией из центра. Поэтому на первых же своих заседаниях Временное правительство озаботилось вопросом смены руководства ПТА. Газета «Московские ведомости» 3 марта 1917 г. сообщила об этом следующим образом: «Петроград. 1. III. Сегодня комиссары Исполнительного комитета Государственной думы, члены Государственной думы Гронский и Салазкин, в сопровождении члена Исполнительного комитета петроградских журналистов, отправились в Петроградское телеграфное агентство сцелью взять в руки Исполнительного комитета осведомление провинции. Новым заведующим агентства назначен старший редактор Ловягин, наблюдение агентством поручено Исполнительным комитетом Адрианову».

Одновременно Временное правительство предприняло меры к тому, чтобы обеспечить информирование общественности о собственной деятельности, начав выпуск газеты «Вестник временного правительства», пришедшей на смену бывшему «Правительственному вестнику», издававшемуся царским правительством. На состоявшемся в тот же день ещё одном вечернем заседании Временное правительство приняло одно из самых важных своих решений — не только в отношении печати, но в целом в продвижении к демократии в её самом классическом понимании, а именно решение «упразднить Главное управление по делам печати, сохранив в составе Министерства внутренних дел регистрационную часть названного управления и бюро иностранных вырезок». Правительство, кроме того, обязало «редакторов и издателей продолжать высылку в названную регистрационную часть всех печатных произведений»[55]. Таким образом, Временное правительство впервые в отечественной истории упразднило предварительную политическую цензуру, которая до того осуществлялась силами ликвидированного Главного управления по печати царского МВД, что, безусловно, на том этапе оказало громадное влияние на демократизацию всех сфер общественной жизни страны.

При этом, сохранив лишь регистрационную часть управления, правительство устанавливало такой порядок, при котором основополагающие решения как о выпуске издания в целом, так и о публикации тех или иных материалов принимались самими редакциями, а не министерским главком, как до того, а власти уведомлялись об этом постфактум: такой порядок впоследствии с принятием постановления от 27 апреля получил наименование уведомительного.

На следующий день в заседании 5 марта Временное правительство среди прочего вновь рассматривало вопросы печати — на этот раз в отношении необходимости предоставить «в бесплатное пользование Совета рабочих и солдатских депутатов для печатания их изданий казённой типографии». Правда, на упомянутом заседании вопрос положительно не был решён — «ввиду возникших разномыслий» и поручения в связи с этим «министру народного просвещения и министру юстиции войти в подробное обсуждение». Министром юстиции в первом составе правительства был, как известно, А. Ф. Керенский, и именно он выступил на заседании «с устным предложением» (как отмечено в протоколе) о предоставлении Петросовету типографии (до своего избрания в состав Временного правительства Керенский занимал в Петросовете пост заместителя его председателя). Пост министра просвещения занимал А. А. Мануилов. И хотя какие именно «разномыслия» возникли между этими деятелями, сейчас выяснить не представляется возможным, однако вопрос с обеспечением Петросовета типографскими мощностями был так или иначе решён, поскольку газета «Известия Петроградского совета» бесперебойно выходила в течение всего 1917 г., набирая всё больший авторитет и влияние в разных слоях российского общества, вплоть до Октябрьского переворота, когда властью в редакции (как и в стране) овладели большевики.

В дальнейшем А. Ф. Керенский также активно выступал с инициативами, направленными на обеспечение свободы печати. Так, именно по его инициативе состоялось оглашение подробностей расходования царским правительством в 1915 г. средств на поддержание правой печати. Затем также широко было оповещено и о секретных расходах на покупку и подчинение царскому правительству газеты «Новое время» (этот эпизод уже обсуждался выше).

Кроме того, на заседании 29 марта правительство после обсуждения «сообщённой министром юстиции обращённой к нему телеграммы великой княгини Марии Павловны с ходатайством о защите её от распространяемой о ней в печати клеветы» принимает решение «предоставить министру юстиции обнародовать телеграмму великой княгини» с одновременным извещением, «что ей принадлежит наравне со всеми гражданами право защищать свои интересы и своё имя в судебном порядке». Из какового решения с очевидностью следует, что и А. Ф. Керенский как министр юстиции, а также в целом Временное правительство изначально руководствовались в вопросах демократизации общественной жизни принципом невмешательства в дела независимых политических институтов (таких, как пресса, например). Собственную такую позицию А. Ф. Керенский демонстрировал в том числе на встречах с дипломатическими представителями союзных стран. Например, на встрече с британским послом Дж. Бьюкененом 7 мая 1917 г., которую описал в мемуарах сам дипломат, он посетовал российскому министру на нападки российской печати, обвинявшей союзников в том, что они ведут «капиталистическую и империалистическую войну». Керенский же хотя и «соглашался с тем, что некоторые из этих нападок заходят слишком далеко, но заявил, что правительство не может нарушить начала свободы печати»[56].

Инициативы, направленные на закрепление свободы печати (а значит, и демократии в целом) на политически ориентированных на Россию территориях проявляли и другие члены Временного правительства. Например, на заседании 28 марта министр иностранных дел, лидер кадетов П. Н. Милюков выступил с предложением «О желательности скорейшего издания эмиром Бухарским манифеста к населению», в котором была бы провозглашена возможность «свободного открытия в Бухаре, наряду с правительственной, также и частных типографий, и, наконец, свобода печати».

Широко известны и такие решения Временного правительства, как постановление от 27 апреля по правилам регулирования печати, предложенным МВД нового состава и провозглашавшим буквально, что «печать и торговля произведениями печати свободны. Применение к ним административных взысканий не допускается».

При этом сравнение ряда других положений постановления от 27 апреля с аналогичными положениями Устава о цензуре и печати от 1890 г. обнаруживает очевидное сходство по существу, а иногда и по форме. Во-первых, следует учитывать, что постановление от 27 апреля освобождало произведения печати лишь от административной ответственности, но никоим образом — от уголовной. Кроме того, «подозрительное» сходство текстов постановления Временного правительства от 27 апреля 1917 г. и Устава о цензуре и печати от 1890 г. обнаруживается и в том, что касается требований к руководителям редакций и к документам, представляемым на регистрацию изданий. Так, по Уставу от 1890 г. прошения на регистрацию должны были содержать: «1) названия или заглавия издания, программы оного, сроков выхода в свет и подписной цены; 2) имена и места жительства издателя и ответственного редактора, а если их несколько, то каждого из них; 3) название типографии, в которой издание будет печататься… К прошению должны быть приложены: 1) документы о личности как издателя, так и ответственного редактора, или если таковых несколько, то всех их… Звание ответственного редактора утрачивается, если носящий оное: 1) подвергнется лишению или ограничению прав состояния или же отдаче под надзор полиции по судебному приговору… выедет за границу без уведомления Главного управления»[57] и т. д.

В постановлении же Временного правительства от 27 апреля сходные положения изложены почти аналогичным образом. Так, заявление, представляемое на регистрацию издания, должно содержать обозначение: «а) места, в котором издание будет выходить; б) наименования изданий (издание литературное, политическое, техническое и т. п.), сроков выхода в свет и подписной цены; имени, отчества, фамилии, местожительства издателя и ответственного редактора, а если издателей и редакторов несколько, то имена, отчества, фамилии и местожительства каждого из них, и в) типографии, в которой издание будет печататься… Ответственными редакторами повременного издания или части его могут быть только лица, проживающие в пределах Российского государства».

Простое сравнение текстов двух этих документов обнаруживает их очевидное сходство и позволяет утверждать, что составители «демократического» постановления от 27 апреля беззастенчиво использовали текст царского Устава прошлого века, имея цель сохранить инструменты давления на издателей и редакторов — в частности, это касается обязательного их проживания на территории России, а также ряда других аспектов.

Тем не менее политика Временного правительства в марте — июне 1917 г., в том числе личные инициативы А. Ф. Керенского и П. Н. Милюкова, как представляется очевидным, была направлена на обеспечение свободы слова в самом широком демократическом понимании. В итоге этой нормотворческой и практической деятельности Временное правительство сформировало не только либеральную модель печати, отличавшуюся отсутствием цензуры, уведомительным порядком регистрации, рыночными способами формирования бюджета и стремлением власти обеспечить своё невмешательство в дела прессы, но и в целом либеральную модель государственного и общественного устройства.

В дальнейшем, в особенности после спровоцированных большевистской пропагандой в войсках событий 3–5 июля, Временное правительство кардинально изменило свое отношение к свободе слова и печати и приступило к практическому сворачиванию их, вплоть до прямой корректировки собственных, принятых ранее для обеспечения этих свобод решений и возврата цензуры.

Преддверием этого кардинального поворота от политики либерализации к ограничению всех свобод общественной жизни послужил случай с арестом редактора «Маленькой газеты» П. С. Еремеева, в вину которому было вменено содержание газетной публикации. Случай этот оказался тем более значительным, чем более внимания ему было уделено не только в газетах, но и на заседании Временного правительства.

Всё началось с того, что относительно мирное течение заседаний Съезда советов 5 июня было прервано сообщением о захвате анархистами редакции и типографии газеты «Русская воля», за которым последовали попытки правительства эвакуировать штаб анархистов на даче Дурново и встречные — поддержанные, кстати, рабочими Выборгской стороны, — требования анархистов о конфискации типографий уже не только «Русской воли», но также «Речи» и «Нового времени». Затем 9 июня председатель Исполнительного комитета Петросовета Н. С. Чхеидзе огласил на заседании съезда текст опубликованной в «Правде» большевистской прокламации, призывавшей к демонстрации, из которой следовало, что большевики вели подготовку к вооружённому выступлению, а анархисты на даче Дурново одновременно готовились вывести на улицу своих вооружённых сторонников. Поддерживавший Временное правительство съезд Советов принял резолюцию, воспрещавшую любые собрания и шествия в течение 11, 12 и 13 июня (подробно ход тех событий описан, в частности, в воспоминаниях П. Н. Милюкова).

В этот без преувеличения напряжённое время назревавшего противостояния между большевиками и анархистами, с одной стороны, и демократически избранными органами власти в лице Временного правительства и Петросовета, с другой, «Маленькая газета» опубликовала призывы к уличному выступлению и свержению Временного правительства — поступок тем более удивительный, что именно эта газета была известна своим ярко выраженным антибольшевистским настроем. Воспользовавшись как поводом «заботой» о разлагавшейся армии, «Маленькая газета» опубликовала крупным шрифтом на первой странице заголовки листовочного характера: «Граждане, люди русские!! Надевайте красную ленточку! Дело революции требует продолжения! Да здравствует революционный народ!! Явись опять на улицы и защищай, веди своё дело!! Россия, у тебя украли армию. Её знамёнами тебя хлещут по щекам, а Временное правительство воображает, что его от мух обмахивают!». Следом газета опубликовала в качестве доказательств «отобрания» армии у России случаи с дезертирствами и мародёрствами и тут же — свои «рекомендации» по замене состава Временного правительства: «Пусть кн. Львов уступит место в кабинете адм. Колчаку. Это будет министерство победы… Но мы не хотим диктатора, пусть это будет сделано народом и через народ. Пусть крестьяне и казаки приступят к решению этого дела!»[58] и т. д.

В этих условиях совершенно оправданным выглядит принятое в тот же день, 13 июня, по устному предложению министра-председателя решение обнародовать в газетах заявление Временного правительства о твёрдой решимости «оказать отпор всеми силами государственной власти попыткам подобного рода, ведущим к гражданской войне, каковы бы ни были внешние предлоги и мотивы». Дело этим, однако, не ограничилось, поскольку очевидно спровоцированный вниманием Временного правительства к публикации «Маленькой газеты» прокурор Петроградской судебной палаты на следующий день арестовал её главного редактора (правда, вскоре же и отпустил). С таким политическим багажом — изначального стремления к либерализации общественной жизни и первыми мерами, очевидно сворачивавшими свободы, Временное правительство подошло к началу июля 1917 г., ознаменовавшему новый, принципиально иной этап развития внутриполитической ситуации в России.

Между тем до недавнего времени оставалась практически не изученной деятельность Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов в марте — октябре 1917 г., в том числе в вопросах регулирования печати. Причина такого невнимания исторического сообщества представляется очевидной: до сентября 1917 г., когда Исполком возглавил провозглашённый Сталиным «врагом народа» Л. Д. Троцкий, большинством в Петросовете обладали меньшевики, а освещать деятельность других партий в советское время было не принято. И именно на примере отношения Исполкома Петросовета к свободе печати — так же, как в случае с Временным правительством, — отражается в полной мере политика этого органа власти в отношении демократических свобод в целом. Ещё 3 марта Исполком Петросовета принял решение: «Разрешить к выходу все периодические и непериодические издания, за исключением тех, которые прямо направлены против революционного движения»[59]. В номере от 3 марта (в том же, в котором сообщается о запрещениях и конфискациях печати в провинции, это обсуждалось ранее) газета «Русское слово» опубликовала это решение в формулировке, почти аналогичной официальному протоколу: «Совет рабочих депутатов постановил разрешить выход газет, которые не будут противодействовать революционному движению». Однако ни в протоколе, ни в публикации не сообщалось: кто именно и каким образом будет оценивать степень этого «противодействия».

Вскоре за этим решением Исполкома последовало ещё одно знаменательное постановление, опубликованное уже в «Известиях Петроградского совета» от 8 марта: «По постановлению Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов воспрещены к выходу все черносотенные издания („Земщина“, „Голос Руси“, „Колокол“, „Гроза“, „Русское знамя“ и пр.). Что же касается газеты „Новое время“, то ввиду того, что она стала выходить без предварительного разрешения Совета рабочих и солдатских депутатов, то решено приостановить издание и этой газеты впредь до особого распоряжения. Вместе с тем Исполнительным комитетом постановлено довести до сведения издателей газет и журналов, что без особого разрешения Исполнительного комитета выпуск изданий воспрещается». При этом если в протоколе Исполкома по вопросу о газете «Новое время» был использован термин «закрыть», то в публикации «Известий Петроградского совета» от 8 марта употреблено другое выражение — «приостановить». В результате после того, как первый мартовский выпуск газеты «Новое время» с порядковым номером 14 719 состоялся в воскресенье 5 марта — в день, когда и вышло постановление Исполкома об этой газете, на следующий день, 6 марта, газета не вышла. При этом в содержании выпуска от 5 марта при ближайшем рассмотрении не оказалось ничего, что могло бы вызвать специальное раздражение членов Исполкома: обращения и воззвания Петросовета печатались в нём в избытке, наряду с таковыми Временного правительства; так что неприятие членов Исполкома вызвал сам факт выпуска издания без их разрешения. Следующий выпуск «Нового времени» с порядковым номером 14 720 увидел свет во вторник, 7 марта (далее газета выходила вплоть до известных событий в октябре 1917 г.): очевидно, что в течение понедельника 6 марта издатель «Нового времени» предпринял принёсшие положительные результаты переговоры с членами Исполкома.

8 марта Исполком Петросовета принял ещё одно, уже не публиковавшееся в газетах лаконичное решение: по п. 6 повестки дня «О „Петроградских ведомостях“» было решено без объяснений отказать этой газете в праве выхода. Оказалось, что мотив решения Исполкома был так же, как и в случае с «Новым временем», исключительно политическим: главный редактор «Петроградских ведомостей», дипломат и поэт Э. Э. Ухтомский был приближённым Николая II, и газете для того, чтобы возобновить выпуск, пришлось сменить редакционный состав.

Наконец, «на заседании 10 марта Исполнительный комитет Совета рабочих и солдатских депутатов постановил допустить беспрепятственный выход всех периодических изданий без различия направлений», оставив, однако, за собой право «принимать соответствующие меры против изданий, которые позволят себе в переживаемую революционную эпоху вредить делу революции и свободы русского народа».

Охранительный подход Исполкома Петросовета, временами прямо смахивавший на отношение царского правительства к гражданскому обществу, подтверждается и недавно, в 2010 г., обнаруженными в ходе предпринятого автором научного исследования «Удостоверениями» и «Разрешениями» на выпуск газет, выдававшимися этим органом власти в начале марта 1917 г. (были найдены 10 таких документов[60]). В одном из этих «Удостоверений», от 4 марта, в частности, говорится: «И.К.С.Р. и С.Д.[61] не встречает препятствий к тому, чтобы приступить к работе по набору, печатанию, выпуску и распространению газеты „Правительственный Вестник“» (подпись: «Член Исп. Ком.» — без расшифровки, неразборчиво). Подобные же удостоверения Исполком Совета выдавал в тот день издателю Касаткину на возобновление газеты «Голос народа», газете «Огонёк» и другим изданиям, непременно сопровождая эти разрешения примечаниями вроде того, что редакция обязуется не противоречить «интересам революционного движения», а в случае с газетой «Копейка» препятствий к выходу не встречалось только «с условием, что без разрешения гражданина Бонч-Бруевича ничто не предпримут».

В целом же из газетных публикаций становится очевидным, что Петросовет в течение всего 1917 г. осуществлял такую политику в отношении демократических свобод и свободы печати в частности, которая не слишком отличалась от ограничений, которые применялись ранее режимом самодержавия. При том, что издатели и редакторы в равной степени могли предъявлять претензии по поводу подобных ограничений и ко Временному правительству, однако по мере приближения к Октябрьскому перевороту становилась очевидной негативная роль прежде всего Петроградского совета, распространившаяся и на российскую провинцию. Так, в «Русском слове» от 3 октября опубликована принятая на общем собрании 30 сентября резолюция Всероссийского общества редакторов ежедневных газет, в которой, в частности, отмечается, что «не репрессии правительства являются в настоящий момент главным злом, которое грозит уничтожить завоёванную революцией свободу печати, — во много раз опаснее и ощутительнее те преследования, которым подвергается печать со стороны различных организаций, советов и комитетов. / С первых дней революции эти организации обнаружили полное непонимание значения свободы печати и, пользуясь находящимися в их распоряжении механическими способами воздействия, создали во многих местах, особенно в провинции, режим печати, по существу своему ничем не отличающийся от цензурного режима старой власти. / Явочный порядок открытия повременных изданий стеснён необходимостью получать разрешение от комитетов и советов. / Всё чаще встречаются известия о введении настоящей предварительной цензуры комитетов и советов, и уже имеются издания, на которых стоит позорная надпись: „Разрешено революционной цензурой“».

В результате своей, с позволения сказать, нормотворческой деятельности Исполком Петросовета сформировал разрешительную модель государственного и общественного устройства, а также соответствующую ей модель печати, определявшуюся разрешительным же порядком регистрации (в отличие от уведомительного у Временного правительства), лояльным отношением изданий к новой власти (происходившим из формулировки «непротиводействия революционному движению») и запретом на выпуск всех оппозиционных изданий. В этих условиях политические движения и партии (и их печатные издания), которым вздумалось бы пропагандировать такую форму государственного устройства, как монархия, автоматически подпадали бы под запрет, а такое положение ни в коей мере не может быть охарактеризовано как демократическое.

Но и само формирование этой модели Исполкома Петросовета происходило отнюдь не исключительно в произвольном порядке: эта модель возникла в том числе от кардинальной разницы в трактовке понятий «свобода слова» и «демократия» в различных слоях населения. Так, известно, что партии левой части политического спектра требовали исключительных преференций лишь для малоимущих слоёв: зажиточные слои населения, тем более крупные буржуа, должны были пользоваться тем меньшими правами во всём, чем большими богатствами они обладали. П. Н. Милюков в своих воспоминаниях о событиях 1917 г. сообщает о таком категорическом требовании рабочих завода «Старый Парвиайнен», зафиксированном в резолюции от 13 апреля, как «реквизиция типографий всех буржуазных газет и передача их в пользование рабочих газет». А у современных исследователей (у О. Д. Минаевой) встречается указание на то, как «Слуцкий Совет в одной и той же резолюции требовал восстановления свободы печати и закрытия печати контрреволюционной», а рабочие Балтийского завода — чтобы «социалистические газеты без различия партий выходили беспрепятственно» и одновременно — чтобы «Совет принял решительные меры к закрытию всех контрреволюционных газет ненавистной и грязной буржуазии»[62].

Таким образом, сама демократия противопоставлялась не диктатуре, не монархии, а «буржуазии», а демократические свободы воспринимались как вседозволенность, каковое ошибочное понимание не могло не привести (и в итоге привело) к ущербной и однобокой реализации на практике как субъективного понимания свободы слова и печати, так и демократии в целом.

3.4. Экономика 1917 г. и «баснословные» тиражи большевистских газет

Между тем на развитие внутриполитической ситуации в России непосредственное влияние оказывал самый, пожалуй, мощный и чувствительный из всех действовавших в то время факторов — катастрофически ухудшавшееся экономическое положение. Завоевание политических свобод в условиях продолжавшейся Первой мировой войны не могло сдержать хоть в какой-то степени инфляционные процессы: ухудшавшееся до февраля 1917 г. экономическое положение продолжало ухудшаться и после окончания активной фазы революции. Конечно, инфляция оказывала заметное негативное влияние и на положение печати. Непосредственно оно проявилось, в частности, в постановлении Временного правительства № 106 от 13 июня, которым, по устному предложению министра юстиции П. Н. Переверзева, ежедневным газетам предписывалось «впредь до устранения недостатка в газетной бумаге… выпускать в свет: утренним — не свыше двухсот пятидесяти двух столбцов и вечерним — не свыше ста пятидесяти шести столбцов в неделю» (курсив — по оригиналу). Но положение печати формировалось не только в зависимости от цен на бумагу и полиграфические услуги, но и от объёма размещаемой рекламы и покупательной способности читателей — потребителей газет. В этих условиях как технические и ценовые параметры самих периодических изданий, так и содержательные характеристики и цены на товары и услуги, рекламировавшиеся в печати, стали прекрасным источником изучения протекавших экономических процессов.

Тема отрицательной динамики экономической ситуации, наряду с протеканием войны, вопросами о власти, собственности и прочими важными проблемами, была, разумеется, в числе ключевых на страницах периодической печати не только в течение 1917 г., но и гораздо ранее. В современных исследованиях того периода отмечается, что ещё «в 1915 году, судя по публикациям, проблема обозначилась более резко. Хлеб к концу 1915 года вздорожал на 40 %, масло — на 45 %, мясо — на 25 %, сахар — на 33 %. В обзоре столичной печати департаментом полиции отмечалось, что продовольственному вопросу печать уделяет большое внимание, освещая его в негативном свете»[63]. Всего через полгода ситуация в экономике ещё более ухудшилась: «К июлю-августу 1916 года рост оптовых цен, против довоенного уровня, достигал: для хлеба — 915 %, сахара — 48 %, мяса — 13,8 %, масла — 145 %, соли — 256 % и т. д. Розничные цены местами повысились ещё больше»[64].

По окончании активной фазы Февральской революции и в течение всего 1917 г. газеты различной политической ориентации по-разному преподносили и комментировали эту тему, соглашаясь лишь в том, что главной причиной ухудшавшегося экономического положения была продолжавшаяся и отбиравшая всё лучшее у промышленного производства и сельского хозяйства, включая людские ресурсы, война. Например, в опубликованной 10 августа 1917 г. в плехановском «Единстве» статье экономические проблемы анализируются следующим образом: «Совершенно ясно теперь, что за пять месяцев революции хозяйственное положение страны в значительной степени ухудшилось, и в ближайшем будущем не предвидится улучшения. Безудержный поток бумажных денег при громадном недопоступлении налогов, малый успех „займа свободы“ и всё повышающиеся требования, предъявляемые к казне, обесценение рубля, ужасающий рост дороговизны, полный разрыв обмена между городом и деревней, катастрофа железнодорожного транспорта, вызванная полным недостатком паровозов и вагонов, ожидающих месяцами ремонта, крайнее и всё продолжающееся падение производительности фабрично-заводского труда, всё возрастающий недостаток угля, нефти и дров, закрытие ряда металлообрабатывающих и текстильных предприятий, не только мелких и средних, но уже и крупных, рост безработицы и продовольственные затруднения, уже прямо грозящие голодом». И плехановское «Единство», надо заметить, в этом описании весьма точно отражало действительное положение вещей.

Своё видение экономических проблем предлагала либеральная пресса: в столичных либеральных журналах частые сообщения о «хозяйственной разрухе», «аграрной и промышленной анархии» особенно часто стали появляться летом 1917 г., когда стал окончательно ясен урон от плохо проведённой посевной и невозможности реализации мер правительства. По мнению В. Гефтинга, сотрудника либерально-консервативного журнала «Русская свобода», «корни… отчаянного экономического положения [России]… сводятся к факторам психическим, к истощению моральному на фоне крушения и развала аппарата государственного принуждения»[65].

Наглядным подтверждением негативных процессов в экономике рассматриваемого периода был и систематически публиковавшийся в прессе курс рубля по отношению к ведущим иностранным валютам. Так, в номере от 11 августа газета «День» опубликовала следующие официальные данные: «Расчётный отдел при особенной канцелярии по кредитной части установил 10 августа следующий курс рубля. Фунты стерлингов — 210 руб., франки — 77 руб., доллары — 441 руб., кроны шведские — 148, норвежские — 136 и датские — 135, лиры — 61, гульдены — 187, иены — 228, швейцарские франки — 102, румынские леи — 37,5 руб.».

С какой бешеной скоростью изменялся курс рубля (разумеется, не в лучшую для него сторону), становится ясным при сравнении газетных публикаций, отстоящих друг от друга всего на 11 дней. Та же газета «День» от 22 августа опубликовала следующие данные под красноречивым заголовком «Падение курса рубля»: «Расчётный отдел при особенной канцелярии по кредитной части по иностранной валюте на 21 августа установил новую расценку курса рубля: фунты стерлингов — 250, франки — 92, доллары — 524, кроны (шведские) — 178, (норвежские) — 163, (датские) — 162, лиры (итальянские) — 72, франки (швейцарские) — 117, гульдены — 222, иены — 271 и леи (румынские) — 371/2. По частным телеграфным сведениям на лондонской бирже фунты стерлингов повысились до 267».

Таким образом, за 11 дней курс английских фунтов по отношению к рублю повысился, с учётом сведений из официальных источников, на 40 пунктов, а по сведениям из частных источников — на 57 пунктов; курс доллара — на 83 пункта; шведских крон — на 30 пунктов и т. д.

Одной из составляющих негативной динамики экономической ситуации было падение производительности труда, о чём сообщалось в экономическом обзоре, опубликованном в «Единстве» уже после Октябрьского переворота, 21 декабря 1917 г.: «На каменноугольных копях Донецкого бассейна в 1917 г. работало 284 432 рабочих (в среднем за один месяц за период январь-август 1917 г.). Это число значительно выше соответствующего числа за вторую половину 1916 г. (256 000). Однако добыча угля за прошедший период 1916 г. уменьшилась против второй половины 1916 г. на 9,2 %. Главнейшей тому причиной было чрезвычайное падение производительности труда».

«Русское слово» также систематически уделяло внимание изменениям в экономике: например, в заметке от 16 июня газета опубликовала постановление Временного правительства о повышении подоходного налога. И кадетская «Речь» в течение 1917 г. уделяла внимание вопросам экономики, в том числе проблемам дисциплины на производстве и поставок сырья: ещё в номере от 5 апреля газета при обсуждении вопроса о 8-часовом рабочем дне среди прочего сообщала: «Оставляя в стороне вопрос чрезвычайной и неотложной важности — вопрос снабжения заводов сырьём и топливом… отметим, что сейчас всюду, где это зависит только от рабочих, заводы идут полным ходом, и относительное количество выпускаемых изделий не уменьшилось. / Будет ли так и дальше, и каково качество изделий — вот вопрос, положительный ответ на который, к сожалению, нет возможности дать. Нет почти завода в Петрограде, где бы в дни революции не была уволена часть технической администрации, т. е. инженеров, мастеров, наблюдателей и т. д. Количество уволенных достигает в отдельных случаях 80 %».

Динамика ценовых показателей самих газет при продажах в розницу также стала источником оценок негативных изменений в экономике. Так, меньшевистский «День» с марта по сентябрь 1917 г. прошёл ценовой путь от 8 до 15 копеек за экземпляр в рознице; плехановское «Единство» — от 5 копеек в марте до 12 в сентябре; кадетская «Речь» — от 8 копеек в марте до 20 копеек в сентябре.

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос с тиражами печатных изданий — особенно в связи с тезисом о «баснословных» показателях большевистских газет в 1917 г., будто бы финансировавшихся из «тёмного» зарубежного источника (подробнее об этом далее). Интересно, что несмотря на то, что в самих газетах того времени тираж указывать было не принято, в современных исследованиях, в том числе в учебной литературе, используются на сей счёт конкретные данные. Изучение этого вопроса методом «от обратного», то есть от современных сообщений к первоисточникам, дало следующие результаты. В работе профессора И. В. Кузнецова сообщаются следующие данные о тиражах различных партийных и беспартийных изданий, выходивших в России в 1917 г.: «Из буржуазных изданий наиболее крупный тираж имели „Русское слово“ (свыше 1 млн. экз.), „Биржевые ведомости“ (120 тыс. экз.), „Петербургский листок“ (80 тыс.), „Новое время“ (60 тыс.), „Раннее утро“ (60 тыс.), „Русские ведомости“ (50 тыс.), центральный орган кадетов газета „Речь“ (40 тыс. экз.)»[66].

В опубликованном же почти на тридцать лет ранее, в 1970 г., исследовании А. З. Окорокова сообщается, что «к началу 1917 г. „Русское слово“, например, выходило тиражом 600–800 тыс. экз. (временами печаталось более 1 млн. экз.), „Биржевые ведомости“ — 120 тыс., „Новое время“ — 60 тыс., „Речь“ — 40 тыс., „Раннее утро“ — 60 тыс., „Русские ведомости“ — 50 тыс., „Утро России“ — 30 тыс., „Петербургский листок“ — 80 тыс. Тираж газеты „Копейка“ превышал 1 млн. экз.»[67]. Причём этот автор ссылается на данные из двух источников — статью «К вопросу о распространении» в еженедельном сборнике «Красная печать»[68] Отдела печати ЦК РКП (Центрального комитета Российской коммунистической партии) за 1924 г. и брошюру С. Срединского «Газетно-издательское дело», также за 1924 г. Действительно, оба этих источника подтверждают изложенное у А. З. Окорокова, а затем у И. В. Кузнецова. Кроме того, в материале С. Срединского даётся более, чем исчерпывающий ответ на вопрос об объёмах выпускавшихся в канун войны и революции большевистских изданий. Так, тираж выходившей в Петербурге в 1912–1914 гг. (то есть до официального запрета) газеты «Правды» поначалу был даже для тогдашнего масштаба велик: её первые номера печатались в количестве 80–85 тысяч экземпляров. При этом надо обязательно учитывать, что в рознице номер «Правды» стоил 2 копейки, что и обеспечивало благоприятные условия для увеличения спроса в малоимущей рабочей среде. Впоследствии же, по С. Срединскому, «благодаря многочисленным преследованиям не только самой газеты и её сотрудников, но и подписчиков и даже просто читателей, тираж несколько понизился и в течение последующих двух лет колебался в пределах 40–50 тысяч, падая в моменты особенно сильного преследования до 35 и поднимаясь в моменты острого подъёма рабочего движения до 60 тысяч в день. Из этого количества приблизительно половина расходилась в Петербурге, а вторая половина — по всей рабочей России: от Архангельска до Баку, от Риги до Владивостока… Февральская революция 1917 года отразилась как на увеличении тиража, так и числа газет. Во множестве появились социалистические газеты, до того запрещённые. Однако все они представляли скромную величину по сравнению с могуществом буржуазной прессы. Тираж московской большевистской газеты „Социал-Демократ“ в октябре 1917 г. не превышал 45 тыс. Достаточно сказать, что в это время тираж „Русского Слова“ достиг рекордной для русской печати цифры — 1 200 000 экземпляров в день»[69].

С тиражами других, не большевистских изданий ситуация складывалась примерно таким же образом. По современным исследованиям, тираж меньшевистской газеты «День» в течение 1917 г. колебался в пределах 38–50 тыс. экз., «Живого слова» — 30–85 тыс. экз., «Известий Петроградского совета» — 100–215 тыс. экз., «Новой жизни» — 62–115 тыс. экз., «Нового времени» — 55–100 тыс. экз., кадетской «Речи» — 50–100 тыс. экз., большевистской «Правды» — 42–100 тыс. экз.[70]

В совокупности эти данные с очевидностью доказывают, что тиражи большевистских изданий не превышали тиражей других партийных изданий и тем более не могут претендовать на звание «баснословных».

Между тем издание газет и журналов любой направленности во все времена было делом нелёгким. Расходы издательского предприятия и тогда, и по сей день складываются из затрат на доставку по подписке (основная статья, если издание подписное), на бумагу (вторая по значимости статья расходов), на полиграфические услуги (третья по значимости) и, в меньшей степени, на оплату редакции и хозяйственных нужд. Доходная часть бюджета газет формируется из средств, поступающих от подписки, розничных продаж, а также от размещения объявлений, то есть оплачиваемой рекламы, которая у некоторых изданий становится основным источником (в начале ХХ в. был ещё доход от продажи макулатуры).

При этом рекламная составляющая в доходах большинства газет была разнообразной. Так, большие объёмы рекламы публиковали меньшевистский «День» и кадетский официоз «Речь»; разумеется, публиковали рекламу и демонстрировавшие отстранённость от политических процессов и официально беспартийные издания — от бульварной газеты «Живое слово» и «Газет-копеек», выходивших в крупных городах, до солидного «Русского слова» И. Д. Сытина.

Содержательный характер рекламы также отличался в зависимости от «статуса» (массовости и влиятельности) газет, в которых размещались объявления о тех или иных товарах и услугах. Но некоторые виды рекламы были общими для разных изданий. Так, реклама ежедневных представлений цирка Чинизелли публиковалась одновременно и ежедневно в «Дне» и «Речи». Значительный объём газетной площади систематически отводился также следующим видам рекламы: банковским отчётам; театральным и цирковым постановкам (модульной, с графическими изображениями, при этом замечу, что театральные и цирковые постановки в течение всего 1917 г. пользовались повышенным интересом публики); лекарственным препаратам (модульной, с графическими изображениями); текстовым объявлениям об оказании различного рода медицинских услуг; текстовым объявлениям о различного рода обучающих курсах; текстовым объявлениям о сдаче в аренду жилых и коммерческих помещений; рекламе запасных частей для конных экипажей; рекламе папирос (с графикой); большим спросом пользовалась также в различных изданиях публикация объявлений о похоронах и соболезнований, занимавших подчас до 1,5 страницы в одном выпуске, и др.

Кроме того, во многих случаях в 1917 г. (как и теперь) выпуск изданий зависел от прямого финансирования — от того, что на современном языке называется спонсорством. Известно, что, например, суворинское «Новое время» использовало средства «Русско-французского банка», кадетская «Речь» — «Азово-Донского банка», меньшевистский «День» — Банковской конторы Лесина[71]; московское «Утро России» финансировалось крупнейшими предпринимателями Центрально-промышленного района, такими, как А. И. Коновалов, Н. Д. Морозов, С. И. Четвериков, Д. В. Сироткин, П. А. Бурышкин[72] — не считая того, что основателем газеты, как уже упоминалось, был представитель известного рода предпринимателей П. П. Рябушинский. Кроме того, что касается изданий кадетов и октябристов, финансовую помощь им оказывали С. М. Проппер, И. Д. Сытин, Г. Д. Лесин и другие промышленники и банкиры, близкие к октябристско-кадетским кругам, а также Международный, Русско-азиатский, Азовско-донской, Волжско-камский коммерческий и Франко-русский банки, межпартийный финский совет и «старофинская» партия.

Характерно, что из всех приведённых традиционных источников заработка, включая доходы от рекламы и прямое финансирование, большевистская печать, а также плехановское «Единство» использовали лишь поступления от розничных продаж и пожертвований рабочих, которые вряд ли возможно отнести к разряду финансового спонсорства, подобно банковскому, хотя пожертвования рабочих достигали подчас немалых размеров: таким образом эти издания подчёркивали свою принадлежность исключительно малоимущим, трудящимся слоям.

Однако любые параметры приобретают ценность лишь в случае их соотнесения с покупательной способностью того слоя населения, на продажи в котором рассчитывают конкретные издания. Разумеется, галопировавшая в 1917 г. инфляция, как это видно хотя бы из приведённой выше динамики курса рубля, живо затрагивала показатели покупательной способности всех слоёв населения, а в особенности самого малоимущего — городских рабочих. Точную картину происходившего поможет установить сравнительный анализ величин оплаты труда и цен на товары и услуги.

Естественно, первостепенный интерес представляют цены на продовольствие, нехватка которого к середине 1917 г. ощущалась уже настолько остро, что речь шла о надвигавшемся голоде. Для упорядочения распределения продовольствия в столице был учреждён специальный комитет, чьи постановления, регулировавшие цены на продукты, публиковались в печати. Например, следующие характерные объявления опубликовала 27 августа кадетская «Речь»: «Такса на яйца и соль. Оптовая цена: яйца сырые — 201 руб. 60 коп. — за ящик со склада Центральной продовольственной управы. Соль — 2 руб. 20 коп. за пуд (с кулем). Розничная цена: яйца сырые — 1 руб. 60 коп. за десяток (без брака и боя), яйца варёные — 19 коп. за штуку, соль — 3 коп. за фунт»; «От Петроградского центрального продовольственного комитета. Обязательное постановление. О продаже телятины… Розничная цена: 1-й сорт задняя часть — 1 руб. 50 коп. за фунт, 2-й сорт передняя часть — 1 руб. 24 коп. за фунт». Пересчёт по соответствию стандартного американского и английского фунта 453,59 грамма и старорусского пуда — 40 фунтам, или 16,38 килограмма, даёт следующие интересные результаты.


Регулируемые цены на продовольствие в Петрограде в августе 1917 г.

Большевики. 1917

Конечно, помимо продовольствия как рабочие, так и другие категории населения испытывали потребность в затратах на целый ряд необходимых товаров и услуг из непродовольственного сектора. Данные, собранные из рекламных объявлений, публиковавшихся в газетах того времени, формируют следующую ценовую картину.


Цены на товары и услуги, рекламировавшиеся в газетах Петрограда в 1917 г.

Большевики. 1917

Кроме того, для выяснения покупательной способности той или иной категории населения, в частности рабочих (а именно к этому мы здесь стремимся), потребуются сведения о величинах дохода (в случае с рабочими — о величинах средней зарплаты). По данным из приведённого экономического обзора в плехановском «Единстве» от 21 декабря 1917 г., «в расценках большинства железных дорог за первую половину 1917 г. мы находим цифру денного заработка для среднего мастера 8 руб., тогда как в промышленных центрах тот же мастер зарабатывал от 12 до 17 руб. в день. С тех пор, правда, железнодорожникам были даны большие прибавки, но и городские рабочие не отставали по части прибавок». С учётом этих данных возьмём для расчётов среднюю величину дневного заработка квалифицированного рабочего в 12 руб., тогда величина его месячного дохода в 1917 г. составит 312 руб. (из расчёта 26 рабочих дней, по 6 дней в неделю, как это было принято в то время). Учтём в его тогдашнем существовании, во-первых, транспортные расходы: возьмём стоимость 15 коп. за проезд в трамвае в один конец раннего движения в день и 20 коп. — за проезд в обратном направлении, то есть 35 коп. за один рабочий день, что составит 9,1 руб. в месяц. Используем также ещё один важнейший показатель — способность обеспечения за зарплату питанием самого рабочего и его семьи: выясняется, что на примерно 300 руб. в месяц можно было приобрести почти 100 кг телятины 1-го сорта.

Разумеется, необходимо учитывать, что данные по заработкам, приведённые «Единством», относятся к первой половине 1917 г., а цены на мясо — к августу. При этом галопировавшая инфляция, — а курс доллара в это время, напомним, повышался на 83 пункта в течение всего 11 дней, — фактически обесценивала любую заработную плату: поэтому на самом деле рабочий, конечно, не мог приобрести на свою зарплату, насколько внушительной бы она ни казалась, 100 кг телятины. Тем не менее, и в таких условиях затраты на покупку, к примеру, 30 номеров меньшевистской газеты «День», по 12 коп. за номер в середине 1917 г., составляли совсем небольшую сумму — 3,6 руб. в месяц. И если ежегодник газеты «Речь» стоимостью 3 руб. вряд ли входил в перечень предметов первой необходимости рабочего, то брошюру Г. В. Плеханова «Тезисы Ленина, или о том, почему бред бывает подчас интересен» по цене 10 коп. за экземпляр он вполне мог позволить себе приобрести без особого ущерба для бюджета семьи. Покупательная способность рабочих, таким образом, особенно с учётом многочисленности этого социального слоя, была достаточно высокой для того, чтобы за счёт подписки, покупки в розницу и дополнительных добровольных пожертвований обеспечить устойчивое финансовое положение рабочей печати.

Глава 4. Купить революцию

Сотрудника французского генерального штаба Альфреда Дрейфуса в 1894 г. обвинили в измене родине на том основании, что он был евреем. И общественное мнение охотно подхватило эту теорию — в точности так же, как 23 года спустя, в июле 1917 г., это же общественное мнение в России согласилось с тем, что большевики предали интересы страны только потому, что Ленин с группой товарищей возвратился из эмиграции через территорию Германии. «Дело Дрейфуса» началось с публикации во французской газете националистической ориентации «Свободное слово» 29 октября 1894 г. статьи под заголовком «Государственная измена. Арест офицера-еврея Альфреда Дрейфуса». «Дело Ленина» — с «разоблачительной» статьи «Ленин, Ганецкий и К° — шпионы!» в газете с подозрительно похожим названием «Живое слово» 5 июля 1917 г. Чем отличаются друг от друга эти публикации? Почти одной только хронологической разницей. А о том, что их объединяет, следует поговорить подробнее.

«Живому слову» нужно было срочно наращивать популярность после длительного перерыва в выходе в свет, вызванного коммерческим спором с типографией. Этот спор газета для своего удобства объясняла происками политических противников, к которым относила большевиков. Первая, опубликованная после перерыва редакционная статья в номере от 11 июня 1917 г. под заголовком «К нашим читателям» оканчивается характерным пассажем: «Лучших из своих сынов отдала Россия в борьбе за свободу, и не кучке пломбированных Ленинов распоряжаться их наследием». Начинается же «разговор» с читателем с пространных рассуждений о сущности свободы в целом, а продолжается тем, что «одно из самых ужасных преступлений, из насилий самых отвратительных, это то, что делается именем свободы против человеческого слова» и что «попирают живое слово, раз оно говорит о таких… известных понятиях, как родина, честь, верность», каковые намёки представляются совсем уж неприличными, поскольку точно, что не одна эта жёлтая газетёнка в то время говорила о «таких известных понятиях». Между прочим, слева от публикации, на 2/3 листа газета расположила карикатуру под заголовком «Циммервальдские „бредни“», изображающую Ленина, волокущего по воде сетку-бредень для ловли рыбы с «пойманной» крепостью Кронштадт. Рисунок сопровождается «закадровым» комментарием кайзера Вильгельма: «Эти-то здорово тянут, а вот Гримм, каналья, подгадил!» (швейцарского социалиста Роберта Гримма, принимавшего участие в организации возвращения русских эмигрантов через территорию Германии, общественное мнение обвиняло, как и большевиков, в шпионаже). Рядом располагается и сообщение «От конторы газеты „Живое слово“»: «Возобновляя выход нашей газеты, контора считает своим долгом предупредить всех старых подписчиков, что срок подписки им будет продлён на то количество дней, которое газета не выходила».

То, что перерыв в издании «Живого слова» был вызван коммерческим спором, стало известно из публикаций в других изданиях. И то ли в этом споре каким-то «боком» участвовали большевики, то ли ещё по какой причине, но деятельность именно этой партии газета считала наиболее угрожающей свободе и демократии, и именно против них с самого начала было направлено «остриё» её будто бы разоблачительных публикаций.

Но коммерческий спор относится как раз к тому немногому, что отличает русское «Живое слово» от французского «Свободного слова» (кавычки в обоих случаях следует понимать буквально). А то, что оба эти жёлтых издания использовали пафос политических обвинений для поднятия собственной популярности, их, конечно, роднит: евреев французское «Свободное слово» почитало за политических противников «родины и свободы» в точности так же, как «Живое слово» — большевиков (правда, без соотнесения с их национальной принадлежностью, но это менее важно). Именно об этом фактически говорил Ленин в своей публикации «Новое дело Дрейфуса?» в «Листке Правды» от 19 июля, когда небезосновательно гневался на «Живое слово»: «Не хотят ли кое-какие „вожаки“ нашего генерального штаба повторить дело Дрейфуса? На эту мысль наводит возмутительно-наглая и дикая клевета, напечатанная в „Живом Слове“ и подробно разобранная нами в другом месте. Французский генеральный штаб в деле Дрейфуса печально и позорно ославил себя на весь мир, прибегая к неправильным и нечестным и прямо преступным мерам (подлым) для обвинения Дрейфуса. Наш генеральный штаб проявил себя „в деле“ против большевиков, кажется, первый раз публично через… — это странно, это знаменательно, это неправдоподобно — через черносотенную газетку „Живое Слово“, в которой напечатана явная клевета, что Ленин — шпион. Это сообщение начинается со следующих слов: „При письме от 16 мая 1917 года за № 3719 начальник штаба верховного главнокомандующего препроводил Военному министру протокол допроса“ (Ермоленко). Разве же мыслимо, при сколько-нибудь правильном ведении дела, чтобы протоколы допроса, принадлежащие штабу, печатались в черносотенной прессе до назначения следствия или до ареста подозреваемых? Штаб ведает разведкой. Это неоспоримо. Но разве мыслима разведка, когда документ, 16 мая посланный, давно Керенским полученный, не Керенским пускается в ход, а черносотенной газеткой?? Чем это отличается, по существу дела, от приёмов в деле Дрейфуса?»

Но главное, что есть общего между двумя газетами и их публикациями — это то, что и Альфред Дрейфус оказался не виновным в государственной измене, и то, что вину большевиков в шпионаже в пользу Германии также по сей день никому с уверенностью доказать не удалось, причём не потому, что Ленин будто бы умело скрыл «следы преступления», а из-за изначальной вздорности самих этих обвинений.

Между тем ещё одним характерным примером обвинений, основанных на национальной принадлежности участника событий, стал случай, произошедший в 1913 г. в Российской империи с евреем Менахемом Бейлисом: ему инкриминировали ритуальное убийство 12-летнего ученика Киево-Софийского духовного училища. Как выяснилось впоследствии, и мальчика в Киеве убил не Бейлис, а обычные уголовники, и в Париже в пользу Германии шпионил не Дрейфус, а совсем другой человек по фамилии Эстерхази. Но оба, и Дрейфус, и Бейлис, провели годы в тюрьме, будучи невиновными, и ничего не известно о том, что два «великих» в своём обвинительном пафосе государства — Франция и Россия — принесли им какие-то извинения. Оба «дела» — Дрейфуса и Бейлиса — рассыпались, как карточный домик, оставив у порядочных людей тяжёлый привкус от зловещего родства между собой, заключающегося в пресловутой национальной нетерпимости. В случае же с Лениным, к чьему-то сожалению, только этот — этнический «аргумент» приплести не удаётся, остальные же — в полном ходу.

Однако для чего организаторы и участники антибольшевистской кампании в 1917 г. с такой настойчивостью убеждали общественность в том, что вся большевистская активность оплачена деньгами германского генерального штаба? Зачем и после того, как большевики пришли к власти в Октябре 1917 г., эти же доброхоты в течение длительного времени изо всех сил продолжали поддерживать версию их шпионажа в пользу Германии? Затем, чтобы оправдать своё бессилие в политическом противостоянии с большевиками в течение всего 1917 г. И лидеру кадетов П. Н. Милюкову, вставшему в «позу» после выхода из состава Временного правительства, и тем более А. Ф. Керенскому, как и многим другим деятелям, заигравшимся в политические игры — в Демократическое совещание, Совет республики, Директорию и тому подобное, — нужно было как-то прикрыть своё неумение противопоставить что-либо адекватное рвавшимся к власти на плечах пролетариата большевикам. Нужно было оправдать свою трусость и бессилие, свою вину в происшедшем. Поначалу, когда в разгар Июльского выступления в газетах был обнародован протокол допроса прапорщика Ермоленко, это дало возможность, — обвинив большевиков в оплаченном шпионаже в пользу Германии, — устранить их на время с политической арены. Эта же версия затем использовалась (и используется до сих пор!) для объяснения того, каким образом большевикам удалось захватить власть: громадный по масштабу содеянного Октябрьский переворот будто бы был совершён на германские деньги. Иначе якобы большевики за это дело не взялись бы. Чрезвычайно удобная позиция для тех, кому потребовалось скрыть свою историческую вину тогда, и очень привлекательная для тех, кому требуются простые решения для сложных общественных проблем сейчас.

Одним из самых ходовых аргументов для защитников версии шпионажа большевиков в пользу Германии с самого начала были (и остаются по сей день) будто бы подозрительно высокие тиражи большевистских изданий в 1917 г.: якобы именно так использовались средства германского генерального штаба, которые притекали к Ленину через Парвуса.

Действительно, как мы уже здесь говорили (и повторим ещё раз), согласно сведениям С. Срединского, опубликованным в 1924 г., «тираж выходившей в 1912–1914 гг. в Петербурге социал-демократической большевистской газеты „Правда“ был, даже для тогдашнего масштаба, велик: первые номера „Правды“ печатались в количестве 80–85 тысяч экземпляров»[73]. Но это было время, когда «Правда» издавалась легально, до своего закрытия в 1914 г., накануне войны. И, главное, это был период, когда договорённости (действительные или мнимые) Парвуса с германским генштабом ещё не были реализованы даже в теории: первая «официальная» встреча Парвуса с чиновниками германского МИДа состоялась только в марте 1915 г. Из чего можно сделать, кажется, единственный вывод: большевистская «Правда» пользовалась в рабочей среде вполне самостоятельным авторитетом и популярностью. Но затем, как отмечается у С. Срединского, «из-за многочисленных преследований… тираж несколько понизился и в течение последующих двух лет колебался в пределах 40–50 тысяч, падая в моменты особенно сильного преследования до 35 и поднимаясь в моменты острого подъёма рабочего движения до 60 тысяч в день». В сравнении с тем, что суворинское «Новое время» в тот же период выходило аналогичным тиражом 60 тыс. экз., но постоянно, а «Петербургский листок», например, — 80 тыс. экз., не говоря уже о миллионных тиражах «Копейки» и «Русского слова», эти тиражи большевистской «Правды» не представляются чем-то особенным. На чём, собственно, можно было бы и окончить разговор о мифической связи германских марок и тиражей большевистских изданий. Однако мы тем не менее ввиду высокого уровня общественного интереса к этому вопросу продолжим его обсуждение далее — на примере анализа данных из кассовой книги газеты «Правда» и других данных — с тем, чтобы эту тему всё-таки завершить.

Известно, что главные пропагандистские акценты в большевистской прессе делались на публикациях по наиболее актуальным тематикам политической повестки дня и прежде всего — на необходимости прекращения войны, ведущейся империалистическими правительствами в интересах национального капитала, а также на несостоятельности Временного правительства — «правительства министров-капиталистов» в разрешении насущных вопросов о земле и собственности на средства производства. Разумеется, Временное правительство, заинтересованное в продолжении участия России в войне «до победного конца» на стороне Англии и Франции против Германии и Австро-Венгрии, не могло оставить без внимания эти стороны деятельности большевистской печати. Поэтому вскоре после Июльского выступления Временное правительство предприняло ряд мер, ставших впоследствии основой для сворачивания либерализации общественной жизни в целом, хотя и направленных изначально именно против большевистских газет «Правда», «Солдатская правда» и «Окопная правда». С подачи правительственных чиновников и не без участия возглавившего правительство вскоре после Июльского выступления А. Ф. Керенского в проправительственной прессе развернулась настоящая антибольшевистская кампания, имевшая цель устранение большевиков как политических противников. И основной составляющей антибольшевистской газетной кампании стало их обвинение в сотрудничестве с германским генеральным штабом. Следствием этого стало временное устранение большевиков с арены политического противостояния в 1917 г. Но на чём основывались обвинения в шпионаже? И с чего началась фактически продолжающаяся по сей день вакханалия обвинений?

Во-первых, всё, что происходило в России в течение 1917 г., было связано с деятельностью возвращавшихся на родину политэмигрантов, чувство единения которых, сохранявшееся за границей, после Февраля в одночасье было нарушено, что становилось заметным ещё по разговорам в шедших на родину поездах. «Вагоны были переполнены, — вспоминал Илья Эренбург. — Эмигранты, разумеется, сразу начали спорить: одни были „оборонцами“, другие стояли за Ленина. В одном купе дело чуть было не дошло до драки… кто-то хрипло кричал: „А чем твой Плеханов отличается от Гучкова?!“… Путь был долгим; наконец мы доехали до последней шведской станции — Хапаранда. Перешли через мост. Вот и русские офицеры — это пограничная станция Торнио. Встреча была неласковой. Поручик, посмотрев на мой паспорт, злобно сказал: „Опоздали! Кончилось ваше царствие. Напрасно едете“. Это было 5 июля».

События в России действительно тогда развивались стремительно, и возвращавшиеся с разных сторон эмигранты бывали подчас неприятно удивлены тем, как их принимали на родине: «Мы не знали о событиях в Петрограде и приуныли… В Хельсинки кто-то нам рассказал, что в Петрограде большевики попытались захватить власть, но их усмирили. В вагоне атмосфера накалилась. Один из „оборонцев“ кричал о „пломбированном вагоне“, о „предательстве“ и вдруг сказал: „Мы поможем разобраться… Вы что хотите — бунтовать? Не выйдет, голубчики! Свобода свободой, а вам место в тюрьме“. Тотчас один из эмигрантов, присоединившийся к нам в Лондоне тщедушный еврей, который всё время терял очки и глотал какие-то пилюли, вскочил и тоже стал кричать: „Не тут-то было! Пролетариат возьмет власть в свои руки. Кто кого посадит — это ещё вилами на воде писано!“».

Такой же митинговой, как в описанном Эренбургом вагоне, была обстановка и на родине, в Петрограде и Москве. Эренбург от такой обстановки, как он сам потом вспоминал, даже «съёжился»: «В Париже все говорили о „бескровной революции“, о свободе, о братстве, и вот ещё мы не доехали до Петрограда, а они грозят друг другу тюрьмой. Я вспомнил камеру в Бутырках, парашу, маленькое оконце… В Хельсинках офицер, захлебываясь от восторга, рассказывал: „Казаки им всыпали… А как прикажете с ними разговаривать? Ведь это босячье! Хорошая пулемётная очередь! Другого языка они не понимают!“».

Прибывавшие на поездах политэмигранты сразу вливались в политическое противостояние, попеременно перераставшее в противостояние вооружённое: нежданно «свалившуюся» им на голову свободу каждый понимал по-своему, и это своё понимание принимался из всех сил воплощать на практике, используя всё, в том числе ранее недоступные средства. Одним из таких «средств» и стала публикация газеты «Живое слово» в номере от 5 июля 1917 г. под набранным крупным шрифтом заголовком «Ленин, Ганецкий и К° — шпионы!», положившая начало масштабной антибольшевистской кампании.

Это если коротко. Теперь обо всём этом подробнее.

4.1. «Ленин, Ганецкий и К° — шпионы!»

«При письме от 16 мая 1917 года за № 3719 начальник штаба Верховного Главнокомандующего препроводил Военному Министру протокол допроса от 28 апреля сего года прапорщика 16 Сибирского стр. полка Ермоленко. Из показаний, данных им начальнику разведывательного отделения штаба Верховного Главнокомандующего, устанавливается следующее. Он переброшен 25 апреля сего года к нам в тыл на фронт 6 армии для агитации в пользу скорейшего заключения сепаратного мира с Германией. Поручение это Ермоленко принял по настоянию товарищей. Офицеры Германского Генерального штаба Шидицкий и Люберс ему сообщили, что такого же рода агитацию ведут в России агент Германского Генерального штаба и председатель Украинской секции „союза освобождения Украины“ А. Скоропись-Иолтуховский и Ленин. Ленину поручено стремиться всеми силами к подрыву доверия Русского народа к Временному Правительству. Деньги на агитацию получаются через некоего Свендсона, служащего в Стокгольме при Германском посольстве. Деньги и инструкции пересылаются через доверенных лиц. Согласно только что поступившим сведениям, такими доверенными лицами являются в Стокгольме: большевик Яков Фюрстенберг, известный более под фамилией Ганецкий, и Парвус (доктор Гельфант). В Петрограде: большевик, присяжный поверенный М. Ю. Козловский, родственница Ганецкого — Суменсон, занимающаяся совместно с Ганецким спекуляциями, и другие. Козловский является главным получателем немецких денег, переводимых из Берлина через „Дисконто-Гезельшафт“ на Стокгольм „Виа-Банк“, а оттуда на Сибирский банк в Петрограде, где в настоящее время на его счету имеется свыше 2 000 000 руб. Военной цензурой установлен непрерывный обмен телеграммами политического и денежного характера между германскими агентами и большевистскими лидерами. По распоряжению Временного Правительства вчера были выключены телефоны во всех большевистских организациях, в типографиях, занятых большевиками, и в частных квартирах большевиков. Ввиду угрозы большевиков захватить телефонную станцию, на Морскую улицу к помещению, занимаемому телефонной станцией, был послан бронированный автомобиль. По полученным сведениям, большевики готовили нападение на контр-разведывательные отделения Генерального штаба. К помещению, занимаемому отделением, был выслан бронированный автомобиль».

Таким был полный текст опубликованного в «Живом слове» от 5 июля 1917 г. сообщения. Публикация эта решала для организаторов кампании по крайней мере одну важную тактическую задачу: любые мероприятия, направленные на ограничение активности большевиков как против «немецких шпионов», отныне приобретали легитимный статус в глазах широкой общественности. Правительство испытывало в этом тем большую нужду, чем большую угрозу для него представляло поддержанное большевиками Июльское вооружённое выступление в Петрограде, проходившее в том числе под лозунгами свержения кабинета. А поскольку в ночь с 4 на 5 июля, когда в типографии «Живого слова» осуществлялись набор и печать этого сообщения, Временное правительство ещё не было полностью уверено в ликвидации угрозы государственного переворота, то публикация эта оказывалась очень кстати и для начала более решительных действий против большевиков. Действия эти были предприняты в тот же день, 5 июля, и оказались направленными против центрального печатного органа большевиков — газеты «Правда». События в редакции этой газеты, приобретшие форму погрома, были подробно описаны на следующий день, 6 июля, в «Известиях»: «Вчера в 5 час. утра в ред. „Правды“ явился смешанный отряд солдат, юнкеров и инвалидов и арестовал находившегося здесь редактора — выпускающего К. С. Еремеева, сотрудника Гельверна[74] и несколько человек служащих в конторе и редакции. Находившийся в помещении редакции караульный отряд 6-го сапёрного батальона был обезоружен и под конвоем явившихся солдат вместе с арестованными отведён в штаб Петроградского главнокомандующего. Здесь задержанные были допрошены в присутствии министра юстиции… Вернувшиеся в редакцию К. С. Еремеев и тов. Гельверн нашли две комнаты, в которых помещается редакция, запертыми, а ключи — у представителя „Сельского Вестника“, который помещается в одной с „Правдой“ квартире… Двери были отперты, и в помещении редакции и конторы обнаружен полный разгром».

Безусловно, погром в редакции, по замыслу, должен был привести и действительно привёл к затруднениям в восстановлении регулярного выпуска газеты. Одновременно продолжалась и активная кампания на страницах «Живого слова»: номер этого издания от 6 июля буквально переполнен заметками, выдержанными в тоне гневного обличения не только «шпионов-большевиков», но и их пособников, каковых газета усматривала даже во Временном правительстве, — за то, что оно не обнародовало сведения о предательстве большевиков раньше, а также в Совете — за то, что «не хочет признавать безусловной истинности этого сообщения». Со своей стороны и со стороны «революционной России» (не менее), газета выдвигала следующие требования: «1) Ленин и его приспешники должны быть немедленно арестованы. 2) „Правда“, „Солдатская Правда“, „Волна“ и им подобные газеты, издающиеся на немецкие деньги, должны быть немедленно закрыты» и т. д.

Сведения, аналогичные «Живому слову», были опубликованы и в других изданиях. Так, «Русское слово» в № 152 от 6 июля фактически повторяет «Живое слово» в публикации письма Алексинского и Панкратова, а также письма начальника штаба главнокомандующего А. И. Деникина военному министру А. Ф. Керенскому от 16 мая 1917 года за № 3719 (к этому моменту Керенский уже оставил пост министра юстиции). Кадетская «Речь» 7 июля также в точности повторяет и заявление Алексинского и Панкратова, и текст протокола допроса прапорщика Ермоленко, и прочие «сведения». Но удивительная на первый взгляд точность этих повторов была вызвана отнюдь не перепечаткой информации газетами друг у друга, начиная с «Живого слова», а её поступлением в разные издания из одного источника — Бюро печати при Временном правительстве. Посмотрим, как это произошло.

Вызванное волной «разоблачительных» публикаций возмущение части столичной общественности выплеснулось на самих большевиков (именно на такой эффект и рассчитывали организаторы кампании). Так, «Новая жизнь» в номере от 6 июля сообщает об агрессивном отношении к большевикам в дни, наступившие сразу за этими публикациями: «Члены Исполнительного Комитета Каменев и Либер по дороге в штаб округа за получением пропуска для автомобиля были задержаны солдатами Преображенского полка. Арестованные были препровождены к ген. Половцеву… Видя намерения штаба освободить задержанных, находившиеся офицеры и солдаты запротестовали и заявили, что если Каменев и Зиновьев появятся на улице, то с ними расправятся, солдат удалось убедить, что Зиновьева здесь нет и что за Зиновьева они принимают Либера… Каменев же остался в штабе округа до того момента, пока не успокоятся солдаты, охраняющие штаб». Опубликованные в этой заметке подробности, касающиеся личности Зиновьева, важны среди прочего и тем, что вместе с Лениным в пломбированном вагоне из Германии следовал — о чём, видимо, в то время было широко известно, — именно Зиновьев, то есть его вместе с Лениным общественное мнение ассоциировало с предательством интересов родины. В номере от 8 июля «Новая жизнь» подтверждает, что подобные происшествия с большевиками в те дни не были ни случайными, ни единичными: «Уже второй день в Таврический дворец поступает ряд сообщений об эксцессах толпы и солдат против отдельных большевиков. Сообщают, что в некоторых районах толпа врывается даже в трамваи и ищет „ленинцев“. Представители большевиков в Таврическом дворце то и дело обращаются к заступничеству Центрального Исполнительного Комитета».

Следующим шагом, предпринятым Временным правительством против большевиков, стало постановление от 8 июля о запрете распространения на фронте большевистских газет «Правда», «Солдатская правда» и «Окопная правда», а затем принятое 12 июля[75] решение: «В виде временной меры военному министру и управляющему Министерством внутренних дел закрывать повременные издания, призывающие к неповиновению распоряжениям военных властей и к неисполнению воинского долга и содержащие призывы к насилию и гражданской войне».

Кроме того, организаторы антибольшевистской кампании справедливо рассчитали, что при появлении в прессе первых громких обвинений наверняка автоматически сработает и журналистская инерция: начнётся тщательный поиск других «доказательств» вины большевиков. Так и произошло. Журналисты, очевидно, не без помощи «осведомлённых» агентов Временного правительства, обнаружили в архивах провинциальных подразделений бывшей царской полиции «подтверждения» тайного сотрудничества видных большевиков со старым режимом: таким образом, по замыслу, большевики оказывались морально уязвлены сразу по двум позициям — шпионажа в пользу Германии и сотрудничества с царской полицией. В связях с охранкой оказались обвинёнными, в частности, Л. Д. Троцкий, А. В. Луначарский и Л. Б. Каменев. Однако все трое, даже несмотря на попытки их физической изоляции, как это будет показано далее, также активно воздействовали на общественное мнение, публикуя в прессе заявления, в которых последовательно и небезуспешно опровергали обвинения в свой адрес.

После того, как была разгромлена редакция «Правды», а ей на смену пришли газеты «Пролетарий» и «Рабочий путь», в защиту большевиков фактически выступила горьковская «Новая жизнь». Именно в «Новой жизни» от 11 (24) июля на стр. 3 было опубликовано известное «Письмо в редакцию» за подписью Н. Ленина, Г. Зиновьева и Ю. Каменева, начинавшееся словами: «Позвольте, товарищи, обратиться к Вашему гостеприимству вследствие вынужденной приостановки газеты нашей партии. Газеты известного рода повели бешеную травлю против нас, обвиняя нас в шпионстве или в сношениях с вражеским правительством…». Здесь же 30 июля (12 августа) публикуется сообщение об объединении дел о шпионаже и выступлении 3–5 июля в одно, затем в одном только номере от 2 (15) августа «Новая жизнь» уделяет место целой серии публикаций — о содержащихся в тюрьме 72 большевиках, включая Троцкого и Луначарского, письмо-обращение Троцкого к министру юстиции об отсутствии доказательств связей с германским империализмом и тут же — ответ министра Зарудного, уверяющего общественность, что возглавляемое им министерство будто бы не влияет на работу следственных органов. Здесь же, в «Новой жизни», от 12 (25) августа Луначарский в «Письме в редакцию» выступает с опровержениями обвинений его в сотрудничестве с царской охранкой: «Около месяца тому назад товарищ Гоц, вице-председатель Исполнительного комитета С.Р. и С.Д., рассказал мне, что моё имя, так же, как товарища Троцкого, оказалось занесённым в список рассчитанных агентов охранного отделения в Нижнем Новгороде. Дело это было тщательно расследовано как Бюро Исполнительного комитета, так и компетентными лицами судебного ведомства. В результате следствия выяснилась полная вздорность документа, произошедшего вследствие недоразумения и неряшливости какого-то канцеляриста… В настоящее время газетные сыщики, поставившие себе цель измазать дёгтем все без изъятия „большевистские“ ворота, докопались и до этого ликвидированного дела… Надеюсь, что министерство юстиции исполнит свой прямой долг и… пресечёт покушение с негодными средствами на моральное политическое убийство».

Здесь же, по соседству с заявлением Луначарского «Новая жизнь» публикует под заголовком «Подложное сообщение в политической борьбе» и полное обвинений уже в адрес других изданий письмо Каменева: «Министр юстиции нашёл нужным сообщить, что опубликование клеветнических сообщений г.г. жандармов обо мне не исходит ни от министра юстиции, ни от кого-либо из уполномоченных на то чинов министерства юстиции. То, что было напечатано в некоторых газетах и циркулярно разослано во все газеты министром юстиции, министром юстиции характеризуется как „подложное сообщение“».

При этом газета «Новая жизнь» не только предоставляла свои страницы большевикам, но и в собственных редакционных выступлениях демонстрировала справедливо возникшие сомнения в правдоподобности сведений о предательстве большевиков. В публикации от 7 июля за подписью Строева (член редакции В. Десницкий) газета сообщила свою собственную позицию по вопросу обвинений в адрес большевиков: «Нужно немедленно покончить с этой гнусной клеветой, не откладывая и не затягивая следствия. Пусть сделаются достоянием суда и широкой гласности все те „документы“, на основании которых измышлена вся эта грязная клевета о предательстве и немецких миллионах. И скорее к позорному столбу людей, которые в такой тяжёлый и ответственный момент позволяют себе борьбу с неугодными им политическими течениями, прибегая к заведомо и сознательно лживому ошельмованию видных вождей рабочего класса».

Неудивительно поэтому, что следующие шаги Временного правительства в антибольшевистской кампании оказались направлены уже против газеты «Новая жизнь». Для начала газету просто закрыли, о чём сообщило «Русское слово» в номере от 3 сентября: «По распоряжению военного генерал-губернатора Пальчинского закрыты большевистские газеты: „Новая жизнь“ и „Рабочий“. Сегодня вместо закрытой „Новой Жизни“ вышла „Свободная Жизнь“» (через некоторое время газете, очевидно, удалось возобновить выход под своим изначальным названием). Затем в своём официальном постановлении № 147 от 4 августа Временное правительство, во-первых, признавало одну из статей газеты (впрочем, не указав ни даты её публикации, ни заголовка статьи), «заключающей в себе оскорбления по адресу правительственных властей некоторых союзных с Россией государств», и, во-вторых, поручало «министру юстиции разработать законопроект, направленный к прекращению появления в печати оскорбительных для союзных держав и их дипломатических представителей заметок и статей». На самом деле недовольство Временного правительства вызывала не только пробольшевистская, но и местами откровенно антиправительственная позиция «Новой жизни». Так, при обсуждении хода подготовки к третьей конференции Циммервальдского движения, состоявшейся в сентябре 1917 г. в Стокгольме, газета процитировала заявление лидера британских рабочих Гендерсона в Палате общин о том, что «Альберт Тома [французский министр-социалист. — А. А.-О.] получил телеграмму от Керенского, в которой он отмечает, что хотел бы, чтобы Стокгольмская конференция не состоялась»[76] (разумеется, для Керенского, изображавшего из себя последовательного социалиста, подобные публикации были очень некстати).

Продолжились и погромы в редакциях большевистских изданий. Так, в газете «День» от 11 августа сообщалось: «Вчера около 5 час. утра в типографию „Народ и Труд“, помещающуюся в доме № 42 по Гороховой ул., совместно с комиссаром 3 Спасского подрайона и нарядом милиции прибыл чиновник особых поручений при начальнике милиции З. О. Кельсон и, предъявив ордер военного и морского министра на закрытие печатавшейся в этой типографии большевистской газеты „Солдат и рабочий“, распорядился приостановить печатание очередного номера… После этого в типографии стереотип набора был расплавлен, напечатанные уже номера конфискованы, а для наблюдения за тем, чтобы набор, с которого был сделан стереотип, был разобран, в типографии оставлен небольшой наряд милиции».

Волна репрессий, предпринятых Временным правительством против большевиков и их печатных органов, не ограничивалась одной лишь столицей, захлестнув и провинцию. Так, «Русское слово», располагавшее разветвлённой сетью корреспондентов, сообщало: «Царицын, 28.VII. По телеграфному распоряжению из Петрограда закрыта большевистская газета „Борьба“. Редактор газеты Сергеев заключён под стражу».

Кампания по дискредитации большевиков в печати сопровождалась масштабной акцией по их физической изоляции: видные вожди большевиков — такие, как Троцкий и Луначарский, и десятки партийных активистов немедленно после июльских событий оказались в печально известной петроградской тюрьме «Кресты»: как следует из сообщения, опубликованного в «Новой жизни» 2 (15) августа, Лев Троцкий содержался в тюрьме «без предъявления какого бы то ни было обвинения» с начала июля среди других 72 человек, в числе которых также были: Дыбенко — председатель Центрального Комитета Балтийского Флота, матрос Кануников, Овсеенко (Антонов), Романов, Кутнер и др. Даже адмирал Д. Н. Вердеревский, будущий морской министр во Временном правительстве (фамилия которого в газете ошибочно напечатана как Вередерский), находился в заключении вместе с большевиками за то, что будучи в период июльских событий начальником штаба Балтийского флота, отказался выполнить приказ помощника морского министра Б. П. Дудорова направить в Петроград четыре эсминца для поддержки Временного правительства.

Поскольку никаких обвинений заключённым в «Крестах» предъявлено не было, становится очевидным, что настоящей причиной ареста большевиков стало не обвинение в шпионаже, а события 3–5 июля, в ходе которых была предпринята попытка государственного переворота (немаловажные подробности этой попытки будут приведены далее). По замыслу организаторов антибольшевистской кампании, эта попытка как раз и состоялась во исполнение большевиками шпионского задания германского генштаба, и потому оба дела — о событиях 3–5 июля и о шпионаже — были в дальнейшем объединены юридическими инстанциями в одно. Что подтверждается следующей публикацией в «Новой жизни» от 30 июля (12 августа): «Лица, стоящие близко к следствию, продолжают утверждать, что в настоящее время будто уже окончательно выяснилось, что вооружённое восстание 3–5 июля было организовано немецкими агентами с целью сорвать все подготовки наших военных властей к наступлению на фронте».

В целом же, при внимательном анализе сообщений «Живого слова», с которых началась антибольшевистская кампания, становится очевидным их откровенно провокационный характер. Во-первых, сомнения в достоверности данных вызывает большая хронологическая разница в их появлении у разведотдела российского генерального штаба и публикации для широкой публики: напомним, что Деникин отправил Керенскому протокол допроса прапорщика Ермоленко 16 мая, но лишь в начале июля, то есть спустя почти два месяца, этот документ получил огласку в прессе. Возникает вопрос: что всё это время удерживало правительство от публикации таких красноречивых сведений? Единственно возможный ответ на него — потому что они были недостоверны; в них всё, с самой первой строки, вызывает сомнения, в том числе «факт» сотрудничества офицеров германского генштаба (!) с нижним офицерским чином российской армии — прапорщиком (!), который в силу своей полной политической безвестности и невысокого звания не мог оказать сколько-нибудь заметного воздействия на эффективность пропаганды ни против, ни в пользу войны. Ещё менее правдоподобными выглядят детали, которые офицеры германского генерального штаба сообщили прапорщику российской армии, — о секретных агентах в Стокгольме, названиях банковских структур в Европе и т. п. Для чего германским офицерам понадобилось сообщать эти сведения русскому прапорщику, как не для того, чтобы он их потом разгласил, и, следовательно, не были ли эти «подробности» сфабрикованы?

В ряду опровергаемых «доказательств» причастности большевиков к шпионажу в пользу Германии находится и факт совпадения июльского восстания с кануном русского военного наступления в Галиции. Действительно, большевики поддержали вооружённую попытку переворота 3–4 июля, наступление же в Галиции было запланировано на 9 июля. «Немцы хотели парализовать русские войска на фронте и разрушить административный аппарат страны, чтобы Россия оказалась в их полной власти, а после этого разгромить западных союзников, — напишет в своих воспоминаниях А. Ф. Керенский. — Согласно донесениям нашей разведки, германские дивизии спешно переводились на Восточный фронт. Картина складывалась ясная: готовилось двойное контрнаступление. Оно началось 3 июля с удара в спину, который нанёс Ленин, а теперь следовало ожидать фронтальной атаки войск Людендорфа»[77].

Однако на самом деле сведения о готовящемся наступлении в то время ни для кого не составляли секрета. Всем также было хорошо известно, что большевики изначально выступали не против этого конкретного наступления, а против ведения мировой империалистической войны в принципе: Ленин заявлял об этом и до начала войны, а затем провозгласил этот тезис с балкона дома Кшесинской сразу по прибытии в Петроград в апреле 1917 г. Большевики повсюду требовали не только прекращения войны, но Ленин, кроме того, настаивал, как уже говорилось, и на превращении войны империалистической в гражданскую. Из чего, однако, как и из других «доказательств», совершенно не следует их причастность к шпионажу в пользу Германии. Кроме того, и германскому генеральному штабу уже к 1917 г., по многочисленным историческим свидетельствам, не было никакой необходимости снаряжать специальных агентов для агитации, поскольку уставшие, голодные и измученные затянувшейся войной как российские, так и германские солдаты были морально готовы к заключению мира на каких угодно условиях без всякой агитации.

Меньшевик И. Г. Церетели усматривал в пацифизме большевиков и ещё одну составляющую, рассказав о ней впоследствии в своих воспоминаниях: «Ленин и его сторонники оставались в период февральской революции пораженцами и делали всё, что было в их силах, для разложения армии. Особенно настойчиво встала для них задача разложения армии с момента начала наступления, так как успех наступления означал бы для революционной России укрепление демократического режима, приближение мира и крушение всех надежд большевиков на завоевание власти»[78]. Большевики, что замечено Церетели, действительно стремились к власти, — как это делала (и делает) любая действовавшая партия, поскольку в стремлении к власти и заключается, собственно, суть любой политической деятельности. Но и из стремления к власти, и из планового противодействия войне Ленин никогда не делал тайны, ведь именно на заявление Церетели, сделанное им на проходившем в июне 1917 г. съезде Советов, о том, что в России нет полностью готовой к власти партии, Ленин воскликнул с места: «Есть такая партия!».

4.2. Кампания по дискредитации большевиков: организаторы, участники и цели

Из того совпадения, что большевики предприняли в течение 3–4 июля попытку государственного переворота, а уже 5 июля, очень «вовремя», в «Живом слове» появились сведения об их причастности к шпионажу, следует, что источник «сведений» находился внутри Временного правительства, которому действия большевиков угрожали больше всего. В том же номере газеты «Живое слово» от 5 июля, где опубликовано скандальное сообщение «Ленин, Ганецкий и К° — шпионы!», положившее начало всей кампании, публикуется информация под заголовком «Кто разоблачил Ленина»: «Комитету журналистов при Временном Правительстве доставлено за собственноручной подписью члена 2-й Государственной Думы Г. Алексинского и шлиссельбуржца В. Панкратова следующее письмо. „Мы, нижеподписавшиеся Григорий Алексеевич Алексинский, бывший член 2-й Государственной Думы от рабочих города Петрограда[79], и Василий Семёнович Панкратов, член партии социалистов революционеров, пробывший 14 лет в Шлиссельбуржской каторжной тюрьме, считаем своим революционным долгом опубликовать выдержки из только что полученных нами документов, из которых Русские граждане увидят, откуда и какая опасность грозит Русской свободе, революционной армии и народу, кровью своей эту свободу завоевавшим. Требуем немедленного расследования. (Подписи) Г. Алексинский и В. Панкратов“».

При этом газета «Живое слово» оказалась вовсе не первым, как это считалось длительное время, печатным изданием, которое опубликовало полученные от двух «товарищей» сведения о причастности большевиков к шпионажу. На следующий после первой скандальной публикации день, 6 июля, «Живое слово» «уточнило» в также набранной плакатным шрифтом информации, что «сообщение о том, что Ленин, Ганецкий и К° командированы в Россию немцами и оплачены немецкими деньгами — ОФФИЦИАЛЬНО»[80], и что «оно приведено в бюллетене „Бюро печати“, основанного и существующего при Временном правительстве. Бюллетень этот получен редакциями всех петроградских газет вечером 4 июля».

Выяснилось также, что вовсе и не Алексинский с Панкратовым были настоящими инициаторами антибольшевистской кампании. Подробности того, как именно их заявление попало в прессу, сообщает тот же меньшевик — советский деятель, а затем член Временного правительства И. Г. Церетели: «Явившись на заседание правительства, я застал там кн. Львова, Терещенко, Некрасова и Годнева. Львов с большим волнением сообщил мне, что Переверзев передал шлиссельбуржцу Панкратову и втородумцу Алексинскому сенсационное сообщение о связи Ленина с германским штабом для опубликования в газетах. Оказалось, четыре члена правительства — Керенский, Некрасов, Терещенко и кн. Львов — уже давно вели расследование о связи большевистской партии с немецким правительством. Некрасов, Терещенко и Керенский считали, что расследование могло дать убедительные доказательства для установления связи Ленина с Германией. Но то, что у них уже было на руках, не представляло ещё достаточно веской и убедительной улики. Поэтому ни Терещенко, ни Некрасов не желали преждевременно опубликовывать добытые ими данные, дабы не помешать успешному расследованию дела. Оба они теперь решительно протестовали против передачи этих сведений в газеты, ибо как раз в это время, по их сведениям, должен был приехать в Россию посланец германского штаба, везущий документы, устанавливающие связь Ленина с немцами, и опубликование раньше времени имеющихся данных отпугнёт посланца, и весь план раскрытия факта сношений Ленина с немцами рухнет. Только что, перед моим приходом, Терещенко и Некрасов, поддержанные кн. Львовым, имели по этому поводу бурное объяснение с Переверзевым, который покинул заседание, заявив, что он подаёт в отставку… Львов мне сказал, что по соглашению с Терещенко и Некрасовым он хочет просить редакции всех газет не печатать этого сообщения, так как иначе это повредит делу расследования, и спросил, согласен ли я с этим. Я ответил, что вполне согласен, и не только потому, что это соглашение повредит делу раскрытия сношений Ленина с германским генштабом, а потому, что считаю документ этот явно вздорным, и опубликование его, по-моему, принесёт в конце концов больше вреда правительству, чем большевикам»[81].

То, что в случае с просьбой Временного правительства редакциям газет об остановке публикации заявления Алексинского и Панкратова всё именно так и было, подтверждает следующее краткое сообщение «Русского слова» от 6 июля, появившееся, правда, уже в качестве послесловия к состоявшейся публикации: «Это заявление было передано редакции ещё вчера, но мы не опубликовали его вследствие просьбы временного правительства. Так как документ всё же попал в печать и в Петрограде, и в Москве и получил уже огласку, то мы не видим оснований скрывать его от наших читателей». Более того, по свидетельству Церетели, вся газетная кампания имела шансы так никогда и не начаться, поскольку «все газеты согласились не печатать этот документ, за исключением маленькой черносотенной газетки „Живое слово“, которая его на следующий день, 5 июля, опубликовала. А так как после этого дальнейшее воздержание от публикации этого документа теряло всякий смысл, то он был затем напечатан и в других газетах».

Сомнения Церетели в достоверности обвинений большевиков подтверждает и опубликованное в главной газете Партии народной свободы (кадетов) «Речь» от 9 июля обращение «К русскому обществу»: «Чинами министерства юстиции, участвовавшими в разоблачении деятельности Ленина и др., составлен следующий протокол. О готовящемся вооружённом восстании стало известно ещё с вечера 2 июля, о чём немедленно было сообщено штабу Петроградского военного округа и министру юстиции П. Н. Переверзеву, который сделал срочный доклад Временному правительству. К вечеру 3 июля появились первые вооружённые демонстранты и началась стрельба из пулемётов. Стало известно, что демонстранты распространяют слухи об аресте членов Временного правительства, в том числе и А. Ф. Керенского, и о государственном перевороте. Обычное вечернее заседание Временного правительства не состоялось. Утром 4 июля министерство юстиции было ещё в неизвестности о мерах, принятых к предотвращению попытки государственного переворота. Приблизительно в полдень 4 июля составители этого протокола, явившись по делам службы в штаб Петроградского военного округа, где находился министр юстиции, имели возможность установить следующее: некоторые члены Временного правительства вместе с Исполнительным комитетом находились фактически в плену в Таврическом дворце, окружённые вооружёнными демонстрантами, причём из Исполнительного комитета по телефону просили выручить и справлялись, послана ли артиллерия. Члены Временного правительства Н. В. Некрасов и Терещенко ушли из штаба, ни с кем не попрощавшись, ещё до прихода вызванной главнокомандующим артиллерии. Составителям этого протокола стало известно, что нет точных сведений о настроении воинских частей и не может быть правильности учёта соотношений сил. Тогда нам пришла мысль, что в этот критический для родины и свободы момент надобно немедленно опубликовать имеющиеся у нас данные, могущие служить достаточным основанием к уяснению народу истинной подкладки развёртывающихся событий. Полагая, что надо принять на себя весь риск и страх опубликования, но не находя свои имена достаточно авторитетными, мы сообщили эти данные двум общественным деятелям — известному народовольцу-шлиссельбуржцу В. С. Панкратову и б. члену 2-й Гос. Думы лидеру с.-д. фракции Г. А. Алексинскому. Эти общественные деятели немедленно согласились с нашим мнением и предложили дать свои имена. Нельзя было терять ни часа, так как мы понимали, что через несколько часов будет поздно… Тогда были поставлены в известность некоторые члены Временного правительства, в том числе и министр юстиции П. Н. Переверзев, об инициативе частных лиц. Министр юстиции после переговоров со своими товарищами по кабинету заявил, что официального сообщения сделано быть не может, но со стороны присутствующих членов Временного правительства не будет чиниться препятствий частной инициативе. Тогда было приступлено к составлению сообщения, подписанного Алексинским и Панкратовым… При содействии одного из членов кабинета сообщение это было сдано в бюро печати при Временном правительстве» (выделено мной. — А. А.-О.).

Как впоследствии стало известно, именно вокруг необходимости опубликования сомнительных сведений в печати в правительстве разразился настоящий кризис, начавшийся с отставки оказавшегося в центре событий министра юстиции Переверзева и вызвавший в итоге отставку главы кабинета кн. Львова.

Таинственные же исчезновения из штаба Петроградского военного округа министров Некрасова и Терещенко, о которых упоминает Церетели, отчасти объясняются в воспоминаниях Керенского: «Вечером 4 июля я получил известие о прибытии в Петроград крупного отряда моряков из Кронштадта и срочную просьбу от князя Львова немедленно вернуться. Пообещав генералу Деникину, сильно обеспокоенному моим внезапным отъездом, вернуться к началу назначенного на 9 июля наступления, я на следующий день выехал в столицу. На одной из станций при подъезде к городу ко мне присоединился Терещенко, ознакомивший меня с последними новостями и предупредивший, что князь Львов окончательно решил выйти из Временного правительства»[82]. То, что Керенский отделяет «последние новости» от близкой отставки Львова, а также то, что Терещенко встречал Керенского на подъезде к Петрограду, говорит, что самой последней новостью, с которой Терещенко неминуемо должен был познакомить Керенского, — это начавшаяся в тот же день, 5 июля, антибольшевистская кампания в «Живом слове».

Таким образом, весь путь сообщения, буквально взорвавшего общественное мнение и приведшего в итоге к смене состава Временного правительства — от Керенского, Некрасова и Терещенко к чинам Министерства юстиции, которые «составили» заявление Алексинского и Панкратова (те, в свою очередь, лишь его подписали), к министру Переверзеву и в Бюро печати при Временном правительстве, где оно было впервые опубликовано в бюллетене, и только затем перепечатано «Живым словом», говорит о его фальсификации.

С учётом изложенного становится очевидным, что Алексинский и Панкратов были привлечены к «делу» исключительно для придания ему правдоподобности. Однако это обстоятельство ничуть не смутило одного из фигурантов: Алексинский продолжил опубликование документов — так, будто бы он сам в действительности являлся инициатором и источником скандального «разоблачения». Газета «Новое время» 13 (26) июля сообщила о том, что «вышел в свет журнал Алексинского и Добронравова „Без лишних слов“, в котором опубликованы документы, устанавливающие безусловную связь Ленина и его ближайших сотрудников с германским генеральным штабом… Главный документ — секретное письмо начальника верховного главнокомандующего генерала Деникина военному министру Керенскому (16 мая 1917 г. № 3719): „Милостивый государь Александр Фёдорович, 25 апреля с. г. к нам в тыл на фронт VI армии был переброшен немцами прапорщик 16 Сибирского стрелкового полка Ермоленко, который на допросе в штабе VI армии и в вверенном мне штабе показал, что он с 1914 года находился в плену в Германии; там на его имя поступала по ошибке большая украинская литература и корреспонденция, адресованная не ему, Дмитрию Спиридоновичу Ермоленко, а Степану Спиридоновичу Ермоленко, по-видимому, популярному политическому деятелю, так как почта была из Львова, Вены и других мест. Вероятно на основании этой переписки немцы заключили, что в лице прапорщика Ермоленко они имеют крупного и влиятельного представителя целой политической партии, и решили воспользоваться им в своих целях. Ермоленко было предложено отправиться под видом бежавшего из плена в Россию, где, освободившись от военной службы, вести в самом широком масштабе, не жалея денег, агитацию путём каких угодно способов и средств с целью добиться: 1) смены Временного правительства и в особенности ухода министров Милюкова и Гучкова; 2) отделения от России Украины в виде самостоятельного государства; 3) наискорейшего заключения мира России и Германии. После долгих упорных уговоров со стороны немцев и по совету своих товарищей пленных офицеров прапорщик Ермоленко согласился на предложение получить на первые расходы 1500 рублей и назначение ему содержания 8000 рублей ежемесячно, после чего он был тайно перевезён к нам в тыл… По объяснению тех же германских офицеров, после берлинского съезда социалистов, происходившего с участием Ленина и Скоропись-Иолтуховского, Ленин был ими командирован с теми же целями и задачами. Деньги Ленину привозят командируемые им в Стокгольм лица, через которых он держит с Берлином связь… Сообщая изложенное, прошу вас не отказать уведомить меня о принятом вами решении. Прилагаю при сём документы, полученные от прапорщика Ермоленко, который временно задержан в Могилеве. Уважающий вас Деникин“».

Столь же очевидно и то, что продолженная в журнале «Без лишних слов» кампания также направлялась из Временного правительства не без участия его нового министра-председателя Керенского, поскольку именно он в качестве военного министра был первым адресатом письма будущего предводителя Белого движения А. И. Деникина. Не случайно затем, уже будучи одновременно министром-председателем, а также военным и морским министром, Керенский же, напомним, выдал 10 августа ордер на конфискацию тиража и рассыпания набора большевистской газеты «Солдат и рабочий». До того именно Керенский в течение почти двух месяцев не давал хода «протоколу Ермоленко», справедливо полагая, что изложенные в нём «факты» слишком неправдоподобны, и выжидая момента, когда для его публикации появится более удобный момент. Именно Керенский последовательно, в течение длительного времени, привлекая на свою сторону членов кабинета, Некрасова и Терещенко, вёл упорную, хотя и оказавшуюся в итоге безуспешной борьбу против большевиков.

Выводы эти могли бы казаться лишь вероятными, но не обязательно совпадающими с действительностью, если бы не свидетельства непосредственных участников тех событий и прежде всего самого министра-председателя Керенского: в своих мемуарах он прямо сообщает, что после получения в мае от Деникина протокола допроса прапорщика Ермоленко он, совместно с министрами Терещенко и Некрасовым и по согласованию с возглавлявшим тогда правительство кн. Львовым, затеял специальное сверхсекретное расследование, результаты которого и попали в прессу без его участия и ведома, поскольку он во время июльского выступления в Петрограде находился с инспекцией на фронте. «В начале июля, когда наше расследование, принесшее плодотворные результаты, близилось к завершению, министру юстиции Переверзеву были вручены соответствующие документы для проведения необходимых арестов, — напишет впоследствии Керенский. — Министр получил инструкцию никому не показывать эти документы без специального разрешения Львова и лично отвечать за их сохранность [зачем же тогда их было вообще „вручать“?! — А. А.-О.]. Вечером 4 июля, когда Таврический дворец был окружён огромной толпой до зубов вооружённых солдат и матросов, участвующих в организованном большевиками мятеже, Переверзеву и его помощникам положение показалось настолько серьёзным, что они впали в панику и, не спросив у Львова разрешения, выступили с заявлением для прессы о связи между организаторами демонстраций и немцами».

Между тем, по свидетельству Керенского, сама идея «сверхсекретного расследования» возникла отнюдь не спонтанно: начало его альянсу с министрами Некрасовым и Терещенко на почве этого расследования было положено визитом в Петроград французского министра-социалиста Альбера Тома: «В середине апреля в Петроград прибыл французский министр военного снабжения Альбер Тома. Он привёз и передал князю Львову некую исключительно важную информацию о связях группы большевиков, возглавляемой Лениным, с многочисленными германскими агентами. Однако француз выдвинул условие, чтобы источник этой информации был раскрыт лишь тем министрам, которые займутся расследованием этого вопроса. На состоявшемся несколько дней спустя секретном совещании князь Львов с согласия Тома поручил провести расследование по этому важному делу Некрасову, Терещенко и мне».

В какой степени возможно доверять воспоминаниям Керенского, теперь установить не представляется возможным. Однако откровенность экс-главы Временного правительства не оставляет сомнений по крайней мере в следующем. Во-первых, Ленин был абсолютно прав, когда, по свидетельству самого Керенского, сразу после Февральской революции, повторим, инструктировал товарищей по партии: «Наша тактика: полное недоверие; никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата — единственная гарантия». Действительно, как это становится очевидным из взаимоотношений Временного правительства с французским министром Альбером Тома, в вопросах внешней политики и ведения войны русское правительство во главе с кн. Львовым, а затем и с Керенским в качестве министра-председателя менее всего исходило из национальных интересов, но более — из интересов правительств союзных держав и обязательств, данных ещё правительством царским (и тогда в чём же, как справедливо задавался вопросом Ленин, заключалось отличие политики Керенского от политики самодержавия — и в отношении к войне, и в отношении ко внутренним делам, к положению малоимущей бесправной массы в городе и на селе?!).

Во-вторых, Альбер Тома, которому русское правительство оказывало в Петрограде чуть ли не царские почести (по свидетельству многих газет того времени), «привёз и передал князю Львову» отнюдь не «некую исключительно важную информацию о связях группы большевиков, возглавляемой Лениным, с многочисленными германскими агентами», а скорее всего давно растиражированную информацию о взаимоотношениях Парвуса-Гельфанда с Германией и будто бы передаче через него средств большевикам: Парвусу было выгодно хождение такой информации для того, чтобы скрыть использование средств не по назначению. В ином случае, если бы информация, переданная Альбером Тома кн. Львову действительно содержала бы доказательства связей большевиков с Германией, об этом стало бы известно если и не сразу, то с началом газетной кампании против большевиков (не было бы смысла скрывать лишние доказательства), или во всяком случае Керенский и другие участники тех событий сообщили бы об этом в своих мемуарах.

Без точного ответа, однако, оставался бы вопрос о том, существовал ли в реальности сам прапорщик Ермоленко и, соответственно, протокол его допроса с дополнением. По всем признакам прапорщик Ермоленко не только существовал, но и по возвращении на родину из плена добровольно сдался военным властям: в ином случае непременно сообщалось бы о его «поимке». Однако все основанные на допросе этого прапорщика сообщения о Ленине, поданные в прессе как «неопровержимые доказательства», были лишь изложением того, что этому чину русской армии рассказали германские (!) офицеры Шидицкий и Люберс. Это неоднократно подтверждал сам прапорщик — сначала в протоколе допроса, а затем в появившемся зачем-то «дополнении» к протоколу, опубликованному в том же номере газеты «Новое время» от 13 (26) июля, где помещено письмо Деникина Керенскому: «1) Я командирован в Россию с такими же задачами, какие возложены на Иолтуховского, выехавшего из Берлина 26–28 апреля н. ст. 1917 г., находящегося, кажется, в Киеве, а также и Ленина, а именно: 2) Ленину поручено пропагандировать мир и стараться всеми силами к подорванию к Временному правительству доверия народа и стремиться к смещению во что бы то ни стало, министров военного Гучкова и иностранных дел Милюкова… 4) Расходы по проведению всего этого не ограничены; деньги от германского правительства получаются следующим порядком: в Стокгольме при германском посольстве находится некто Свендсон, через которого Ленин и Иолтуховский получают чеки на русские банки… Подписал прапорщик 16 Сибирского стрелкового полка Дмитрий Спиридонович Ермоленко».

Кроме того, благодаря (насколько возможна благодарность в этом случае) продолжению Алексинским публикаций по этому делу был получен и ответ на вопрос о том, зачем офицерам германского генштаба понадобилось разглашать безвестному до того прапорщику мельчайшие подробности будто бы имевшихся связей со штабом большевиков: германские офицеры ошибочно полагали, что имеют дело с известным политическим деятелем, а не с младшим офицерским чином.

Однако недоумение вызывает сам факт сообщения германскими офицерами русскому военнопленному (пусть и пользующемуся, как они ошибочно полагали, авторитетом) сведений о политической агентуре в России и на Украине: не в правилах секретных служб разглашать имена своих агентов. Недоумение вызывает и то, зачем Шидицкий и Люберс сообщили Ермоленко такие подробности финансирования большевиков, как существование при германском посольстве в Стокгольме специального агента Свендсона, а также названия банков в Германии («Дисконто-Гезельшафт»), Швеции («Виа-Банк») и России (Сибирский банк), через счета которых будто бы осуществлялось это «тайное» финансирование: ведь прапорщик мог так и не пойти на сотрудничество, или сделать вид, что согласился на него, но после перехода границы добровольно сдался русским властям, — как он в действительности и поступил. Возникает ощущение, что эти «подробности» были добавлены впоследствии к реальному рассказу для придания ему убедительности и скорее всего не кем иным, как Керенским и другими заинтересованными членами кабинета.

На самом деле очевидным представляется следующий набор из событий, организаторов и участников антибольшевистской кампании. С тех пор, как Ленин по прибытии в апреле в Петроград из эмиграции повёл, в соответствии с доктриной Циммервальда, яростную борьбу за прекращение войны «без аннексий и контрибуций», широкий спектр политических сил и конкретных личностей, от социалиста Керенского до предводителя кадетов Милюкова, оказались заинтересованными в устранении этого большевистского вождя если не физически, то по крайней мере в качестве политического лидера. Напрямую в этом были заинтересованы, в частности, кадеты, чей лидер Милюков и его ближайший соратник Гучков занимали высокие посты во Временном правительстве первого состава: именно отсюда в «дополнении» к протоколу Ермоленко появилось упоминание Гучкова и Милюкова в качестве непременного направления шпионской работы по их смещению. Армейская верхушка, в том числе в лице Деникина, а затем, как это продемонстрирует история, в лице Корнилова и других военных, со своей стороны была также заинтересована в прекращении пацифистской, расшатывавшей военную дисциплину агитации большевиков. Появление нанятого германским генштабом и добровольно сдавшегося прапорщика Ермоленко с рассказом о сотрудничестве Ленина с Германией представлялось этим силам чрезвычайно удобным для использования в борьбе с большевиками на внутреннем политическом фронте, тем более что прапорщик рассказывал на допросе именно то, что в наибольшей степени соответствовало целям этих заинтересованных в продолжении войны сил. Сами же сведения о связях Ленина с Германией Люберс и Шидицкий рассказали прапорщику, во-первых, для того, чтобы склонить его к сотрудничеству, убедив в его безопасности и выгодности. Во-вторых, германские офицеры вполне вероятно сами верили в то, в чём пытались убедить Ермоленко, — что передаваемые Парвусу средства тот, в свою очередь, передаёт большевикам.

Однако очевидная недостаточность доказательств предательства большевиков, существовавших лишь в изложении одного прапорщика со слов двух германских офицеров, не позволили Керенскому немедленно по получении этих сведений от Деникина дать им ход в прессе. Тогда Керенский при поддержке других членов кабинета, Некрасова и Терещенко, организовал поиск связей большевиков, которые могли бы помочь их компрометации и хотя бы косвенно подтвердить сведения из протокола Ермоленко: в качестве военного и морского министра Керенскому ничего не стоило поручить это дело, заключавшееся в том числе в перлюстрации телеграфной переписки, военной разведке. Именно отсюда появились сведения о Фюрстенберге-Ганецком в Стокгольме, Козловском и Суменсон — в Петрограде, тексты их телеграмм, отсюда же — все другие «секретные» подробности финансирования ленинцев германскими деньгами, будто бы сообщённые германскими офицерами русскому прапорщику. В момент угрозы Временному правительству все эти новые «сведения» были, как это подтверждает сам Керенский, без согласования с ним, двумя другими участниками «расследования» и кн. Львовым срочно «подвёрстаны» к протоколу Ермоленко и пущены в ход чинами Минюста при моральной поддержке министра Переверзева.

Каковыми же были цели ожесточённой кампании против большевиков? Ленин, Зиновьев и Каменев в своём обращении в «Новой жизни» от 11 июля сообщают об этом: «Неужели можно не понять, что такой путь против нас есть юридическое убийство из-за угла?.. Захотят ли партии с.-р. и меньшевиков участвовать в покушении на юридическое убийство? — в предании суду даже без указания на то, в шпионстве или в мятеже мы обвиняемся? — вообще в предании суду без всякой юридически точной квалификации преступления? — в явно тенденциозном процессе, могущем помешать кандидатуре в Учр. Собрание лиц, заведомо намечаемых их партиями в кандидаты?».

Позднее, в номере «Новой жизни» от 2 августа опубликует своё открытое обращение к министру юстиции и Лев Троцкий: «Гражданин министр. В дополнение к моему письму на имя Временного правительства в целом считаю необходимым обратить ваше, как генерал-прокурора, специальное внимание на ту неслыханную работу, которую сейчас развивает г. прокурор петроградской судебной палаты… 1) У г. прокурора нет и не может быть и тени доказательства моих связей, прямых или косвенных, с германским империализмом. Наоборот: если г. прокурор наводил обо мне хотя бы самые поверхностные справки, то он не может не знать, что я вёл всё время непримиримую борьбу с германским империализмом, как и со всяким другим. 2) Не располагая никакими доказательствами, г. прокурор всячески рекламирует своё чудовищное обвинение в прессе, заставляя население думать, что у него действительно имеются против меня какие-то уличающие данные. Этим г. прокурор явно и очевидно преследует политические цели. 3) Предстоящий, по сообщению газет, перевод нас, и в частности меня, в Петропавловскую крепость, сам по себе совершенно безразличный для меня, имеет несомненно ту же цель: внешним образом подчеркнуть уверенность г. прокурора в своей позиции… Дело Дрейфуса, дело Бейлиса — ничто в сравнении с тем сознательным покушением на моральное убийство ряда политических деятелей, которое теперь совершается под знаком республиканской юстиции».

Причём для Троцкого было тем более удобным выступать с обвинениями в фальсификации «дела» о шпионаже в пользу Германии, что он, в отличие от Ленина и других большевиков, вернулся в Россию не из Европы, а из США, где находился в канун февраля 1917 г. в эмиграции, и не через Германию, а через Англию, где его перед отправкой на родину ещё и содержали в заключении. Тем не менее Троцкий, как видный руководитель партии, был также «на всякий случай» включён в состав тех, кто будто бы шпионил в пользу Германии.

Антибольшевистская кампания одновременно решала ещё одну задачу — отвлекала внимание общественности от беспомощности Временного правительства в его противостоянии с зарождавшейся по всей территории бывшей империи анархии, неспособности к реальному политическому компромиссу и устремлений Керенского к сохранению личной власти. Наличие чрезмерных амбиций у Керенского подтверждает, в частности, П. Н. Милюков в своих комментариях к публикации в апреле известной «Ноты» правительства, касавшейся продолжения войны и спровоцировавшей первый большой кризис власти: «Пользуясь и даже злоупотребляя своим особым положением в правительстве[83], А. Ф. Керенский уже в первом составе правительства проявлял зачастую диктаторские замашки. Его поддерживали Некрасов и Терещенко. Вечно колебавшийся кн. Львов также начинал склоняться на сторону его и Церетели»[84].

Параллельно, если учитывать весь текст протокола Ермоленко, организаторы кампании пытались дискредитировать и украинских политических деятелей, ведших дело к отделению Украины от России, поскольку Ленин, «как оказалось», не сам по себе занимался предательской агитацией в пользу Германии, а совместно с председателем Украинской секции (в публикациях других газет Скоропись-Иолтуховский назван главой Русской секции, что скорее всего правильнее) Союза освобождения Украины А. Скоропись-Иолтуховским. Однако роль этого персонажа в дальнейшем не обсуждалась, что лишний раз подтверждает сфабрикованность всей кампании.

4.3. О «клоаке немецкого шовинизма» и «лизании сапог Гинденбурга»

И всё же: на чём основывается — если не считать сфабрикованного заявления Алексинского и Панкратова с подвёрстанным к нему протоколом допроса Ермоленко — столь популярное до сих пор обвинение, что «Ленин, Ганецкий и К° — шпионы»? На цепочке связей, с одной стороны которой находился будто бы германский генштаб, на другом — большевистская верхушка, средние же звенья цепи были представлены известным в прошлом социал-демократом, активистом революции 1905 г. в России Парвусом (Гельфандом), а также Фюртсенбергом-Ганецким (в Стокгольме), Козловским и Суменсон (в Петрограде). Действительно, связи между этими звеньями существовали.

Во-первых, Ленин действительно хорошо знал Парвуса — социал-демократа (в политическом прошлом), известного участника революции 1905 г. Но к 1917 г. Ленин порвал с Парвусом всякие связи. В приведённом выше «Письме в редакцию» газеты «Новая жизнь» Ленин напоминает: «Приплетают имя Парвуса, но умалчивают о том, что никто с такой беспощадной резкостью не осудил Парвуса ещё в 1915 году, как женевский „Социал-Демократ“, который мы редактировали, и который в статье „У последней черты“ заклеймил Парвуса как „ренегата“, „лижущего сапог Гинденбурга“, и т. п. Всякий грамотный человек знает или легко может узнать, что ни о каких абсолютно политических или иных отношениях наших к Парвусу не может быть и речи». Действительно, в той публикации Ленин настолько нелицеприятно отозвался по адресу своего бывшего товарища, что только у человека совершенно неосведомлённого могло (и может) возникнуть подозрение в существовании финансовых (не говоря уже о политических) связей между этими двумя людьми: «Превращение отдельных лиц из радикальных социал-демократов и революционных марксистов в социал-шовинистов — явление, общее всем воюющим странам. Поток шовинизма так стремителен, бурен и силён, что повсюду ряд бесхарактерных или переживших себя левых социал-демократов увлечён им. Парвус, показавший себя авантюристом уже в русской революции, опустился теперь в издаваемом им журнальчике „Die Glocke“ („Колокол“) до… последней черты… Он лижет сапоги Гинденбургу, уверяя читателей, что „немецкий генеральный штаб выступил за революцию в России“, и, печатая хамские гимны этому „воплощению немецкой народной души“, его „могучему революционному чувству“… В шести номерах его журнальчика нет ни единой честной мысли, ни одного серьёзного довода, ни одной искренней статьи. Сплошная клоака немецкого шовинизма, прикрытая разухабисто намалёванной вывеской: во имя будто бы интересов русской революции!»[85].

Из ленинской статьи «У последней черты» становится также понятным, что Парвус в своей публикации в «Колоколе» не только пытался изображать из себя нового Герцена, — используя и название знаменитого в середине XIX в. русского эмигрантского издания, и даже сходство имён, поскольку и Герцена звали Александром, — но изо всех сил старался заслужить доверие германских властей в своих, ему одному известных целях. Но и Ленину тогда, и нам сегодня должно быть предельно понятным, каковы были истинные цели Парвуса: по многочисленным свидетельствам, Парвус получал денежные средства из этого источника «на поддержание революционного движения в России», но расходовал их на собственные нужды.

Экс-премьер Керенский, будучи более всего заинтересованным в укреплении версии шпионажа большевиков в пользу Германии для оправдания собственной беспомощности на этом посту, в своих воспоминаниях настолько подробно излагает весь ход налаживания связи между Парвусом и германским правительством, как будто сам принимал в этом деятельное участие: «15 января 1915 г. Вагенхейм, германский посол в Константинополе, сообщил в Берлин о встрече с российским подданным, доктором Александром Гельфандом, который ознакомил его с черновым планом революции в России. Гельфанда (он же Парвус) немедленно вызвали в Берлин. Он прибыл туда 6 марта и сразу же был принят Ритцлером, личным советником канцлера Бетман-Гольвега. После краткого предварительного разговора Парвус вручил Бетман-Гольвегу меморандум на 18 страницах, носивший заглавие „Подготовка к массовым политическим стачкам в России“. Парвус предлагал, чтобы немцы, во-первых, вручили ему крупную денежную сумму для организации сепаратистского движения в Финляндии и на Украине; во-вторых, чтобы они финансировали большевиков — пораженческую фракцию Российской социал-демократической партии, — вожди которых тогда жили в Швейцарии. План Парвуса был принят без колебаний. По приказу самого кайзера Вильгельма он получил германское гражданство и сумму в 2 миллиона немецких марок»[86].

Действительно, многое из того, что приводит Керенский, подтверждается текстами опубликованной по окончании Первой мировой войны переписки высокопоставленных корреспондентов германского МИДа: эта переписка во все времена вызывала особенное оживление в среде сторонников версии финансирования большевиков Германией. В части этой переписки, приведённой в книге меньшевика Б. И. Николаевского «Тайные страницы истории», имеется документ, подтверждающий рассказ Керенского. Заместитель статс-секретаря иностранных дел докладывал своему шефу Ягову 9 января 1915 г.: «Имперский посол в Константинополе прислал телеграмму за № 70 следующего содержания: „Известный русский социалист и публицист д-р Гельфанд, один из лидеров последней русской революции, который эмигрировал из России и которого несколько раз высылали из Германии, последнее время много пишет здесь, главным образом по вопросам турецкой экономики. С начала войны Парвус занимает явно прогерманскую позицию. Он помогает доктору Циммеру в его поддержке украинского движения… В разговоре со мной, устроенном по его просьбе Циммером, Парвус сказал, что русские демократы могут достичь своих целей только путём полного уничтожения царизма и разделения России на более мелкие государства. С другой стороны, Германия тоже не добьётся полного успеха, если не разжечь в России настоящую революцию… Интересы Германии совпадают с интересами русских революционеров… Правда, отдельные фракции разобщены, между ними существует несогласованность. Меньшевики ещё не объединились с большевиками, которые между тем уже приступили к действиям. Парвус видит свою задачу в объединении сил… Он готов предпринять первые шаги в этом направлении, но ему понадобятся немалые деньги. Поэтому он просит дать ему возможность представить его планы в Берлине“. Было бы желательно, чтобы статс-секретарь иностранных дел принял Парвуса»[87].

В книге Николаевского упоминается и документ, который Парвус представил своему новому «командованию» в Берлине, правда с названием, незначительно отличающимся от того, которое упоминает Керенский: не «Подготовка к массовым политическим стачкам в России», а «Приготовления к массовой забастовке в России». Главным же в эпизоде завязывания контактов Парвуса с германским правительством представляется его стремление получить доступ к масштабному источнику финансирования: «Понадобятся немалые деньги», — вот что следует выделять в качестве основной цели его «политической» активности.

Между тем у Керенского, если вернуться к его версии событий, существует масса несоответствий, подтверждающих пристрастность изложения, начиная с того, что после январской встречи с германским послом в Константинополе, он был «немедленно» вызван в Берлин, но прибыл туда только через два месяца — 6 марта. Керенский продолжает свой захватывающий рассказ тем, что в Берлине Парвус встречался с личным советником канцлера, но после краткого разговора передал меморандум уже самому Бетман-Гольвегу. Ещё больше сомнений вызывают такие подробности, которые Керенскому не могли быть известными и которыми он явно для пущей убедительности приукрашивал своё повествование: о том, что разговор с советником был «краткий», что план Парвуса был принят «без колебаний», что гражданство было предоставлено «по приказу самого кайзера» и т. п.

После памятной встречи в Берлине то ли с советником канцлера, то ли с самим Бетман-Гольвегом Парвус, согласно рассказу Керенского, отправился на встречу с Лениным в Цюрих. «Хотя Ленин отказался давать прямой ответ на предложения Парвуса, они, очевидно, договорились о том, что их тайным посредником будет Фюрстенберг (он же Ганецкий). Ленин направил его в Копенгаген, где тот работал с Парвусом», — делает одно смелое предположение за другим Керенский. Противоречия здесь вновь наслаиваются одно на другое — хотя бы и в том, что, с одной стороны, Ленин не дал ответа Парвусу, то есть фактически ответ был отрицательным, а, с другой, они будто бы договорились о тайной связи через Ганецкого. В этой конкретной истории переговоров Парвуса сначала в Берлине, а затем в Цюрихе лишь один уже приведённый факт остаётся неопровержимым — о том, что в том же 1915 году женевский «Социал-демократ» в статье «У последней черты» заклеймил Парвуса как «ренегата», «лижущего сапог Гинденбурга» — очевидно после его памятной встречи в Цюрихе с Лениным, если таковая вообще состоялась.

Между тем о связях Парвуса с германским правительством знали и германские социал-демократы. Так, в газете «Речь» от 7 июля 1917 г. публикуется замечание о том, что «по сведениям из Копенгагена, германский социал-демократ Гаазе, вождь левого крыла социал-демократов, проездом из Стокгольма в беседе с русским журналистом утверждал, что известный доктор Гельфант, он же Парвус, служит посредником между германским правительством и нашими большевиками и доставляет им деньги».

Однако Парвус скорее всего действительно принимал деньги от германского правительства — но лишь под предлогом их расходования на усиление пацифистской пропаганды в России посредством большевиков. До сих пор ничто с неопровержимостью не подтверждало, что деньги эти попадали к большевикам, а не оседали в карманах Парвуса: именно с 1915 г. Парвус, по многочисленным свидетельствам, активно занимался коммерческими операциями, что может говорить как о неожиданном появлении у него коммерческих талантов (во что верится с трудом), так и о том, что он просто пустил в оборот выделенные ему Германией средства. Так, например, в подборке корреспонденций «Русского слова», опубликованных в номере от 22 июля 1917 г. (в качестве документов следствия по делу 3–5 июля) под общим заглавием «Заговор большевиков», недвусмысленно сообщается, что «Парвус (Гельфант) предполагал субсидировать одно пароходное предприятие в России, причём во время переговоров по этому поводу выяснилось, что в одном из банков в Копенгагене в распоряжении Гельфанта находилось свыше миллиона рублей».

Между тем сомнения в чистоте помыслов и политических устремлений Парвуса, как оказалось, испытывал и статс-секретарь Ягов, первым из германских официальных лиц, не считая посла в Константинополе, получившим сведения о горячем желании Парвуса помочь реализации интересов Германии в Европе и мире. Германский посланник в Копенгагене Брокдорф-Ранцау докладывал новому статс-секретарю 2 апреля 1917 г. буквально следующее: «Я прошу Вас лично принять д-ра Гельфанда, который прибудет в Берлин завтра вечером (во вторник). Я сознаю, что характер и репутация д-ра Гельфанда по-разному оцениваются его современниками и что Ваш предшественник (Ягов) особенно любил пройтись на его счёт [выделено мной. — А. А.-О.]. В ответ на это я могу только сказать, что Гельфанд добился очень полезных политических результатов и что в России он был одним из первых, кто тихо и скромно начал работать для достижения цели, которая теперь — и наша цель»[88]. Из чего следует только то, что нараставшую активность крайне левого крыла русской социал-демократии в лице большевиков Парвус беззастенчиво использовал для оправдания расходования средств. И Парвусу в течение длительного времени действительно удавалось убеждать в своей причастности к этой активности очень многих германских официальных лиц. Так, советник миссии Германии в Берне Шуберт писал 9 мая 1917 г. послу Бергену в МИД: «Уважаемый г-н Берген, г-н фон Ромберг был бы весьма благодарен за сообщение, исчерпываются ли Ваши русские связи одним Лениным и его группой, или в них входят и ведущие эсеры (Чернов и его коллеги). Если Вы сами недостаточно информированы в этом вопросе, г-н фон Ромберг был бы признателен за немедленное наведение справок».

Причём оказывается, что как германское правительство выделяло средства на пацифистскую пропаганду в России, и не только посредством большевиков, но и других партий левого толка, так и страны Антанты не скупились на поддержку тех сил в России, которые выступали, наоборот, за продолжение войны. Военный атташе германской миссии в Берне Нассе докладывал своему начальству 9 мая 1917 г.: «Из Чиассо получено следующее донесение от г-на Байера по поводу поддержки движения за мир в России, датированное 4 мая. Мне представился случай поговорить в Цюрихе с различными группами русских эмигрантов. То, что я услышал и увидел там, подтвердило донесение, посланное мной на днях, после бесед с д-ром Шкловским и П. Аксельродом, и добавило новую информацию. Я осторожно прозондировал ряд представителей различных групп пацифистского крыла социалистов, и они сказали, что было бы весьма желательно, чтобы систематическая, интенсивная и эффективная агитация в пользу мира поддерживалась бы кем-нибудь из хорошо известных нейтральных товарищей. После того как они выказали явную, и я бы сказал радостную, готовность принять финансовую поддержку именно для работы в пользу мира, я сказал, что, со своей стороны, был бы счастлив предоставить значительную сумму для такой благородной, гуманной и интернациональной цели… Повторялась жалоба на то, что партии и группы, оппозиционные войне, имеют меньше средств в своём распоряжении, чем поддерживающие войну, поскольку последние контролируют государственные финансы. Важную роль играет английское золото, и Антанта расходует колоссальные средства для поддержки военных усилий и подкупа влиятельных лиц. Поэтому они были бы счастливы, если бы сторонникам мира могли бы быть предоставлены большие суммы со стороны состоятельных товарищей и друзей… Они все показали, что есть готовность принять поддержку для обсуждаемой цели»[89].

Вопрос в другом: достигали ли эти траты своих адресатов, или же оседали в карманах мошенников от политики, каким предстаёт здесь Парвус-Гельфанд?

Во-вторых, Ганецкий (Фюрстенберг) действительно располагал коммерческими связями с Парвусом, Ганецкий сам занимался коммерцией, правда, использовал для этих занятий далеко не всегда законные способы, о чём сообщалось даже в печати. Газета Сувориных «Новое время» в номере от 16 (29) июля, цитируя «Новую жизнь» (что было распространено в газетах того времени по самым разным поводам), сообщает: «Из-за тайного провоза термометров через своих агентов Фюрстенберг был арестован и выслан из Дании по уплате штрафа. На карандашах, как видно из телеграмм, он потерпел убытки». И действительно, одно время в Копенгагене была настоящая вакханалия с карандашами, которые покупались спекулянтами целыми сотнями тысяч штук для пересылки в Россию, так что разразился даже карандашный кризис. Фюрстенберг тоже от него пострадал: «Карандашах громадные убытки», — сообщает Суменсон, по каковому поводу редакция «Нового времени» в продолжении публикации издевательски замечает: «И никто, кроме М. Горького, его не пожалеет. Где же, в самом деле, справедливость?! А что значит тревожная телеграфная переписка о каких-то дюжинах „карандашей“, за которыми разумеются бомбы, босяков не интересует».

Между тем сарказм редакции «Нового времени» в адрес «босяков» из «Новой жизни» в этом случае представляется неуместным: большевикам совершенно незачем было организовывать тайную, под видом карандашей, доставку бомб, поскольку в их распоряжении находились целые полки Петроградского и Кронштадтского гарнизонов в полном вооружении, что особенно ярко проявилось в ходе Июльского выступления.

Тем не менее отдельного рассмотрения заслуживают утверждения «Живого слова» от 5 июля о том, что Ганецкий в Стокгольме, а присяжный поверенный Козловский и родственница Ганецкого Суменсон в Петрограде фактически осуществляли контакты между большевиками и германским генштабом. Напомним, что по утверждению «Живого слова», был «установлен непрерывный обмен телеграммами политического и денежного характера между германскими агентами и большевистскими лидерами». Газета «Новое время» 13 (26) июля частично приводит содержание этих телеграмм: «Суменсон. Надеждинская, 36, Петроград. Больше месяца без сведений. Деньги крайне нужны. Новый телеграфный адрес, Сальтшебаден (Стокгольм), Фюрстенберг (он же Ганецкий). / Ульяновой (Ленина), Широкая, 48–9, Петроград, Новый телеграфный адрес Сальтшебаден, Фюрстенберг. / Коллонтай. Исполнительный комитет. Таврический. Козловскому. Сергиевская, 81. Станкевич отобрали. Торнео всё сделали личный обыск протестуйте требуйте немедленной высылки нам отобранных вещей не получила ни одного номера Правды ни одной телеграммы ни одного письма. Пусть Володя телеграфирует присылать ли каком размере телеграммы для Правды. / Фюрстенберг. Стокгольм, Сальтшебаден. Номер 86 получила вашу 127. Ссылаюсь мои телеграммы 84–85. Сегодня опять внесла 20 000, вместе семьдесят, Суменсон… / Фюрстнеберг. Сальтшебаден. Стокгольм. Зовите как можно больше левых на предстоящую конференцию мы посылаем особых делегатов телеграммы получены спасибо продолжайте Ульянов Зиновьев… / Сальтшебаден. Козловскому. Семья Мери требует несколько тысяч что делать газет не получаем. / Гиза. Фюрстнеберг. Сальтшебаден. Финансы весьма затруднительны абсолютно нельзя дать крайнем случае 500 как последний раз карандашах громадные убытки оригинал безнадёжен пусть Нюа-Банкен телеграфирует новых 100 тысяч Суменсон. / Козловскому. Сергиевская, 81. Первые письма получили Нюа-Банкен телеграфировал телеграфируйте кто Соломон предлагает совместное телеграфное агентство».

Сумбурное содержание приводимых «Новым временем» телеграмм позволяет как минимум констатировать большую путаницу в адресах и названиях фигурирующих в них лиц и структур. Во-первых, в известной публикации «Живого слова» стокгольмский банк назван «Виа-Банком», в телеграммах же он фигурирует под названием «Нюа-Банкен»; одна из телеграмм адресована Козловскому в Сальтшебаден в Швеции, где на самом деле находился не он, а Фюрстенберг-Ганецкий и т. д.

Кроме того, что касается многозначительно выглядящих в телеграфной переписке упоминаний агентов под номерами, то скорее всего они относятся к коммерческим агентам Ганецкого-Фюрстенберга и Суменсон, занимавшимся вместе с ними поставками контрабандных товаров, — таких, как упомянутые в «Новом времени» карандаши и термометры, что и объясняет необходимость конспирации. И столь же многозначительно выглядящие в телеграммах средства «Нюа-Банкен» вполне могли быть денежными ссудами, выделявшимися для пополнения оборотов — в качестве финансовых инструментов, используемых во все времена существования банковской системы.

Однако главное, на что следует обратить внимание в этой телеграфной переписке, состоит в том, существовала ли она в принципе. Исходя из того, что как это было показано выше, Керенский со товарищи не гнушался добавлять несуществующие подробности в протокол допроса прапорщика Ермоленко, можно с уверенностью предположить, что и приведённая телеграфная подборка «страдает» теми же недостатками, то есть в значительной степени сфальсифицирована, если вообще не является выдумкой от самого начала и до конца. У Керенского в этом случае было то потрясающее преимущество, что телеграммы были перехвачены будто бы армейской разведкой, и подробности «перехвата» общественному контролю не поддавались. Керенский же, напомним, и со вступлением на пост председателя правительства сохранил за собой портфели военного и морского министра, а значит, и прямое руководство разведкой. С учётом этого посыла становится понятным, откуда и главное — зачем в тексте телеграмм появились столь очевидные «доказательства» связи между Лениным, Зиновьевым, с одной стороны, и Фюрстенбергом-Ганецким, с другой. Эту действительно существовавшую связь Ленин подтверждал, однако, как связь с партийцем, который принимал участие в политической работе за рубежом наряду с собственными занятиями коммерцией. И даже сам Керенский, снедаемый стремлением придать максимальную правдоподобность своим воспоминаниям, не удержался от того, чтобы привести публичную позицию Ленина по этому конкретному вопросу: 27 июля, после того как в газетах были опубликованы остальные обвинительные показания, Ленин писал в газете «Рабочий и солдат», что все обвинения против него сфабрикованы в духе «дела Бейлиса»: «Прокурор играет на том, что Парвус связан с Ганецким, а Ганецкий связан с Лениным! Но это прямо мошеннический приём, ибо все знают, что у Ганецкого были денежные дела с Парвусом, а у нас с Ганецким никаких» (курсив Ленина).

Возможно именно в этом, отмеченном Лениным нюансе — о существовании денежных дел между Парвусом и Ганецким и их отсутствии между Лениным и Ганецким — и кроется настоящая тайна связей между германским правительством и русскими социалистами. Поскольку Парвус скорее всего действительно получал денежные средства от Германии на поддержку пацифистских настроений в России, постольку, как мы это уже отметили выше, он должен был располагать убедительными подтверждениями того, что деньги тратятся согласно их целевому назначению. И так как Ленин отказал Парвусу в сотрудничестве, заклеймив его как ренегата ещё в 1915 г., тому с очевидностью требовался посредник для «связи» с Лениным — будто бы для передачи денежных средств. К роли такого посредника лучше всего подходил именно Фюрстенберг-Ганецкий, поскольку он располагал совместными с Лениным политическими интересами. Парвус скорее всего отчитывался перед своими германскими хозяевами за расходование средств именно этой связью, — с той лишь разницей, что ни Ленин не получал германских денег, ни скорее всего Ганецкий, поскольку был вынужден заниматься, как это явствует из переписки, контрабандой: при наличии средств он в здравом уме вряд ли решился бы на рискованные операции.

Совмещение политических интересов с коммерцией и такой же характер связей между Фюрстенбергом-Ганецким, Парвусом-Гельфандом и Козловским подтверждает и следующее, опубликованное в газете «Новое время» от 15 (28) июля сообщение: «Следствие по делу Козловского выяснило с несомненностью, что во время войны он был в Берлине. Политическая его деятельность теснейшим образом переплеталась с устройством всевозможных коммерческих предприятий. Фюрстенберг-Ганецкий познакомил Козловского с коммерсантом Бухштейном… Оба они предлагали Козловскому организовать компанию пароходных сообщений между Россией и Америкой… Парвус-Гельфман [так в оригинале. — А. А.-О.] принимал в переговорах ближайшее участие».

Действительно: Парвус скорее всего принимал, или во всяком случае пытался принимать участие в этих переговорах, поскольку и газета «Русское слово», напомним, в публикации от 22 июля (4 августа) сообщала об этом. Но из всего этого, опять же, совершенно не следует, что деньги германского генштаба перекочёвывали от Парвуса-Гельфанда к Фюрстенбергу-Ганецкому, от Фюрстенберга-Ганецкого — к Козловскому, а от него — в штаб большевиков. Ленин действительно знал и Парвуса-Гельфанда, и Фюрстенберга-Ганецкого, и Козловского (с Суменсон, об участии которой также сообщалось, Ленин мог быть и не знаком). Но даже и без последующих весьма авторитетных подтверждений очевидно, что сведения об этой цепочке связей были специально подвёрстаны организаторами антибольшевистской кампании, о чём сообщает Ленин в обращении в редакцию «Новой жизни»: «Припутывают имя какой-то Суменсон… Впутывают коммерческие дела Ганецкого и Козловского, не приводя ни одного факта, в чём же именно, где, когда, как, коммерция была прикрытием шпионства».

Отсутствие связи между Лениным и Парвусом фактически подтверждает и хорошо осведомлённый об обстановке того времени видный участник событий 1917 г. меньшевик И. Г. Церетели, когда в своих комментариях к совпадению июльского выступления большевиков с предстоявшим вскоре русским наступлением в Галиции говорит, что «для огромного большинства из нас было несомненно, что действия Ленина и его сторонников были бы совершенно такими же и в том случае, если бы к этому движению не присосались тёмные элементы, выполнявшие задания германского генштаба. Ибо тезисы, сформулированные Лениным с первых дней войны о превращении внешней войны в войну гражданскую, о пораженчестве, об обязанности всех социалистов в воюющих странах дезорганизовать военную машину правительств, — все эти идеи вытекали из идеологии и бунтарской политики большевиков предшествовавшего мировому конфликту периода»[90].

В-третьих, «весомым» аргументом стороны обвинения стало возвращение Ленина через Германию: частью общества одно это уже воспринималось как предательство. Однако, как писал впоследствии тот же меньшевик И. Г. Церетели, «аморализм Ленина, его готовность прибегнуть к любым средствам для осуществления своих целей имели всё же некоторые границы, которых ни Ленин, ни его идейные единомышленники переступить не могли. Когда Ленин и его группа, например, решили воспользоваться услугами германского правительства, чтобы в пломбированном вагоне вернуться в Россию, они прекрасно знали, что это их решение будет шокировать моральное чувство очень большой части демократии, — что, однако, не остановило их от предпринятого шага. Но при переговорах об условиях этой поездки с германским правительством Ленин и его сторонники приняли все меры к тому, чтобы эти переговоры носили открытый характер».

То, что Ленин загодя специально озаботился обеспечением открытого характера своего возвращения из эмиграции, подтверждает и другой виднейший участник событий в России 1917 г., лидер кадетов П. Н. Милюков: «31 марта приехали в Стокгольм 30 русских эмигрантов, пропущенных через Германию в запломбированном вагоне, в сопровождении трёх германских офицеров и швейцарского социалиста-циммервальдца Платтена. В своём заявлении, напечатанном в „Politiken“, эти эмигранты сами сообщили следующее: „Английское правительство не пропускает в Россию русских революционеров, поскольку они против войны. Когда это вполне выяснилось, то часть русских товарищей в Швейцарии (надо прибавить, при решительном протесте других) решились приехать в Россию через Германию на Швецию. Фриц Платтен, секретарь швейцарской социал-демократии и вождь её левого крыла, известный интернационалист-антимилитарист, вступил в переговоры с германским правительством. Русские товарищи требовали предоставления им при проезде права экстерриториальности, именно никакого контроля паспортов и багажа, а также чтобы ни один человек не имел права входить в вагон; ехать же мог бы всякий, невзирая на политические взгляды, кого только русские возьмут. Со своей стороны, русские товарищи заявили, что будут требовать освобождения германских и австро-венгерских гражданских лиц, задержанных в России. Германское правительство приняло эти условия, и 9 апреля (н. с.) 30 русских эмигрантов выехали через Германдинген из Швейцарии; между ними находились Ленин и Зиновьев, редакторы „Социал-демократа“, центрального органа русской социал-демократии“»[91].

При этом свидетельства Милюкова, как и Керенского, в подобных вопросах представляются особенно ценными, поскольку они были менее всего заинтересованы в объективном освещении роли большевиков, а также с учётом того, что именно Милюков, будучи министром иностранных дел в первом составе Временного правительства, больше всего препятствовал возвращению на родину эмигрантов-пораженцев, используя подведомственные ему русские консульства за границей — именно это будет показано далее.

До недавнего времени проезд Ленина через Германию в пломбированном вагоне использовался в качестве главного «доказательства» его шпионажа в пользу врага: случай этот считался уникальным в истории не только России. Но, как оказалось в ходе авторского исследования, ничего исключительного не было в факте возвращения Ленина через территорию Германии: большое количество русских эмигрантов, принадлежавших к другим политическим партиям и течениям, возвращались домой тем же путем. Так, в архивах сохранилась телеграмма группы видных меньшевиков в составе Н. С. Чхеидзе, М. И. Скобелева, Ф. И. Дана, И. Г. Церетели заграничному Оргкомитету РСДРП (меньшевиков) с предложением отказаться от плана проезда в Россию через Германию и ответная телеграмма П. Б. Аксельрода, Астрова (И. С. Повеса), Л. Мартова, А. С. Мартынова, С. Семковского с отказом. Телеграмма из Петрограда, отправленная 20 апреля (3 мая), содержит следующее обращение: «Весьма опечалены Вашим отсутствием. Настаиваем на отказе от плана проезда через Германию… Это произвело бы весьма печальное впечатление. Надеемся получить разрешение проезда через Англию»[92]. Отказ же следовать этой рекомендации группа Мартова мотивировала благородным побуждением разделить участь остальных вынужденно находившихся за границей российских граждан: «Надеяться на проезд через Англию бессмысленно, поскольку этот путь не применим для эвакуации всей массы эмигрантов, и мы отказываемся пользоваться привилегией для единиц»[93]. В итоге группа Мартова вернулась в Россию 9 мая именно через территорию Германии — так же, как и незадолго до того группа Ленина. Причём если обратить внимание на то место в тексте телеграммы, направленной из Петрограда в адрес заграничного комитета меньшевистской партии, где говорится, что проезд через Германию произвёл бы «весьма печальное впечатление», то становится ясно: телеграмма была составлена после того, как возвращение Ленина уже произвело «печальное впечатление» в Петрограде.

Однако желание политических противников Ленина запятнать его репутацию было столь велико, что и такие очевидные вещи, как поездки других политических деятелей-эмигрантов тем же путём, через территорию Германии, всячески умалчивались, зато громко обсуждались любые аргументы и подробности, которые могли бы хоть косвенно подтвердить «преступные» сношения большевиков с германским генштабом. С этой целью использовались все, причём подчас очевидно негодные средства. Так, когда в июне 1917 г. (то есть ещё до начала главной антибольшевистской газетной кампании, старт которой был дан публикацией «Живого слова» от 5 июля) в Петроград приехал швейцарский социалист Роберт Гримм, в «Русском слове» от 3 июня 1917 г. была опубликована подборка материалов под общим заголовком «Агент Германии в Петрограде», в которой среди прочего сообщалось: «Швейцарский гражданин Роберт Гримм уже давно навлёк на себя подозрение как агент германского правительства… Ленину и его товарищам Гримм оказал не так давно большую услугу: он явился их ходатаем перед германским правительством, и именно он устроил пресловутую поездку Ленина и его товарищей через Германию в запломбированном вагоне. Гримм вместе с Лениным ехал через Германию, и, как затем утверждали наши большевики, только через его посредство они сносились с железнодорожной администрацией и с другими немцами при проезде через Германию».

Этому сообщению в подборке предшествовала публикация телеграммы, поступившей во Временное правительство «из источника, достоверность которого не может подлежать сомнению», адресованной посольству Швейцарии в Петрограде. Документ этот будто бы содержал «словесные» инструкции федерального советника Германии Гофмана Роберту Гримму касательно переговоров о заключении сепаратного мира между Россией и Германией. По сообщению «Русского слова», члены Временного правительства Церетели и Скобелев обратились за официальными разъяснениями по этому поводу к самому Роберту Гримму, который охарактеризовал содержание телеграммы «как попытку с германской стороны использовать мои политические выступления за восстановление международных социалистических связей и всеобщий мир в интересах германского правительства, его дипломатических планов и сепаратного мира, к которому она стремится. Такая попытка представляет собой грубый манёвр».

Между тем небезосновательные сомнения в достоверности самого текста телеграммы из Берлина в Петроград на имя Роберта Гримма вызывает тот факт, что документ этот был отправлен «От политического департамента [германского МИДа. — А. А.-О.] г. Одье в Петрограде» [??!! — А. А.-О.] из Берна 5 июня 1917 г., а публикация в «Русском слове» состоялась на два дня ранее — 3 июня. Но ни такие «нюансы», ни прямые заявления со стороны Роберта Гримма и самих большевиков — об отсутствии намерений содействовать сепаратному миру и вообще каким бы то ни было переговорам с Германией — не смущали инициаторов подобного рода публикаций: заметки с заголовками вроде «Гримм и загримированные» в течение длительного времени давали пищу для пересудов всем противникам большевиков. При поиске же источника этих публикаций, с учётом всего изложенного выше, трудностей возникать не должно: им был Керенский со товарищи.

Между тем многим видным российским политическим деятелям, возвращавшимся на родину из эмиграции или из ссылки, устраивали торжественные, с оркестром и почётным караулом, встречи на Финляндском вокзале в Петрограде. С особой торжественностью был встречен на вокзале и Ленин, о чём с подобающей случаю почтительностью сообщали «Известия» в номере от 5 апреля: «Совершенно неожиданно 3 апреля была получена… телеграмма, что из-за границы возвращается большая группа эмигрантов и среди них Н. Ленин (В. И. Ульянов). Это известие вызвало большое оживление среди социал-демократов… весть о приезде Ленина и других товарищей быстро разнеслась по Петрограду и всколыхнула множество организаций. Войсковые части, получившие об этом извещение, сейчас же дали наряды на откомандирование рот для почётного караула на Финляндский вокзал… Под знамёнами партии двинулся он по вокзалу, войска взяли на караул под звуки Марсельезы… Идя дальше по фронту войск, шпалерами стоящих на вокзале и державших „на караул“, проходя мимо рабочей милиции, Н. Ленин всюду был встречаем восторженно. В парадных комнатах вокзала его приветствовали депутации, в том числе председатель Исполнительного комитета Н. С. Чхеидзе… Громадные толпы, кричавшие „ура“, приветствовали прибывшего старого солдата революции». И никого в тот момент на вокзале не интересовал тот факт, что поезд с Лениным прибыл в Петроград через территорию Германии.

Столь же подробно «Известия» и другие газеты описывали не менее торжественно обставленные появления из эмиграции и меньшевика Плеханова, и прибытие из ссылки «бабушки русской революции» Брешко-Брешковской. Но первая страница номера «Известий», в котором столь красочно описан приезд Ленина, примечательна также публикацией обращения «В Исполнительный комитет Совета рабочих и солдатских депутатов» бывшего члена Госдумы А. Зурабова. В этом обращении раскрывается собственно основная причина того, почему правительства союзных с Россией Англии и Франции не пропускали через свои границы русских эмигрантов. «Живущих в Швейцарии политических эмигрантов не пропускает ни Франция, ни Англия на том основании, что они внесены в Международно-контрольные списки, — пишет в своём обращении в газету Зурабов. — Выяснилось, что министр иностранных дел г. Милюков в двух циркулярных телеграммах предписал, чтобы русские консулы не выдавали пропусков эмигрантам, внесённым в вышеупомянутые списки. На этом основании русские консулы чинят препятствия. Всякие попытки проехать через Францию и Англию остаются без результатов. В. Чернов был возвращён обратно с английской границы. Живущие во Франции эмигранты остаются в том же положении. Их телеграммы в Россию не доходят по назначению. Французская пресса („Petit Parisien“, „Temps“ и др.) требует не пропускать через Францию никого из эмигрантов, кроме тех, кто стоит на позиции Плеханова. Следует поэтому требовать, чтобы правительство настояло на том, чтобы союзные государства пропускали непосредственно эмигрантов. Второе: необходимо немедленное оглашение „сотрудников“ парижской охранки, с помощью которых были составлены чёрные списки. Бывший депутат Государственной думы А. Зурабов. Петроград, 4 апреля 1917 г.».

Даже и обратив внимание на наивное пожелание Зурабова о предании гласности списка «неугодных» сотрудников служб безопасности другого государства, основное внимание в его заявлении необходимо уделить главным источникам препятствий, которые чинились российским эмигрантам в Европе. Во-первых, это внутриполитическое препятствие в виде циркуляра министра Милюкова, который, вопреки своим прямым обязанностям, мешал эмигрантам вернуться на родину. Причём опровержений со стороны Милюкова в существовании такого циркуляра до сих пор не обнаружено (иначе о них непременно сообщали бы газеты), сам он в своих воспоминаниях, разумеется, не счёл нужным это упоминать, уповая, очевидно, на то, что публикация Зурабова в «Известиях» со временем забудется (так оно и произошло — на почти 100-летний период).

Во-вторых, столь же важным представляется и внешний источник препятствий — очевидный интерес союзных держав к тому, чтобы не пропускать в Россию тех эмигрантов, которые выступали против войны. Этот интерес подтверждает в том числе и относящаяся к рассматриваемому периоду переписка германских дипломатов. Так, в телеграмме заместителя статс-секретаря германского МИДа Бусше посланнику в Берне от 2 апреля 1917 г. прямо говорится: «Согласно полученной здесь информации желательно, чтобы проезд русских революционеров через Германию состоялся как можно скорее, так как Антанта уже начала работу против этого шага в Швейцарии. Поэтому я рекомендую в обсуждениях с представителями комитета действовать с максимально возможной скоростью»[94].

Кроме того, и в самих столицах союзных государств, в частности в Лондоне, политические деятели не стеснялись публично поддерживать выдвинутую в российских газетах версию о сотрудничестве большевиков с германскими властями. Так, на заседании палаты общин 13 (26) октября на вопрос депутата о слухах, касавшихся готовности союзников к сепаратному миру, министр иностранных дел лорд Роберт Сесиль ответил, что рад случаю «категорически опровергнуть от имени правительства все эти слухи, распространяемые германскими агентами в России в целях вызвать падение духа у наших восточных союзников»[95].

В таких условиях даже и молчаливое содействие российского министерства иностранных дел стало бы для правительств союзников неоценимой помощью, но российский министр Милюков сделал, как мы показали, гораздо больше в этом направлении. Причём лидер кадетов, препятствуя возвращению эмигрантов на родину, решал сразу две крупные организационные задачи: во-первых, блокировал агитацию против войны, за продолжение которой выступала Партия народной свободы (кадетов), и, во-вторых, уменьшал конкуренцию для своей партии на внутреннем политическом поле России.

Тем не менее успешно решать свои внутриполитические и внешние задачи Милюкову удавалось лишь частично и недолгое время: некоторые, как Ленин и Мартов, возвращались по железной дороге через Германию, прочие выбирали иные пути. Одной из таких альтернатив стал путь морем на пароходе. Результат одной из таких попыток описывает в номере своей газеты «Единство» от 7 апреля лично Георгий Плеханов: «Телеграф принёс нам страшное известие. 31 марта английский пароход „Зара“, на котором возвращалось в свободную Россию много политических эмигрантов, был потоплен германской подводной лодкой. Неизвестно, сколько именно русских изгнанников сделалось жертвой морского разбоя. Так, мы ещё не знаем, удалось ли спастись Н. Д. Авксентьеву. Но то, что мы знаем, достаточно печально. Погибли Янсон и Карпович… Говорят, что узнав о гибели русских эмигрантов, Вера Николаевна Фигнер сказала: „Теперь нашим изгнанникам есть только два пути для возвращения в Россию: через Германию или через смерть“».

Ещё один случай с возвращением из эмиграции в Россию морским путём революционера и теоретика анархизма Петра Кропоткина описывает «Русское слово» в номере от 1 июня: «Как выясняется, немецкие подводные лодки зорко следили за пароходом, на котором возвращался в Россию Кропоткин. Атаковать пароход субмарины, однако, не имели возможности, так как судно конвоировалось двумя английскими трёхтрубными контрминоносцами».

Сведения о военной угрозе со стороны германских подводных лодок доходили, разумеется, до группы Ленина, что также повлияло на его конечное решение возвращаться в Россию через Германию. Причём Ленин, Зиновьев и другие партийцы, возвращавшиеся через Германию, вполне отдавали себе отчёт в вероятности использования этого факта в будущем против них, однако выбрали этот путь по приведённым выше соображениям. Хорошо осведомлённый о проблемах, возникших с возвращением на родину у русских эмигрантов, исповедовавших пацифистские взгляды, И. Г. Церетели утверждал: «Ненависть их к германскому правительству была так же глубока и искренна, как и их ненависть к российским и западноевропейским империалистическим кругам. Чтобы воспользоваться услугами германского правительства для проезда в революционную Россию, Ленин не имел никакой надобности принимать на себя обязательство сотрудничества с германским штабом. Он хорошо знал мотивы, диктовавшие германскому штабу действия, направленные к облегчению возвращения в Россию эмигрантов-пораженцев, работа которых, по мнению этого штаба, могла только дезорганизовать военные силы России. И он открыто использовал расчёты внешнего врага, считая и заявляя, что более верными окажутся его собственные расчёты, согласно которым большевистская организация в России послужит стимулом аналогичной революции в самой Германии и в других воюющих странах и приведёт к поражению в этих странах установленного порядка и к социальной революции»[96].

4.4. Нужды «Пролетария»: германские марки для вязки российских газет

Главным аргументом сторонников версии о германском источнике политической активности большевиков и, следовательно, о «покупном» характере Октябрьского переворота, остаются тиражи большевистских газет. Мы уже приступили к обсуждению этой темы выше и продолжим, ввиду её особой важности, здесь.

В различных современных оценках периода повторяются безапелляционные лозунги жёлтой прессы 1917 г. о существовании «Правды» на германские средства. Например, историк Ю. Г. Фельштинский в своих комментариях к книге Б. И. Николаевского «Тайные страницы истории» совершенно бездоказательно утверждает: «Десятки миллионов марок были истрачены на подкуп четырёх газет во Франции. В России же ни одной газеты немцам подкупить, видимо, не удалось, и финансирование Германией ленинской „Правды“ в 1917 г. было, кажется, единственным исключением»[97]. Уверенность в том, что большевики получали и тратили германские средства на увеличение тиражей своих изданий высказало, напомним, «Живое слово» в номере от 6 июля 1917 г., присовокупив к требованию ареста Ленина «и его приспешников» ещё и требование закрыть большевистские издания «Правду», «Солдатскую Правду», «Волну» и им подобные газеты, издававшиеся будто бы на немецкие деньги (Временное правительство, как известно, не преминуло воспользоваться этим предложением).

Однако о том, что большевистская «Правда» пользовалась заслуженной популярностью в рабочей среде в течение 1912–1914 гг., — до начала войны и до того, как Парвус в марте 1915 г. начал вести переговоры в Берлине о финансировании пацифистских настроений в России, — мы уже говорили ранее. Кроме того, у большевиков не было необходимости привлекать какие бы то ни было специальные средства на поддержание своей печати и в 1917 г. — кроме тех, которые поступали от продажи в рознице и от добровольных пожертвований рабочих. О таких отчислениях сообщается, в частности, в публикации «Известий» от 16 апреля: «Резолюция собрания 13 апреля 1917 г. рабочих комитетов Русского общества торговли аптекарскими товарами… 1) Решительно протестуем против действий тех газет и лиц, которые под видом патриотизма занимаются натравливанием солдат на рабочих… 2) Бойкотировать те буржуазные органы печати, которые занимаются этим позорным ремеслом: „Русская Воля“, „Вечернее Время“, „Речь“, „Биржевые Ведомости“, „Маленькая Газета“, „Копейка“ и проч. 3) Всеми силами поддерживать рабочую печать, газеты „Правда“, „Известия Совета рабочих и солдатских депутатов“, „Земля и Воля“, „Дело Народа“, „Рабочая Газета“… 5) Постановив при этом отчислять 2 % на нужды революции в кассу Совета рабочих и солдатских депутатов и в железный фонд рабочей печати» (выделено мной. — А. А.-О.). Далее на той же странице «Известий» следует публикация аналогичной резолюции «солдат команды службы связи запасного батальона Измайловского полка». А в публикуемой здесь же резолюции общего собрания рабочих Арматурно-электрического завода от 8 апреля выражается протест «против травли на газету „Правда“, орган революционной социал-демократии, которая даже в дни общего разгула шовинистических страстей крепко держала в своих руках красное знамя международного братства рабочих».

В большевистских изданиях систематически, подчас из номера в номер, печатались отчёты о пожертвованиях, — которые ни в течение 1917 г., ни последующего столетия никто не пытался опровергать, — подобные, например, опубликованному в «Правде» от 9 (22) июня: «За 15, 16 и 17 мая (Продолжение). Поступило от: гражд. Эвеньяка — 1 р. 30 к., сбор на лекции тов. Зиновьева — 148 р. 89 к., раб. зав. Рейхер через тов. Никифорова — 39 р. 25 к., больш. механ. маст. зав. быв. „Вулкан“ — 72 р. 50 к., стр. отд. зав. быв. „Вулкан“ — 13 р. 67 к., раб. сталелит. маст. обуховск. зав. — 48 р., балт. зав. судостр. механ. шрапн. цеха — 27 р. 50 к. (Продолжение следует)».

При этом сбор добровольных пожертвований на левую прессу, а также финансирование газет за счёт доходов от публичных выступлений сложились в традицию задолго до 1917 г. Отчёты о сборах таких средств публиковались, по данным исследования Б. Варецкого, ещё в самом начале века в газете «Искра». Например, в № 3 этой газеты под рубрикой «Почтовый ящик» сообщалось: «Получено редакцией „Искры“ от монаха 1500 р., от Я.Ф.М. — 150 р., от его приятеля — 200 р., одним из петербургских представителей „Искры“ собрано 387 р. 50 к. …С сентября 1900 года по март 1901 года поступило из Киева 35 руб., из Харькова — 3 руб. 25 коп., из Сибири — 50 руб., с Кавказа — 25 руб., из Москвы — 40 руб., из Петербурга — 440 руб. 30 коп… Всего поступило 618 руб. 75 коп.»[98].

Газета «Правда» в 1917 г., как и «Искра» в начале века, систематически публиковала не остававшиеся без ответа призывы к сбору пожертвований. Экивоки в сторону невозможности покупки большевиками собственной типографии на «скудные поступления» от пожертвований рабочих также не выдерживают критики. Поступления эти, собиравшиеся в результате широко обнародованных обращений руководства партии и редакций большевистских изданий, оказывались подчас совсем не скудными. Так, в публикации под заглавием «Нашим друзьям» в большевистском «Пролетарии» от 22 августа 1917 г. сообщалось: «Товарищи рабочие! Наша партия переживает финансовый кризис. Разгром „Правды“ и её типографии до сих пор ещё сказывается… Мы глубоко убеждены, что вы не допустите ликвидации некоторых наших партийных предприятий на радость заклятым врагам партии пролетариата. Поэтому мы обращаемся к вам с призывом: ДОСТАНЬТЕ В ОДНУ НЕДЕЛЮ 100 ТЫСЯЧ РУБ. НА НУЖДЫ „ПРОЛЕТАРИЯ“! Товарищи! Три месяца назад, когда мы обратились к вам за поддержкой для приобретения типографии, вы сумели в несколько дней собрать более 100 тысяч. Сумейте же и теперь в одну неделю собрать 100 тысяч!» (прописные — по оригиналу).

Задолго до 1917 г. с гласными призывами о финансовой помощи обращались и испытывавшие нужду и недостаток средств для возвращения на родину русские политэмигранты за рубежом. Так, в одном из писем, адресованных большевистским секциям в январе 1912 года, Комитет заграничных организаций (КЗО) рекомендовал переводить денежные сборы, устраивать платные рефераты, вечера. Летом 1913 года КЗО организовал сбор средств в специальный фонд содействия побегам из ссылки (фонд Иннокентия) с отделом в Париже. Местным группам РСДРП предлагалось такие отделы открывать в других городах.

С публичными рефератами, оплачиваемыми из средств слушателей, выступали за рубежом все известные лидеры большевиков, причём особенной популярностью пользовались систематические выступления В. И. Ленина, приносившие, очевидно, и такой же систематический доход: «Заграничные группы, секции РСДРП просили, требовали, настаивали: „Пришлите Ленина! Посодействуйте нам, чтобы Ленин приехал с рефератом“»[99]. В качестве одной из главных своих задач в эмиграции Ленин, как известно, и видел, собственно, подготовку таких рефератов и выступление с ними по всей Европе.

Правда и то, что находились и персональные жертвователи на левое движение — такие, как Джозеф Фелз, выдавший денежный заём в размере 1700 английских фунтов на проведение V (Лондонского) съезда РСДРП, и российский фабрикант С. Т. Морозов (в дружбе с которым находился А. М. Горький), заключивший соглашение с известным большевиком Л. Б. Красиным о систематическом финансировании политической деятельности партии.

Все эти источники существования партийной печати большевиков не скрывались, хотя не обо всех из них (как, например, о помощи С. Т. Морозова) сообщалось так публично, как о сборе пожертвований в рабочей среде. Но источники эти нисколько не согласуются с версией поставок средств большевикам из «тёмного» далёка через посредство Парвуса-Гельфанда.

Но для тех, кому и этих доказательств покажется мало, проведём ещё более углублённый как в хронологическом, так и в содержательном аспектах анализ возможных источников финансирования прессы большевиков. По современным исследованиям (у Н. Б. Симоновой), если «в 1880-х издание газеты можно было начинать, имея 40–50 тыс. руб.», то «в 1910-е гг. считалось рискованным приступать к печати газеты, не имея 200–300 тыс. руб., да и этого могло оказаться недостаточно. Финансовые средства необходимы были для создания или аренды типографии, организации широкой информационной сети, содержания штата журналистов, писателей, особенно популярных, издания приложений»[100] и т. п. С учётом этого, а также если иметь в виду прибытие большевистских вождей в 1917 г. в Петроград без средств к существованию, можно вновь усомниться в возможности издания «Правды» и других изданий большевиков без привлечения помощи со стороны (например, из Германии). Однако следует учитывать и то, что сразу по завершении активной фазы Февральской революции 1917 г. в пользу любых печатных начинаний начал действовать чрезвычайно значимый фактор — ажиотажный спрос на печать, происходивший от цензурных, как политических, так и военных ограничений, долгое время налагавшихся на отечественную прессу царским режимом. Всплеск выпуска новых изданий и восстановление ранее прекращённых, таких, как официально закрытая в 1914 г. большевистская «Правда», происходил в марте-апреле 1917 г. массовым порядком, вне всякой зависимости от принадлежности изданий к тому или иному политическому течению. И «Правда» тем более имела шансов на успех, что была с 1914 г. под запретом, поэтому вряд ли следует соглашаться с тем у некоторых современных исследователей темы, например, у Н. Б. Симоновой, что «рабочая и социалистическая печать в России не могла обеспечить своё существование ни за счёт реализации тиража, ни за счёт скудной рекламы».

Во-первых, такие газеты социалистов, как большевистская «Правда» и плехановское «Единство», принципиально не размещали вообще никакой, даже «скудной» рекламы, считая этот вид заработка «буржуазным» и желая подчеркнуть таким образом свою близость к неимущим слоям населения.

Во-вторых, социалистические издания пополняли доход именно из розничных продаж: низкая себестоимость изданий, происходившая от использования малого формата и объёма (А3 и А4 полосы), а значит, и меньший расход на бумагу и печать, обуславливали низкие розничные цены таким изданиям, делали их доступными в рабочей и солдатской среде, то есть в наиболее многочисленном городском слое населения.

Кроме того, как показано выше, рабочая печать традиционно полагалась на добровольные сборы в рабочей среде, подробные отчёты о поступлении которых постоянно публиковались на страницах газет.

При восстановлении выпуска «Правды» в Петрограде в начале марта 1917 г. все эти факторы действовали в полную силу.

Наконец, приводимый далее анализ кассовых отчётов большевистских изданий за период 1917 г. также позволяет с очевидностью утверждать, что газеты большевиков — «Правда» и приходившие ей на смену, когда выпуск «Правды» становился невозможен («Рабочий путь» и «Пролетарий»), не только не нуждались в «германских» деньгах, но и могли располагать текущей прибылью.

В книге «Кассовых отчётов газеты „Рабочий путь“», начатой 13 августа и оконченной 1 октября, приведены следующие данные по поступлению денежных средств (здесь первая цифра — число месяца, в данном случае августа 1917 г., вторая — порядковый № газеты, в данном случае сначала газеты «Пролетарий», затем — «Рабочего пути», третья — сумма поступлений в рублях за указанное число): «13 — 1 — 591, 15 — 2 — 867, 16 — 3 — 1569, 17 — 4 — 1740, 18 — 5 — 1500, 19 — 6 — 1744, 20 — 7 — 1789, 22 — 8 — 2139, 23 — 9 — 2308, 25 — 1 („Рабочий“) — 4195 (из Выборг. р-на), 26 — 2 — 2056, 27 — 3 — 1667, 28 — 4,5 — 613, 29 — 6,7 — 1907»[101].

Приведённые здесь же статьи расходов на нужды редакции расписаны чрезвычайно подробно и включают такие траты, как «Счёты для конторы (10 руб.), 7 мотков верёвки для вязки газет (18 руб.), извозчику за перевозку газет (5 руб.)», а также, разумеется, типографские и сопутствующие им траты. При этом сумма поступлений за отчётный период, чуть более полумесяца, с 13 по 29 августа, составляет 24 685 руб., а сумма расходов — 21 096 руб., то есть текущая прибыль составила 3589 руб.

Современные исследования проблем экономики периодической печати 1917 г. также предоставляют возможности для проверки версии о самоокупаемости большевистских изданий. Возьмём за исходные данные из современного исследования Ю. А. Жердевой, согласно которым «для выпуска в течение одного месяца столичной газеты с солидным тиражом в 50 тыс. экземпляров (листажом 4–6 страниц) до Первой мировой войны было необходимо 25–30 тыс. руб. Накануне 1917 г. эти расходы возросли и составляли не менее 42 тыс. рублей ежемесячно»[102]. И поскольку приведённые выше данные по бюджету «Пролетария» — «Рабочего пути» относятся к августу, используем для дальнейшего анализа сведения Ю. А. Жердевой, также относящиеся к этому периоду: «ЦК партии „Народной свободы“ в августе 1917 г. составил смету расходов, согласно которой издание партийной газеты „Свободный народ“ ежемесячно требовало не менее 35 тыс. руб.» (выделено мной. — А. А.-О.). При этом газета «Свободный народ» была задумана кадетами как более популярная и доступная, нежели «Речь», и, значит, себестоимость её производства и розничная цена должны были быть меньше, чем у газеты «Речь». Более того, «Речь» как более объёмная по количеству полос, затратам на гонорары и прочим расходам «была убыточной газетой уже с момента своего основания в 1906 г.», и, «по соглашению между издателями, прибыль от дешёвого „Современного слова“, другой газеты кадетской ориентации, частично покрывала дефицит „Речи“». И один этот факт прямо означает, что более дешёвые в себестоимости производства и, следовательно, более доступные для малоимущих слоёв издания, — такие, например, как кадетское «Современное слово» и в такой же степени большевистская «Правда», — располагали реальными возможностями для формирования самостоятельного, независимого бюджета. Тем более что расходы, которые предполагалось нести ежемесячно на выпуск кадетской газеты «Свободный народ», практически совпадали с реальными расходами «Пролетария» — «Рабочего пути» за тот же период. За 16 дней (напомним, с 13 по 29 августа) расходы «Пролетария» — «Рабочего пути» составили 21 096 руб.; за 8 дней, соответственно, эти расходы составили 10 548 руб., следовательно, за 7-дневную неделю — около 9000 руб., и тогда за месяц — около 36 000 руб. Кадеты планировали тратить на свою газету «Свободный народ», напомним, почти аналогичную сумму — 35 000 руб. в месяц.

Правда, сам по себе факт этого совпадения может ещё ни о чём не говорить. Тем более что между большевистскими и кадетскими изданиями существовала та самая серьёзная разница, которая заключалась в том, что кадетские издания активно использовали доходы от рекламы, а большевистские — нет. Но кадетская печать, в свою очередь, не использовала систематические сборы добровольных пожертвований, большевистская же печать, наоборот, делала это постоянно: именно вкупе с доходами от розничных продаж такие сборы обеспечивали большевистской печати не только компенсацию расходов, но и возможность извлечения прибыли. И очевидный вывод, который следует из всего перечисленного, состоит в том, что источниками формирования доходной части бюджета большевистской печати были поступления от розничных продаж, добровольных пожертвований рабочих и частных лиц, а также публичных лекций большевистских ораторов, а не средства германского генерального штаба.

Глава 5. Красный Октябрь

«Первая пуля — Керенскому!» — с такими лозунгами на бортах разъезжали грузовики по революционному Петрограду в самом начале жаркого июля 1917 г. Вооружённые до зубов солдаты и матросы действительно были готовы к самым решительным действиям. Но военно-морской министр Керенский по счастливому стечению обстоятельств сумел избежать расправы: едва заслышав о назревающем выступлении, он спешно выехал с инспекцией на фронт. В точности так же ему удалось избежать опасности и в октябре 1917 г.: когда его товарищей по кабинету арестовывали большевики в Белой столовой, Керенский вновь чудесным образом оказался с «инспекцией» на фронте. Однако обо всём по порядку.

Июльское вооружённое выступление 1917 г. в Петрограде обнаружило большевиков и Временное правительство в качестве двух главных центров политического противостояния в российской столице. Узнав о том, что в России свершилась Февральская революция, Ленин, напомним, инструктировал товарищей, что доверия новому правительству нельзя оказывать в принципе, а Керенскому не следует доверять персонально. Нужно ли удивляться тому, что в течение всего 1917 г. он последовательно вёл дело к тому, чтобы свергнуть это правительство, в особенности после того, как его главой после Июльских событий стал Керенский? Поэтому Июль важен для нас именно в качестве преддверия Октября.

В ответ на попытку государственного переворота, в которое по ходу своего развития переросло Июльское выступление и которую фактически спровоцировали большевики через развёрнутую в войсках пропаганду, Временное правительство предприняло комплекс мер, долженствовавших, по замыслу, исключить риск возникновения подобных попыток в будущем. Большевистских вождей и активистов, в том числе Л. Д. Троцкого (Ленин и Зиновьев, как известно, успели скрыться), общим количеством более 70 человек, заключили в тюрьму «Кресты»; прокурор Петроградской судебной палаты объявил о начале расследования событий 3–5 июля; отдельные меры были предприняты против большевистской печати — от погрома в редакции «Правды» до официального запрета распространения в войсках большевистских изданий и закрытии «Новой жизни». И если до того вектор политического развития ещё мог повернуться в другую сторону (например, в сторону создания демократии республиканского образца), то после Июля страна семимильными шагами направилась прямиком к Октябрю.

Однако и арестовав большевистских активистов и вождей по обвинению в шпионаже, Временное правительство не смогло представить сколько-нибудь убедительных доказательств вины и было вынуждено выпустить их на свободу. Популярность большевиков от этих манёвров лишь возросла, к чему добавилась также их роль в противостоянии с генералом Корниловым в августе 1917 г. Большевики умело использовали всплеск своей популярности в рабочей среде и в войсках для завоевания большинства в Петроградском совете: к октябрю, в отличие от июля, лозунг «Вся власть Советам!» стал для них актуален.

5.1. Жаркий июль 1917 г.: генеральная репетиция Октября

Подробности июльских событий в Петрограде, серьёзно повлиявших на расстановку политических сил, описаны, в частности, в публикации «Известий» от 4 июля: «К 8 часам вечера к штабу большевиков дворцу Кшесинской на Петроградской стороне стали стекаться отдельные части 1-го Пулемётного Московского и Гренадёрского полков в полном боевом вооружении, с красными знамёнами и плакатами демонстрации 18 июня, требующими ухода 10 буржуазных министров… От балкона дачи раздаются речи».

Из этой публикации «Известий» становится ясно, что, во-первых, источником июльских столкновений стал штаб большевиков в доме Кшесинской. Отсюда очевидно, что, во-вторых, выступления эти были направлены на вооружённый переворот — смену власти в пользу Советов. То, что Июльское выступление было попыткой государственного переворота, подтверждает в своих воспоминаниях и А. Ф. Керенский: несмотря на вероятный субъективизм и пристрастность его оценок, касающихся событий 1917 г., в этой части они оказываются схожими с другими свидетельствами. В разгар выступления, а именно 2–6 июля, Керенский в качестве военно-морского министра чудесным образом находился не в столице, а на западном фронте вместе с А. И. Деникиным, занимавшим пост начальника штаба верховного главнокомандующего, с инспекцией подготовки к намеченному на 9 июля наступлению русских войск в Галиции. «В действительности восстание началось вечером 2 июля… — сообщает Керенский. — В тот вечер на улицах столицы неожиданно появились грузовики с солдатами и матросами. На одном из грузовиков развевался красный флаг со словами „Первая пуля — Керенскому“. Эти вооружённые люди намеревались схватить меня в здании Министерства внутренних дел, где я находился на совещании с другими министрами. Один из привратников сказал вооружённым бандитам, что я только что отправился на вокзал в Царском Селе, и они немедленно помчались туда. Как позже рассказывали железнодорожные рабочие, мои преследователи успели увидеть лишь хвост уходящего поезда»[103]. При этом Керенский если и преувеличивал угрозу для собственной персоны, то не слишком.

В номере от 22 июля (4 августа) газета «Русское слово» опубликовала подборку сообщений под общим заголовком «Заговор большевиков», к которой среди прочего перечислялись лозунги выступления: «Убить Керенского!», «Долой войну!», «Долой министров-капиталистов!», «Не нужно наступать!» и т. п. «Новая жизнь» в номере от 4 (17) июля также сообщала об угрожающих приготовлениях восставших: «3 июля до сведения членов Исполнительного комитета дошло, что 1-й народный пулемётный полк разослал по всем воинским частям Петрограда делегатов, чтобы склонить Петроградский гарнизон к вооружённому выступлению 3 же июля со следующими лозунгами: „Долой Временное правительство!“, „Вся власть Советам рабочих и солдатских депутатов!“, „Да здравствуют все лозунги большевиков!“» и т. д. Впоследствии, 22 июля (4 августа), «Новая жизнь» сообщила и о других подробностях выступления: «3 июля к восстанию присоединился 1-й пулемётный полк. Руководителем этого выступления был прапорщик Семашко. Он… в апреле должен был отправиться с пулемётной ротой на фронт, но самовольно не исполнил этого распоряжения и продолжал являться в полк, где… образовал „коллектив большевиков“… Полк направился к Таврическому дворцу, где к нему обратились с речами Зиновьев и Троцкий. Последний, приветствуя вооружённое выступление, заявил, что завоевание уже сделано, так как рабочая секция С.Р. и С.Д. согласилась на то, чтобы вся власть была сосредоточена в Совете Р. и С.Д.».

К Июльскому выступлению присоединились и военные части из Кронштадта: в публикации «Русского слова» от 22 июля (4 августа) сообщались подробности обнаружения в особняке Кшесинской бланков военной организации РСДРП с приказами о присылке автомобилей с пулемётчиками и крейсеров из Кронштадта. Здесь же приводилось содержание телеграммы из Стокгольма на имя Ульянова-Ленина: «Штейнберг будет хлопотать субсидию для нашего общества. Обязательно прошу контролировать его деятельность, ибо совершенно отсутствует общественный такт». Кажущийся многозначительным текст этой телеграммы мог или ничего существенного не означать (приводим его для объективности), или не существовать вовсе — тем более что чего только ещё не было найдено в ходе июльских событий в том особняке: например, по свидетельству «Русского слова» — а то, в свою очередь, пользовалось правительственными источниками, к большевикам явно не благоволившим, — в доме была найдена «литература союза русского народа и большое количество открытых писем издания журнала „Паук“ с изображением ритуального убийства в Венгрии в 1882 году». Правда в этих сообщениях явно соседствовала с вымыслом, а весь комплекс сведений лишь позволяет вновь утверждать, что организационные источники Июльского выступления действительно находились в большевистском штабе в особняке Кшесинской.

Временное правительство поначалу реагировало на угрозу не слишком убедительно и даже бездарно. Во-первых, на усмирение восставших были посланы незначительные силы казаков, многие из которых погибли под огнём численно превосходивших их и хорошо вооружённых солдат. В итоге атака захлебнулась, усмирение не состоялось, и в том же номере «Русского слова» от 22 июля (4 августа) по этому поводу сообщалось: «Был отдан приказ идти к Таврическому дворцу по маршруту, указываемому Раскольниковым и Рошалем. По пути на Литейном проспекте была открыта перестрелка, продолжавшаяся около часа и повлёкшая за собой многочисленные человеческие жертвы». Ещё ранее, 7 июля, то же «Русское слово» в заметке с характерным заглавием «Убитые и раненые» уточняло количество жертв: «По сведениям, полученным центральным пунктом для оказания медицинской помощи раненым, во время перестрелки зарегистрированы за все три дня 650 раненых, 16 убитых и 40 скончавшихся от ран» — при том, что многие из пострадавших и погибших, очевидно, зарегистрированы не были.

Видный участник событий 1917 г. меньшевик И. Г. Церетели также впоследствии сообщал: «Две сотни казаков, располагавших двумя пулемётами, выведенные против многотысячных вооружённых солдат и матросов, не смогли, конечно, пробить путь к Таврическому дворцу и, несмотря на всё обнаруженное ими мужество, были, как известно, разбиты манифестантами, открывшими по ним перекрёстный огонь, и они, потеряв около двух десятков убитыми и ранеными, вынуждены были прекратить сопротивление»[104].

Во-вторых, Временное правительство направило в прессу беспомощное — из-за того, что оно вышло уже в разгар самого выступления, — заявление, опубликованное в том числе в номере «Новой жизни» от 4 (17) июля: «Ввиду выступлений некоторых воинских частей, происходивших 3 июля и в ночь на 4, в результате чего оказались раненые, всякие вооружённые демонстрации воспрещаются». На этом поначалу все возможности Временного правительства оказались исчерпанными.

Между тем по соседству с заявлением Временного правительства в «Новой жизни» оказались опубликованными и обращения Бюро Всероссийского центрального комитета Советов рабочих и солдатских депутатов, Бюро Всероссийского Исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов и воззвание Городской думы Петрограда с призывами прекратить волнения. Эти призывы, кроме того, были растиражированы и другими изданиями, в частности плехановское «Единство» 4 июля также напечатало обращение «Ко всем рабочим и солдатам Петрограда» за подписью обоих Бюро, в котором провозглашалось, что «ни одна воинская часть не имеет права выходить с оружием без призыва главнокомандующего» и что «всех, кто нарушит это постановление в тревожные дни, переживаемые Россией, мы объявим изменниками и врагами революции».

Характерно, что большевики также опубликовали в номере «Новой жизни» от 4 (17) июля своё сообщение: «На фракционном заседании большевиков было постановлено отправиться представителям фракции во все полки, в которых, по сведениям Исполнительного комитета, заметно брожение, для призыва подчиниться воззванию Исполнительных комитетов». Насколько искренним было это обнародованное в печати стремление большевиков утихомирить «брожение» и «призвать» к спокойствию ими же поднятых на восстание солдат и матросов — один вопрос. Очевидно, что возможность смены власти, особенно с учётом численного перевеса восставших, существовала. Другой вопрос заключается в том, были ли сами большевики готовы взять власть в июле 1917 г. По воспоминаниям лидера кадетов П. Н. Милюкова, «в июле лидеры большевиков ещё не считали положение достаточно созревшим для того, чтобы произвести окончательный удар»[105]. Тем не менее Милюков справедливо отмечал и то, что продолжительная агитация большевиков в армии уже давала свои очевидные результаты, и они «не прочь были произвести пробу, и, во всяком случае, даже и мирная агитация за захват власти не могла обойтись без демонстративных уличных выступлений».

Между тем возмущение частей петроградского гарнизона было вызвано не только работой большевистских агитаторов, но и вполне искренним раздражением, вызванным, во-первых, отказом отпускать с фронта «сорокалетних» на полевые работы, а во-вторых, попытками расформирования тех воинских частей действующей армии, которые отказывались наступать. В призывах Бюро исполнительных комитетов обоих Советов — рабочих и солдатских депутатов, а также крестьянских депутатов, опубликованных в упомянутом номере «Единства» от 4 июля, говорится и об этом: «Расформирование полков на фронте произведено по требованию армейских и фронтовых организаций… Выступление в защиту расформированных полков есть выступление против наших братьев, проливающих свою кровь на фронте».

Некоторую ясность в то, какой именно была тактика большевиков в дни Июльского выступления, вносят публикации «Новой жизни». В номере от 6 июля газета сообщает, что «в ночь на 5 июля состоялось заседание ЦК, который пришёл к решению прекратить демонстрации „ввиду того, что политическими выступлениями солдат и рабочих 3 и 4 июля самым решительным образом подчёркнуто то опасное положение, в которое поставлена страна из-за губительной политики Временного правительства. Утром 5 июля опять состоялось заседание ЦК, которое разработало план мероприятий для удаления из Петрограда иногородних воинских частей и для разоружения бронированных автомобилей и одиночных групп солдат. Кроме того, Центральный Комитет постановил войти в сношения с Исполнительным Комитетом Совета Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов в целях откомандирования добровольно охраняющих помещения партийных органов бронированных автомобилей и солдат и назначения туда постоянного караула или разрешения партийным органам вызывать по своей инициативе караул из преданных Центральному Комитету частей. По поводу необходимости разоружиться ЦК выпустит особое воззвание, точно так же, как и о необходимости вернуться в казармы“».

Из этого насколько подробного, настолько же и красноречивого сообщения о двух заседаниях большевистского ЦК, состоявшихся в разгар июльских событий, необходимо сделать следующие очевидные выводы. Во-первых, сообщение подтверждает, что большевики не только участвовали в организации выступления 3–4 июля, но в итоге возглавили его, о чём свидетельствует решение ЦК «прекратить демонстрации»: значит, ранее было принято решение об их проведении. Во-вторых, к июлю большевики располагали собственными, преданными ЦК вооружёнными частями, в том числе на их стороне был и принявший особенно активное участие в выступлении 1-й народный пулемётный полк. В ином случае на заседании большевистского ЦК не было бы необходимости разрабатывать целый «план мероприятий для удаления из Петрограда иногородних воинских частей», которые, очевидно, исполняли решения Временного правительства и, таким образом, мешали выполнению планов большевиков по организации выступления. При этом большевики в занимаемых ими помещениях накапливали оружие и концентрировали там собственные военные формирования. Так, в «Новой жизни» от 7 июля сообщается, что «в доме Кшесинской… было найдено много винтовок, взрывчатого вещества, пулемётов и другого оружия».

Но события далее развивались так, как этого очень бы не хотелось большевикам, и их вожди и партийные активисты были вынуждены ретироваться из помещений, по которым с очевидностью был бы в первую очередь нанесён (и был в действительности нанесён) ответный удар правительственных войск. «Новая жизнь» в упомянутой уже заметке от 7 июля «Занятие дома Кшесинской и Петропавловской крепости» сообщает: «Войска оцепили тесным кольцом Петропавловскую крепость и особняк Кшесинской, выставив на Троицком мосту броневые автомобили, а на Марсовом поле — орудия лёгкой артиллерии. В доме Кшесинской войска не нашли никого, и он сейчас же был занят солдатами, которые приступили к обыску, было найдено много винтовок, взрывчатого вещества, пулемётов и другого оружия. Солдаты и матросы, осведомлённые кем-то заранее, перебрались из особняка Кшесинской в Петропавловскую крепость».

Между тем обстановка анархии, к воцарению которой в столице приложили столько усилий большевики, способствовала и выступлениям некоторых других политических сил, действовавших в собственных целях независимо от большевиков, а именно — анархистов, чей штаб базировался на даче Дурново: П. Н. Дурново в течение 1905–1906 гг., то есть в разгар Первой русской революции, занимал пост министра внутренних дел, поэтому бывший его дом, как полагали, видимо, анархисты, было бы «грешно» не использовать для «революционных нужд». Объектом анархистов стала, в отличие от большевиков, не государственная власть, а типографии, в которых они небезосновательно усматривали источник возможностей для воздействия на общественное мнение. «Новая жизнь» в номере от 5 июля сообщала, что «ввиду захвата анархистами типографии „Нового Времени“, в которой печаталась и „Новая Жизнь“, сегодняшний номер отпечатан в типографии акционерного общества „Слово“, чем и объясняется поздний выход газеты».

В итоге военным частям, верным Временному правительству, наряду с противостоянием пробольшевистски настроенным полкам Петроградского гарнизона пришлось заняться ещё и разоружением действовавших по своему усмотрению анархистов. При этом всё описанное с событиями вокруг дачи Дурново важно здесь и с точки зрения того, что методы большевиков не слишком отличались от тех, которые использовали в своей практике анархисты: поэтому в некоторых изданиях захватчиков типографии «Нового времени» называли большевиками, как это произошло в публикации «Русского слова» от 4 июля: «Манифестантами захвачена типография „Нового Времени“. В типографии распоряжаются большевики, которые отпечатали воззвание, в котором призывают к конфискации капиталов и имуществ банкиров и капиталистов. Кроме того, в той же типографии ими напечатана прокламация с призывом воздерживаться от погромов и всяких насильственных действий. Манифестанты угрожают захватить и другие типографии буржуазных газет. Пока, однако, типография „Речи“, „Биржевых ведомостей“ и др. продолжают работать».

Лидер кадетов П. Н. Милюков впоследствии подтвердил, что методы революционной «работы» у большевиков и анархистов были весьма схожими: «Первую свободную трибуну в России Ленин нашёл на балконе реквизированного большевиками дома балерины Кшесинской. Когда после долгих хлопот поверенному Кшесинской удалось получить приговор мирового судьи о выселении непрошенных жильцов, кронштадтские рабочие постановили: отменить приговор мирового судьи, признать дом Кшесинской собственностью народа и отдать его в распоряжение большевиков»[106] (большевики, как известно, не преминули воспользоваться этим «предложением»).

В точности такая же ситуация, по свидетельству Милюкова, сложилась и с дачей Дурново: «Дача Дурново, окружённая большим парком, находилась по соседству с заводами Выборгского района, рабочие которых уже проявили определённо большевистские настроения… Когда для правительства выяснилось, что на даче Дурново ютятся криминальные элементы, оно приняло решение — выселить „анархистов-коммунистов“ из дачи Дурново. Немедленно рабочие решили, что требование правительства „контрреволюционно“, и заявили, что они будут отстаивать дачу Дурново с оружием в руках»[107].

Вскоре ни у кого, в том числе в рабочей массе Петрограда, которая изначально отнюдь не в большинстве состояла из сторонников Ленина и Троцкого, не оставалось сомнений в том, что именно большевистская пропаганда в войсках сыграла решающую роль в подготовке Июльского выступления. Уже 8 июля в «Новой жизни» была опубликована резолюция, принятая уполномоченными от рабочих печатных заведений на общем собрании 7 июля 1917 г.: «События последних дней были подготовлены агитацией левого крыла русской демократии, составляющего значительное безответственное меньшинство и пытавшегося при помощи случайно оказавшихся в его руках штыков и пулемётов навязать свою волю всей революционной демократии. И потому ответственность за переживаемый нами кризис должна пасть на их головы».

Большевики сами впоследствии не отрицали своего участия в организации Июльского выступления, однако предпочитали не упоминать о попытке смены власти, ввиду её неудачи. Кроме того, большевики, прежде всего сам Ленин, как это будет видно в дальнейшем, в отличие от массы восставших и не ставили тогда перед собой цель свержения правительства: всё происшедшее они предпочли назвать в публикации в «Правде» от 5 июля «демонстрацией». Но П. Н. Милюков, считавший, что ленинцы вначале колебались в том, чтобы возглавить выступление, одновременно подтверждает, что общей целью самих восставших было именно свержение правительства: «От пулемётного полка рассылались эмиссары к другим воинским частям с приглашением принять участие в выступлении. У солдата, явившегося для захвата типографии „Нового времени“, был отобран документ, свидетельствующий об этой стороне подготовительной работы. Документ гласил: „Мандат. Сим уполномочиваются товарищи Гуреев, Пахомов и Никонов отправиться в Ораниенбаум для объявления постановления о вооружённом выступлении трёх батальонов 1-го пулемётного полка завтра, 3 июля, для свержения Временного Правительства и восстановления власти Совета рабочих и солдатских депутатов“… Эта сторона подготовки, несомненно большевистской по существу, видимо велась вне тесного круга большевистских вождей, и результаты её, сказавшиеся вечером 3 июля, были для них большой неожиданностью. Но уже несомненно, в круге их ближайшего ведения лежала другая сторона подготовки — создание центрального штаба революционного выступления. „Правда“ уже задолго объявила печатно своё решение „завоевать“ Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов»[108].

Что касается жертв, то их большевики отнесли на счёт «провокаций» со стороны «контрреволюционеров». Газета «Известия» в редакционном комментарии 6 июля подвела тягостный итог происшедшему: «Они добились гибели четырёхсот рабочих, солдат, матросов, женщин и детей, погибших во время панической бесцельной стрельбы вооружённой толпы. Они добились разгрома и ограбления ряда частных квартир, магазинов и в том числе разгрома квартиры председателя продовольственной управы нашего товарища Громана, делегированного революционной демократией… Они добились ослабления нашего фронта, ибо события 3 и 4 июля не могли не отразиться на правильности подвоза продовольствия и снабжения… наши товарищи на фронте принуждены были послать часть своих сил для защиты дела революции». Страницы многих газет были также наполнены скорбными публикациям о похоронах погибших во время Июльского выступления казаков.

Характерной оказалась в дни, последовавшие непосредственно за окончанием активной фазы Июльского выступления, реакция А. Ф. Керенского, уехавшего из Петрограда в самом начале восстания и вернувшегося уже в полностью успокоившуюся столицу. По свидетельству «Русского слова» от 7 июля, Керенский «обратился к публике с краткой речью, в которой указал, что революционное правительство найдёт средство предотвратить дальнейшие выступления предателей русского народа и неприятельских агентов».

Такую, вызывавшую обоснованные опасения в её устойчивости власть в то время мог узурпировать кто угодно. Мог это сделать и Ленин во главе со своим большевистским ЦК, но делать этого не стал, причём по очень простой, но веской причине: первым лозунгом восставших был «Долой Временное правительство!», а вторым — «Вся власть Советам!». И если с первым в то время многие были готовы согласиться, то к реализации второго Ленин был ещё не готов: большинство в Совете было у меньшевиков, и передать власть Совету после свержения Временного правительства означало бы передать власть меньшевикам. Сам Ленин так описал это положение в своём письме «Марксизм и восстание», отправленном из подполья в адрес большевистского ЦК в сентябре 1917 г.: «3–4 июля можно было, не греша против истины, поставить вопрос так: правильнее было бы взять власть, ибо иначе всё равно враги обвинят нас в восстании и расправятся, как с повстанцами. Но из этого нельзя было сделать вывода в пользу взятия власти тогда, ибо объективных условий для победы восстания тогда не было. / 1) Не было ещё за нами класса, являющегося авангардом революции. / Не было ещё большинства у нас среди рабочих и солдат столиц. Теперь оно есть в обоих Советах. Оно создано только историей июля и августа, опытом „расправы“ с большевиками и опытом корниловщины»[109]. Так что состоявшуюся в июле 1917 г. в Петрограде неудачную попытку государственного переворота можно (и следует) считать вполне удавшейся репетицией по отработке взаимодействия штаба большевиков с вооружённой массой солдат и матросов.

5.2. Конец либерализации и VI съезд РСДРП (б)

Несмотря на неоднородность состава и, соответственно, политических взглядов и убеждений членов Временного правительства, их отношение к большевикам было по большей части одинаково отрицательным — в особенности после едва не окончившегося государственным переворотом Июльского выступления. Однако и в этом, казалось бы, ясном вопросе, среди членов правительства обнаружились расхождения, которые сыграли решающую роль в очередной смене его состава, которую Милюков впоследствии назвал «первым кризисом власти и второй коалицией (3 июля — 28 августа)». Выяснение отношений внутри самого Временного правительства выплеснулось на страницы газет, в результате чего стали известны и подробности того, как была организована описанная ранее антибольшевистская кампания. Более того, именно в результате полемики по вопросу о публикации сведений, «разоблачающих» большевиков как германских шпионов, начался очередной кризис, приведший 11 июля к отставке министра-председателя кн. Г. Е. Львова и назначению на его место А. Ф. Керенского. Это назначение также стало одним из многозначительных итогов Июльского выступления.

В новом правительстве Керенский, совмещая пост министра-председателя с постами военного и морского министра, сконцентрировал в своих руках большую власть, а возмущавшийся более всего преждевременным опубликованием сведений о «протоколе Ермоленко» Н. В. Некрасов, бывший до того министром путей сообщения, после удачного начала антибольшевистской кампании получил из рук Керенского пост заместителя министра-председателя и министра финансов: это становится понятным из протоколов заседаний Временного правительства, в которых, среди прочего, отмечались имена и должности присутствовавших членов кабинета.

В своей новой роли главы правительства Керенский, вопреки собственным предыдущим усилиям по либерализации общественной жизни, теперь начал проявлять особенную активность в сторону её, наоборот, всемерного ограничения, с той поправкой, что такая кардинальная смена политики была вызвана разрушительной деятельностью большевиков и была поначалу направлена прежде всего против большевиков и их печатных органов. Однако новый министр-председатель не остановился на мерах, направленных против прессы большевиков, а перешёл к наступлению на свободу печати в целом: Керенский фактически инициировал восстановление предварительной военной цензуры. «Новое время» в номере от 15 (28) июля публикует два сообщения на эту тему, объединённых общим заголовком «Восстановление военной цензуры». В первом из них, «От Временного правительства», сконцентрированы объяснения, долженствовавшие убедить общественность в оправданности предпринимаемых ограничений: «За последнее время наблюдались неоднократные случаи помещения в повременной печати военных сведений, разглашение которых отражалось крайне вредно на ходе военных действий, оказывая иногда прямую помощь врагу… Временное правительство вместе с тем признало нужным ныне же, не ожидая введения в действие постановления о военной цензуре, установить временные правила о воспрещении разглашения в повременной печати военных тайн и установления уголовной за то ответственности». Следом идёт и текст самого постановления: «Воспрещается помещение во всякого рода повременных изданиях и других произведениях печати, без предварительного просмотра военной цензуры, сведений, относящихся к военным действиям российских армии и флота, а равно о состоянии армии и флота, и о всех мероприятиях военного характера, разглашение коих может нанести ущерб интересам российских или союзных армий и флотов. Виновный в нарушении сего постановления, если в деянии его не заключается признаков преступлений, предусмотренных статьёй 108 уголовного уложения, подвергается: заключению в тюрьме на время от двух месяцев до одного года четырёх месяцев, или аресту на время не свыше трёх месяцев, или денежному взысканию не свыше десяти тысяч рублей, причём суд может подвергнуть виновного денежному взысканию независимо от тюремного заключения или ареста. Настоящее постановление ввести в действие по телеграфу до обнародования его правительствующим Сенатом».

Но, как мы уже говорили ранее, цензура политическая — в лице осуществлявшего её в эпоху самодержавия Главного управления по делам печати МВД — была официально ликвидирована решением Временного правительства от 4 марта 1917 г. Однако никакого специального решения по вопросу о ликвидации цензуры военной не принималось. Более того, согласно п. 13 постановления правительства № 11 от 8 марта 1917 г. Юридическому совещанию при Временном правительстве поручалось «разработать вопрос о пределах применения военной цензуры», то есть тем самым фактически подтверждалось, что де-юре военная цензура продолжала действовать. Тем более что с юридической точки зрения между ликвидацией политической и военной цензуры по итогам Февральской революции существовала определённая разница. Другое дело, что по Положению о военной цензуре, введённому в действие с началом войны в 1914 г., этот вид контроля над содержанием печатной прессы осуществлялся под руководством того же Главного управления по делам печати МВД, а поскольку само управление было упразднено, то, следовательно, и военная цензура де-факто прекратила своё действие. И Керенскому как новому главе правительства в июле пришлось фактически восстанавливать действие военной цензуры, при том, что подспудной целью восстановления де-юре цензуры военной было восстановление де-факто и цензуры политической — иначе почему бы Керенский не озаботился этим ранее, а не сразу после Июльского выступления?

В целом события июля-августа 1917 г. позволяют утверждать, что кардинальный поворот политики Временного правительства от политики либерализации общественной жизни произошёл не вообще, а в качестве непосредственной реакции на красноречивую деятельность большевиков, угрожавшую не только весьма относительному общественному спокойствию, но прежде всего власти самого Временного правительства в целом и личной власти Керенского в частности. В итоге и старательно сформированная Временным правительством в период марта-июня 1917 г. либеральная модель общественного устройства была свёрнута, сменившись на разносторонние ограничения всех демократических свобод, в том числе свободы печати.

Ещё одним очевидным итогом Июльского выступления стало поражение кампании по дискредитации большевиков и освобождение большой группы их партийных активистов и вождей: бесконечно держать под арестом значительную в количественном отношении группу активистов без того, чтобы предъявить общественности убедительные доказательства их вины в чём-либо, не представлялось возможным. Следствие, на которое, как это будет показано далее, оказывали давление и сам Керенский, и министерство юстиции Временного правительства, действительно не смогло представить убедительных доказательств «предательства родины» большевиками, как, впрочем, и вообще каких бы то ни было доказательств их вины в чём-либо.

Однако у защитников версии подкупа большевиков со времён 1917 г. остаётся в запасе один оригинальный аргумент: будучи представителем социалистов в правительстве, Керенский будто бы специально не педалировал предъявление доказательств их связи с германским генштабом, опасаясь раскрытия таких же связей между другими левыми партиями, в частности эсеров, и военными штабами стран Антанты. Так, Г. Л. Соболев, например, уверен, что «эсеровская партия сама получала деньги от Антанты. Боясь скандальной огласки, её руководители посчитали за благо снять вопрос с повестки дня». Мы ранее также приводили данные из переписки германских дипломатических и военных чинов, подтверждающие интерес военных союзников России, прежде всего Англии и Франции, к оплате сил, выступавших за войну[110]. Однако, как и в случае с переговорами между офицерами германского генштаба Шидицким и Люберсом, с одной стороны, и русским прапорщиком Ермоленко, с другой, здесь также приходится полагаться лишь на тот же самый, сугубо внешний германский источник. К тому же о том, что «Антанта расходует колоссальные средства для поддержки военных усилий и подкупа влиятельных лиц»[111], германским чинам, по источникам Б. И. Николаевского, рассказали те люди в России, для которых Ленин и большевики составляли ощутимую конкуренцию на политическом поле — меньшевики Шкловский и Аксельрод.

Кроме того, этой версии прямо противоречит поведение Ленина в разгар кампании: объявив поначалу о своей готовности предаться в руки «правосудия», но вовремя оценив происходящее как попытку избавиться от большевиков отнюдь не политическими методами, он поспешил отказаться от этого своего намерения. Ленин, как представляется, не мог прямо рассчитывать на боязнь эсеров в разоблачении их финансовых связей со странами Антанты; скорее, он мог ожидать ещё большего ужесточения уже прозвучавших обвинений в свой адрес и именно поэтому отказался от намерения сдаться на «милость» правосудия. В «Известиях» от 18 июля опубликовано известное заявление Ленина и Зиновьева по этому поводу: «Товарищи! Мы переменили своё намерение подчиниться указу Временного правительства о нашем аресте по следующим мотивам. Из письма бывшего министра юстиции Переверзева, напечатанного в воскресенье в газете „Новое время“, стало совершенно ясно, что „дело“ о шпионаже Ленина и других подстроено совершенно обдуманно партией контрреволюции. Переверзев вполне открыто признал, что пустил в ход непроверенные обвинения, дабы поднять ярость (собственное выражение) против нашей партии». Это публичное объяснение Ленина фактически подтвердил впоследствии советский и правительственный деятель И. Г. Церетели: «Возмущённый вызванным большевистскими демонстрациями кровопролитием на улицах столицы, Переверзев, под влиянием беседы с начальником контрразведки штаба Петроградского военного округа Никитиным, сообщившим ему показания прапорщика Ермоленко о связях Ленина и его ближайших товарищей с германским штабом, принял решение немедленно опубликовать эти данные, чтобы, как он объяснял на другой день в печати, „поднять ярость солдат против изменников родины и революции“. А когда он увидел, что этот его необдуманный поступок вызвал недовольство как в правительстве, так и в центральных органах Советов, то подал в отставку»[112].

Большевики же, кроме того, инициировали проведение расследования со стороны Совета, причём сделали это почти одновременно с публикацией «Живого слова»: газета «Известия» в номере от 6 июля (первая публикация «Живого слова» с обвинением в шпионаже, напомним, состоялась накануне) поместила специальное заявление «От Центрального исполнительного комитета» о том, что «в связи с распространившимися по городу и проникшими уже в печать обвинениями Н. Ленина и других политических деятелей в получении денег из тёмного немецкого источника, Исполнительный комитет доводит до всеобщего сведения, что им, по просьбе представителей большевистской фракции, образована комиссия для расследования этого дела. Ввиду этого, впредь до окончания работы этой комиссии, Ц.К. предлагает воздержаться от распространения позорящих обвинений». При этом в июле 1917 г. большевикам, как известно, было ещё далеко до завоевания большинства в Исполкоме Петросовета, и то, что они при неблагоприятном для них раскладе сил не побоялись инициировать расследование, говорит об их уверенности в своей правоте и отсутствии доказательств у стороны обвинения. Эта не зависевшая от влияния Временного правительства комиссия, так же как и правительственные органы, не нашла подтверждений причастности Ленина к шпионажу в пользу Германии.

Таким образом, эффективно начавшаяся в качестве реакции на попытку переворота антибольшевистская кампания потерпела фиаско и привела к освобождению из «Крестов» около 70 организаторов и участников выступления 3–4 июля. На освобождение повлияло в том числе решительное поведение самих арестантов. Как вспоминал потом один из них, большевик Владимир Антонов-Овсеенко, в начале августа 1917 г. «политические заключённые предъявили прокурору требование: в законный срок (24 часа) рассмотреть их дела, предъявить обвинение, назначить срок суда или же освободить. / Требование это не было удовлетворено», и заключённые объявили голодовку. Это подействовало, и через несколько дней политических начали освобождать. Лишь Льву Троцкому пришлось задержаться в тюрьме дольше других: только в номере от 5 сентября «Известия» одной фразой сообщили, что «т. Троцкий освобождён из-под ареста по постановлению следственных властей под небольшой залог».

В этих условиях, когда большевистский актив находился в «Крестах», а Ленин вынужден скрываться, в конце июля — начале августа 1917 г. большевики устроили VI съезд РСДРП (б). Разумеется, его заседания проходили нелегально, а главные действующие лица, ядро большевистского ЦК, в заседаниях участия не принимали: не было Ленина, Троцкого, Каменева и Зиновьева. Не считая «приветствий Ильичу» и прочих формальностей, вроде подтверждения курса на вооружённое восстание, примечательным на съезде было выступление Николая Бухарина, который напомнил собравшимся, что крестьяне, будучи собственниками, фактически находятся в союзе с буржуазией, и поэтому рассчитывать на их сотрудничество с пролетариатом не приходится. Разумеется, эта точка зрения была с негодованием отвергнута, поскольку Ленин с самого начала, с конца ещё XIX в, придерживался прямо противоположной точки зрения. Фактическим же итогом съезда стала констатация готовности партии к захвату власти. Я. М. Свердлов подтвердил, что со времени VII Апрельской партконференции партия стала по-настоящему массовой, она насчитывала уже 240 тыс. членов и количество это постоянно возрастало, как и количество членов военной организации партии, которая насчитывала десятки тысяч «специалистов». В отчёте «Новой жизни» о съезде большевиков, опубликованном в номере от 2 (15) августа, редакция акцентирует внимание на проекте резолюции о политическом положении: этот документ «признаёт наличность диктатуры контрреволюционной империалистической буржуазии, опирающейся на военную клику из командных верхов, констатирует разложение органов революционной демократии (советов), заменяет лозунг перехода власти к советам лозунгом борьбы с диктатурой контрреволюционной буржуазии».

Между тем ещё один, относящийся к обсуждаемому периоду частный случай требует краткого анализа: в том же номере «Известий», где помещено сообщение об освобождении Троцкого, говорится и о выходе на свободу ещё одного заключённого — известного своими монархическими и черносотенными убеждениям члена трёх Государственных дум, участника убийства Григория Распутина (хотя последнее и не было никогда официально доказано), одного из лидеров Союза русского народа В. М. Пуришкевича. Что может говорить как о высокой степени растерянности перед всем происходившим правительства Керенского, решившего освобождать «на всякий случай» представителей всех политических течений, так и о тонком расчёте, заключавшемся в том, чтобы выпустить на свободу одновременно с большевиками авторитетного и потенциально опасного для них политического противника, находящегося к тому же на прямо противоположной от большевиков стороне политического спектра. В пользу последней версии говорит то, что точно такой же логике сдержек и противовесов следовал А. Ф. Керенский в отношении состоявшегося в конце августа корниловского выступления: одинаково ненавидевший и боявшийся и большевиков, и практически непререкаемого авторитета в войсках боевого генерала Л. Г. Корнилова, Керенский пытался столкнуть между собой эти две мощные политические силы — очевидно, с целью последующего извлечения для себя политических же дивидендов в виде ореола «спасителя отчизны» и её законно избранной власти от одновременных покушений слева и справа. Попытка столкновения этих двух сил Керенскому фактически удалась, и хотя сам случай с выступлением Корнилова заслуживает отдельного рассмотрения, на его примере особенно ярко проявились отнюдь не способствовавшие стабилизации внутриполитической обстановки диктаторские замашки Керенского. Так, по свидетельству члена кабинета Ф. Ф. Кокошкина, приведённому в мемуарах П. Н. Милюкова, «А. Ф. Керенский заявил, что ему должны быть предоставлены, ввиду создавшегося положения, исключительные полномочия для борьбы с мятежом, равно как и право образовать кабинет по своему усмотрению. „Я, (Кокошкин) первым взял слово и заявил, что для меня не представляется возможным оставаться в составе Временного правительства при диктаторском характере власти его председателя“»[113].

При этом занятый исключительно политическими интригами Керенский был не в состоянии оценить масштабы продолжавшегося разложения государства, происходившего на всей территории бывшей Российской империи. Номер «Известий» от 3 октября 1917 г. так характеризовал происходившее: «Ежедневно газетные листы приносят длинную вереницу известий о погромах. Громят в городах и деревнях. Жгут, грабят и насилуют. Эти безобразные погромы возникают на почве неудовлетворённости широких народных масс своим положением: не пришёл мир так скоро, как его ждали; не стал дешевле хлеб; по-прежнему нет одежды, обуви, земледельческих орудий».

Вкупе все эти факторы повлияли на возникновение ещё одного значительного итога как июльского выступления, так и последовавшей за ним кампании по дискредитации большевиков — резкого увеличения их популярности. Причин, объясняющих это парадоксальное на первый взгляд явление, несколько.

Об одном мы уже говорили выше — это отсутствие заявленных в начале антибольшевистской кампании сколько-нибудь убедительных доказательств причастности Ленина к шпионажу в пользу Германии. В течение длительного времени заключения в «Крестах» большой группы большевиков Временное правительство в лице нового министра юстиции А. С. Зарудного (занявшего кресло ушедшего в отставку Переверзева) при очевидном содействии министра-председателя А. Ф. Керенского, а также Н. В. Некрасова и М. И. Терещенко оказывало давление на следствие, допуская постоянные утечки информации в прессу о якобы накапливавшихся с каждым днём доказательствах. При этом для общественности через прессу же демонстрировалась внешняя отстранённость Временного правительства от хода следствия.

В том же номере «Новой жизни» от 2 (15) августа, в котором опубликовано открытое письмо Троцкого министру юстиции, напечатан ответ А. С. Зарудного следующего содержания: «Л. Троцкий обратился не по адресу. Дело ведётся следственными властями, которые независимы от министра юстиции. Действия же следственных властей могут быть обжалованы только в Окружной суд. Я удивляюсь, что Л. Троцкий, старый революционер, требует от министра юстиции оказать давление на следственную власть». Действительно, Зарудный в то время повсюду демонстрировал незаинтересованность в оказании давления на следствие — в том числе и в разговоре с заключенными в «Крестах» большевиками, когда те потребовали предъявить обвинения или освободить их. По свидетельству Владимира Антонова-Овсеенко, «смысл пространного ответа Зарудного был краток: „Уважаю независимость суда и судей и не согласен оказывать на них давление“»[114]. Однако министр Зарудный проявил здесь удивительную «неосведомлённость» в том, что его собственный заместитель в министерстве юстиции был занят ходом следствия в не меньшей степени, чем будто бы не зависимый от министерства прокурор судебной палаты: «Новая жизнь» ещё 30 июля сообщала, что «ввиду того значения, которое придаётся процессу большевиков, в настоящее время за следствием наблюдает, кроме прокурора палаты Н. С. Каринстого, и товарищ министра юстиции В. Я. Вальц, которому почти ежедневно делаются доклады о ходе следствия». Более того, о своей прямой заинтересованности в скорейшем окончании следствия заявил и сам министр-председатель, который по сообщению, опубликованному в «Новой жизни» от 3 (16) августа под заглавием «К делу большевиков», «объяснил прокурору судебной палаты, что на скорейшем окончании следствия и постановке дела на суд настаивают различные общественные организации и с.р., и с.д.». Чем ещё могли быть в то время подобные заявления, как не прямым давлением на следствие?

Можно при этом задаться справедливым вопросом: почему следствие, даже и при отсутствии доказательств по делу о шпионаже, не довело до конца другого дела — о приведшем к многочисленным жертвам выступлении 3–5 июля. Ответ заключается в том, что поскольку в самом начале следствие объединило оба дела в одно, а дело о шпионаже не нашло подтверждения, постольку в глазах общественности даже и очевидные доказательства вины большевиков в вооружённой попытке государственного переворота 3–5 июля оказались бы ничтожными.

Ещё одна причина резко возросшей популярности большевиков заключается в том, что арест, длительное заключение и последующее освобождение без предъявления каких-либо обвинений более чем 70 активистам партии, включая видных вождей, придали им статус невинных «мучеников».

Многочисленные другие факторы — такие, как неудачи на фронте, политические игры Керенского с «демократическими совещаниями», «директориями» и «советами республики», долженствовавшие исполнять роль «дымовой завесы» для очередных затяжек с созывом Учредительного собрания, также последовательно, по мере приближения к Октябрю, уменьшали авторитет Керенского, увеличивая таковой большевиков. С блестящим, как обычно, резюме незавидного положения Керенского выступил на первом заседании Совета республики Лев Троцкий: «Известия» в номере от 8 октября приводят это выступление, в котором Троцкий, в частности, охарактеризовал правительство Керенского как «правительство народной измены», обосновав это тем, что «официально заявлявшейся целью Демократического совещания являлось упразднение безответственного личного режима… создание подотчётной власти, способной ликвидировать войну и обеспечить созыв Учредительного собрания в назначенный срок. Между тем за спиной Демократического совещания путём закулисных сделок г. Керенского, кадет и вождей с.-р. и меньшевиков достигнуты результаты прямо противоположные: создана власть, в которой и вокруг которой явные и тайные корниловцы играют руководящую роль».

Вообще личность Керенского, его поведенческие характеристики, как мы уже об этом говорили выше, сыграли не последнюю роль в центральных событиях 1917 г., повлияв в том числе на главный организационно-политический итог года. По многим свидетельствам, Керенский бывал чрезвычайно непоследовательным в отношении к своим противникам, в частности к большевикам: случай с тем, как министру Переверзеву были отданы документы, считавшиеся достаточными для производства арестов, — с одновременным запретом пускать их в ход, — достаточно красноречиво подтверждает такое его качество. Как отмечалось, страсть Керенского к интригам толкала его то к применению крайних мер, то к их отмене. С одной стороны, он был заинтересован в удалении большевиков с политической сцены. С другой, заигрывал и с ними, демонстрируя свою будто бы приверженность демократии. П. Н. Милюков ссылается на свидетельство генерал-квартирмейстера штаба Петроградского военного округа Бориса Никитина о том, что «А. Ф. Керенский в ночь на 7 июля отменил аресты Троцкого и Стеклова-Нахамкеса. Штаб Петроградского военного округа протестовал по адресу министра юстиции, но последний через два часа, в 3 часа утра 7 июля, официально подтвердил распоряжение Керенского об отмене двух упомянутых арестов. Стеклов бежал в Мустамяки, где у него жил и Ленин, был арестован там по ордеру штаба, привезён в Петроград, но немедленно, приказом Керенского изъят из ведения штаба и через несколько часов освобождён… После того, 10 июля, Керенский официально отнял у штаба право ареста большевиков»[115].

Как отмечает княгиня Палей, супруга вел. кн. Павла Александровича, дяди Николая II, «в это время Ленин не довольствовался разговорами. Он действовал почти открыто, и его приверженцы с каждым днём становились всё более многочисленными. Керенский, ослеплённый своей мнимой славой, ничего больше не видел и не слышал»[116]. Возраставшая же день ото дня популярность большевиков приобретала угрожающие масштабы. Как сообщала 3 (16) августа «Новая жизнь», «последние выборы уполномоченных в больничную кассу зав. Нов. и Старого Лесснера дали следующие результаты: из 100 уполномоченных было избрано 15 соц. — рев., 5 меньшевиков и 80 большевиков… На заводе Эриксона из 60 уполномоченных избрано 7 меньшевиков, 14 соц. — рев. и 39 большевиков». Более того: провал кампании по их дискредитации вскоре позволил большевикам повести собственное наступление, прежде всего за преобладание в Петросовете, и вскоре этот главный организационный барьер — большинство в Исполкоме — был успешно преодолён: большевики фактически конвертировали своё моральное превосходство над другими партиями и течениями в увеличение численности своей фракции в этом органе власти. «Известия» в номере от 26 сентября беспристрастно сообщили об этом: «Результаты выборов в Исполнительный комитет… За большевиков подано 230 голосов, за с.-р. — 102 гол., за меньшевиков — 54 гол., за интернационалистов — 10 гол.». С этого момента подготовка вооружённого восстания фактически началась. В публикации «Русского слова» от 6 октября с красноречивым заголовком «Угроза гражданской войной» сообщалось, что «городскому голове доставлена резолюция общего собрания делегатов местных комитетов городских рабочих и низших служащих», в которой они заявляют о намерении «всеми силами поддерживать решительную борьбу, намеченную советами, вплоть до гражданской войны».

Завоевание большинства в Исполкоме большевики, в свою очередь, использовали для подготовки созыва внеочередного съезда Советов, имея в виду, в качестве его запланированных итогов, выборы новых руководящих органов (перевес в них также должен был остаться за большевиками), а затем легитимацию Петросовета как единственного законного органа власти — взамен катастрофически терявшего авторитет правительства Керенского.

Между тем на фоне роста популярности большевиков в рабочей среде сбывалось недавно высказанное Бухариным пророчество относительно того, что крестьяне скорее предпочтут союз с буржуазией, чем с неимущим городским пролетариатом. Как сообщалось в номере «Русского слова» от 14 (27) октября, в ходе состоявшегося в октябре 1917 г. заседания Исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов большинством в 32 голоса «за», трёх «против» и семи воздержавшихся была принята резолюция: «Заслушав сообщение о созываемом на 20 октября всероссийском съезде советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, на котором предполагается провести требование о переходе власти в руки советов, всероссийский совет крестьянских депутатов считает необходимым категорически заявить, что в данный момент этот акт может иметь глубоко печальные последствия для страны и революции, ибо может привести к гражданской войне».

Но «мелочи», подобные отсутствию поддержки со стороны крестьянства, уже не могли остановить большевиков. Для пущей уверенности в успехе реализации своих планов большевики в тесном (поначалу) союзе с левыми эсерами создали, по инициативе Троцкого, специальную боевую организацию — Военно-революционный комитет (ВРК). Эмиссары ВРК немедленно по его создании приступили, среди прочего, к обеспечению своего превосходства на информационном поле — в том числе путём поддержки просоветски настроенных типографских рабочих.

Так, по свидетельству «Русского слова», на состоявшемся 24 октября собрании Петроградского совета с подробным докладом о деятельности ВРК выступил член Финляндского областного комитета Антонов (Овсеенко), который в числе прочего сообщил, что «официально военно-революционный комитет начал своё существование с 20 октября, и за эти дни выяснилась полная жизненность этого учреждения. Многие организации стали обращаться к военно-революционному комитету за разъяснениями и помощью. Например, в военно-революционный комитет поступило сообщение от наборщиков одной из типографий, что туда поступил черносотенный заказ. Военно-революционный комитет постановил, чтобы ни один подозрительный типографский заказ не исполнялся до санкции исполнительного комитета петроградских советов».

Полностью полагаясь теперь на своё большинство в Петроградском совете, большевики, однако, решили подстраховаться ещё и созывом очередного съезда Советов, в ходе заседаний которого совершить переворот, а в это время (пока собирались в Петроград депутаты), — как это видно из публикации «Русского слова», — укрепляли позиции в городе через комиссаров ВРК. Троцкий также проявлял митинговую активность, пользуясь повсеместно своим даром красноречия для привлечения на сторону большевиков рабочих и солдат. После одного из таких его выступлений, по свидетельству П. Н. Милюкова, «членам исполнительного комитета Скобелеву и Гоцу не дали говорить. Троцкий выдвинул лозунг — ждать инструкции от всероссийского съезда советов»[117]. В итоге по мере приближения к началу работы съезда деятельность созданного по инициативе Троцкого ВРК всё более походила на штатную работу государственных структур. Помимо личных вылазок в войска и на рабочие собрания большевистских вождей и активистов, в дислоцированные в Петрограде резервные части рассылались письменные указания — такие, как приведённое у Милюкова: «Петроградскому совету рабочих и солдатских депутатов грозит опасность. Предписываю привести полк в полную боевую готовность и ждать дальнейших распоряжений. Всякое промедление и неисполнение приказа будет считаться изменой революции. За председателя — Подвойский, секретарь Антонов»[118]. По мнению Милюкова, «это был язык власти»[119].

Действительно: к 25 октября власть уже фактически находилась в руках большевиков и их союзников левых эсеров, а события 25 октября, в том числе арест Временного правительства, лишь зафиксировали уже существовавшую реальность.

5.3. «Большевики должны взять власть» и «следить за гнусными инсинуациями и клеветами»

Октябрьский переворот состоялся в преддверии выборов в Учредительное собрание, большинство в котором, в отличие от Советов, не принадлежало бы большевикам. Тем не менее в первое время после 25 октября большевистский ЦК акцентировал внимание общественности на том, что среди причин переворота было затягивание Временным правительством созыва Учредительного собрания, его бессилие в разрешении вопросов о мире и земле, а не стремление к власти самих большевиков. Поэтому же на первом после переворота заседании Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) Совета II созыва 27 октября никаких возражений не вызвало постановление СНК «о созыве Учредительного собрания в назначенный срок», то есть 12 ноября.

Но здесь-то и становится очевидным главное противоречие большевистской аргументации: совершенно незачем было устраивать переворот за незначительное время до созыва Учредительного собрания, которое и было призвано разрешить, наконец, актуальные вопросы России — о власти, мире и земле. «Известия» в номере от 25 октября в редакционной публикации (редакция газеты к этому моменту ещё не была целиком большевистской) ярко обрисовали суть происшедшего: «По-видимому, всякие убеждения уже бесплодны, и большевистское восстание, против которого мы всё время предостерегали как против ужасного для страны испытания, организуется и начинается. За три недели до выборов в Учредительное собрание, за несколько дней до съезда Советов большевики приняли решение произвести новый переворот».

Почему это произошло, как удалось большевикам совершить в октябре то, что не удалось им в июле? Ответы на эти вопросы, более чем убедительные, находятся в двух письмах Ленина, направленных им в большевистский ЦК из подполья, в котором он продолжал скрываться до самого Октября из-за угрозы ареста. Напомним те строки из ленинского письма в ЦК «Марксизм и восстание», где говорится о том, что в июле не было ещё объективных условий для победы: «Не было ещё за нами класса, являющегося авангардом революции. Не было ещё большинства у нас среди рабочих и солдат столиц».

Однако в течение июля — сентября 1917 г. во всей стране и в столице изменилось многое: большевиков успели ошельмовать и посадить, кого успели — арестовать и заключить в «Кресты», а затем, за недоказанностью обвинений, отпустить. Затем те же большевики своими силами, при попустительстве Керенского, отстояли Петроград от Корнилова. Наконец, к сентябрю сторонники Ленина завоевали большинство в Петросовете. Кроме того, Ленин, кажется, хорошо усвоил именно те уроки марксизма, в которых говорится о восстании как об искусстве, и теперь воплощал эти советы классиков на практике противостояния с Временным правительством в Петрограде. «Маркс самым определённым, точным и непререкаемым образом высказался на этот счёт, назвав восстание именно искусством, — обращал внимание соратников Ленин в письме „Марксизм и восстание“, — сказав, что к восстанию надо относиться как к искусству, что надо завоевать первый успех и от успеха идти к успеху, не прекращая наступления на врага, пользуясь его растерянностью и т. д., и т. д. / Восстание, чтобы быть успешным, должно опираться не на заговор, не на партию, а на передовой класс. Это во-первых. Восстание должно опираться на революционный подъём народа. Это во-вторых. Восстание должно опираться на такой переломный пункт в истории нарастающей революции, когда активность передовых рядов народа наибольшая, когда всего сильнее колебания в рядах врагов и в рядах слабых половинчатых нерешительных друзей революции. Это в-третьих»[120].

Именно так и призывал поступать Ленин своих товарищей по партии в сентябре 1917 г., и был прав, за исключением, пожалуй, того пункта, где говорилось о «заговоре». Строго говоря, Ленин выдавал желаемое за действительное, когда в том же письме утверждал, будто с некоторых пор за большевиками оказалось «большинство народа, ибо уход Чернова[121] есть далеко не единственный, но виднейший, нагляднейший признак того, что крестьянство от блока эсеров (и от самих эсеров) земли не получит. А в этом гвоздь общенародного характера революции» (курсив Ленина).

Крестьянство, может, от эсеров земли и не получило бы, но оно точно не получило её от большевиков, и крестьянство ни тогда, ни длительное время после Октября не было на стороне большевиков, как показал опыт крестьянских восстаний в постоктябрьский период истории. Даже и с учётом численности своей партии, подошедшей вплотную к уровню в четверть миллиона, большевики не могли претендовать на «большинство» народа. И Ленин это прекрасно понимал и ни от кого не скрывал, пусть и противореча сам себе, когда писал в другом своем письме в ЦК «Большевики должны взять власть!»: «Ждать „формального“ большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждёт. И Керенский с Ко не ждут, а готовят сдачу Питера. Именно жалкие колебания „Демократического совещания“ должны взорвать и взорвут терпение рабочих Питера и Москвы! История не простит нам, если мы не возьмём власть теперь»[122].

Но даже при отсутствии «формального» большинства в целом у народа Ленин располагал неоспоримым аргументом, обеспечивавшим легитимность его притязаний на власть: к сентябрю его сторонники, напомним, обладали неформальным большинством в Петроградском совете. И Ленин был ещё более прав в своей тактике захвата власти, когда перенёс буквально на петроградскую почву образца 1917 г. марксистские постулаты об использовании моментов наивысшего «революционного подъёма»: он очень точно почувствовал момент, когда у противостоявших большевикам партий не оставалось уже аргументов, кроме необходимости ожидать Учредительного собрания, созыв которого явно кем-то старательно затягивался. Ленин, даже и будучи в подполье, сумел воспользоваться этим положением, когда настраивал свой большевистский штаб на то, что «Учредительного собрания „ждать“ нельзя, ибо той же отдачей Питера Керенский и К° всегда могут сорвать его. Только наша партия, взяв власть, может обеспечить созыв Учредительного собрания и, взяв власть, она обвинит другие партии в оттяжке и докажет обвинение»[123].

Во имя торжества диктатуры пролетариата Ленин фактически настаивал на циничном использовании удобного момента для захвата власти. Он опасался в том числе и того, что воюющие державы могут неожиданно заключить мир, и тогда один из главных лозунгов большевиков — «Мир — народам!» потеряет свою актуальность, и поэтому писал своим товарищам из подполья: «Сепаратному миру между английскими и немецкими империалистами помешать должно и можно, только действуя быстро». Не мир нужен был в действительности Ленину и большевикам, а власть.

Но ведь бесконечно прав был Ленин в том, что и Керенского меньше всего волновали судьбы народа, что и Керенский так же цинично был готов использовать ситуацию на фронтах для срыва Учредительного собрания и укрепления, таким образом, своей личной власти. Оказывается, всё просто: все хотели власти, но не все могли её удержать. Большевики, будучи прекрасно организованными, вооружёнными популярной идеологией и связанными партийной дисциплиной, в этой схватке оказались сильнее. По Бердяеву, «большевизм воспользовался всем для своего торжества. Он воспользовался бессилием либерально-демократической власти, негодностью её символики для скрепления взбунтовавшейся массы. Он воспользовался объективной невозможностью дальше вести войну, пафос которой был безнадёжно утерян, нежеланием солдат продолжать войну… Он воспользовался неустроенностью и недовольством крестьян… Он воспользовался русскими традициями управления сверху и, вместо непривычной демократии, для которой не было навыков, провозгласил диктатуру, более схожую со старым царизмом»[124].

Но это, если угодно, идеологическая подкладка. Ленин далее в упомянутом «Марксизме и восстании» фактически развивает Маркса, когда выдаёт рекомендации сугубо практического характера, говоря о необходимости для обеспечения успеха восстания «организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты, окружить Александринку, занять Петропавловку, арестовать генеральный штаб и правительство, послать к юнкерам и к дикой дивизии такие отряды, которые способны погибнуть, но не дать неприятелю двинуться к центрам города; мы должны мобилизовать вооружённых рабочих, призвать их к отчаянному последнему бою, занять сразу телеграф и телефон, поместить наш штаб восстания у центральной телефонной станции, связать с ним по телефону все заводы, все полки, все пункты вооружённой борьбы и т. д.»[125]

Именно эти ленинские рекомендации в точности и реализовали на практике большевики 25 октября (по ст. ст.) 1917 г., когда силой и властью того самого, специально созданного для захвата власти Военно-революционного комитета (ВРК) последовательно, одно за другим, заняли мосты, телеграф, телефон, центробанк и, наконец, арестовали Временное правительство.

Кроме того, наряду с захватом государственной власти, объектов жизнеобеспечения в столице и провозглашением нового строя большевики приступили к овладению инициативой на информационном поле: газеты стали такой же целью и объектом переворота, как почта, телеграф, телефон и сама государственная власть. Немедленно решениями ВРК начали закрываться оппозиционные большевикам газеты: непосредственно в день переворота, 25 октября, были закрыты газеты «Русская воля» и «Сельский вестник». Причины, по которым большевики сочли необходимым ликвидировать в первую очередь именно эти два не самых влиятельных издания, оказались глубоко «личными». По поводу протопоповской «Русской воли» Ленин, напомним, неприязненно отзывался ранее в полемике с плехановским «Единством»: «Что это такое? Чем это отличается от погромной агитации? от „Русской Воли“?». В итоге типография этой газеты удостоилась специального решения ВРК о её конфискации непосредственно в день Октябрьского переворота[126]. У газеты же «Сельский вестник», помимо того, что её выпуск осуществлялся за счёт средств МВД царского правительства, а затем за счёт средств того же ведомства, но уже в составе Временного правительства, была ещё и та «вина», что её редакция в течение нескольких месяцев 1917 г. делила помещение с редакцией «Правды» — в том числе в день погрома этого большевистского официоза 5 июля. Но закрытие этих двух изданий оказалось только началом широкомасштабного наступления на свободу слова и все другие демократические свободы.

26 октября ВРК приняло ещё одно «знаменательное» решение, которым комендатуре Красной гвардии предписывалось «дать в распоряжение комиссара печати 120 красногвардейцев для производства сегодня ночью ареста всех газет, закрытых за помещение воззвания бывшего Временного правительства, и все газеты, которые поместят назавтра воззвание генерала Духонина, а редакторов газет и главных сотрудников арестовать». Ещё одним решением ВРК от того же 26 октября поручалось «товарищу Ивану Петровичу Флеровскому произвести конфискацию листка партии социалистов-революционеров „Ко всей революционной демократии России“». Та же участь 26 октября постигла и меньшевистскую газету «День», которой в ещё одном решении ВРК было уделено всего две строки: «Военно-революционный комитет постановил приостановить газету „День“ за поднятую газетой травлю советов».

Наконец, через день после переворота, 27 октября, был принят Декрет о печати, согласно которому закрывались издания, «призывающие к открытому сопротивлению или неповиновению рабочему и крестьянскому правительству», а также «сеющие смуту путём явно клеветнического извращения фактов»[127]. При этом моральные обязательства перед политическими союзниками — левыми эсерами, разделявшими власть наряду с большевиками некоторое время после Октябрьского переворота, обязывали большевиков поначалу акцентировать внимание на «вынужденности» репрессий: поэтому в декрете сообщалось о его временном характере и о том, что Общее положение о печати «будет отменено особым указом по наступлении нормальных условий общественной жизни». На практике же публикация Декрета стала стимулом для ВРК в том, чтобы продолжить атаку на свободу слова и уже на следующий день, 28 октября, выпустить ещё одно предписание — на сей раз коменданту Петрограда — о постановке караулов у 10-ти редакций закрытых в предыдущие дни газет с указанием точных адресов их расположения: «1) Ямская, 15 — „День“; 2) Жуковская, 21 — „Речь“ и „Современное слово“; 3) Екатерининский канал, 31 — „Петроградский листок“; 4) Владимирский проспект, 10 — „Петроградская газета“; 5) Галерная, 40 — „Биржевые ведомости“; 6) Эртелев, 13 — „Новое время“; 7) Звенигородская, 28 — „Новая Русь“; 8) Николаевская, 26 — „Живое слово“; 9) Сайкин, 6 — „Копейка“»[128].

Через непродолжительное время, не позднее 7 ноября, большевистские репрессии против печати продолжились принятием Декрета о введении государственной монополии на объявления, то есть на сбор средств от публикации рекламы в газетах.

Для практической реализации обоих декретов в составе нового правительства — Совета народных комиссаров (СНК) был учреждён пост наркома печати. Правда, первый из большевистских комиссаров по печати Н. Н. Дербышев вскоре уволился, а перед следующим наркомом А. Е. Минкиным стояла та же, что и перед Дербышевым, практически невыполнимая задача: обеспечить превосходство большевиков на информационном поле в кратчайшие сроки. Характерное письмо, обнаруженное автором среди документов Совнаркома в Государственном архиве РФ, направил этот большевистский министр в ВРК 23 ноября 1917 г.: «Часть газет сегодня вышла, ибо несмотря на заявления и обещания, в моём распоряжении не оказалось ни достаточного количества красногвардейцев, ни автомобилей. Заготовленные постановления о приостановке газет, как и помощники комиссара и сам комиссар, ждали до 2-х часов ночи возможности отправиться на места. Результаты налицо: часть газет вышла. Обращаю ваше внимание на невозможность продолжать так работу, ибо помимо того, что тратишь напрасно массу сил и энергии, приходится ещё выслушивать справедливые нарекания тт., вызванных на помощь. Настоящим заявляю, что если в моём распоряжении не будет каждую ночь 100 вооружённых товарищей и 5 легковых и 1 грузовой автомобилей, то снимаю с себя ответственность за дальнейшую борьбу с нарушителями декрета о монополии на объявления. Без указанного выше условия я физически не в состоянии выполнить эту задачу. Комиссар по делам печати»[129].

Копия этого обращения в ВРК была направлена Ленину (на обращении имеется соответствующая рукописная отметка), и дело получило развитие в тот же день: на утреннем же заседании Совнаркома от 23 ноября пунктом 4 повестки дня рассматривался «Запрос Минкина, комиссара по делам печати, о мерах борьбы с не подчиняющимися декрету об объявлениях», по поводу чего было принято лаконичное решение — «Дать Минкину устную инструкцию о принятии энергичнейших революционных мер для проведения в жизнь декрета об объявлениях»[130]. Комиссар Минкин, очевидно, внял увещеваниям Совнаркома, потому что в итоге закрытие оппозиционных газет приобрело массовый характер и в дальнейшем шло по нарастающей. При этом новая власть не стеснялась в средствах, осуществляя ночные налёты на типографии, уничтожая готовый набор или отпечатанные и готовые к распространению экземпляры (в дальнейшем перешли к порче полиграфического оборудования): так происходило, в частности, с газетами народно-социалистической партии «Народное слово», эсеров — «Воля народа» и другими изданиями.

Венцом декабрьских творений большевиков на ниве борьбы с инакомыслием стало обсуждавшееся на заседании СНК от 3 декабря 1917 г. предложение Троцкого «о необходимости следить за буржуазной печатью, за гнусными инсинуациями и клеветами на Советскую власть и опровергать их», по поводу чего было принято решение «поручить тов. Петровскому реорганизовать Бюро печати при Министерстве внутренних дел и назначить заведующим своего человека. Временно организовать в помещении Смольного стол вырезок из буржуазных газет (инсинуации, клеветы)»[131].

В целом по внимательном рассмотрении событий Октябрьского переворота становится очевидным, что его организационным началом безусловно стал захват большевиками важнейших учреждений и объектов жизнеобеспечения, политической кульминацией — арест Временного правительства, а завершающим «аккордом» — меры по подавлению оппозиционной печати и свободы слова в целом. Именно здесь, в оперативном обеспечении своего доминирующего положения на информационном поле, кроется ответ на вопрос о том, как большевикам удалось удержать власть. Ведь в том, чтобы её захватить, проблем, как мы это увидели, не возникало.

5.4. Итог: «Население социалистическое, образ правления — артиллерийский»

В первое время после переворота, как мы это увидели ранее, у большевиков недоставало организационных и технических возможностей для завоевания абсолютного превосходства на информационном поле. Многие социалистические и независимые газеты продолжали выпуск, причём подчас с резко антибольшевистских позиций. Более того: поначалу в прессе разгорелась настоящая дискуссия о свободе печати, а по существу — о сворачивании большевиками всех демократических свобод в таком масштабе, о котором не мог мечтать в ходе реализации своих диктаторских устремлений даже Керенский. По свидетельству «Русского слова» от 8 ноября, «до последнего дня вся Россия вынуждена была довольствоваться исключительно социалистической прессой. Так что у постороннего зрителя, случайно заглянувшего в нашу страну, могло составиться о России самое неожиданное впечатление: население, мол, сплошь социалистическое, а образ правления — артиллерийский. Так называемые „буржуазные“ газеты находились все эти дни под военным караулом и силой штыка были приведены к молчанию. Однако если гг. победители думали таким путём избавиться от „безответственной“ критики, то они страшно ошиблись в расчёте, ибо все социалистические газеты (все до единой!) жестоко, беспощадно и прямо немилосердно разоблачают авантюру большевиков… „Да, — пишет „Воля народа“, — В. И. Ленин-Ульянов вполне оплатил Германии за бесплатный проезд в германском запломбированном вагоне“».

В этой ситуации большевики сочли для себя более удобным огульно обвинить всю оппозицию и её газеты в «корниловщине» и «чёрной сотне» — в точности так же, как их самих в прошедшем июле обвинили в шпионаже в пользу Германии. Для этого большевики с той же решимостью, с какой закрывали другие газеты, овладели редакцией популярной в рабочей и солдатской среде газеты «Известия», исповедовавшей до того преимущественно меньшевистские взгляды, и приступили к активному использованию её страниц для закрепления своих организационно-политических побед на информационном поле. В номере «Известий» от 28 октября, в котором опубликован и подписанный Лениным в качестве главы новой власти «Декрет о печати», помещено также набранное крупным кеглем, на первой странице, обращение: «Товарищи! Не верьте корниловским газетам. Единственное средство, которое осталось обманщикам и предателям, это обман. У господ корниловцев нет в Петрограде ни одного взвода солдат, но к их услугам деньги и некоторые типографии. Корниловцы засыпают улицы и казармы контрреволюционными листками, носящими название „Дело Народа“, „Солдатский Крик“, „Рабочая Газета“, „Искры“ и проч. Товарищи! Не верьте ни одному слову корниловцев, называющих себя эсерами и меньшевиками. В сорную яму эти подлые листки. Объясняйте товарищам, что всё это листки чёрной сотни — Керенских, Савинковых, Корниловых, Авксентьевых».

Но это были во многом лукавые заявления: вся «вина» других партий, в особенности левых эсеров, заключалась лишь в их большей, чем у большевиков, популярности в массах, в частности среди крестьян. Более того: даже такой ближайший сподвижник большевиков, как М. Горький, мужественно выступавший в их защиту в июле, после переворота немедленно обвинил их в узурпации власти. По свидетельству «Русского слова» от 9 ноября, писатель в своей «Новой жизни» откровенно возмущался «поведением министров-социалистов, выпущенных большевиками из тюрьмы и забывших там своих товарищей по министерству, не имеющих чести быть социалистами: „Министры-социалисты, выпущенные из Петропавловской крепости Лениным и Троцким, разъехались по домам, оставив своих товарищей М. В. Бернацкого, А. И. Коновалова, М. И. Терещенко и других во власти людей, не имеющих никакого представления о свободе личности, о правах человека. Ленин, Троцкий и сопутствующие им уже отравились гнилым ядом власти, о чём свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме тех прав, за торжество которых боролась демократия“».

Ликвидации демократических свобод в целом и репрессиям против печати в частности сопротивлялись поначалу и ближайшие политические союзники большевиков — их соратники по перевороту левые эсеры. Так, при рассмотрении вопроса о печати на заседании ВЦИК 4 (17) ноября эсер Ю. Ларин предложил не только отменить декрет СНК о печати, но и подчинить все вообще политические репрессии «предварительному разрешению трибунала, избираемого ЦИКом и имеющего право пересмотреть также все уже произведённые аресты, закрытия газет и т. д.»[132].

Вслед за большевиком Аванесовым, настаивавшим на принятии резолюции прямо противоположного характера (она-то и была впоследствии принята), на заседании выступил Троцкий, заявивший, что «требования устранения всех репрессий во время гражданской войны означает требования прекращения гражданской войны… В условиях гражданской войны запрещение других газет есть мера законная… В нашей партийной прессе мы задолго до восстания не смотрели на свободу печати под углом зрения собственников на типографию… Мы должны конфисковать типографии и запасы бумаги в общественное достояние… Мы говорим, что „Новое время“, которое не имело своих сторонников в выборах, не может иметь ни буквы шрифта, ни листа бумаги. Пока „Русская воля“ является лишь банковским органом, она не имеет права на существование»[133]. «Эта мера не должна быть увековечена, — делает далее „реверанс“ в сторону левых эсеров Троцкий, — но мы не можем вернуться к старому капиталистическому строю… Почему Суворин мог издавать грандиозную газету? Потому что у него были деньги. Можем ли мы допустить, чтобы во время выборов в Учредительное собрание суворинцы могли пускать свою отраву? Если такой газеты потребует известная группа, она будет, но это будет ничтожная группа. Мыслимо ли вообще, чтобы существовали газеты, которые держались бы не волею населения, а волею банков? Все средства печати должны быть переданы Советской власти. Вы говорите, что мы требовали свободы печати для „Правды“. Но тогда мы были в таких условиях, что требовали минимальной программы. Теперь мы требуем максимальной».

Ответное выступление левого эсера Карелина настолько же точно и образно отражало действительное положение вещей — оно заключалось в том, что большевики приступили к масштабной ликвидации политической оппозиции в целом, — насколько не имело шансов на успех в условиях подавляющего представительства большевиков в новых органах власти. «Существует готтентотская мораль: когда у меня украдут жену — это плохо, а когда я украду — это хорошо, — заявил о большевиках Карелин. — Я вспоминаю это потому, что тов. Троцкий бросил замечание по адресу нашей партии. Удивительно, что мы это слышим от партии, которая имеет свободу печати. Но я хочу поставить этот вопрос на платформу политической целесообразности. Целесообразно ли применять намордник. История говорит нам, что когда по отношению к направлению мысли поднимался гнёт, ореол всё возрастал. Запретный плод сладок. Я присоединяюсь к мысли Троцкого, что гнёт капитализма в области газет должен быть уничтожен. Но такие меры рискованны. Можно устранить это широким покровительством в получении материала, но не надевать намордник на мысль. В резолюции говорится, что партии и группы должны пользоваться газетами по числу сочувствующих. Но разве возможен такой учёт… Чувствующий себя действительным представителем воли народа, не будет бояться более слабой мысли, — или же он считает, что его точка зрения слаба»[134].

С ответным словом, углубив позицию Троцкого, выступил Ленин: «Тов. Карелин уверял нас, что тот путь, на который он становится, ведёт к социализму, но идти так к социализму, это значит идти задом наперёд. Троцкий был прав [когда говорил, что] во имя свободы печати было устроено восстание юнкеров, объявлена война в Петрограде и в Москве… Она не кончена. К Москве подступают калединцы, к Питеру — ударники… „Речь“ есть орган калединцев… Терпеть существование этих газет, значит, перестать быть социалистом. Тот, кто говорит: откройте буржуазные газеты, не понимает, что мы полным ходом идём к социализму. И закрывали же ведь царские газеты после того, как был свергнут царизм… Члены союза печатников смотрят с точки зрения куска хлеба. Мы дадим им его, но в другом виде. Мы не можем дать буржуазии клеветать на нас. Нужно сейчас же назначить комиссию для расследования зависимости буржуазных газет от банков. Мы должны выяснить, какая „свобода“ наняла эти газеты. Не свобода ли покупать массу бумаги и нанимать массу писак. Мы должны уйти от этой свободы печати, зависящей от капитала… Я вспоминаю, как эсеры говорили: как бесконечно мало знают в деревне. Они черпают всё из „Русского слова“. И вот мы виноваты, что оставляли газеты в руках буржуазии. Нам идти вперёд, к новому обществу и относиться к буржуазным газетам так, как мы относились к черносотенным в феврале, марте»[135].

При этом Ленин был откровенно не прав, когда утверждал, что протесты со стороны Союза печатников вызваны лишь их заботой о заработках. Первыми у станков узнававшие новости о происходящем на улицах и во власти, печатники были самым осведомлённым отрядом российских пролетариев и потому не обманывались относительно истинных политических причин и последствий закрытия оппозиционной прессы: они справедливо усматривали в этом сворачивание всех демократических свобод, а не только свободы слова. Как сообщало «Русское слово» в номере от 8 ноября, на заседании правления своего профессионального союза печатники ещё 5 ноября 1917 г. приняли резолюцию с обвинениями в адрес большевиков. «Целый ряд насилий, учинённых при захвате типографий, — говорилось, в частности, в том документе, — граничит с полным произволом, а потому не только является недопустимым, но и должен быть заклеймён как одно из позорных проявлений со стороны в.-р. комитета, претендующего бороться и защищать интересы рабочего класса и демократии».

Поэтому и на памятном заседании ВЦИК 4 ноября эсер Малкин в своём, последовавшим за ленинским выступлении отвергал «то мировоззрение, которое думает вводить социализм чуть ли не насильственным путём — вооружённой силой. Социализм для нас является не только борьбой за материальные блага, но и за высшие ценности человечества»[136].

Однако несмотря ни на какие протесты эсеров во ВЦИК и заявления печатников в итоге на заседании ВЦИК 4 (17) ноября был принят оглашённый Аванесовым большевистский вариант резолюции по вопросу о печати. Тогда для демонстрации своего несогласия с политикой большевиков по подавлению демократических свобод левые эсеры использовали тактику неучастия в правительстве[137]: в одном из вариантов протокола № 5 заседания ВЦИК от 4 (17) ноября сохранилось свидетельство заявления фракции левых эсеров, «вызванного принятой резолюцией большевиков о печати, — об отозвании своих представителей из органов Советской власти».

Левые эсеры направили также запрос во ВЦИК о самом праве СНК издавать декреты, получив ответ-резолюцию в том смысле, что поскольку общая программа смены власти была принята Всероссийским съездом советов, то ВЦИК не может отказать СНК в его праве издавать декреты без предварительного обсуждения. Но ни усилия левых эсеров во ВЦИК, ни их решение о неучастии в правительстве — так же, как если было бы принято обратное решение, — на стратегию и тактику большевиков не влияли: они были готовы сотрудничать с другими партиями даже из одной с ними части политического спектра исключительно на своих условиях, причём не только в том, что касалось свободы слова и печати, но и во всех других важнейших аспектах. Подтверждением этому стало опубликованное 5 ноября в «Известиях» следующее заявление Ю. Каменева, А. Рыкова, В. Милютина, Г. Зиновьева и В. Ногина: «Ц.К. Р.С.Д.П. (большевиков) 1 ноября принял резолюцию, на деле отвергающую соглашение с партиями, входящими в Совет Р. и С. Депутатов для образования социалистического, советского правительства. Мы считаем, что только немедленное соглашение на наших условиях дало бы возможность пролетариату и революционной армии закрепить завоевания октябрьской революции» (курсив — по оригиналу).

Таким образом, стратегия и тактика большевиков в новых органах власти заключались именно в том, чтобы или заставить всех инакомыслящих перейти на свою сторону, или, пользуясь количественным перевесом, вытеснить их оттуда: и в первом, и во втором случае превосходство было обеспечено.

Между тем в вопросе о свободе слова, как и в других принципиальных политических вопросах, большевиков нельзя упрекнуть в непоследовательности: о своём намерении в случае прихода к власти отобрать у противостоявших пролетариату социальных слоёв не только право, но и средства выражения своего мнения они говорили задолго до переворота. И Ленин напомнил об этом в ходе полемики с левыми эсерами на заседании ВЦИК 4 (17) ноября: «Мы и раньше заявляли, что закроем буржуазные газеты, если возьмём власть в руки»[138].

Другой видный деятель большевиков, Зиновьев, выступал с подобными требованиями ещё в разгар активной фазы Июльского вооружённого выступления в Петрограде. Так, в ходе изложения программных положений своей партии на заседании Рабочей секции Петросовета в Таврическом дворце 3 июля он, в числе прочего, требовал «роспуска временного комитета Государственной думы, ареста ряда лиц — контрреволюционеров, замены Керенского другим министром, поддержки экономических требований рабочих, конфискации типографий и бумаги у буржуазных газет, государственной монополии на газетные объявления»[139].

Именно последовательность в реализации стратегии подавления инакомыслия позволила большевикам вскоре после завоевания организационно-политических побед в ходе переворота 25 октября обеспечить также безусловную победу и на информационном поле боя. Для закрепления этой победы вскоре после разгона Учредительного собрания в январе 1918 г. большевистское правительство, окончательно освободившее себя от каких бы то ни было моральных обязательств, декретом СНК от 28 января 1918 г. решило учредить при главном Революционном трибунале ещё и Ревтрибунал печати, ведению которого подлежали «преступления и проступки против народа, совершаемые путём использования печати»[140].

Дальнейшему укреплению большевиков во власти стали заслуживающие отдельного рассмотрения события вокруг заключения Брестского мирного договора. Условия этого договора, позорные для России (по мнению многих даже в составе самого большевистского ЦК) также послужили причиной резких протестов со стороны левых эсеров. Протесты эти привели в итоге к убийству германского посла Мирбаха и настоящему (хотя и неудавшемуся) восстанию против большевистской власти в июле 1918 г. Копившиеся с каждым днём после 25 октября противоречия между двумя партиями, проявлявшиеся поначалу лишь в ходе мирных дискуссий вокруг декретов, подавлявших демократические свободы, и условий Брестского мирного договора, привели к этому взрыву. Большевикам, впрочем, с нескольких попыток удалось подавить восстание, и уже в ходе V Всероссийского съезда Советов, заседания которого проходили 4–10 июля 1918 г. в Москве, с принятием Конституции РСФСР, а затем арестом лидеров восстания, они окончательно закрепили своё превосходство.

В итоге в результате установления исключительных преференций для беднейших слоёв населения в городе и на селе в России были искусственно созданы условия для формирования государства тоталитарного типа, где политическую волю «трудящихся» выражали представители лишь одной политической силы. Этому типу государства в полной мере соответствовала и сформировавшаяся вместе с ним тоталитарная же модель печати (а затем и других СМИ): именно это обстоятельство позволило большевикам сначала обеспечить «победное шествие советской власти» на всех внутренних и внешних военных фронтах, а затем погрузить страну на долгие десятилетия в пучину террора.

Заключение. Ответы

После успеха переворота 25 октября 1917 г. свежим поводом для апологетов версии о покупной активности большевиков — прежде всего для тех, кто искал оправдания собственным просчётам (для Керенского в первую очередь), стала эпопея с заключением Брестского мирного договора в 1918 г. Но и в этом случае насколько объяснимым было возвращение Ленина из эмиграции через территорию Германии, настолько же понятным был обоюдный интерес германской стороны и находившихся у власти большевиков в подписании мира. Ленин в начале 1918 г. изо всех сил настаивал и в большевистском ЦК, и во ВЦИКе, который большевики тогда ещё делили с левыми эсерами, на заключении мира с Германией на любых, даже самых кабальных условиях. Он это делал потому, что, во-первых, обещал пролетариям мир и стремился сдержать своё слово. Во-вторых, для Ленина было абсолютно очевидным, что выдохшиеся экономики воюющих стран очень недолго позволят им продолжать войну. Повсеместно, в том числе в Германии, назревали революции, о вероятности и даже неотвратимости которых, как и о социалистической революции в России, Ленин предупреждал задолго. Так и случилось: уже в ноябре 1918 г. восставшие немецкие рабочие, по примеру российских, свергли кайзера и провозгласили республику. И кабальные условия мира потеряли свою актуальность.

Такой способностью к предвидению в России в то время обладали не многие. Но это не было слепым предвидением: Ленин, как никто, понимал и ощущал ход исторического процесса, именно это понимание и ощущение позволили ему сначала с необычайной точностью спланировать захват власти, а затем способствовать её удержанию на долгие годы. И на заключении мира Ленин настаивал, доводя порой дело до риска внутрипартийного раскола и развала правительства: в этом вопросе ему приходилось преодолевать сопротивление даже таких ближайших соратников, как Троцкий и Дзержинский, не говоря уже о прямом противостоянии с эсерами, приведшем к убийству германского посла Мирбаха в июле 1918 г.

Именно эта настойчивость Ленина в вопросе заключения мира подогревала (и, кажется, продолжает подогревать) фантазии о его «шпионаже» в пользу Германии. Но тогда, во-первых, следовало бы признать, что германские деньги Ленин получал и расходовал в одиночку (в крайнем случае — в паре с Зиновьевым), а Троцкий и ещё целый ряд видных партийцев об этом не подозревали.

Во-вторых, следует совершенно не учитывать позиции Ленина по вопросу войны с Германией, которую он сам обнародовал ещё до переговоров в Брест-Литовске и тем более — до Октябрьского переворота. В сентябре 1917 г. Ленин в одном из своих писем в ЦК настаивал на том, что «большевики должны взять власть» именно «потому, что предстоящая отдача Питера [Керенским] сделает наши шансы во сто раз худшими»[141]. То есть, как уже не раз об этом здесь говорилось, для Ленина первоочередной задачей была сама власть, всё остальное — вторично, тем более — мифический германский интерес. Более того: Ленин не раз заявлял о своей готовности, если придётся, вести войну с Германией. В другом своём письме в ЦК осенью 1917 г. он заявлял, что если «предложение мира будет отвергнуто и мы не получим даже перемирия, тогда мы становимся „оборонцами“, тогда мы становимся во главе военных партий, мы будем самой „военной“ партией, мы поведём войну действительно революционно»[142].

Но, может, саквояж с деньгами из Берлина поступил в Петроград непосредственно перед подписанием договора? Многие современники, движимые порой даже искренним интересом, утверждают подобное, основываясь на различных, кажущихся достоверными источниках. Целый ряд подобных будто бы убедительных «доказательств» мы уже ранее здесь опровергли, однако появляются новые подтверждения «шпионажа». Но как и с предыдущими, достоверность новых «доказательств» также оказывается мнимой. Например, у П. В. Макаренко в работе «Большевики и Брестский мир» прямо об этом говорится: «14 (27) ноября 1917 г. германское верховное командование согласилось на перемирие и последующие переговоры о мире. Падение власти большевиков казалось в то время неизбежным, и в интересах германских правящих кругов было помочь большевикам удержаться у власти до момента подписания сепаратного соглашения о мире. Оказанная большевикам поддержка подтверждается материалами архива германского Министерства иностранных дел о выделении 15 млн. марок „на политическую пропаганду в России“. При этом официального подтверждения, что эти деньги были направлены именно советскому правительству, испытывавшему в то время большие финансовые затруднения, не обнаружено. Ряд историков (А. Г. Латышев, Д. А. Волкогонов, В. И. Кузнецов и др.) склонны считать, что компрометирующие материалы уничтожены большевиками. Волкогонов ссылался при этом на обнаруженный в ленинском фонде документ об „изъятии“ сотрудниками НКИД Ф. Залкиндом и Е. Поливановым 16 ноября 1917 г. такого компромата на большевиков. Источниковедческий анализ этого документа показал, что он является копией одного из „документов Э. Сиссона“, признанных ныне грубой подделкой»[143] (выделено мной. — А. А.-О.).

Таким образом, и в 1917 г., и впоследствии сторонникам теории подкупа большевиков более всего хотелось бы, чтобы так было, однако подкрепить этот миф чем-либо убедительным они не в состоянии.

В феврале 1918 г. германская армия, используя как повод затягивание переговоров с советской стороны, перешла в наступление на восточном фронте, а «Правда» опубликовала подготовленный Лениным декрет «Социалистическое отечество в опасности!», содержавший в том числе прямое указание «всем Советам и революционным организациям… защищать каждую позицию до последней капли крови»[144]. Наконец, 3 марта 1918 г. большевики подписали договор на выдвинутых германской стороной условиях, кабальность которых только для Ленина, кажется, не имела значения в виду надвигавшейся революции в самой Германии.

Тем не менее остающаяся по сей день на плаву теория германского следа в политической истории большевиков лишает их возможности считаться самостоятельными на пути к завоеванию власти.

То, как большевикам удалось захватить власть, мы здесь в подробностях показали. Но Ленин ещё и доходчиво объяснял, почему именно в октябре 1917 г. большевики могут не только взять, но и сохранить власть: «Могут, ибо активное большинство революционных элементов народа обеих столиц достаточно, чтобы увлечь массы, победить сопротивление противника, разбить его, завоевать власть и удержать её. Ибо, предлагая тотчас демократический мир, отдавая тотчас землю крестьянам, восстанавливая демократические учреждения и свободы, помятые и разбитые Керенским, большевики составят такое правительство, какого никто не свергнет»[145].

И ведь именно так всё и произошло: товарищи Ленина по партии, как известно, вняли его объяснениям, поступая и в октябре 1917 г., и сразу по совершении переворота в точном соответствии с тем, как он говорил. И никакие германские средства здесь были ни при чём. Не внешние воздействия, а целенаправленная пропагандистская работа, умелое использование слабостей политических противников и в не меньшей степени большевистский популизм, апеллировавший к чаяниям беднейших слоёв населения, обеспечили им успешное продвижение к Октябрю. К тому же и популизм большевиков всегда полагался на очевидные исторические реалии: этого всегда требовал от своих товарищей Ленин.

В этой ситуации уже не имело тогда и не имеет сейчас никакого значения — наличествовал ли у большевиков германский денежный капитал: газета «Правда» была закрыта царским правительством за ведение антивоенной пропаганды ещё до начала Первой мировой войны (Парвус появился в Берлине с предложением финансовой подпитки пацифистского движения в России гораздо позднее — в 1915 г.); в основе ленинской политики с самого начала ХХ в. находился тезис о необходимости превращения будущей войны империалистической, между различными государствами, в войну гражданскую, ведомую народами против собственных правительств. И тезис этот представлялся чрезвычайно выгодным для целей германского империализма в Первой мировой войне, поскольку выход России из войны обеспечивал очевидные преимущества для Германии: ленинцы знали это и умело использовали в собственных политических целях.

К тому же большевики очень тщательно, загодя готовились к тому, чтобы, однажды взяв власть, уже не упустить её. И делали они это практически на глазах у всего мира и тем более — собственного царского правительства, которое хотя и понимало, чем грозит самодержавию хорошо организованная, дисциплинированная группа воодушевлённых идеей пролетарского братства революционеров, но в силу дряхлости самой монархии и неповоротливости государственной машины оказалось не в состоянии им противостоять.

Непосредственно после Октябрьского переворота большевики, учитывая опыт развала старой, царской империи, немедленно приступили к построению и защите империи новой, советской — сначала разгромив под Петроградом части атамана Краснова, затем устранив угрозу, исходившую от войск Каледина, и далее последовательно, одну за другой, — все угрозы, исходившие от поддерживаемых Антантой вождей Белого движения. Сделать это им также удалось без всякого влияния извне, лишь основываясь на естественной популярности советской идеи[146]. Причём популярность этой идеи, как и популярность олицетворявшего её правительства, неуклонно росла в ходе всех боестолкновений разгоревшейся гражданской войны.

Понимание того, как это удалось большевикам в прошлом, необходимо для уяснения происходящего в России сегодня.

Настоящая историческая «вина» большевиков, если угодно, заключается не в их мифической связи с кайзером и германским генеральным штабом (даже если бы таковая была), а в прямой узурпации власти. В написанной через год после Октябрьского переворота брошюре «Пролетарская революция и ренегат Каутский», полемизируя с бывшим товарищем по партии, Ленин в запальчивости оговаривается: «Большевики должны были, по мнению Каутского, не брать власти и довольствоваться учредилкой»[147]. Действительно, Учредительное собрание было решением, глубоко выстраданным и улицами Петрограда, и стенами Таврического дворца. Ленинцы получили в нём свою квоту мест, но, конечно, не большинство, в отличие от Советов: из общего количества в 707 избранных на местах депутатов около 400 достались эсерам и лишь около 180 — большевикам; относительного успеха добились также кадеты и другие партии. И хотя выборы впервые в истории России были организованы и прошли в самой демократичной форме — путём всеобщего, равного и тайного голосования, такие результаты большевиков, разумеется, не устраивали. Альтернативой в таких случаях всегда бывала именно узурпация власти теми политическими силами, у которых хватало на это «совести». У большевиков в 1917 г. хватило, хотя Ленина, кажется, это обстоятельство совершенно не удручало: цель, а ею было торжество диктатуры пролетариата, в его глазах вполне оправдывала средства, порой самые негодные. Ведь ни Рябушинских, ни более мелких предпринимателей, ни даже зажиточных крестьян Ленин, как известно, к народу не причислял — только городской пролетариат, которому нечего терять, кроме своих цепей, и беднейшее (!) крестьянство. Но в этом и ошибка: количественное меньшинство — такой же народ, причём зачастую его лучшая, передовая часть.

Разгоном Учредительного собрания в январе 1918 г. большевики прервали поступательный ход истории и положили начало череде незаконных свершений. Поэтапное, в течение долгих советских десятилетий укрепление узурпированной власти, её насильственная легитимация, в свою очередь, задержали надолго политическое, экономическое и культурное развитие страны. Не только историческая вина, но и историческая трагедия большевиков заключается в том, что совсем вскоре по получении власти они, к своему удивлению, обнаружили не диктатуру пролетариата, как планировали, а диктат номенклатуры, присвоившей себе право высказываться от имени народа. Именно на это сетовал Ленин в своём предложении XII съезду «Как нам реорганизовать Рабкрин», когда отмечал, что новый советский госаппарат «в наибольшей степени представляет собой пережиток старого, в наименьшей степени подвергнутого сколько-нибудь серьёзным изменениям»[148], и далее, в работе «Лучше меньше, да лучше» (март 1923 г.): «Дела с госаппаратом у нас до такой степени печальны, чтобы не сказать отвратительны, что мы должны сначала подумать вплотную, каким образом бороться с недостатками его, памятуя, что эти недостатки коренятся в прошлом, которое хотя перевернуто, но не изжито»[149]. Но Ленин вновь ошибался, полагая, что проблема коренится в самодержавных привычках чиновников прошлого, в то время как её причины находились уже во вполне сформировавшемся настоящем, что впоследствии точно отметил Бердяев, говоря, что «диктатура пролетариата, усилив государственную власть, развивает колоссальную бюрократию, охватывающую, как паутина, всю страну и всё себе подчиняющую. Эта новая советская бюрократия, более сильная, чем бюрократия царская, есть новый привилегированный класс, который может жестоко эксплуатировать народные массы. Это и происходит».

Ленин не предвидел этого, для него главным ещё в дооктябрьский период оставался союз пролетариата с крестьянством, а в постоктябрьский он уже громко заявлял о том, что нужно «построить государство, в котором рабочие сохранили бы своё руководство над крестьянами, доверие крестьян по отношению к себе» и т. д. Но вновь, кажется, не слишком понимал сути происходящего, хотя смутно отдавал себе отчёт, что рабочие совершенно не готовы к тому, чтобы в одночасье приступить к руководству государством. Ленин подробно рассуждает о том, что «рабочие, которых мы привлекаем в качестве членов ЦКК[150], должны быть безупречны, как коммунисты, и я думаю, что над ними надо ещё длительно поработать, чтобы обучить их приёмам и задачам работы».

Безусловно, отдельных рабочих, исключительных «самородков», только что оставивших станок, можно было бы и обучить отдельным «приёмам», но пересаживать пролетариат массово в руководящие кресла — ни в коем случае. Однако именно об этом говорил Ленин, когда предлагал XII съезду «выбрать 75–100… новых членов ЦКК из рабочих и крестьян»[151], а также настаивал на том, что «в число рабочих членов ЦК должны войти преимущественно рабочие… принадлежащие ближе к числу рядовых рабочих и крестьян», то есть выходцы из наименее образованного и культурного слоя. Иначе говоря — люмпен. Из этого могло получиться только то, что и получилось: диктат тёмной и бескультурной партийно-советской номенклатуры, ненавидящей и уничтожающей физически всё образованное и светлое в стране (схема эта, кажется, до сих пор не изжита).

Как именно устанавливался диктат номенклатуры, лучше всего просматривается по переписке Ленина с соратниками по партии в первые, самые сложные месяцы советской власти. Прежде всего оттеснялось или прямо уничтожалось всё, что имело хоть какое-то отношение к ненавидимой Лениным (и не считавшейся им частью народа) буржуазии. Так, 29 декабря 1917 г. (11 января 1918 г.) председатель Совнаркома Ленин телеграфировал командующему советскими войсками на Украине Антонову-Овсеенко: «Харьков, Штаб Антонова, Антонову. От всей души приветствую вашу энергичную деятельность и беспощадную борьбу с калединцами. Вполне одобряю неуступчивость к местным соглашателям, сбившим, кажется, с толку часть большевиков. Особенно одобряю и приветствую арест миллионеров-саботажников в вагоне I и II класса. Советую отправить их на полгода на принудительные работы в рудники. Ещё раз приветствую вас за решительность и осуждаю колеблющихся»[152].

На рудники, кажется, Антонов-Овсеенко, именно тогда никого не сослал (некогда было), но своей излишней революционной решимостью чуть не испортил взаимоотношения большевистского центра с местной властью. Так, в телеграмме от 21 января (3 февраля) 1918 г. Ленин фактически умолял Антонова-Овсеенко быть поаккуратнее в национальном вопросе: «Тов. Антонов! Я получил от ЦИК (харьковского) жалобу на Вас. Крайне жалею, что моя просьба к Вам объясниться не дошла до Вас. Пожалуйста, поскорее свяжитесь со мной (прямым проводом — одним или двумя, через Харьков), чтобы мы могли поговорить с Вами толком и объясниться хорошенько. Ради бога, приложите все усилия, чтобы все и всяческие трения с ЦИК (харьковским) устранить. Это архиважно в государственном отношении. Ради бога, помиритесь с ними и признайте за ними всяческий суверенитет. Комиссаров, которых Вы назначили, убедительно прошу Вас сместить. / Очень и очень надеюсь, что Вы эту просьбу исполните и абсолютного мира с харьковским ЦИК достигнете. Тут нужен архитакт национальный. / По поводу побед над Калединым и К° шлю самые горячие приветы и пожелания и поздравления Вам! Ура и ура! Жму крепко руку. / Ваш Ленин»[153].

Однако все изначальные благие пожелания Ленина о том, чтобы руководители партии и правительства относились бы с осторожностью к вопросам межнациональных отношений (как, впрочем, и к любым другим вопросам) так и остались благими пожеланиями: ничто уже не могло остановить грубого давления партаппарата, начинённого сугубо пролетарским — в соответствии с ленинскими же рекомендациями! — видением основ построения многонационального государства и общества. И Ленину в дальнейшем оставалось лишь констатировать ухудшение ситуации. Так, в части своих предложений XII партсъезду «К вопросу о национальностях или об „автономизации“», продиктованной в декабре 1922 г., Ленин с ужасом отмечал: «Если дело дошло до того, что Орджоникидзе мог зарваться до применения физического насилия, о чём мне сообщил тов. Дзержинский, то можно себе представить, в какое болото мы слетели. Видимо, вся эта затея „автономизации“ в корне была неверна и несвоевременна»[154].

Однако с необразованным пролетариатом и крестьянами во главе любая идея, а не только «идея» автономизации, была заведомо обречена на провал — вот чего ещё трагически не понимал Ленин.

Что касается Антонова-Овсеенко, то правда и то, что, будучи председателем комиссии ВЦИК по ликвидации крестьянского восстания на Тамбовщине в 1921 г., он своим приказом по губернии предписывал «семьи, укрывающие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитов, и старшего работника этой семьи расстреливать на месте без суда… В случае бегства семьи бандита имущество таковой распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать или разбирать»[155]. И расстреливали, сжигали, разбирали… Правда и то, что Антонов-Овсеенко с самого начала входил во все большевистские органы власти, начиная с поста наркомвоена в первом советском правительстве, включая коллегию НКВД, а в 1934–1935 гг. успел побывать даже в чине генерального прокурора РСФСР. И, может, не столь важно, что в 1923 г. он стал одним из подписантов знаменитого «Письма 46-ти» с рассуждениями о необходимости демократизации внутрипартийной жизни, после чего был смещён с поста начальника политуправления Реввоенсовета и отправлен в дипломатическую ссылку. Как, может, не важно и то, что с поста генпрокурора РСФСР в 1936 г. он был также смещён и отправлен на работу за рубеж, в Испанию. Хотелось бы думать, что это случилось из-за его несогласия с методами другого генпрокурора, Вышинского, как и в целом с набиравшими обороты массовыми репрессиями. Но ведь не выступил Антонов-Овсеенко против репрессий, не защитил товарищей по партии…

Сделать это громко в то время смог, кажется, один только Фёдор Раскольников, да и то будучи за рубежом, где, как он надеялся, его не достанет длинная рука НКВД (тщетно надеялся: достала). В написанном в 1939 г. открытом письме Сталину Раскольников бросил тяжкие и справедливые обвинения прямо в лицо могущественному генсеку: «Над гробом Ленина Вы принесли торжественную клятву выполнить его завещание и хранить, как зеницу ока, единство партии. Клятвопреступник, Вы нарушили… это завещание Ленина. Вы оболгали, обесчестили и расстреляли многолетних соратников Ленина: Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и др., невиновность которых вам была хорошо известна. Перед смертью вы заставили их каяться в преступлениях, которых они не совершали, и мазать себя грязью с ног до головы. А где герои Октябрьской революции? Где Бубнов? Где Крыленко? Где Антонов-Овсеенко? Где Дыбенко? / Вы арестовали их, Сталин. / Где старая гвардия? Её нет в живых. / Вы расстреляли её, Сталин. / Вы растлили, загадили души ваших соратников. Вы заставили идущих за вами с мукой и отвращением шагать по лужам крови вчерашних товарищей и друзей. / В лживой истории партии, написанной под вашим руководством, вы обокрали мёртвых, убитых, опозоренных вами людей и присвоили себе их подвиги и заслуги. / Вы уничтожили партию Ленина, а на её костях построили новую партию „Ленина-Сталина“, которая служит удачным прикрытием вашего единовластия. / Вы создали её не на базе общей теории и тактики, как строится всякая партия, а на безыдейной основе личной любви и преданности вам. Знание программы первой партии было объявлено необязательным для её членов, но зато обязательна любовь к Сталину, ежедневно подогреваемая печатью. Признание партийной программы заменяется объяснением любви к Сталину. / Вы — ренегат, порвавший со вчерашним днём, предавший дело Ленина»[156].

Круг замкнулся. Диктатура номенклатуры от имени пролетариата уничтожила тех, кто привёл пролетариев к власти. Ведь полуграмотным «пролетарием» был и сам Коба-Джугашвили-Сталин. Кроме того, Сталин не хотел (да и не смог бы) противиться трансформации власти революционной во власть самодержавную, логику которой описал впоследствии Николай Бердяев: «Большевизм есть третье явление русской великодержавности, русского империализма, — первым явлением было московское царство, вторым явлением петровская империя. Большевизм — за сильное, централизованное государство. Произошло соединение воли к социальной правде с волей к государственному могуществу, и вторая воля оказалась сильнее. Большевизм вошёл в русскую жизнь как в высшей степени милитаризованная сила. Но старое русское государство всегда было милитаризованным. Проблема власти была основной у Ленина и у всех следовавших за ним. Это отличало большевиков от всех других революционеров. И они создали полицейское государство, по способам управления похожее на старое русское государство»[157]. С этой логикой очень естественно соединились и гармонировали болезненные амбиции Сталина. И Ленин обращал внимание товарищей по партии на эти амбиции, когда в одном из писем к XII съезду ещё в декабре 1922 г. с тревогой писал: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью»[158].

Но была ли, даже при всей логичности размышлений Бердяева, хотя бы видовая альтернатива сталинизму — тому дикому и по сути феодальному общественно-политическому строю, который установился вскоре после смерти Ленина? Конечно, была. Хотя бы потому, что в упомянутых письмах к съезду Ленин прямо настаивал на смещении генсека: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.»[159].

Конечно, и смещение Сталина, последуй товарищи Ленина его совету, вряд ли привело бы к кардинальной смене общественного строя: стратегический вектор остался бы тем же, хотя сам строй, возможно, и не был бы столь дико средневековым.

Была альтернатива сталинизму не только в кадровом вопросе, но и в решении национальных проблем: её необходимость также остро ощутил Ленин. В письме к XII партсъезду он в своей реакции на инцидент с рукоприкладством Орджоникидзе отмечал: «Интернационализм со стороны угнетающей или так называемой „великой“ нации (хотя великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически… Вот почему в данном случае лучше пересолить в сторону уступчивости и мягкости к национальным меньшинствам, чем недосолить»[160].

Существовала и альтернатива сталинской методе решения проблем экономики. Если «коллективизация» по-сталински породила массовый голод, то задолго до того, в 1921 г., большевики были вынуждены сначала заменить на селе грабительскую (70 %) продразвёрстку щадящим продналогом (30 %), а затем и вовсе провозгласить «новую экономическую политику», которая фактически возродила рыночные отношения и допускала немыслимое, казалось бы, для большевиков участие иностранного капитала. Нужно же было как-то восстанавливать разрушенную ещё Первой мировой войной экономику, и именно этим небезуспешно занимался советский премьер А. Рыков (впоследствии, разумеется, также уничтоженный Сталиным). В результате Ленин к 1923 г. уже был готов сказать, «что простой рост кооперации для нас тожественен… с ростом социализма, вместе с этим мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм»[161]. Он также считал, что «всё дело теперь в том, чтобы уметь соединить тот революционный размах… который мы уже проявили… с уменьем быть толковым и грамотным торгашом, какое вполне достаточно для хорошего кооператора». Конечно, на первом месте для него оставалась необходимость коллективного владения производством. Он настаивал на том, чтобы именно кооперации был выделен «ряд привилегий экономических, финансовых и банковских… в этом должна состоять поддержка нашим социалистическим государством нового принципа организации населения». Но он же принимал за правильное то, что «в обстановке нашей теперешней экономической действительности… мы соединяем частнокапиталистические предприятия… с предприятиями последовательно-социалистического типа».

В итоге сама действительность, развитие неблагоприятной ситуации в экономике привели Ленина к необходимости констатации того очевидного факта, что «в нашей Советской республике социальный строй основан на сотрудничестве двух классов: рабочих и крестьян, к которому теперь допущены на известных условиях и „нэпманы“, т. е. буржуазия»[162]. И ведь это совсем не одно и то же, что дикое тотальное обобществление сталинского образца…

Но «товарищи» или слишком поздно узнавали об этих рекомендациях и характеристиках уходящего вождя, в особенности о тех, которые касались личности Сталина, или не захотели и уже не смогли ничего изменить. И государственный строй поэтапно обретал наихудшие черты самодержавия. Ленин физически угасал, но заданное им самим изначально направление — решать сложнейшие вопросы государственного устройства исходя из приоритета пролетарского «чутья» — оставалось: это направление уже было не изменить, не повернуть вспять. Последователи в лице Сталина со товарищи с невиданным старанием, укрепив рабочими кадрами госаппарат и отмахнувшись от нэпа как от явления случайного, принялись воплощать изначальные «революционные» ленинские идеи на практике. И всё, что противилось этому, тотчас уничтожалось.

Но в чём тогда заключается историческая заслуга большевизма, если она вообще существует? По Бердяеву, «бесспорная заслуга коммунизма перед русским государством» состоит в том, что «России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться»[163]. И далее: «Только диктатура могла остановить процесс окончательного разложения и торжества хаоса и анархии… В этот момент большевизм, давно подготовленный Лениным, оказался единственной силой, которая с одной стороны могла докончить разложение старого и с другой стороны организовать новое. Только большевизм оказался способным овладеть положением»[164].

Таким образом, Бердяев фактически оправдывает незаконную узурпацию власти большевиками, хотя и оставляет для себя оправдание в том, что большевизм «демагогически воспользовался всем», а именно — «бессилием либерально-демократической власти, негодностью её символики для скрепления взбунтовавшейся массы… объективной невозможностью дальше вести войну, пафос которой был безнадёжно утерян… неустроенностью и недовольством крестьян… русскими традициями деспотического управления сверху и, вместо непривычной демократии, для которой не было навыков, провозгласил диктатуру, более схожую со старым царизмом».

Действительно, череда отставок во Временном правительстве, начатая в июне 1917 г. Милюковым, привела к падению авторитета государственной власти в целом. Война продолжалась, экономика рушилась, Керенский был занят удовлетворением личных, всё более смахивавших на диктаторские, амбиций. Лидеры большинства партий дожидались удобного момента для удовлетворения своих, тоже немалых амбиций на власть по итогам созыва Учредительного собрания. Которое, как оказалось, никто особенно и не стремился созывать. И большевики, предложив принципиально иные лозунги, чем все до того услышанные, вовремя использовав численное преимущество в Петроградском совете, фактически подхватили, подняли из придорожной пыли потерявшуюся власть. Для сильной, хорошо организованной и дисциплинированной партии этот шаг был безусловно логичным. Следующим столь же логичным шагом должен был стать не только созыв Учредительного собрания, но и передача ему всей власти. Потому что Бердяев абсолютно не прав, когда оправдывает узурпацию власти и привнесённую большевиками диктатуру «непривычностью демократии, для которой не было навыков»: ни в одной стране мира после свержения монархии и перед установлением демократии не было таких навыков. Не было их и в России, но это не означало, что такие навыки ей были вовсе не нужны.

И сегодня, когда новые поколения с упорством, заслуживающим лучшего применения, романтизируют трагедию коммунистического прошлого страны, начиная с разгона Учредительного собрания и включая преступления сталинского периода, они фактически продолжают укреплять ту самую, однажды узурпированную власть.

Настоящая же историческая заслуга большевиков заключается в том, что они на собственном примере продемонстрировали всему миру, к каким трагическим последствиям приводит насильственное обеспечение преференций одному социальному слою в ущерб интересам других. Рабочих и крестьян в итоге стало в руководящих органах даже более, чем того бы хотелось, наверное, самому Ленину, а поскольку в большинстве своём они были людьми малообразованными, то все те, кто мыли руки перед едой, сморкались в платок и правильно говорили по-русски (а, не дай Бог, ещё и на каком-нибудь иностранном), казались им врагами и в течение долгих десятилетий уничтожались. Новая «пролетарская» бюрократия, прямо по Бердяеву, разрослась, подавляя всё новое и светлое, что выделялось из серой, одинаковой массы.

Тем не менее до сих пор от апологетов версии о покупке немцами политической активности большевиков можно услышать, среди прочего, что история — наука не точная, и поэтому те или иные события и явления прошлого можно будто бы трактовать по-разному. Но это лукавое утверждение: оно позволяет его авторам моделировать историю по своему усмотрению, приспосабливая к нуждам текущего дня, — в точности так же, как это некогда делал редактор «Краткого курса ВКП (б)» Иосиф Сталин. Другой вопрос: как всё происходило и происходит на самом деле. Далеко не каждый испытывает стремление ответить на него и не только посмотреть прямо, не отворачиваясь, правде в глаза, но и попытаться разглядеть детали. Гораздо проще покрасить сложное явление или отдельного человека в заранее определённый цвет — светлый или тёмный. Антонов-Овсеенко подписал приказ об уничтожении восставших крестьян Тамбовской губернии — и только об этом одном говорит Интернет. Но тогда же, во время Тамбовского восстания, он подписал и постановление об освобождении обвиняемых в «бандитизме», а также листовку, разъяснявшую действия власти, в которой, в частности, говорилось: «800 ваших сынов, отцов и братьев, вовлечённых эсерами в братоубийственную бойню, освобождены Советской властью. / Почему Советская власть освободила их? / Только потому, что все 800 обвиняемых — труженики крестьяне»[165]. Он же тогда составил и подписал своё, как председателя комиссии ВЦИК, решение о том, что «рядовые участники бандитских шаек, которые явятся добровольно и с оружием в штаб Красных войск, получат полное прощение; те из них, кто являются дезертирами, будут отправлены в Красную армию без всякого наказания, остальные будут отпущены по домам на честное крестьянское слово».

Кстати, на картине «Арест Временного правительства» художника М. Г. Соколова Антонов-Овсеенко изображён в центре полотна с поднятым вверх пистолетом. Исторический факт: он действительно был вынужден стрелять в потолок, чтобы удержать ворвавшихся вместе с ним матросов и солдат от самосуда, поскольку те предлагали расстрелять членов кабинета на месте, а он не позволил им этого сделать. Через день, 28 октября, самого Антонова-Овсеенко заперли в здании телефонной станции восставшие юнкера. Повторилась ситуация Белой столовой: освободившие станцию солдаты и матросы хотели расстрелять юнкеров с возглавлявшими их офицерами на месте, а Антонов-Овсеенко удержал их от этого с угрозой для собственной жизни. Кульминацию событий вокруг телефонной станции красочно описал в своей книге американский журналист Альберт Рис Вильямс: «Пятеро матросов с винтовками на ремень встали у нижних ступеней. Антонов схватил одного из офицеров за руку и передал его матросу. / — Вот первый беззащитный и безоружный пленный, — сказал он. — Его жизнь в твоих руках. Сохрани её во имя чести революции. / Отряд окружил пленного и вывел через арку на улицу»[166].

Но почему уже в который раз, вновь и вновь — Антонов-Овсеенко? Потому что в нём одном, как мало в ком ещё, сошлось одновременно всё самое страшное и светлое, что известно миру о большевизме и большевиках. Ведь существует очень мало явлений, которые на самом деле возможно окрасить лишь в один цвет, по усмотрению. Большевизм — явление именно такого, неоднозначного порядка. Много горя, страха, ужаса и смерти. Много светлого, живого, послужившего примером самоотверженности и героизма, стимулом для развития мировой поэзии, живописи, архитектуры, науки. Что касается состоявшегося в октябре 1917 г. переворота Бердяев среди прочего отмечал: «Революция ужасна и жутка, она уродлива и насильственна, как уродливо и насильственно рождение ребёнка», «озлобленность деятелей революции не может не отталкивать, но судить о ней нельзя исключительно с точки зрения индивидуальной морали»[167].

…Осенью 1937 г. моего деда, большевика Владимира Александровича Антонова-Овсеенко, назначили, после выполнения миссии в Испании, наркомом юстиции РСФСР. В этом чине он вскоре был арестован по вздорному, как в то время было принято, обвинению. Несколько тяжёлых месяцев прошли в застенках НКВД до тех пор, пока в феврале 1938 г. за ним не пришли, чтобы отвезти на расстрел. Тогда он снял с себя верхнюю одежду и обувь и отдал остававшимся в тюрьме товарищам — чтобы те не мёрзли на бетонном полу каземата. Затем, обернувшись в дверях, произнёс: «Прошу передать на волю, что Антонов-Овсеенко был большевиком и оставался большевиком до конца».

А теперь задайте себе вопрос: многие ли из нынешних «видных» участников политического процесса способны на такое проявление духа? Ответ на него будет одновременно и ответом на вопрос о большевиках и деньгах германского генерального штаба. И в том, что касается не оставляющего корыстные умы современников вопроса о золоте партии, то он разрешается просто: настоящим «золотом» партии большевиков были его люди — узкая прослойка талантливой ленинской гвардии, людей глубоко, до боли душевной убеждённых в своей правоте. Во имя исполнения долга (как они его себе представляли) эти прекрасно образованные и хорошо вооружённые идеалисты сознательно шли на лишения — голод и холод тюремных камер, тяготы каторги, эмиграции, угрозу смерти, которая большинство из них в конце концов раньше времени и настигла — от руки приведённого ими за ту же руку к власти пролетариата. Лучше не повторять этот опыт.

Литература

Авторские монографии, публикации, научные труды

1. Амфитеатров А. Невозвратное / А. Амфитеатров // Русская воля. — 1917. — № 1. — 5 марта.

2. Антонов-Овсеенко В. В революции / В. Антонов-Овсеенко. — М.: Политиздат, 1983.

3. Архив новейшей истории России. Журналы заседаний Временного правительства; отв. ред. Б. Ф. Додонов; сост. Е. Д. Гринько, О. В. Лавинская. Т. 1–4. — М.: РОССПЭН, 2001–2004.

4. Белогурова Т. А. Отражение общественных настроений в российской периодической печати 1914 — февраля 1917 гг.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02 / Т. А. Белогурова; Гос. пед. ун-т им. И. Г. Петровского. — Брянск, 2006.

5. Белогуров С. Б. История военной периодической печати в России (XIX — начало ХХ вв.): дис. … д-ра ист. наук: 07.00.02 / С. Б. Белогуров; Военный университет. — М., 1997.

6. Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма / Н. А. Бердяев. — М.: Наука, 1990.

7. Брешко-Брешковская Е. К. Скрытые корни русской революции: отречение великой революционерки, 1873–1920 / Е. К. Брешко-Брешковская. — М.: Центрполиграф, 2006.

8. Бурцев В. Л. Проклятие вам, большевики. Открытое письмо большевикам [Текст] / В. Л. Бурцев. — Стокгольм, 1917, 1918.

9. Бухарин Н.И. Избранные произведения / Н. И. Бухарин; Редкол.: Л. И. Абалкин и др.; [Предисл., с. 5–35, коммент. С. Л. Леонова]; Отд-е экономики АН СССР, Ин-т экономики АН СССР, Ин-т экономики и прогнозирования науч. — техн. прогресса АН СССР. — М.: Экономика, 1990.

10. Бухарин Н. И. Июльские дни 1917 г. / Н. Бухарин и Г. Зиновьев. — М.: Изд-во ВЦИК, 1918.

11. Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата / Дж. Бьюкенен. — М.: Международные отношения, 1991.

12. Варецкий Б. Шелест страниц, как шелест знамен. Пресса России в трёх политических режимах / Б. Варецкий. — М.: РеСК. Информ Форте.

13. Вильямс А. Р. О Ленине и Октябрьской революции / А. Р. Вильямс. — М.: Госполитиздат, 1960.

14. Вишневски Э. Капитал и власть в России. Политическая деятельность прогрессивных предпринимателей в начале ХХ века / Э. Вишневски. — М.: Изд-во МГУ, 2006. — 464 с.

15. Вниз по вертикали. Первая четырёхлетка Путина глазами либералов: сборник статей / Кол. авт. Ред. — сост. А. Р. Курилкин, А. В. Трапкова. — М.: КоЛибри, 2005. — 367 с.

16. Гапоненков А. А. Журнал «Русская мысль» 1907–1918 гг. Редакционная программа, литературно-философский контекст: дис. … д-ра филол. наук: 10.01.10; Саратов: гос. ун-