Book: Три птицы на одной ветке



Александр Чуманов

Три птицы на одной ветке

Роман

1.

Старый сквер, возможно, с самого детства, пришедшегося на эпоху бурного государственного, а также прочего строительства, мечтал стать лесом. А ему все не давали — только обретал он едва приметные признаки одичания, тут же нагоняли неквалифицированную рабсилу, и начиналась безжалостная стрижка ради придания форм и ранжиров, подчистую убирался мусор, вывозилась старая листва, свежим песочком посыпались дорожки, ремонтировались и красились скамейки, а также наносился на них щедрый розовый либо голубой макияж.

Тогда как весь город без особой фантазии был наскоро засажен тополями — уж очень ходко тянулись ввысь и вширь эти деревья, наделенные всеми классическими признаками сорняка, наш сквер изначально имел другую флору, пусть не экзотическую, как в дендрарии, но все же более респектабельную, начисто исключающую вульгарный тополь, чья вульгарность, как и у людей, выражается главным образом в неукротимости и неразборчивости при размножении.

В этом сквере произрастали боярышник да клен, яблоня да акация, а также березы и елки, которые, вероятно, в молодые свои годы слегка искушали окрестное население, поскольку годились на банные веники и для новогодних увеселений, однако все же смогли они более-менее благополучно пережить критический возраст, хотя и не без некоторых, приметных до сих пор увечий.

Впрочем, окрестное население, особенно на начальном этапе, принадлежало, пожалуй, к городской элите пусть и не самого первого сорта, а следовательно, стеснялось слишком уж пакостить в собственном, считай, сквере, во-первых, в силу повышенной сознательности, а во-вторых, ведь наверняка им был здесь отработан не один субботник-воскресник, в коих тогда, на благословенном этапе, не брезговало посильно участвовать даже довольно высокое начальство, движимое примером наиглавного вождя.

Теперь-то уже из первоначального окрестного населения почти никого не осталось. Иначе разве бы пришел в такой упадок бывший элитный жилфонд, построенный с размахом, но явно не на века по причине дефицита сборного железобетона. Тогда много подобных строений навозводили по всей России, в результате чего нынче почти любой городской центр дешевле снести и отстроить заново, нежели ремонтировать.

А коль скоро пришел в упадок бывший элитный жилфонд, то прилегавший к нему сквер и подавно остался без надлежащего догляда. Только он в результате этого не зачах, а совсем даже наоборот, получил возможность осуществить давнюю мечту и стал безудержно дичать. И если какие-то отжившие свое деревья выбывали из того строя, куда некогда определил их человек, то это шло на пользу остальной экосистеме, которая лучше человека знает, чему и где комфортней всего произрастать.

2.

Алевтина Никаноровна хотя и поругивает нынешнюю власть из чувства классовой стариковской солидарности, но довольно вяло. Потому что она как-никак человек здравого рассудка и твердой памяти, которые не позволяют одни, не вписывающиеся в общее настроение моменты, отбрасывать, а другие, вписывающиеся, напротив, выпячивать, как выпячивает попрошайка на паперти свои увечья, уродства и болячки.

Алевтина Никаноровна в каждый момент помнит, что пенсия у нее, бывшей детсадовской воспитательницы, такова, что не всякий работяга на строительстве постиндустриального общества заработает, а вдобавок — бесплатный проезд и коммунальные льготы. Она помнит, что живет в самом центре огромного города, имея в собственности трехкомнатную квартиру хоть в старом доме, зато комнаты большие, потолки высокие, кухня просторная, и в случае крайней нужды все это можно обратить в приличные по любым меркам деньги, за которые легко купить новенькую однокомнатную, допустим, в Арамили, и еще останется столько, что ей, старухе, ни при каких обстоятельствах не прожить, если, конечно, в этой стране не наступят очередные «форс-мажорные» обстоятельства.

А кроме того помнит бабуля, будто вчера это было, как везли ее, семилетнюю, в холодном ужасном вагоне нескончаемо долго и неведомо куда, какими подавленными и словно неродными были во время этого крестного пути прежде веселые и ласковые родители. Помнит, как в смрадном, переполненном чужими и тоже подавленными людьми вагоне она впервые в жизни увидела смерть — сперва одну, а потом еще много-много, так что, когда рельсы в конце концов кончились, она успела привыкнуть к смерти, и маленькое ее сердце, окаменев, перестало расти, отчего в нем уже с тех пор мало места для излишеств, хотя главную свою функцию этот орган до сих пор выполняет на редкость ответственно.

Алевтина Никаноровна — потомственная крестьянка, но сама никогда не крестьянствовала, давным-давно обосновалась в Екатеринбурге, а раньше тоже в городе жила, правда совсем маленьком, по названию Арамиль.

Однако в двадцати километрах от Екатеринбурга у нее имеется четыре сотки земли, где почтенная женщина проводит почти все лето и, если дочь в данный момент по какой-либо причине садом не увлечена или находится в длительной отлучке, почти всю работу делает своими руками, хотя, конечно, иной раз приходится соседей на помощь звать. А те, тоже пенсионного возраста мужчины, никогда не отказывают, потому что соседка менее всего склонна принимать, тем более выклянчивать благотворительность, чем сильно выделяется из основной массы российского старчества.

Она расплачивается с наемными работниками исключительно щедро, при этом зачем-то брезгливо поджимает губы, словно недобитая столбовая дворянка.

Данная брезгливость аналитическими методами не доказуема, но когда спрашивают: «Никаноровна, что-то много даешь, может, ты „новая русская“?», она неизменно и с неподражаемым высокомерием роняет: «„Новые русские“, если приглядеться, это такая дешевка… А я — из настоящих русских, я — кулацкое отродье. И мы были кулаками настоящими, не то что некоторые бедолаги, пропавшие вообще не за понюх. И мы знали, к чему может привести жадность, а потому батракам всегда платили хорошо, девкам давали приданое. Если б все так — черта с два бы у большевиков выгорело, однако они знали, на чем сыграть…»

Но на исходе седьмой десяток, и все идет к тому, что скоро прервется у бабушки последняя связь с землей, прервется навсегда, в смысле до того момента, как она сама, во исполнение непреложного закона, сделается землей.

Уже не первый год, отмучившись осенью, говорит Алевтина Никаноровна соседям: «Ну, все, больше я сюда ни ногой, пусть дочь одна пластается или продает. Нет больше сил горбатить. Да и нужды — никакой».

Но наступает весна, и она снова на «даче». Тело, за зиму отвыкшее от работы, скрипит, хрустит и ноет, отказываясь совершать опасные усилия, но куда оно денется от команды, которую подает все еще беспокойная голова.

Однако не нынче, так на будущий год бабушка все же исполнит давно созревший замысел. Как только наступит окончательное отвращение к этим грядкам и кустам. Ведь и впрямь, нужды никакой. Сколько старухе нужно тех овощей и фруктов, да и какие они, те овощи-фрукты.

Ей нужны сахар, хлеб, чай да маленько колбаски. А оно на грядках не растет, поэтому весь урожай в конечном счете достается посторонним людям — частью Никаноровна раздает плоды своего труда бесплатно таким же городским старушкам, как она сама, а частью реализует за деньги, примостившись неподалеку от своего дома прямо на тротуаре.

Торгует дешево, поскольку, во-первых, вырученные деньги ничего не решают, а во-вторых, любит, чтобы торговля весело шла. Однако заработанное бабушка скрупулезно суммирует, получившейся цифрой гордится. Это ж не пенсия, которую государство дает из жалости, это заработано собственным трудом — самый верный способ оправдаться перед своей щепетильной совестью за потребленный общественный кислород и занимаемое естественное пространство.

А когда товар иссякает, становится грустно, что было его так мало — уже привычной стала компания уличных торговок, уже не полной кажется жизнь без этих многочасовых непринужденных общений, во время которых порой доводится слышать такие откровения, какие никогда не услышишь от близкого знакомого и даже родного человека.

3.

Работы на «даче» — больше никакой. Поэтому с осени до весны главное бабушкино занятие — гулять с Билькой по скверику. Бильке тут раздолье. Он хоть и коккер, а все же спаниель, и охотничьи инстинкты не так глубоко запрятаны в его причудливой генетике — даром, что ли, этот старый квартирный лежебока, баловень и, увы, как это часто случается с городскими псами, страдающий ожирением импотент, сроду не имевший личной жизни, оказываясь среди деревьев и никогда не кошенной травы, неузнаваемо преображается, делается озабоченным и переполненным решимостью ревностно служить, имея самое смутное представление о том, в чем эта служба должна состоять.

Правда, с некоторых пор бабушка придумала ему службу. И они оба пристрастились собирать среди листвы, травы и зарослей пригодную для сдачи стеклотару. И опять же — не столько в деньгах дело, сколько в статистике, потому что бабушка и тут скрупулезно считает, на какую сумму собрано бутылок, и неизменно оказывается, что пес кормит себя сам…

Примечательно, что в молодости да и зрелом возрасте, пока еще не иссяк интерес к людям как таковым, Алевтина Никаноровна на дух не терпела какую бы то ни было квартирную живность — собака или таракан, все едино.

Но когда умер последний муж, дочь Эльвира, обретавшаяся в однокомнатной квартире вдвоем с дочкой Софочкой, вдруг подкинула матери щенка — серебристого дога женского пола, обещавшего вырасти в свирепого охранника беззащитных душ, а также и тел.

Щенка определили к бабушке временно, чтоб только подрос и научился манерам, бабушка поначалу заартачилась, но ее убедили, мол, веселей будет, мол, своевременное обеспечение животного пропитанием гарантируется.

И Алевтина Никаноровна уступила. Раз временно. Обмолвилась лишь, что, если вдруг маленькая сучонка будет плохо поддаваться воспитанию, если начнет слишком уж докучать профессиональной, хотя и отставной воспитке, так теперь, кажется, детишки говорят, чтобы скотину по первому требованию забрали, иначе она будет либо непринужденно утеряна в ходе очередной прогулки, либо забыта в трамвае, либо даже отдана бомжам на пропитание.

А Радка, так поименовали породистую собачку, не выказывая и намека на свирепость, стала расти не по дням, а по часам, все больше и больше непривычных радостей доставляя одинокой старой женщине. Конечно, когда Эльвира привозила обещанный провиант, бабушка не упускала возможность поворчать, посетовать на неудобства, но всякий, даже не знающий ее прежде, мог легко распознать нарочитость, обильно приправленную забавными и трогательными мелочами щенячьего бытия.

И уже безо всяких сетований отправлялась Алевтина Никаноровна с Радкой в дальние поездки по городу, когда требовалось делать щенку прививки от болезней, повсюду подстерегавших нежный организм — такой с виду крепкий, а на самом деле такой уязвимый по причине неизбежного для чистой породы кровосмешения.

И уже мало-помалу, незаметно для самой себя приобретала бабуля черты и замашки истовой собачницы, испытывающей тихое презрение, а то и откровенную неприязнь к прочим людям, не ведающим привязанности к меньшим родственникам.

И постепенно отношения догини Радки, нет, лучше дожихи Радки с Алевтиной Никаноровной зашли так далеко, что уже было для всех очевидно — их разлучит лишь смерть.

— Все, — сказала однажды мать Эльвире, — заводи себе другую собаку, а Радку я не отдам. Это единственное существо на свете, которое меня любит.

Бабушка хотела добавить, что и она, говоря начистоту, ни в ком на свете особо не нуждается, да не стала развивать тему.

А дочь и без того все поняла и чуть приметно усмехнулась. Эльвира, в сущности, не слишком отличалась от родившей ее женщины. Но пока в ней были живы кое-какие иллюзии относительно окружающего мира, а больше относительно себя самой. Она до сих пор не потеряла способность чем-нибудь периодически увлекаться, утрачивая чувство меры, — то мужчиной, то художниками-импрессионистами, то религией. Да и отношения с дочерью Софочкой тогда еще казались ей гармоничными, искренними, полными истинного чувства. Впрочем, относительно мужчин тоже, видимо, пора было подводить черту…

4.

А Радка подхватила-таки чумку. Как ее ни берегли, как ни избегали контактов с прочим собачьим контингентом.

Разумеется, для нее не пожалели никаких лекарств, заставляли глотать дорогие антибиотики и даже коньяк, пару раз вызывали посреди ночи собачью «скорую помощь», один визит которой стоил целой бабушкиной пенсии, но все было тщетно, собачка умерла в страшных мучениях прямо на руках Алевтины Никаноровны, которая испытала такое горе, какое не испытывала, вероятно, никогда.

Покойницу погребли со всеми мыслимыми почестями, Алевтина Никаноровна сама чуть было не слегла, хотя от переживаний заболело опять же не сердце, а дали себя знать камни в печени, причем сильней, чем когда-либо…

Дочь же с внучкой использовали момент, чтоб воплотить в жизнь свою давнюю затею, которая родилась в день смерти последнего бабушкиного мужа. Они с удвоенной энергией стали обрабатывать старуху, и та наконец сдалась. Делайте, мол, что хотите, все равно от вас не спастись.

Сколько-то времени ушло на поиск «варианта», а в результате три однополюсовые женщины оказались на общем жизненном пространстве. При этом из двух «хрущоб» в центре — однокомнатной и трехкомнатной — получилась одна трехкомнатная с высокими потолками и просторной кухней. И каждая из трех сторон была искренне убеждена, что именно она поступилась суверенитетом ради удобства ближних.

Эльвира говорила:

— Мама — женщина немолодая, мало ли что может случиться в любой момент. А я тоже не девочка, чтоб в ночь-полночь гонять через весь город. А так-то она будет у меня на глазах — и покормлю, и обихожу, и выслушаю, и капризы старческие удовлетворю. Не то что чужой человек.

Алевтина Никаноровна говорила:

— Домаюсь как-нибудь, не впервой терпеть, всю жизнь терпела, знать, доля моя такова. А они потом — как хотят. Может, еще и мужиков найдут. Хотя, конечно, нынешнее мужичье — полное дерьмо, так ведь и мои мегеры — упаси бог…

А Софочка, скорей всего, никому ничего не говорила, потому что всегда была себе на уме, однако на роль осчастливленной двумя волшебницами золушки, это совершенно очевидно, не согласилась бы ни за что и никогда.

И стали они жить втроем. Сперва — довольно дружно. Это пока все трое помнили о данном себе обязательстве наплевать на принципы. Однако легче раз принести себя в жертву целиком, чем ежедневно отщипывать по кусочку от своей кровоточащей индивидуальности.

И постепенно стали жить всяко. Порой неделями не разговаривая, избегая встреч в местах общего пользования, заключая и нарушая сепаратные пакты друг с другом и друг против друга. Разумеется, напряженная до предела тишина то и дело нарушалась бурными перепалками вполголоса.

Да, надо отдать должное волевым женщинам — соседи по лестничной площадке никогда или почти никогда не слышали громких голосов за стеной, что само по себе — почти фантастика.

5.

Однако первый период сожительства трех однополюсных личностей, как мы помним, был почти благостным. Все еще убитой горем бабушке был незамедлительно куплен новый породистый песик, тот самый коккер-спаниель мужского пола. Разумеется, сразу заменить бесценную дожиху ему не удалось, более того, новая хозяйка поначалу встретила его весьма прохладно, но время никогда не забывает о своей обязанности врачевать разбитые сердца.

Песика нарекли Билькой в честь тогдашнего американского президента, что, по замыслу, должно было гарантировать ему беспроблемную жизнь, как минимум, на восемь лет. Так оно, между прочим, и вышло.

Билька тоже поначалу, как и его предшественница, был со всеми ласков и добродушен, а когда впервые проявил дурные наклонности, это уже не могло на его судьбу всерьез повлиять — он стал полноправным членом однополой прежде семьи, единственным, если можно так выразиться, «мальчиком» в ней и бабушкиным тираном.

Дурные наклонности, наверное, отчасти объяснялись генетическими особенностями породы. Но больше, вне сомнения, повлияли изъяны воспитания да вынужденное воздержание. Как бы там ни было, войдя в зрелость, Билька все чаще стал выказывать далеко не ангельский нрав, а порой и замашки отъявленного негодяя. Причем переход из состояния щенячьей игривости совершался иной раз не только мгновенно, но и совершенно немотивированно, так что домочадцы рисковали быть укушенными в самый, казалось бы, неожиданный момент.

Разумеется, такая эволюция розового щенка никого не радовала, хозяйки пытались поправить ситуацию разными способами, пробовали, что называется, кнут и пряник в различных пропорциях: телесные наказания и урезания рациона чередовались с попытками подыскать мальчику соблазнительную и доступную подружку, но он либо комплексовал, либо уже действительно не способным был утешить особь противоположного пола, знакомство оборачивалось безобразной дракой и постыдным бегством представителя сильного пола, а лишение лакомств еще больше озлобляли четвероногого деспота, внушить же ему страх перед существами высшего порядка и таким способом добиться покорности оказалось делом абсолютно невозможным.



Однажды, когда Билька в очередной раз крепко цапнул Алевтину Никаноровну, было принято решение избавиться от него раз и навсегда, при этом Софочка высказалась за «нулевой вариант» — умерщвление неблагодарной твари в специальном учреждении посредством электрического тока, Эльвира предложила более гуманный путь — оставление животного где-нибудь подальше от дома, чтобы у Бильки была хоть видимость выбора: либо понравиться какому-нибудь доброму человеку, либо угодить на шашлык вольным охотникам городского дна.

Но Алевтина Никаноровна сделала по-своему. В одно из воскресений, накормив Бильку повкуснее и надев парадный с блестящими заклепками ошейник, бабушка отправилась на «птичий рынок», встала среди собачьих заводчиков, цену назначив символическую, чтобы сразу всем было ясно, в чем тут дело.

И сразу стали докучать покупатели совершенно определенного сорта — упоминавшиеся уже вольные стрелки, истинные помыслы которых явственно читались на колоритных рожах.

Разумеется, отдать Бильку им было бы делом вернейшим. Но во-первых, бабушка имела самые гуманные намерения, а во-вторых, этот сообразительный розовый подлец словно бы в один момент переродился — он преданно заглядывал хозяйке в глаза, жался к ногам и так жалобно скулил, что не каждый бы выдержал.

Но Алевтина Никаноровна нашла в себе силы не купиться на банальный, откровенный подхалимаж. Она возвысила цену — не так, чтоб значительно, однако достаточно для того, чтобы любители собачатины отстали; отказала нескольким интересовавшимся, которые не отвечали заранее намеченному ею внешнему стандарту, и наконец уже на пределе морально-физических сил сдала пса некоему интеллигентному с виду господину. Но помимо поводка, вручила господину бумажку с телефонным номером…

Интеллигент целую неделю мужественно, но безуспешно внушал животному любовь к себе, а также к своим домочадцам, коим и купил Бильку в подарок на день, кажется, энергетика.

Две недели отбыл Билька на холодной лоджии, никого к себе не подпуская и не притрагиваясь к еде, а когда к нему пытались приблизиться с самыми добрыми намерениями, он устрашающе рычал, и глаза его горели лихорадочным блеском.

Когда раздался судьбоносный звонок, бабушка, удивительным образом угадав, что звонят насчет Бильки, кинулась к аппарату, продемонстрировав поразительную для ее возраста и комплекции удаль. И даже не поломавшись для порядка, рванула на другой конец города вызволять из узилища несчастного заключенного. На том конце провода изъявляли готовность привезти песика к подъезду на автомобиле, но только утром, на что бабушка высказалась в том смысле, что для нее в удовольствие лишний раз прошвырнуться на трамвае по слякотному и плохо освещенному городу, подышать свежим городским воздухом, потому что за прошедшие две недели она ни разу не выходила из дома.

Конечно, Алевтина Никаноровна рассчитывала, что переживший столь сильное душевное потрясение нехороший мальчик осознает свою неправоту и проникнется наконец подобающей благодарностью к ней. И разумеется, она ошиблась. Пес оказался ничуть не лучше людей, среди которых тоже редко попадаются экземпляры, способные помнить добро, тем более благодеяние.

Встреча двух любящих сердец была, однако, бурной и трогательной, Билька скакал, выл, из глаз его катились крупные слезы, хозяйка, правда, не выла и не скакала, но слез тоже не могла сдержать.

А уже на следующий день Билька чуть не откусил бабушке палец, когда она пыталась отнять у него варежку, с которой ему приспичило поиграть. Было очень больно, кровь долго не могли унять, бабушка от дикой боли громко проклинала себя, но ни дочь, ни внучка ей не посочувствовали, наоборот, высказывали удовлетворение, мол, поделом тебе, глупая старуха.

6.

Софочка сперва казалась совершенно обычным ребенком, но когда ее папа, бросив семью, вернулся к родителям, словно ветхозаветный блудный сын, с девочкой что-то произошло. Незаметное на первых порах.

Возможно, что в том нежном возрасте девочка приняла исключительно важное решение либо даже несколько взаимосвязанных решений, во исполнение которых у нее стал неуклонно формироваться своеобразный характер, который потом здорово помогал в суровой жизни, хотя подчас и осложнял ее.

Не исключено, что сама Софочка эти осложнения таковыми отнюдь не считала, потому что поступки, из-за которых многие люди рано или поздно раскаиваются, у нее ничего, напоминающего раскаяние, отродясь не вызывали, правда, характер у девочки получался очень скрытным, так что судить о каких бы то ни было движениях ее души — занятие довольно неблагодарное.

Когда муж с Эльвирой развелся, в помощь несчастной покинутой женщине была откомандирована мать Алевтины Никаноровны бабушка Матрена, приходившаяся Софочке, соответственно, прабабкой. Старая Матрена честно исполняла обязанности няньки широкого профиля до самого конца, Софочка уже в шестой класс ходила, а прабабушка все была при ней, наверное, была бы и дальше, кабы не смерть.

И эта повидавшая много страданий женщина, никогда никому ни на кого не жаловавшаяся в полном соответствии с правилами всех российских репрессированных, человек, щедро наделенный от природы бесконечной добротой и невероятной склонностью к самоотречению, словно бы ей одной досталось душевности за всю родню, умирая, произнесла совершенно отчетливо: «Я всех за все прощаю. Только Софью простить не могу. Хоть она и ребенок…»

С тем бабушка Матрена отправилась в другой мир. А последние ее слова сделались самой большой семейной загадкой. Однако абсолютно ясно одно: чтобы так обидеть ангельской кротости существо, надо проявить особые способности. В некотором смысле — гениальные…

Но вообще-то отсутствие второго родителя не было сопряжено со сколь-нибудь существенными лишениями. Как и ничто не заставляло думать, что его присутствие обеспечивало бы некие дополнительные радости и блага. Безотцовщина — это никакая не редкость в любые времена, а мать не жалела для Софочки ни ласки, ни денег, ни трудов, замуж больше ни разу не выходила, перебиваясь все последующие годы случайными и непродолжительными утехами, компенсируя бабью неутоленность трудовыми порывами и социальной активностью, которые давали сносное материальное удовлетворение, а также посильную благодарность общества.

Софочка, едва начав обучаться в школе, сразу обратила на себя внимание ответственным отношением к учебе и плохо скрываемым презрением к окружающим. То есть способности у девочки были хорошие, однако вряд ли выдающиеся, но полное отсутствие стадного инстинкта приводило в замешательство повидавших многое на своем веку «стажистов». С одной стороны, конечно, им в институтах читали, что проявление личности ребенка должно всемерно приветствоваться, а с другой стороны, коллективизм еще никто в ту пору не отменил — так и торчали эти Сцилла с Харибдой посреди бурного океана развитого, на глазах разваливающегося социализма — впрочем, советский коллективизм, как символ и рычаг давления, уже имел только видимость нерушимой твердыни, а сам стремительно разрушался посредством процесса выветривания. И если кто-то противопоставлял себя коллективу, то зачастую у коллектива уже недоставало темперамента, чтобы пригвоздить отщепенца к позорному столбу.

Однако за десять лет пришлось сменить четыре школы, и один год Эльвире пришлось провожать да встречать свою отличницу, что было крайне обременительно для служилой женщины, как раз в те поры достигшей пика своей карьеры.

Школу Софочка закончила на одни пятерки, но зловредные интриганы медаль ей не дали. Мотивировали недостаточной общественной активностью, что наверняка имело место, однако и медалисты у них, по свидетельству опять же Софочки, не больно-то активничали. Так что, можно считать, святая месть коллектива состоялась.

Разумеется, тут маху дала Эльвира. Ведь была она не последним человеком в городском пищеторге, а чего стоит перед таким влиятельным советским учреждением какая-то весьма средняя школа?

Но Эльвира частой гостьей в школе не была, нужды в общении с унылой педагогической серостью не ощущала, время упустила… Так что на медаль пришлось попросту плюнуть.

В конечном счете случай с медалью послужил Софочке полезным уроком. Не в том смысле, конечно, что научил впредь уважать мстительное большинство, а заставил считаться с объективной реальностью, уразуметь жизненную необходимость компромисса.

И в дальнейшей жизни Софочка вела себя более зрело. Нет, она не стала убежденной поклонницей принципа «Один — за всех…», она уступила вездесущему коллективу лишь самую минимальную толику своей внутренней территории, но уже формально к ней стало невозможно придраться. Все вокруг понимали, что эта девушка с открытым лицом и широко распахнутыми, как бы наивными глазами в глубине души всех и все презирает, но она со всеми была ровна в обхождении, предельно вежлива и даже, могло показаться, благожелательна, однако ни о какой любви, тем более дружбе речи быть не могло. И не стоило ни о чем Софочку просить. У нее всегда находились причины вежливо, но категорически отказать.

Забегая вперед, скажем: что такое любовь, Софочка хотя и с большим опозданием, но все-таки, кажется, узнала; а вот насчет дружбы можно утверждать категорически — нет, это уж слишком…

И разумеется, Софья сама старалась никого ни о чем не просить, а если все же приходилось — она вкладывала весь свой специфический талант, все доступное обаяние и достижимое красноречие.

Таким образом, получалась не просьба, а хорошо подготовленная и блестяще проведенная атака, которая почти всегда приводила к успеху. Но изредка — не приводила. И тогда в глазах этой сопливой девчонки с косичками да веснушками, в этих телячьих, казалось бы, глазах вспыхивала такая ненависть, что она хоть какой предмет испепелила бы, если бы глазами впрямь возможно было испепелять, однако это, к счастью, лишь потрепанный и безнадежно устаревший литературный образ.

После школы Софочка без затруднений поступила в Рижский институт гражданской авиации на экономфак, хотя прежде не проявляла повышенной склонности к скучной цифири, тем более к самолетам. Наверное, ей было все равно, какую профессию штурмовать, лишь бы многого и быстро добиться, а в какой области — малосущественно.

Зато само слово «Рига» завораживало. И давно. И сильно. Конечно, слово «Париж» завораживало еще сильнее, но Париж в те годы еще продолжал оставаться полюсом комфортной недоступности, отправиться же в Ригу наоборот было до смешного просто. Причем, что удобно во всех отношениях, вступительные экзамены принимались в Кольцово, от которого до «маленького Парижа», как в Советском Союзе иногда называли Ригу, три часа лету на TУ-134.

Разумеется, ни мать, ни тем более бабушка Софочкиных амбиций и претензий на некий аристократизм, мягко говоря, недопонимали. Бабушка принципиально гордилась своим крестьянским происхождением, в Свердловске она очутилась исключительно по воле случая и теперешним званием екатеринбурженки ничуть не дорожила, тем паче не гордилась. Сложись особым образом обстоятельства, она бы бестрепетно переместилась в самую захудалую дыру, по сравнению с которой та же Арамиль — сущая столица, лишь бы в квартире было тепло, и не требовалось ходить по воду, да чтоб поблизости находились магазины и собес, в котором от нынешних пенсионеров почему-то постоянно требуют какие-нибудь новые справки.

Бабушка, к тому же, свободно владела как минимум тремя русскими языками, так что «белой вороной» нигде бы не была.

Эльвира же — ярая патриотка именно этого конкретного города, она и родилась-то в городе, правда, это была Тюмень — «столица деревень», и пожить ей там довелось лишь полтора месяца, а потом ее грудным ребенком из областного центра увезли и аж до самого окончания школы возили по селам да поселкам. Высшим достижением этого «броуновского» движения стала Арамиль, тоже именовавшаяся тогда поселком. А потом Эльвира обосновалась в студенческой общаге и больше ни в какие веси не погружалась с головой. И вообще, волевым усилием она отбросила всякую связь с ними и теперь досадливо морщилась, когда мать ехидно про них напоминала.

Однако обеих Софочка повергла в изумление, когда годов этак десяти от роду вдруг безапелляционно заявила: «Мама, не спорь с бабушкой, бабушка в данном случае абсолютно права: твой Свердловск — такая же дыра, как и ваши поселки, переполненные пьяницами да уголовниками. И вся разница — трамваи да более высокий уровень художественной самодеятельности».

Они тогда даже не нашлись, что ответить умной деточке, но потом бабушка предложила Софку как следует выпороть, а мать не согласилась, найдя подходящее объяснение: «Ребенок обладает феноменальной памятью, так что однажды он может огорошить и более парадоксальной сентенцией, услышанной где-то и от кого-то, но чтоб самостоятельно сформулировать…»

Однако у обеих осталась тревога — а вдруг загадочное дитя уже само до всего додумалось?

Таким образом, решение учиться и жить вдали от родни было вполне логичным. Энтузиазма оно не вызвало, мама плакала, бабушка саркастически ворчала и мрачно пророчествовала, уверенная, что внучка абсолютно не подготовлена к автономному плаванию по житейскому морю, экологически сомнительному и финансово нестабильному, ведь Софка — ни суп сварить, ни постирать, ни что самое тревожное, в четырехместном общежитском пенале ужиться. И обе талдычили уже навязшее в зубах: «В Свердловске одиннадцать вузов, три академических театра, которые ты, еще ничего в жизни не сделавшая, презрительно именуешь „художественной самодеятельностью“, картинная галерея, музеи всякие — какого рожна?! Да эта Рига в подметки нашему Свердловску не годится! К тому же — латыши…»

На что Софочка отвечала тоже испытанным: «Зато там — Европа! Ев-ро-па-а-а! Мама, ну ты-то должна меня понять! И что латыши?! Что вы, две коммунистки-интернационалистки, имеете против латышских братьев и сестер?»

Да, по всем внешним признакам Софочка была изнеженной, не приспособленной к суровостям жизни маменькиной дочкой. Но, с другой стороны, как уже говорилось, — очень загадочным ребенком. И в общаге как-то она прижилась, и латыши, не скрывающие сочувствия нацизму, не изнасиловали ее посреди готической архитектуры, стирать-варить — дело плевое.

Правда, когда Софочка спустя длительное время снова очутилась на одной территории с мамой и бабушкой, она словно бы разом утратила житейские навыки, приобретенные в автономном плавании, сохранив лишь один — приготовление фантастических, ею лично разработанных салатов, способствующих сохранению вечной молодости. В сущности, она этими салатами и питалась всю жизнь. А в остальном, при бабушке и маме, она моментально вернулась в удобное состояние капризной избалованной девчонки. Но до этого ей еще предстояло через многое пройти…

Софочка стала обучаться в «Европе». Судя по письмам, «Европа» ее ни в чем не разочаровала, хотя как оно было на самом деле, уже никогда никому не узнать.

Письма приходили часто, в них содержались обычные студенческие новости, согласно которым будущая гордость гражданской авиации шла уверенно от победы к победе: охи-ахи по поводу культуры-архитектуры, а также загадочно-влажного дыхания Балтики, этой северной колыбели цивилизации.

И еще содержались в письмах типично девчачьи сантименты о том, как одиноко на чужбине без мамы, а также бабушки, кои бабушка воспринимала неизменно скептически, а мать неизменно — за чистую монету. И на этой почве они перманентно ссорились. Правда, тогда было проще — еще раздельно жили, еще у бабушки здравствовал ее последний муж, перед которым она трепетала. Поэтому ссора не разрасталась — женщины вовремя расставались, а когда проходило время, встречались вновь как ни в чем не бывало.

А что, может, Софочка впрямь изредка меланхолично грустила по оставшимся дома удобствам, и внушить самой себе, что это грусть по близким — не столь уж трудное дело…

Однако начисто отсутствовали в письмах новости, касающиеся области сердечной. Девке уже за двадцать перевалило, а она, похоже, все оставалась нецелованной. И ни одной даже самой пустяковой влюбленности за нею до сих пор не числилось.

Конечно, в ином аналогичном случае был бы повод усомниться в полноте информации, но тут — вряд ли. Потому что всякий, мало-мальски знавший Софочку, мог сказать, ни мгновенья не колеблясь, что абсолютно не представляет ее в кого бы то ни было влюбленной, тем более страдающей от любви. Да ей хоть самого Аполлона к ногам кинь!

Разумеется, любовь порой и не с такими шутит свои шуточки, за что ее иногда называют злой, однако для этого должны так сложиться обстоятельства, как они складываются лишь в денежно-вещевой лотерее, где вероятность настоящего выигрыша исчезающе мала…



Набравшись в институте всевозможных полезных, а также и, как водится, абсолютно бесполезных знаний да навыков, Софочка ни в какую гражданскую авиацию служить не поехала, а отправилась в Москву учиться еще. Она, опять же без проблем, сдала «минимум» и зачислилась в аспирантуру, без особых приключений одолела ее, написала диссертацию…

Но с защитой вышла заминка. Покидать столицу Евразии, притом без кандидатской степени, Софочке показалось не с руки. И она решила ее не покидать. О чем намекнула своему научному руководителю. А тот оказался сообразительным, недаром же числился едва ли не самым ведущим в своей узкой области. Он, не слишком мешкая, познакомил ушлую и достаточно соблазнительную аспирантку со своим великовозрастным обалдуем, который к тридцати годам стал кандидатом папиных наук, но стать мужчиной в чисто физиологическом смысле не удосужился. Хотя такое отставание в элементарном и не требующем обычно даже минимальной теоретической подготовки позволительно, пожалуй, списать на большую исследовательскую нагрузку.

Однако жизнь другой раз бывает беспощадна. И плевать ей на ученые степени, а также на количество печатных трудов и публикаций в академических журналах. Более того, она другой раз особенно жестоко мстит тем, кто недооценивает связь школы с жизнью, манкирует простым в угоду сложному, телесным ради духовного…

Конечно, ученый папик должен был пойти дальше. Ведь сам-то он каким-то образом сотворил своего несмышленыша-кандидата. Растолковал бы парню кое-что из технологии, а лучше отдал бы его в краткосрочное ученье какой-нибудь профессионалке, коих, правда, в те времена было на Москве существенно меньше, нежели теперь, однако не столь мало, чтобы страждущий не добыл…

7.

Любовь у застенчивого катээна вспыхнула незамедлительно и ярко, как какая-нибудь «сверхновая». Так вспыхнула, что ему, ученому, даже в голову не пришло проанализировать свое чувство, что заставляет усомниться в крупном масштабе научного дарования, ибо тот, кто до мозга костей научный сотрудник, без анализа и шагу не ступит.

Пацан влюбился без памяти с первого взгляда, хотя, скорее всего, таким образом пробило себя достигшее критического состояния половое влечение, оно же, как мы смутно догадываемся, «либидо». Может, если бы папик промедлил, парень вскоре попросту взорвался от действия фрейдистских сил…

На удивление легко состоялось объяснение в любви. И получилось оно обоюдным. Бог весть, как оно звучало, если ни у того, ни у другого не было ни малейшего опыта говорения таких слов. Но, во-первых, одному время, а другому пожирающая душу страсть не позволяли рассусоливать, а во-вторых, все же оба были основательно образованны, чтоб легко найти какие угодно слова.

Сразу назначили день сочетания и, соответственно, свадебного банкета, непритязательную кафешку откупили, музычку, то-се. И телефонировали обо всем этом в провинцию.

Конечно, эта весть потрясла обеих женщин до печенок. Обе вынуждены были признаться себе — каждая независимо от другой, что, прожив на свете немало, они поняли, выходит, еще далеко не все.

Однако весть, вне всякого сомнения, была благой. Так что собрались они по-солдатски, чего им, самолеты тогда не намного дороже трамваев обходились. Эльвира накопления по укромным местам рассовала, Алевтина Никаноровна тоже свои излишки на две неравные стопки разложила — меньшую спрятала обратно на известный крайний случай, который каждой уважающей себя старухе нужно поминутно иметь в виду, большую сунула в потайной карман.

Правда, муж Алевтины Никаноровны что-то прихворнул как раз, но он ее не удерживал, даже — наоборот, лети, мол, святое дело — внучка единственная…

Прилетели, как и оговорено было, на пару дней раньше. Чтобы, как полагается, в хлопотах поучаствовать. Много же хлопот. Невесту, главное, кому обряжать, как не матери да бабке.

Прилетели — их встречают. Но не жених с невестой, а какие-то спецпредставители. Везут. И привозят, да только не в квартиру к новой родне, как предполагали дремучие провинциалки, а в казенный отель. Удивились женщины, но промолчали, не стали свой провинциализм выпучивать.

Бабушке велели отдыхать с дороги и ждать, но мать все же забрали с собой, укатили дальше на таксомоторе. А бабушка и не устала вовсе, когда уставать-то — привозят, увозят. Даже не разболакалась — сидела, ждала, когда в ней надобность возникнет.

Так и просидела на краешке казенной кровати до глубокой ночи. Потом кипяточка у «девушки» попросила, напиталась взятыми из дома припасами, спать прикорнула, сняв только верхнее.

Двухместный гостиничный номер Алевтина Никаноровна оценила высоко — случалось ей по молодости ночевать в «Золотом Колосе», там существенно хуже было.

Следующий день не принес разнообразий. Однако хорошая все же вещь телевизор. Припасы домашние кончились, бабушка спустилась бы куда-нибудь в столовую или ресторан, она ж, как мы помним, с деньгами обращалась легко. Бабушка бы с удовольствием по Москве прошвырнулась — чего бояться, не деревенщина лапотная, тоже в столице живет, хотя и уральской.

Но как уйдешь из номера — вдруг позвонят или приедут?

Впрочем, аппетит особо не докучал — так только. Однако терзало Алевтину Никаноровну все разрастающееся беспокойство: «Что случилось? Господи, ну что произошло?! И вообще, куда и кто увез доверчивую Эльку?!»

И приходили на ум, как обычно, самые душераздирающие варианты — машина попала в аварию, все, кто в ней ехал, погибли, а будущая родня не знает, что и подумать, в Свердловск звонят, но там — никого… Это были никакие не спецпредставители, а обыкновенные бандиты, Эльвира давно уж лежит с камнем на шее в Москва-реке, а они, может, теперь квартиру ее в Свердловске без помех очищают, а до старухи им и дела никакого нет, старухе из Москвы самой не выбраться, сама сгинет на какой-нибудь помойке…

И не утерпела бабушка, как утерпишь, поделилась своей душевной мукой с горничной — «горнишной» по-местному, — когда та под вечер убираться пришла. Даже прикинулась Алевтина Никаноровна ради такого случая малограмотной и деревенской, чтоб жальчее вышло, язык соответствующий вспомнила.

А девушка такая хорошая, ни за что б не подумать, что такие в Москве водятся — прибирать-то нечего, а все равно, пока пылесосом не пожужжала, не успокоилась. И успокоила старуху, как могла:

— Да брось, бабуля, не психуй попусту. Тебя просто-напросто забыли. До чего ж вы, старики, любите всякую жуть сочинять. Вот и моя мама такая же.

Сказала «горнишная» так и ушла. А бабушке сразу сделалось легче — а что, весьма возможный вариант, что забыли ее, хотя, конечно, крайне возмутительный.

И сразу вернулась способность мыслить аналитически, для чего потребовалось легкое переключение умственного аппарата.

— Тьфу! — сказала бабушка и стукнула себя кулаком по лбу, — у меня ж телефон есть. И визитка свата. Элька по ошибке в мою сумку сунула вместо своей. Как же я запамятовала…

Алевтина Никаноровна не спеша нацепила на нос очки, примерилась пальцем к непривычным тогда еще кнопкам, да и набрала длинный семизначный номер, означавший, помимо прочего, десятикратное превосходство официальной столицы над неофициально-провинциальной.

— Алло, — сказал незнакомый и, кажется, слегка раздраженный мужской голос.

— Здравствуйте, — Алевтина Никаноровна вдруг отчего-то снова начала волноваться, — это квартира Кузнецовых? Я звоню на квартиру доктора наук Кузнецова Валентина Петровича…

— Я — Кузнецов Валентин Петрович, — голос в трубке сразу существенно смягчился, — а что вам угодно, кто вы?

— Да я — бабушка, Софочкина бабушка! — возликовала Алевтина Никаноровна. — Это вы берете замуж мою внучку Софочку?

— Мы, мы берем замуж вашу внучку! — голос сразу сделался радостным и даже елейным. Обладателям таких голосов бабушка с детства не доверяла, но в этот момент она любила весь мир.

— Слава богу! — бабушка чувствовала, как сваливается с ее плеч пресловутая гора, — я уже вся извелась, позовите скорее Софочку, нет, лучше Эльвиру Николаевну, ее маму!

— Эй, крикните кто-нибудь Эльвиру Николаевну! — послышалось в трубке приглушенно, а потом опять отчетливо. — Вы не представляете, как я рад вас слышать, уважаемая… м-м-м… простите… бабушка, Софочка так много про вас рассказывала, про вашу непростую судьбу, что нам будет очень приятно с вами познакомиться, думаю, нам найдется, о чем поговорить, когда эта суматоха закончится, потому что мои родители тоже… И зовите меня попросту Валентином, нет, лучше Валей… А теперь передаю трубочку…

Пожалуй, Алевтина Никаноровна была всю жизнь несправедлива к елейным голосам, ведь вообще-то голос становится елейным, когда один человек хочет понравиться другому человеку, а что в этом плохого…

И тут наконец в трубке послышался голос дочери, уверенный, как всегда, веселый более, чем обычно, хотя, кажется, виноватости в нем, приличествующей ситуации, не было, а звучала вместо нее явная озабоченность, что вообще-то понятно.

— Мам, прости ради бога, совсем замоталась. Но я надеялась, что ты раньше сообразишь позвонить. Мы ведь номер твоего гостиничного телефона не знаем, а ехать специально — сама понимаешь… Но ты все же позвонила. Молодец… В общем, расклад такой: мы решили, что ты у нас будешь как бы «свадебной генеральшей», и всякая суета тебе ни к чему. Тут и без тебя есть — кому. Тут вообще много всяких-яких… Регистрация и свадьба — завтра, будь готова к вечеру, а до вечера можешь гулять, где хочешь. Ты у меня женщина энергичная, самостоятельная, умная, так что я за тебя спокойна. Главное, уясни: ты — в Москве. Может, больше не доведется. Все. Некогда. Звони, если что…

И — гудки. Даже слова не дала вставить. Вот порода. Разве такой должна быть женщина? Неудивительно, что ни один любовник за столько лет не прижился насовсем. Не баба, а конь с яйцами, прости господи…

А сват-то, кажется, мужик нормальный, доктор наук, а уважение к возрасту имеет…

Успокоившись, Алевтина Никаноровна ощутила зверский аппетит. И не мешкая, заперла номер и отправилась на запах еды. И оказалось, что ни спускаться, ни подниматься не нужно, потому что общепитовская точка располагалась прямо на этаже. И там давали безо всяких ограничений сосиски — продукт весьма дефицитный в Свердловске той поры.

Но бабушка, сглотнув слюну, решила не мелочиться. Имеет право человек обстоятельно покушать раз в сутки, да притом после стольких треволнений? Тем более что на человеке весьма приличный даже для столицы костюм, прическа сделана в парикмахерской и еще почти не повредилась, глаза подведены не броско, но со вкусом — вполне можно сойти за делегатку какого-нибудь пленума или всесоюзного совещания передовиков, кои каждый божий день либо начинаются, либо заканчиваются в этом необыкновенном, что ни говори, городе.

Да просто захотелось вдруг Алевтине Никаноровне похлебать супчику под музыку!

И она поехала в лифте куда глаза глядят. Вниз поехала, уверенная, что если где-то здесь кормят супчиком, то это должно быть непременно внизу.

И не ошиблась. Внизу действительно ей сразу попалась на глаза вывеска «Ресторан». Правда, в него не пустили. Он был полон бездельниками, которые считают прием пищи высококультурным и даже аристократическим времяпрепровождением. Зато ее проинформировали о других ресторанах, которых в этой гигантской гостинице, оказывается, было несколько.

И бабушка методично объехала их все, убедилась, что и там для нее места нет, а уж тогда, удовлетворенная полнотой охвата, вернулась на исходный рубеж. То есть в буфет с ненормированными сосисками.

Там она терпеливо отстояла очередь и взяла аж пять штук, а также одну бутылку пива, заодно подговорила буфетчицу, что та, в порядке исключения, продаст ей потом пару килограммчиков холодных.

Бабушка сидела, неторопливо поглощая сосиски и запивая их «жигулевским» — стаканы-то в этом буфете были не граненые, а тонкие, — тихо радовалась тому, как легко удалось договориться с дородной теткой в белом переднике и кокошнике, с такой по виду вредной, а на деле — нормальной женщиной, видать, в Москве все же не одни стервы проживают.

А буфетчица впрямь выполнит обещание, хотя, разумеется, подобающе обвесит и сдерет по цене готового блюда, правда, это уж не ее вина. И бабушка не узнает никогда, что подобную неформальную услугу оказывают любому желающему, поскольку она хоть и не поощряется начальством, однако и не воспрещается.

Кстати говоря, сосиски в те времена были не в пример вкуснее нынешних, как, впрочем, и остальное все. У нас ведь всегда количество и качество ходят порознь…

На следующий день Алевтина Никаноровна встала, как и накануне, по свердловскому времени — хотела полежать в постели эти бесполезные два часа, однако не вышло — побулькалась маленько в ванне, стараясь не замочить прическу, хотя голова настоятельно требовала своего — чтобы ее как следует намылили да поскребли ногтями.

Московская горячая вода оказалась существенно лучше свердловской, желтой и в нужный момент недостаточно горячей. И вообще, ощущения здесь были какие-то иные. Впрочем, это, скорее всего, оттого, что в столь ранний час бабушка обычно не прибегала к большим водным процедурам, но ближайший вечер для этого дела не годился — некогда будет размываться, повезут подарок молодым дарить да наказы давать, как старшей по званию…

К утру желание попасть в ресторан притупилось, но совсем не ушло. Бог с ним, с супчиком, но в другой раз — непременно, а пока она позавтракала теми самыми сосисками, получив удовольствие почти такое, как накануне. Вместо пива попила кофе.

В столь ранний час она оказалась в заведении единственным посетителем, кажется, она помешала буфетчице чутко дремать за стойкой, из-за чего испытывала легкие угрызения.

Буфетчица хмуро глядела на странную гостиничную постоялицу, пытаясь угадать, каким ветром занесло провинциальную старуху в этот вертеп блатных, деловых и творческих, вяло и привычно изумлялась, как люди могут поедать эти невозможные сосиски да еще с неподдельным удовольствием. Конечно, сосиски, прошедшие через руки изможденной лимитчицы, если их сложить одну к одной, достали бы до Луны, а ведь буфетчице едва за сорок.

А бабушка размышляла о своем извечном, то есть обо всем сразу, и только одна отчетливая мысль блуждала в ее голове: «Небось, этой бабе дико видеть, как мы, заезжие пошехонцы, пожираем в несметном количестве сосиски, на которые ей тошно глядеть. Но лично я могла бы, пожалуй, с неделю запросто продержаться на таком рационе…»

Потом Алевтина Никаноровна гуляла по Москве, не удаляясь от гостиницы больше чем на километр. Но не потому, что боялась заблудиться, а потому, что уже далеко не так, как раньше, интересовали ее магазины, а что до архитектуры и панорам, то они ее не волновали никогда, просто в иные времена обстоятельства требовали имитировать интерес к данным предметам, и теперь бабушка абсолютно уверена, что прочие люди тоже лишь имитируют, дабы создать о себе впечатление, что ей уже, слава богу, совершенно ни к чему.

Конечно, если бы круг старухиного общения был шире, она, возможно, не судила бы о людях столь категорично. Однако этот круг, и прежде-то широтой не отличавшийся, теперь вовсе сузился до предела. У дочери и внучки имитация была второй натурой, да и последний муж Алевтины Никаноровны, носивший звонкую фамилию Преображенский, изо всех сил старался своей фамилии соответствовать, хотя всю жизнь подвизался на ниве «Минмонтажспецстроя» и почти до последнего вздоха вел от победы к победе некий камнещебеночный завод.

Нет, искусство, богема и все такое прочее было глубоко чуждо этому человеку, и происхождение он имел весьма загадочное. Но порода из него буквально выпирала, а зажигательные, изнурительные для слушателя монологи, да еще широкие, рассчитанные на публику жесты, составляли органическую сущность «заслуженного строителя СССР» и «почетного члена общества охотников-рыболовов России».

Забавно, заполняя самую последнюю в жизни анкету, что происходило на просторах сороковой больницы, Преображенский в графе «образование» твердой рукой вывел: «Вышее». Благодаря чему Алевтина Никаноровна и Эльвира, пришедшие навестить смертельно больного, имели несколько минут оздоровительного веселья, скрасившего тягостные ощущения, вызванные ознакомлением с роковым диагнозом.

8.

Отведав в какой-то забегаловке паршивых пельменей, Алевтина Никаноровна вернулась в «меблированные номера». Прогулка по чужому городу ее сильно утомила, тогда ведь бабушка еще не была привычной к длительным бесцельным хождениям, поскольку собаки в ее жизни появились позже.

Тем не менее, она сумела принять к сведению и Василия Блаженного, смотревшегося на фоне гостиницы театральной декорацией и оправдывавшего, таким образом, свое прозвище; издали, криво улыбаясь, посмотрела на мавзолей и придурков, томящихся в очереди, но все это лишь с тем, чтобы сказать самой себе: «Ну вот, я и опять побывала в столице нашей Родины».

Алевтина Никаноровна вернулась в номер, ставший почти родным, и легла набираться сил перед грядущим свадебным бедламом, где присутствовать ей, прямо скажем, — как серпом по сердцу, потому что все старухино веселье осталось в далеком прошлом, да и хватило его совсем ненадолго, причиной чему не столько трудная жизнь — а у кого она легкая, — сколько природные особенности характера, крайне мало склонного к оптимизму — этому непременному спутнику непринужденного ликования.

То есть тащиться невесть куда по необъятному мегаполису, потом до глубокой ночи сидеть за столом на жестком сиденье, улыбаться и в чем-то участвовать, еще заставят, упаси бог, говорить слова и, следовательно, нести прилюдно несусветную, вековечную, избитую пошлость, потому что придумать свежее и оригинальное — это ж не бабушкина специальность, так, оно, может, и профессионалу не под силу — сколько народу переженилось на Руси за всю историю!

А не исключено, что дело обстоит еще хуже, и от дремучей старухи, в незапамятные времена закончившей тобольское дошпедучилище, научные и околонаучные люди ждут не дождутся матерных частушек и прибауток, коими славится да и всегда славилось российское и отнюдь не только деревенское застолье…

Но вот она возьмет и примет бесповоротное решение — молчать в присутствии этой публики, отделываясь лишь улыбками и однозначными ответами в самых крайних случаях, молчать, чтобы не было ни малейшего повода для зубоскальства у этих пожирателей бесталонных сосисок и колбас!..

Откуда, спрашивается, у старухи такой провинциальный шовинизм, такое предвзятое отношение ко всей «столичности»?

Да, наверное, с молодости еще, когда она работала в детском доме и пыталась воспитывать сперва питерских блокадных деточек, а потом и московских, не блокадных, но лишившихся семьи и крова по милости того самого усатого отморозка, из-за которого юная воспитательница и сама хлебнула лиха.

Конечно, поговорить в открытую об этом с воспитанниками было абсолютно невозможно, но она чувствовала общность судьбы, а они нет, не чувствовали, хотя были порой моложе ее совсем чуть-чуть. Зато явное столичное высокомерие сквозило во всяком жесте, слове, взгляде.

И тогда еще уяснила себе Алевтина Никаноровна навсегда — вся российская мерзость родом из столицы. И в первую очередь начальство там. И оно все затевает. И сквозь пальцы глядит на проделки провинциальных «элит».

9.

В конечном итоге все вышло так, как даже старухе, начисто лишенной оптимизма, не предвкушалось. В назначенный час не приехали за Алевтиной Никаноровной. Она-то вся заранее причепурилась, оделась-причесалась, припудрилась-подкрасилась, на два раза пересчитала купюры в красивом конверте — их там было немало, ведь бабушка всерьез намеревалась утереть нос всему научному миру Москвы уральской широтой натуры. Она была уверена, что, во-первых, Софка остро нуждается в ее презенте, а во-вторых, что столичные скупердяи скорей удавятся, чем столько отстегнут, хотя их-то наверняка не обижают зарплатой, чтобы не смотрелись оборванцами рядом с черножопыми студентами из развивающихся стран.

И через час за Алевтиной Никаноровной не приехали, и через два. Телефон молчал тоже, а когда бабушка снимала трубку — мало ли, вдруг отключили или ветер порвал провода, — он гудел успокаивающе и даже как бы сочувствующе.

Конечно, ничего не стоило набрать номер сватов самой — несмотря на суровость характера гордыней бабушка не отличалась — но мероприятие уже началось и проходило неизвестно где.

Таким образом, вчерашние самые черные фантазии были опять тут как тут: за ней поехали, попали в автокатастрофу и теперь лежат в легендарной больнице имени доктора Склифософского — в «Склифе» по-местному, — хорошо, если за ней отправили тех самых ребят, что встретили в аэропорту, а если Эльку?

Когда минуло три часа, телефон зазвонил, паразит. И это была Элька — живая, невредимая, пьяная. Сперва она рыдала — бабушка успела опять струхнуть — жива ли сама невеста, но тут Эльвира враз успокоилась, и голос ее сделался деловитым.

— Мам, я не виновата, это все — Софка. Она вдруг, представь себе, решила, что мы своим плебейским видом унизим ее в глазах коренных москвичей. Она бы и меня с удовольствием сплавила в гостиницу после того, как я выложилась по полной программе, но — фигу ей. А между тем, мам, женишок-то огребает в месяц, страшно сказать, сто тридцать целковых, — в последнем слове Эльвира сделала ударение на первом слоге, конечно же, не случайно, — его папа с мамой уверены, что осчастливили не только невестку, но и нас с тобой, хотя, в общем-то, надо признать — люди они не до конца испорченные, меня приняли прекрасно да и тебя искренне хотели видеть, потому что явно огорчились, когда наша мегера вдруг заявила, что бабушке нездоровится и она просила обойтись без нее. А Софка, представляешь, какая дрянь, меня даже не предупредила, знала, что я взбунтуюсь, и поставила перед фактом, у меня даже нет слов… В общем, завтра с утра они с Димкой за тобой приедут. Так, во всяком случае, она сказала. И ты будешь представлена ко двору. Но ты, мамочка, поломайся хоть для порядка, чтоб поуговаривали, ведь твой-то конверт Софка ждет как манны небесной, потому что здешние-то не больно «намусорили», она уверена, что бабушка ради единственной внучки последнюю рубаху снимет, а ты не выкладывай подольше, а можешь и вообще сказать: накося выкуси. Хотя, понимаешь, ведь характер у этой ведьмы наш, мы это чудовище породили и воспитали…

Тут Эльвира на мгновение умолкла, чтобы перевести дух, и Алевтина Никаноровна получила возможность впервые за последние дни высказать вслух что-то вроде собственного мнения:

— Это ты брось, доченька. Не приплетай меня. Не вали с больной головы на здоровую, — ты родила и ты воспитала, да бабушка твоя, царствие ей небесное, поспособствовала…

Потом бабушка еще с полчаса прохаживалась по казенным, но весьма уютным коврам, разговаривала сама с собой. Пожалуй, ей было даже весело.

— Ну, Софка, ай да Софка! И это у нее точно — психическое. Не иначе. И что характерно: с одной стороны, своего не упустит, хватка, когда надо, зверская; но с другой стороны, иной раз словно бы изо всех сил старается напакостить себе. Она ведь знает, что я, если меня довести, могу на принцип встать. Вот не дам завтра ни копья, и пусть она хоть… Упрусь, как…

Впрочем, бабушка и сама не очень верила своим словам. Испытывала ли она обиду на внучку? Вряд ли. Скорей, это была досада, что опять провели. И досада-то — так себе…

Нет, Алевтина Никаноровна никогда не скажет ничего подобного тому, что сказала, умирая, ее мать. Поскольку лишь оскорбленная и униженная любовь способна на смертельную обиду. Здесь же никакой любви не ночевало. Ни с той, ни с другой стороны.

И вообще, Алевтина Никаноровна, протрубив долгие годы на воспитательной ниве, никогда ни к одному ребенку не питала самозабвенной привязанности, даже единственную дочь при первой же возможности целиком препоручила матери, а внучку впервые увидела упитанной трехлеткой с уже наметившимся норовом.

Она попыталась с ребенком самую малость посюсюкать — видела же не раз, как это делается, но либо она делала это слишком неумело, либо девчонка учуяла противоестественность такого поведения… Однако, решительно отстранившись, деточка произнесла внятно и громко: «Ди, бака такая!»

Алевтина Никаноровна инстинктивно замахнулась, чтоб подобающе шлепнуть по мягкому месту, она и при исполнении служебных обязанностей нередко прибегала к этому испытанному методическому приему, из-за чего пару раз имела неприятности, и хорошо, что потом ей удалось выйти в заведующие, а то — Алевтина Никаноровна сама признавалась — она рано или поздно кого-нибудь обязательно убила б…

Она замахнулась, но суровый взгляд дочери, а больше взгляд внучки, пронизавший с головы до пят неким, возможно, ведьминым огнем, остановил руку карающую.

Алевтина Никаноровна сама себе потом удивлялась, ибо ни во что сверхъестественное никогда не верила, банальный гипноз и то очень неохотно признавала, притом считала, что он действует лишь на слабые личности, а это к ней отношения не имеет.

Но факт остается фактом: она не шлепнула дерзкого ребенка, хотя даже по самым либеральным оценкам он заслуживал примерной порки. И никогда прежде с Алевтиной Никаноровной подобного не происходило.

Не происходило и потом. Потому что в отсутствие матери Софке все-таки порой влетало от педагогически подкованной бабки. И чаще бы влетало, если бы они вместе жили. И больше иррациональный взгляд на бабушку не действовал.

«Будешь так смотреть — еще получишь», — сулила бабушка, и взгляд становился нормальным — непокорным, ненавидящим. А страха в нем не было никогда. Как у Бильки, который появился в жизни Алевтины Никаноровны существенно позже…

На следующий день Софка, хитрая лиса, позвонила рано-рано, но бабуля уже успела позавтракать.

— Бабушка, ты на меня, наверное, очень обиделась, — затараторила она, не давая Алевтине Никаноровне опомниться и перехватить инициативу, — но ты ради бога меня прости, я хотела как лучше, я ведь знаю, с каким напряжением ты переносишь веселые компании, а там была такая толкучка, чужие люди, накурено, полежать совершенно негде… Словом, я боялась за твое здоровье, но сегодня другое дело, теперь мы дома, и здесь только свои, всем не терпится с тобой познакомиться, я их заинтриговала, рассказала, какая ты у меня с виду суровая, а внутри добрая и щедрая, настоящая уральская бабушка, вынесшая на своих плечах… Ну, и так далее… Ну, что, не очень обижаешься, ба?

— Много чести, — отозвалась Алевтина Никаноровна невозмутимо, однако убедительной невозмутимости у нее, пожалуй, не вышло. Да мне ваша Москва драная…

— Правда, машину, которую нанимали, пришлось отпустить — сколько можно деньгами сорить. Но мы бы с Димой за тобой на метро подъехали… Ты — как? Уверяю тебя, на метро — классно! Но если тебе тяжело, мы можем, конечно, такси возле гостиницы поймать.

— Обойдемся. Я еще пока, слава богу, не парализованная. Приезжайте, что уж с вами делать…

И Алевтина Никаноровна первой положила трубку. Несмотря на суровость тона, ей опять было весело. Хотелось смеяться над собой и над ситуацией, которая нормальному человеку, имеющему нормальную родню, должна, пожалуй, казаться бредовой. И еще старушку занимал один вопрос — все фокусы на сегодняшний день продемонстрированы или что-то еще имеется в рукаве на «бис»?

Через минуту выяснилось, что у внучки в запасе, как минимум, одна реприза. Потому что телефон зазвонил снова.

— Слушаю, — сказала Алевтина Никаноровна, готовая ко всему.

— Это опять я, ба, — донеслось из трубки, — голос при этом был несколько неуверенным, но после первых слов непобедимая уверенность вернулась к нему, — баб, мы тут подумали…

И внучке пришлось выложить свою последнюю инструкцию. А бабушка, чтобы хоть как-то поквитаться с несносной девчонкой, пусть и делать было решительно нечего в осточертевшем апартаменте, еще ровно полчаса просидела одетая перед телевизором, телефон в этот промежуток времени звонил еще раз, как видно, на всякий случай, но она, собрав волю в кулак, трубку не подняла. И наверное, зря. Наверное, внучке удалось бы ее вконец разозлить, так чтоб старуха «встала на принцип». Но и при таком раскладе Софочка свалила бы все на старуху…

И вот наконец историческая встреча произошла. Алевтина Никаноровна увидела своего молодого зятя. Как выяснится несколько позже — первый и последний раз.

Внучка с мужем приехали на назначенную станцию все-таки десятью минутами позже Алевтины Никаноровны, но они так радостно летели к ней навстречу, лавируя в потоке людей, такую мощную и взаимную любовь излучали на всю «Баррикадную», что не только бабушкино лицо преобразилось в этих лучах, но даже и непримиримые металлические лики членов скульптурной группы словно бы слегка помягчели.

Когда молодые приблизились, от бабушкиного наметанного глаза не ускользнуло, что лицо новоиспеченного мужа лучилось любовью вполне искренней, а лицо новоиспеченной жены не вполне. Впрочем, сказать, что оно лучилось стопроцентной фальшью, было бы несправедливо. Скорей, это было желание любви, попытка убедить всех, но в первую очередь себя, что случившееся — именно любовь, только любовь, и ничего кроме нее.

«Интересно, насколько продуктивно прошла первая брачная ночь?» — мелькнул у бабушки в голове обязательный в таких случаях вопрос, который никогда воспитанными людьми напрямую не задается, однако это не значит, что он их не посещает.

Бабушка напрягла зрение и чутье, но ничего определенного различить и понять не смогла. Хотя потом, спустя время, клятвенно уверяла, что сразу заметила в облике зятя некую придавленность, легкую панику в глазах. Заметила, но отнесла это на счет общей непривычности положения и внутреннего состояния.

А к ней подлетели, лихо затормозили, подхватили под руки, новый зять, потешно хлопающий ресницами, был представлен на ходу, Софка тараторила без умолку, всем видом своим и сбивчивой речью доказывая бабушке полноту и подлинность захлестнувшего ее счастья, она то преданно заглядывала в глаза старухи, то столь же преданно и, одновременно, зазывно-нежно — в глаза мужа, ни на мгновенье не отпуская его поразмышлять о своем, то и дело заставляя издавать утвердительные звуки в ответ на ее беспрестанные: «Да, Дима? Правда, Дима? Скажи, Дима!»

А когда сели в какой-то поезд, выяснилось, что едут они вовсе не к родителям Дмитрия, то есть, выходило, что по замыслу неутомимой Софочки это в конце концов неизбежно предстояло, но — позже. После как бы культурной программы, в ходе которой бабушке надлежало получить эстетическое наслаждение от знакомства с достопримечательностями столицы нашей Родины. Это ведь общее место в книгах, кинофильмах и песнях — коренной москвич, как радушный хозяин, демонстрирует туземцу лучший город земли.

Оказалось, что Алевтину Никаноровну везут восхищаться каким-то выставочным комплексом — самой свежей в те дни достопримечательностью столицы. И старуха, в душе на чем свет стоит проклиная судьбу и внучку, а также себя, дуру старую, безропотно покорилась.

Они достигли пункта назначения — это была конечная станция новой, совершенно незнакомой бабушке линии, поднялись на поверхность земли и оказались посреди огромного пустыря, который неопровержимо доказывал — есть окраина даже у Москвы.

Потом пришлось долго лезть на одну из стратегических высоток Смоленско-Московской возвышенности — за такие высотки очень любили проливать солдатскую кровь советские генералы, пустырь был захламлен не слишком — столица как-никак — зато зарос буйной травой, причем не унылым бурьяном, а хорошим разнотравьем с преобладанием представителей семейства бобовых, так что бабушке вдруг вспомнилось ее деревенское прошлое, и она подумала совсем, казалось бы, некстати: «Сколько же покосов пропадает! Конечно, чего им, на них вся страна работает… А людям косить негде…»

А вот наконец и он, комплекс, архитектурную неповторимость которого бабушка, как мы помним, оценить не в силах, но если бы даже она имела соответствующее эстетическое чувство, вряд ли оно нашло применение в данной ситуации.

Ну, побродили по необъятным залам и широким, почти стерильным галереям, чего-то посмотрели, чего-то даже потрогали руками. Вероятно, потом бы подались на какой-нибудь вернисаж.

Но тут Алевтина Никаноровна все же решилась. Пересилила свой провинциальный комплекс, запрещающий в присутствии чужого обнажать разногласия с родным человеком.

И когда они вышли на вольный воздух, а с бугра открывалась и впрямь великолепная панорама московских окраин, которую даже бабушка способна оценить, она, взбодренная увиденным простором, сказала:

— Ну все, ребята, с меня довольно. Устала. Хочу в гостиницу. И не нужно меня провожать, замечательно доберусь сама.

— Бабушка, да ты что?! — вскричала внучка, имитируя глубокое потрясение, — Тебе не понравилась наша Москва? Ты не хочешь познакомиться с Димиными родителями?!

А Димка лишь потупился. Он все прекрасно понял. Господи, подумалось бабушке, кого ж это мы повесили на шею ни в чем не виноватому мальчику?!

— Я уже никого и ничего не хочу. Ни Москвы, ни родителей чьих бы то ни было. Ни вас, милые деточки. Так что поздравляю вас с законным браком, вот вам мой скромный подарок на первоначальное обзаведение, не обижайте друг друга, любите по возможности…

С этими словами Алевтина Никаноровна извлекла из сумочки заветный конверт, сунула его внучке.

— И пошла я на метро. А вы давайте — своей дорогой. Тем более что молодым у нас пока еще — «везде дорога». Успевайте…

Но они не бросили бабушку одну. Они проводили ее, посадили в голубой вагон, а пока шли, внучка всю дорогу нервно и бестолково щебетала, перескакивая с пятое на десятое, заставила бабушку несколько раз повторить, что она ничуть не сердится, хотя бабушке было невыразимо трудно даже языком шевелить…

Вернувшись в гостиницу, Алевтина Никаноровна все-таки набралась мужества, отстояла в бесконечно медленной очереди полтора часа и попала в ресторацию, где заказала не только супчика — только супчика ей вряд ли бы дали, — но еще какой-то замысловатый салат, а также ростбиф, а также минералку и сто пятьдесят граммов коньяку «Наполеон», вызвав явное уважение и сочувствие к себе не только официанта, но и соседей по столику.

Бабушка прекрасно знала, что последствия кутежа будут ужасными, что все ее органы пищеварения будут страшно возмущены таким произволом, но она запретила себе думать о последствиях. Правда, запретить чувствовать себя глубоко несчастной и оскорбленной она не смогла. Все-таки Софочка доконала ее, добила. Уж очень старалась.

Алевтина Никаноровна поела, выпила граммов сто напитка, больше не осилила — расчувствовалась вконец и неожиданно для самой себя вдруг рассказала соседям по столику — двум видным мужчинам и дамочке неопределенного статуса — про внучку, про дочку и про себя, в конце рассказа расплакавшись нетрезвыми, легкими слезами.

И люди выслушали ее сочувственно — видать, история показалась им впрямь нетривиальной.

Затем Алевтина Никаноровна перестала плакать и, хотя ей было непривычно хорошо в компании чужих людей, расплатилась, потому как всегда помнила, что противнее всего назойливый человек, а еще не хотела отвечать на возможные дополнительные вопросы. Расплатилась, не забыв отказаться от сдачи, поблагодарила всех за внимание и понимание, откланялась с достоинством. И приятный мужчина лет сорока пяти, чем-то неуловимо похожий на спецкоменданта из далекой, даже как бы неправдоподобной юности, проводил ее до лифта…

Ночь, как Алевтина Никаноровна и предполагала, выдалась ужасной. Сперва она моментально уснула, наверное, под наркозом «Наполеона», но скоро разом заболели все кишки. И хотя многократно выручавший фармкомплект был под рукой, слаб он оказался и против альдегидов безусловно паршивого императора, и против хорошего, но трудно перевариваемого ростбифа. Да и причудливый салат аукнулся бабушке в полной мере.

Только под утро стало более-менее сносно, и бабушка наконец умиротворилась. Но прежде, чем погрузиться в спасительный сон, вспомнила совершенно не к месту первого мужа, брошенного ею ради второго, когда уж было всем троим под пятьдесят, скончавшегося два года назад на руках чужой женщины.

Слов нет, директор Преображенский и красивей был, и денежней, и породистей, благодаря чему его неизменно любили женщины и начальство, иначе б за какие таланты его поставили директором.

И тут вдруг Алевтина Никаноровна со всей отчетливостью поняла, что единственным по-настоящему родным человеком, не считая, разумеется, мамы, был для нее тот, первый муж и первый мужчина. Хотя и недотепа, и хлюпик, и ростиком так себе…

Ее счастье, что она никогда не казнилась по поводу однажды содеянного, легкое ностальгическое сожаление другой раз посещало ее, но не более того…

А утром примчалась Эльвира. И с порога — в слезы.

— Мамочка, я не виновата, это все — она! Я там чуть со стыда не сгорела — ведь не знаешь, что сказать, как ступить. У нее, ей-богу, явный сдвиг, хотя сваты наши — сами-то москвичи в первом поколении — но все, что они скажут и сделают — мило и аристократично, а все, что я — глупо, грубо, провинциально! И главное, они-то все прекрасно понимают, им неловко, они уже пытаются осторожненько эту свою невестку урезонить, а она в ответ глазищами коровьими хлопает, непосредственность изображает, но через минуту опять украдкой шипит: «Ма-ма, ну, ма-ма-а!»

— Да ладно, — бабушка еще не вполне оправилась от вечернего загула, а потому все прочее было далеким, несущественным, благополучно пережитым, — плевала я на нее, да и на них. Хоть какие они распрекрасные — мне с ними не жить. И вообще, я, можно сказать, безмерно счастлива — если наше сокровище здесь приживется, может, протяну несколько лишних годиков. Сон нехороший про Преображенского позапрошлой ночью снился, будто вся морда у него коростами покрылась… Знала, что ничего путного не будет, но все надеялась лично удостовериться — где он, предел-то. Удостоверилась и теперь на носу зарублю: никакого предела нет у Софкиного сволочизма. Сомневаюсь только, что приживется она в чужом дому. Нет, что ни говори, а наследственность — это наследственность…

— Ну, опять, — Эльвира уже давно уняла слезы и успокоилась, только бесконечная усталость была во всем облике отчетливо видна.

— Да я про нашу наследственность. Но к ней еще еврейского прибавилось, вот и вышла адская смесь, а что до твоего бывшего мужа, то я, если хочешь знать, давно убедилась: самый лучший русский — это еврей да немец. Ну, может, татарин еще. И еще я давным-давно сообразила, только случая не было сказать: твой мужик тебя не за «пятую графу» бросил, а за предательство! В душу ты ему плюнула, мила дочь!

— Мама, как ты можешь — такое?!

— А что — не правда? Истинная правда! И хватит уж, ведь мы обе — старухи, хотя признать тебе это, конечно, тошно. Но ничего, привыкнешь, я давно привыкла и замечательно себя чувствую. А что до Софки, так я, чтоб ты знала, только на еврейские гены и уповаю. Евреи умеют выживать и приспосабливаться, потому что тысячи лет этим в основном и занимаются, а мы вот-вот выродимся. И Софка, может быть, уживется со свекровью, умерит гордыню, зачем ей бесконечная война против всех и везде…

А Эльвира между тем уже опять беззвучно плакала, не находя даже сил на то, чтобы дальше спорить с матерью. Слезы были близко, а силы для спора не подтянулись из резерва. Но мать с дочерью еще поговорят на больную тему не раз, еще наспорятся яро и непримиримо, хотя насчет истинной причины давнего развода Алевтина Никаноровна нимало не ошиблась — это парень один подгадил, из-за которого Элька еще в школе с ума сходила, после пути их разошлись, а встреча вышла случайной, однако безумной. Но Эльвира имела одно счастливое свойство характера — она умела так ловко обманывать себя, что потом даже во внутренние монологи не допускалось преданное забвению, будто списанный и уничтоженный по акту документ.

— Да ладно, кончай реветь, — сказала Алевтина Никаноровна примирительно, — сколько можно, все у нас не как у людей, надо радоваться, а мы ссоримся да ревем. Ты ж и меня пойми, меня вовсе, как какую-то прокаженную, даже издали продемонстрировать не пожелали. Она небось думает, ну как же, у такой изысканной мамзели и такая мужеподобная, грубая, неотесанная бабка! Ох, эта молодежь, все мнит себя умней да красивше нас, а того не возьмет в толк, что дурак рождает дурака, урод — урода. Кандидаты наук, а простой закон природы не понимают…

Но если я тебе обидное сказала, так прости и учти, что я ведь и себя в образцы добродетели не зачисляю, чего уж, тоже отцу твоему Николе рога наставляла, прости господи, и не раз, если на то пошло…

И Эльвира плакать перестала, оценив материно откровение по достоинству. Мать, кажется, впервые высказалась в таком духе, и оно, конечно, слегка царапнуло по сердцу запоздалой обидой за покойного отца, но именно слегка и молниеносно.

Разумеется, дочь в общих чертах еще в детстве догадалась про озорства матери, потому что тоже была ребенком не по годам развитым да проницательным, кроме того, многое происходило тогда, когда она уж большенькая была, и происходило довольно шумно со сценами и даже небольшими драками, после которых отец не однажды ходил в сарайку вешаться понарошку, а теща Матрена его не понарошку спасала…

Но Эльвира про это разговор никогда не заводила не столько по причине деликатности, сколько из-за банального равнодушия. Наплевать ей было на родительские взаимоотношения даже в детстве, ибо на количестве сладостей, гостинцев и взлетов ремня это никак не отражалось…

Эльвира плакать перестала, высморкалась, утерлась да и стала доставать из объемистой сумки свадебные объедки, сиречь «гостинцы» — куски богатого торта, очень дорогую колбасу, а также нечто совершенно чуждое такому комплекту, однако по-своему трогательное — пирог с капустой.

— Колбасу-то мы, может, до дому довезем, это ведь, кажется, твоя колбаса, которая даже в Москве — дефицит, — стала вслух размышлять бабушка, — а остальное? И охота тебе было переть, лично я ни крошки сегодня в рот не возьму, вчера в кабаке весь вечер пировала, теперь кишки неделю будут болеть, дорвалась, старая дура, за свои же деньги…

— Да ты что, мама, это ж московские торты, у нас такие не делают!

— И эта туда же, заразилась, видать… Да плевала я на все столичные штучки, не пробовала и не буду — из принципа!

— Но пирог-то, мама! Его сватья сама пекла. Сама и мне в сумку затолкала, бабушке, говорит, бабушки, говорит, любят домашнюю стряпню!

— Ишь ты! Неужели знает слово «стряпня»? — Алевтина Никаноровна отщипнула крошечный кусочек теста, кинула в рот. — Ладно, коли не врешь, пирога поем. Несколько позже. А пока — в холодильник… И дай бог здоровья твоей сватье. И моей… И за что только мы им подкинули наказание…

Эльвира с аппетитом поела принесенных самой же объедков, попила чайку — видать, ей, бедняжке, тоже в последние дни не до регулярного питания было.

— Домой, мам, увы, только завтра утром. Может, нам пока по Москве?..

— Мне хватило. А ты прошвырнись. Твое дело молодое. Вдруг тоже москвича подцепишь. Только из очереди к мавзолею не бери. От тех толку не будет. Впрочем, там и не москвичи.

— Прошвырнусь. Может — и впрямь. А из очереди в ГУМе брать?

— Вообще из очередей не бери. Лучше уж негра посреди улицы поймай, тот хоть может наследным принцем оказаться…

— Хорошо, что предупредила, — откликнулась уже почти из-за двери дочь — и только ее видели.

Дочь ушла, но почти тотчас появилась «горнишная», уже как бы добрая знакомая Алевтины Никаноровны, и они непринужденно проболтали часа два. Девушка вернулась после выходных дней, и ей были интересны бабулины новости, она слушала, боясь пропустить даже слово.

Когда бабушка закончила свой рассказ, который в ее исполнении звучал уже скорее комично, а ничуть не трагично, горничная прокомментировала его кратко и безапелляционно:

— Вот стерва так стерва!

И не понять было — либо возмущения больше в этой оценке, либо восхищения. Может — поровну.

Эльвира погуляла по Москве недолго — денег-то было уже в обрез, а еще за двухместный номер расплачиваться, черт бы подрал того, кто его заказал. Вечером они еще раз покушали свадебных «гостинцев» — здоровье и аппетит вернулись к бабушке раньше, чем она предполагала, — собственно, они съели все, что не подлежало длительному хранению, благо «горнишная» тоже хорошо помогла — умяла два здоровенных кремовых куска, ничуть не переживая за сохранность пропорций.

Они употребили все и были этим чрезвычайно довольны — так проявляло себя происхождение — питаясь в общепите, они могли что-то не доесть, но дома не должно было пропадать ни крошки.

Вечером же расплатились за проживание, переночевали, а утром чуть свет — в Домодедово, на электричке. Пришла пора возвращать двухчасовой долг, который образовался при перелете из Свердловска в Москву.

Из Кольцово поехали на автобусе, слава богу, в Свердловске не такие концы, как в столице, сошли с автобуса — пересели на трамваи, каждая — на свой. Дочь поехала отлеживаться в своей однокомнатной хрущевке, мать — в своей трехкомнатной, трепеща от мысли про своего директора — не сердится ли, все ли у него в порядке на работе и в быту — Преображенский, как настоящий «красный директор», был на своем боевом посту до конца, и только жестокая болезнь вырвала его из рядов. Но в этом и счастье — не довелось номенклатурному мужчине познать ужасов российского капитализма.

10.

А дома Алевтина Никаноровна вместо директора обнаружила записку, в которой муж уведомлял, что находится на излечении в сороковой больнице, куда его увезла прямо из рабочего кабинета «скорая помощь».

Разумеется, не переодеваясь даже, но позвонив дочери и пригласив ее с собой, встревоженная Алевтина Никаноровна кинулась на поиски своего последнего сокровища такого рода.

Директор пребывал в бодром, как всегда, расположении духа, видать, ему только что наставили уколов да промыли трубку, навсегда соединившую мочевую систему со специальной бутылочкой. Жить ему оставалось пару месяцев, но в реальность своей смерти он, кажется, не поверил до самого конца, во всяком случае, многие его высказывания указывали на то.

Алевтина же Никаноровна и Эльвира, еще не успевшие поговорить с лечащим врачом и, следовательно, также находившиеся пока в неведении, красочно рассказали ему смешную историю про шизанутую внучку и приключения бабушки в столице, после чего история приобрела законченную форму — хоть в печать отдавай.

Но Преображенский, слушая женщин, все больше мрачнел, оскорбление жены воспринимая как личное оскорбление, что, как ни зубоскаль, выдавало в нем мужчину редкой по нынешним временам достоверности. А вот что касается юмора, то его мужчина, увы, ни в малейшей степени не воспринимал. И поэтому его резолюция получилась следующей: «Ну, все. Пока я жив-здоров, чтоб ни ты к ней, ни она — к тебе».

Сам он, следуя своим непоколебимым принципам, давным-давно расплевался с троими детьми, рожденными предыдущими женами, а следовательно, ошибочными, но дети ему все же периодически названивали — не потому, что скучали, конечно, а потому, что директор, несмотря на огромные алименты, выплаченные им в процессе жизни, все-таки был по тем временам довольно зажиточным мужчиной.

Сам Преображенский неизменно демонстрировал несгибаемую волю, к телефону не подходил, и приходилось за него отдуваться Алевтине Никаноровне, которая суровостью все же существенно уступала мужу, тем более в отношениях с его детьми.

С ней же — последней папиной женой — дети были исключительно приветливы, даже милы, что доказывало их наследственную особенность, а больше ничего не доказывало, дети знали — папа не вечен, и очень рассчитывали, что после его неминуемой смерти им что-нибудь может перепасть, если правильно строить отношения с будущей вдовой.

Забегая вперед, скажем, что после смерти отца им изменит выдержка, и они незамедлительно, притом в категорической форме, станут требовать долю. И Алевтина Никаноровна, более всего не терпящая бесцеремонности со стороны совершенно чужих людей, ответит категорическим отказом, хотя прежде, думая про них, предполагала проявить свою обычную широту.

Таким образом, детишкам директора не достанет терпения совсем чуть-чуть, однако данное «чуть-чуть» и решит все дело.

Обездоленные сироты — к тому времени, разумеется, вполне взрослые люди — даже попытаются судиться с «циничной и коварной старой ведьмой», да ни черта им не выгорит, несмотря на юридические дипломы да должности в соответствующих органах. Вот же были времена…

Конечно, рано или поздно Алевтине Никаноровне пришлось бы тайком нарушить строгий запрет мужа, но нарушать ничего не пришлось. Бравый директор со злокачественной болезнью боролся недолго и вскоре отошел в мир иной.

Алевтина Никаноровна похоронила его по высшему разряду того времени — высокое мраморное надгробье с большим портретом и двумя датами, правда, без банальных приписок-памяток живым, а также литая чугунная оградка, а также, само собой, скамейка и столик — место для преданной подруги «красного директора».

Какое-то время шла своеобразная война между ней и обиженными сиротами, своеобразное состязание — кто пуще скорбит. Если Алевтина Никаноровна навещала могилку после них — она тщательно изничтожала следы их пребывания, выкидывала цветы, пусть даже свежие совсем, а взамен ставила свои. Если же дети появлялись чуть позже — ведь дни посещения были для всех общими — аналогичную пакость проделывали они.

Впрочем, довольно скоро им эта глупая война, кажется, надоела. Поскольку ничего, кроме морального удовлетворения, дать не могла. Окончательной победы в обозримом будущем не сулила, а вдобавок требовала известных материальных затрат, что совсем уж глупо в отсутствии даже символического наследства.

Алевтина Никаноровна восприняла победу как нечто само собой разумеющееся, она ни минуты не сомневалась в конечном итоге, ведь если она заполучила этого мужчину живым и полным административного ресурса, то мертвого тем более ни с кем делить не станет, жаль только, что поздновато встретили они друг друга и не смогли завести ребеночка, ведь славно было бы иметь теперь в квартире паренька Софкиного возраста, который благодаря маминым генам уже закончил бы какой-нибудь институт, а благодаря папиным — сумел пробиться куда угодно. Конечно, он уже был бы женат, ребеночек уже имелся хоть один, и быть бы Алевтине Никаноровне горячо любящей бабушкой, как мама-покойница, а то ведь не пришлось — внучка есть, а нянчить ее не довелось из-за работы, но больше из-за поздней любви, захватившей тогда, как пятнадцатилетнюю, свету белого не видела и плевать было на всех — на маму-старушку, на дочь неприкаянную, на детеныша ее вечно болящего и неизвестно какого роду-племени…

Все же Алевтина Никаноровна да и дочь ее Эльвира, желая того или нет, были типичными русскими женщинами даже и в том смысле, что, яростно открещиваясь от национальных предрассудков, где-то в глубине души их явно имели, а следовательно, при определенном развороте обстоятельств эти предрассудки вполне могли развиться.

Неспроста же, когда Эльвира вышла замуж, мать, рассказывая об этом кому-либо, непременно сообщала про национальность зятя. Ей, как, впрочем, и собеседникам, виделось в этом нечто как минимум пикантное. И сама Эльвира всю жизнь данным обстоятельством гордилась, фамилию сменила на исходную только тогда, когда ударилась в православие. Гордилась, даже будучи давно и бесповоротно отвергнутой…

Да, а что вы думаете, порой национализм может проявляться и столь причудливым образом.

И помимо того, во всяких разговорах женщины, касаясь кого-либо из третьих лиц, обязательно упоминали национальность этих лиц, ежели она отличалась от русской. И звучало это, в общем, довольно даже мило: «татарочка», «цыганенок», «хохлушка», «мур-мур»…

Когда Софочка записалась в «Кузнецовы», в ее речах вдруг стали мелькать отчетливо антисемитские сентенции. Хоть и не самые оголтелые. Возможно, ей казалось, что фамилия к этому обязывает?

А пожалуй, потому, что после, когда наименование, обусловленное, как показало время, ошибочным замужеством, отпало, отпал и явно искусственный шовинизм, даже ни малейшего следа от него не осталось. Впрочем, мы тут опять несколько забежали вперед…

Утомленные вояжем в столицу, а позже — похоронами Преображенского, женщины стали жить дальше, каждая своей жизнью, изредка встречаясь, но чаще перезваниваясь, не испытывая потребности видеться.

А от Софьи стали приходить полные восторгов письма, также она часто звонила, разумеется, только матери. Все у ней в жизни складывалось замечательно, защита диссертации состоялась и прошла, само собой, блестяще, новые родственники в ней души не чают, она от них тоже без ума, кроме того, у Димочки наметились перспективы с отдельной жилплощадью, это, помимо прочего, значит, что Димочка вовсе не такой размазня, как может показаться на первый взгляд.

В письмах и телефонограммах Софочка никогда не забывала передавать приветы дорогой бабушке от себя и всех домочадцев, из чего бабушка могла заключить, что ее щедрый подарок оценен по достоинству, а также имеется расчет на перспективу.

Однако ничего такого, что можно было бы назвать раскаянием за свинское поведение в отношении той же бабушки, в передаваемых приветах не содержалось. Может быть, таков закон жанра?..

Алевтина Никаноровна лишь неопределенно хмыкала в ответ на ретранслируемые дочерью приветы, а дочь отписывала своей дочке: «Бабушка так рада за тебя, так рада, она тоже передает всем привет, особенно Димочке, который ей с первого взгляда понравился, ждет не дождется вас в гости и каждый вечер плачет, потому что скучает и мечтает понянчить правнука или правнучку…»

А через год Софочка вдруг свалилась как снег на голову. Насовсем!

Только-только матери с бабушкой стало мерещиться — все, перебесилась девка и не сможет их больше ничем потрясти. Они уж и плевали трижды через левое плечо, и по «дереву» стучали, когда такая надежда нечаянно прокрадывалась в разговор. Эльвира даже крестилась — она как раз тогда начинала это дело тайком от своей партии осваивать — не помогло.

И ведь не писала ничего такого Софочка, по телефону не обмолвилась ни словечком, правда, когда мать пыталась очень-очень деликатно вызнать об интимных делах деточки, то неизменно натыкалась на тщательно выверенное непонимание. А спросить напрямик — язык не поворачивался и перо, потому что в Софочке невероятным образом сочетались повадки расчетливой хищницы с ужимками манерной курсистки, и это не было имитацией, иначе разве б случилось то, что случилось.

В общем, вернулась Софочка уже с прежней фамилией и без столичной прописки. Но потрясло суровых женщин не это. И даже не сам развод. Их потрясло — да это ж кого угодно потрясет, — что после года супружеской жизни осталась девушка девушкой. Ну, натурально — девственницей!

Мать-то, может, хоть подозревала неладное по письмам и телефонным недомолвкам, а бабка-то вовсе — ни сном, ни духом.

— Но — почему! — утратив самообладание, возопила в крайнем возбуждении Эльвира.

— Он не смог найти дорогу, — ответила дочь с максимальной для нее прямотой.

— А ты сама — не могла?!

— Чего?

— Указать эту чертову, прости Господи, дорогу!

— Как?!

— Да рукой же, горе мое!.

— Ты что, мама? Как у тебя язык поворачивается говорить такое?

— Тьфу!..

Потом была немая сцена, оживляемая обоюдными всхлипываниями. Потом мать, слегка успокоившись, с болью в голосе молвила полувопросительно-полуутвердительно:

— Стало быть, из-за этого ты с ним развелась.

— В основном.

— Ну и ладно. Наплевать. Молодость твоя еще не прошла. Это я во всем виновата. Я не подготовила тебя к этому аспекту жизни. Я думала, что оно — само собой… Ведь пять лет в общаге… Господи, деточка моя единственная, ты же такая умная, такая способная, пойми, что с любимым человеком ничего не стыдно!

— Ты-то откуда знаешь? Да любила ли ты кого-нибудь? А — тебя? Что ты знаешь о любви, мама?!

— Софочка, как ты можешь говорить такое?! И — кому?! Матери, которая в тебе души не чает, которая всю свою жизнь только ради тебя…

— Да в себе вы обе «души не чаете»! А я — «яблочко от яблоньки» — чего ты хочешь!

И Эльвира безутешно разрыдалась, и Софочка безутешно разрыдалась, а потом они еще сто раз подобным образом ссорились да рыдали. Но если б в разговоре участвовала Алевтина Никаноровна, она б слезинки не проронила. И когда ей все это было передано, она посочувствовала не Софке, а тому почти незнакомому мэнээсу.

— Бедный мальчик, — сказала Алевтина Никаноровна, — как же ему дальше жить, он ведь может теперь что угодно выкинуть: удавиться, запить, научный секрет разведслужбам продать. Ведь что он — после этого?.. Софке-то проще. Она девка. А мужику — после такого фиаско?!

— Он импотент, мама, о чем ты говоришь? Как он вообще смел жениться, урод! — взвыла Элеонора, которой невыносимо было слышать, как бабушка расходует жалость в неправильном направлении.

— Импотент — тоже человек. И он не виноват, что такой. И как бы он мог это знать, не испробовав… — сказала бабушка задумчиво.

— Давай хоть мы не будем ссориться, мама… — вздохнула Эльвира примирительно, — я тоже ей говорила, но это ж такая утонченная натура…

— Это точно. Я почувствовала ее утонченность, когда трое суток в Москве…

— Сколько можно ворошить…

11.

К этому моменту Алевтина Никаноровна уже несколько месяцев томилась одна в трехкомнатной, и только дожиха Радка скрашивала одиночество. Директор Преображенский, ничего не зная о переменах, подступивших вплотную к его стране и его заводу, безмятежно полеживал под массивной мраморной плитой на Сибирском кладбище неподалеку от тещи.

Преображенский обосновался в престижном ряду, тогда как безропотная и безответная бабушка Мотря истлевала среди никому уже не нужных мощей безродных стариков и старушек, а также неосилившего жизнь молодняка.

Поначалу это казалось Алевтине Никаноровне неудобным — две могилки в противоположных концах погоста — но потом она решила, что — наоборот. Ведь если бы близкие ей, но бесконечно чуждые друг другу люди лежали рядом, мамина скромная могилка смотрелась бы немым укором.

Постепенно Алевтина Никаноровна даже в разные дни стала сюда приезжать. В соответствии с индивидуальными датами. Времени свободного хватало, автобус возил бесплатно. И настраивалась она по-разному: с мамой беседовала как провинившаяся, но в целом примерная девочка, с мужем — как преданная жена.

Беседовала мысленно, тогда как Эльвира, время от времени составлявшая ей компанию, делала это вслух да потом еще взяла моду креститься напоказ, так что матери случалось испытывать неловкость за нее перед чужими людьми.

А однажды дети покойного «Заслуженного строителя СССР», уже почти забытые Алевтиной Никаноровной, все-таки придумали, как одержать им над ненавистной старухой сокрушительную и бесповоротную победу. Случай им представился «счастливый». Словом, когда умерла мать старших троих детей — а все жены Преображенского были Преображенскими — ее подхоронили к директору!..

Пожалуй, такой оплеухи Алевтина Никаноровна даже от внучки не получала. И другого кого-нибудь столь изощренная месть сразила бы наповал. Но наша старушка приняла ее с редким самообладанием. Нет, было ей, разумеется, в первый момент очень кисло, когда она увидела такое страшное надругательство над родным захоронением. Уж очень неожиданно вышло.

Она сразу кинулась прочь с кладбища. Но уже в автобусе уязвленная в самое сердце женщина взяла себя в руки и улыбнулась собственным мыслям: «Господи, сколько еще раз эта жизнь будет делать вот так — мордой о стол?!»

И опять вспомнился первый муж — недотепа и романтик. Вспомнилось, казалось бы, совсем некстати, что первый муж даже трусы свои стал безропотно стирать сам, когда она, в молодости еще, выразила лишь легкое неудовольствие. Впрочем, не деликатничая, конечно.

Конечно, если бы он парировал, дескать, не нравится — не разглядывай и вообще не выворачивай наизнанку, а просто кидай не глядя в машину, всего-то и делов — она бы не стала настаивать.

Но муж и полусловом не возразил, покраснел, как маленький, не обиделся, а наоборот, страшно смутился. И последние лет двадцать украдкой жулькал под краном свое исподнее сразу после помывки…

Алевтина Никаноровна однажды не утерпела, сказала, как ни в чем не бывало: «Да брось, Никола, это дело, дай-ка сюда…» А он вдруг непривычно заартачился: «Нет уж, Алинька, нет уж!» И она сама стушевалась вдруг, что было вовсе уж странно…

А между тем, когда ей случалось работать по две смены, да еще маленькая настырная Элька тянула силы, муж несколько раз, бывало, стирал по собственной охоте. И перерабатывал все подряд, хотя в те времена еще никто не слыхивал про тампоны «Тампакс» и прокладки «Кэфри». Вот уж чудак так чудак…

Эти воспоминания, пожалуй, более всего помогли Алевтине Никаноровне в трудную минуту. Спасти — не спасли, но выручили, заставили взглянуть на проблему с противоположной стороны, поговорить с собой начистоту: «Что, Алевтина, больно? А ведь поделом тебе. Ты когда-то увела чужого мужика, теперь увели у тебя — мужайся. Да имей в виду — мертвого увели, считай, совершенно бесполезный предмет украли, так что, если всерьез подойти — освободили от лишних забот-хлопот…»

А еще, когда уж к дому подъезжала, сверкнула в голове дикая мысль: «Может, наказать Эльке, чтоб, когда сдохну, закопала меня в Арамили рядом с Николой? И пусть тогда Преображенский со злости в гробу перевернется, все-таки был он деспот, невежда и хам, да мне, дуре, хотелось самца боевого, а не тихого, пускай и честного исполнителя супружеского долга…»

Алевтина Никаноровна даже рассмеялась из-за своей вздорной идеи, которая была абсолютно неисполнима, потому что в Арамили еще многие помнят Алевтину Никаноровну, знают их с Николой историю, потому что фамилия другая, а больше уже никакой не будет, потому что, самое главное, есть Любовь Ивановна, которая была с Николой до его последнего вздоха, за что ей от Алевтины Никаноровны — низкий поклон…

Таким образом, воспоминания и размышления привели к тому, что, когда Алевтина Никаноровна вернулась домой, от сильной душевной деформации, как обычно, осталась лишь горькая ирония по поводу причудливости судьбы…

А между тем, если бы она высказала дочери такое посмертное желание, Эльвира, несмотря на все нарастающую религиозность, исполнила бы в точности и с охотой. Хотя и не без удивления. Ей это было бы бальзамом на сердце, потому что директора она на дух не переносила. А тот-то кобель этого не понимал, масляными глазками пялился, задницу поглаживал будто бы невзначай, ворковал: «Эличка, Эличка!..», деньги давал, подарки дарил — она брала, но презрения не скрывала, а его было так много, что и матери доставалось сполна, будто сама Элька не мечтала всю жизнь о большом, надежном, настоящем и красивом начальнике…

12.

Едва Софка выпала из Москвы, как снег на голову, стали бабушку обрабатывать с особым напором вдвоем, дескать, надо немедленно съезжаться, нечего трем женщинам биться поодиночке.

Конечно, Эльке с Софкой в одной комнате было совершенно невыносимо, но бабушка-то в трехкомнатной ощущала себя неплохо, от скуки и одиночества она не помирала, здорово выручал телевизор, в котором с каждым днем становилось все больше программ; а если что, всегда можно было посидеть с соседками в уютном тенистом дворике, прошвырнуться по Центральному рынку, гордо и независимо пройтись по большому городу в сопровождении огромной собаки…

Тогда, кстати, бабушка начала приобщаться к вольной торговле, она, может, и гораздо раньше познала вкус мелкого негоциантства — садовые излишки всегда было некуда девать, да покойный муж был лютым врагом свободного, а заодно и несвободного рынка.

Начала Алевтина Никаноровна с широкой распродажи вещей покинувшего ее Преображенского. Конечно, ношеные рубахи, белье, полуботинки, побывавшие в употреблении, Алевтина Никаноровна раздала просто так самым бедным из советской бедноты. Но ценные вещи — полушубки, штиблеты, костюмы, пальто — она решила реализовать за сколько-нибудь.

В те времена «блошиный рынок» в городе был единственный на Вторчермете — потом его вовсе на станцию Шувакиш перенесли, но ездить и туда, и туда — совершенно не с руки. Так что торговки вроде Алевтины Никаноровны пристраивались где попало. Их прогоняли милиционеры да дружинники, гонимые безропотно покидали свой насест, а через минуту их можно было видеть снова в другом или этом же самом месте.

Первый костюм Алевтина Никаноровна понесла, совершив над собой значительное усилие. И потребовалось немалое мужество, чтобы выстоять под презрительными, как ей казалось, взглядами первые полчаса. И если бы в первые полчаса у нее не купили, то так бы, возможно, и пропало несметное директорское достояние. И — понеслось! Оказалось, что торговля — дело очень живое, веселое и даже, в некотором смысле, творческое. Особенно когда торгуешь своим и волен устанавливать какую угодно цену, а то и задарма под настроение отдавать, горделиво поглядывая вокруг — мол, знай наших!

Быстро среди вольных торговок подружки у бабушки завелись, все это были исключительно приличные женщины, торговля шла безо всякого разделения на промышленный и продовольственный секторы, в ней эпизодически даже один настоящий писатель участвовал — да точно настоящий, потому что всегда при нем был красный членский билет общества писателей, он его брал с собой, чтобы милиционерам показывать — действовало в ту пору безотказно, — а торговал писатель картошкой со своего огорода; а также грибами, которые здорово умел искать; а также рыбой, которую он ловил исключительно любительским способом в свободное от основной деятельности время, и времени этого, судя по всему, было навалом.

Увы, бабушке никогда не попадали в руки книги этого человека, а то бы она их непременно прочла. Но когда она, набравшись храбрости, напрямую спросила художника слова, где бы его почитать, он ничего определенного не ответил, только пошутил невесело, что вообще-то среди советских писателей не один такой, и знают его в основном лишь подобные ему безвестные бедолаги…

Когда директорский гардероб иссяк, а на «даче» еще ничего не успело вырасти, бабушкина жизнь опустела, как в день смерти мужа. Какое-то время она по инерции еще посещала торжище — жалко было разом рвать сердечные отношения, однако все равно пришлось — ежедневное торчание неторгующего среди торгующих, как ни крути, неуместный нонсенс. Таким же глупым и жалким смотрится в компании азартных игроков тот, кто уже давно проигрался до «без штанов», а теперь изображает бескорыстного болельщика. Но с той поры Алевтина Никаноровна, не задумываясь, тащит на продажу любую, ставшую ненужной, вещь и вообще всякий избыточный продукт, добытый в поте лица.

И как раз тогда, ранней весной, померла дожиха Радка, еще усугубив бабушкину меланхолию и авитаминоз. А Эльвира в аккурат очередной вариант подыскала — две их хрущевки — на одну трехкомнатную с высокими потолками и просторными подсобными помещениями.

Дочка с внучкой наперебой талдычили о том, какой неусыпной заботой и какой бескорыстной любовью окружат они бабушку, в какой радости-комфорте она будет помирать. Алевтина Никаноровна, разумеется, прекрасно знала цену их посулов, но она сдалась, поверив лишь в одно обещание: хлопотами, связанными с переездом, ее не обременят.

Бабушка не стала даже никаких условий выдвигать — ничуть не сомневалась, что любое условие будет принято, а потом с легкостью нарушено, как только возникнет желание его нарушить, рассчитывала лишь на себя — в случае чего, у нее пока еще достаточно сил и ума, чтобы не позволить вытирать о себя ноги.

Но вообще-то одно-единственное условие бабушке хотелось поставить. Насчет мужиков. И если бы не было Софки, она его поставила бы, не колеблясь. Тем более что у дочери уже начинался, так сказать, «переходный возраст», чему она яростно сопротивлялась, с чем ни за что не хотела мириться, но разве природа спрашивает этих, не желающих глядеть правде в глаза, чудаков.

Так что Эльвира уже постоянно копала в лесу возле «дачи» корень травы, именуемой «кровохлебкой», порой трагически заламывая руки, объявляла матери — Софки, видимо, стеснялась — что завтра же пойдет и ляжет на стол хирурга, пусть ей разом вырежут все, «что в ней осталось бабского», сколько же можно мучиться, и ради чего, ради кого… Однако было абсолютно ясно, что это самое «бабское» дочери дороже самой жизни, что она очень хотела бы и впредь пользоваться органами специального назначения…

Но время лечит, и Эльвира никуда не денется, рано или поздно смирится с объективностью судьбы, а поэтому условие относительно «мужиков» ей было бы выполнить сравнительно легко.

А внучку — жалко… Впрочем, даже и не жалко — ведь она-то никого никогда не жалела и не пожалеет, но просто — поставить ей такое условие по-житейски несправедливо да и глупо…

Таким образом, соглашаясь на обмен квартир и не желая видеть на своей территории особей противоположного пола, бабушка заранее готовила себя к тому, что эти особи все равно будут, по крайней мере — эпизодически. И они в самые неподходящие моменты станут занимать туалет, а также ванную, с ними просто так не разминешься в прихожей, и придется что-то изображать лицом да голосом, но главное — не погуляешь по квартире непринужденно, как привыкла она после кончины мужа, в старомодной комбинации с оборванной бретелькой, а то и просто в бюстгальтере и панталонах с выцветшим, даже маленько дыроватым середышем…

А куда денешься — не в богадельню же, да и в богадельне-то, поди, еще больше неудобств…

И вот так в подробностях размышляя о предстоящем бытие, Алевтина Никаноровна еще не знала, что через некоторое время, когда Эльвира в очередной раз посетит медицинское учреждение, гинеколог не найдет у нее никаких опасных патологий, подлечит несчастную плоть, а заодно и душу. И то «бабское», что дочь уже готовилась потерять, останется при ней, будет еще какое-то время служить достаточно исправно, правда, почему-то доставляя с каждым разом все меньше радости.

Справедливости ради нужно сказать, что дочь и внучка не станут слишком злоупотреблять бабушкиным терпением, не столько уважая ее развившуюся под конец жизни «мужефобию», сколько из-за собственных предрассудков и комплексов.

Стали жить втроем. Не считая появившегося почти сразу Бильки. Софочка устроилась работать в некую авиафирму с одним самолетом, стала получать в ней хорошую зарплату, но, видимо, не слишком была там обременена, потому что еще приспособилась преподавать в УПИ на специальном факультете, где получали второй диплом приспособившиеся к политическим и экономическим новшествам «красные директора», а также первый настоящий диплом — респектабельные гангстеры, озабоченные необходимостью положить начало будущим знатным российским родам…

13.

Да-да, уже начинался капитализм, уже Свердловск именовался Екатеринбургом, уже Алевтина Никаноровна и Эльвира Николаевна по несколько месяцев не платили партийные взносы и не посещали собраний, бабушке-то, конечно, все до лампочки, она на пенсии, а Эльвира тогда еще вовсю советским магазином заправляла, правда, магазин стремительно уходил из ее рук, а у нее, как оказалось, не было врожденной цепкости его удерживать, а парторганизация райпищеторга не только не вмешивалась, но уже и не подавала признаков жизни.

И все же гром еще не грянул, Эльвира казалась сама себе пусть и потрепанной, но акулой, дочка преподавала не ублюдочную политэкономию социализма, даже не экономику гражданской авиации, а менеджмент и маркетинг.

Таким образом, в самые переломные годы Эльвира и Софочка успели ознакомиться с Парижем, отдохнуть пару раз на «Золотых Песках» Болгарии, Эльвира, помимо прочего, в предчувствии явственно подступающей нищеты, вдруг увлеклась «дачей», то есть взяла значительную часть садовых забот на себя, заявив, что, побывав в «столице мира», уже готова ко всему, в частности, готова «жить с земли», хотя пока понятия не имеет, как это делается, но кулацкие гены сами подскажут и научат, если что.

И капризная Софочка со временем обнаружит в земледелии положительные для себя моменты. Хотя, разумеется, нет в мире такой силы, которая бы заставила изнеженную кандидатку от экономики портить кожу рук неквалифицированным трудом, но производимая в саду продукция упоминается во всех патентованных диетах, необходима для приготовления так называемых масок, а маски да диеты — это как раз то, что вкупе с умом и врожденной привлекательностью составляет основу любых упований да надежд.

Но что, однако, любопытно: Софочка, никогда не евшая хлеба или почти не евшая, боявшаяся углеводов пуще яду кураре, вдруг однажды повела себя весьма странно. Это когда мать урвала у насквозь прогнившего социализма целый пак просроченной «Нутеллы» — продукта, которым, по слухам, кормят в специальных европейских лагерях бывших наших, ставших соискателями ихнего гражданства.

Мать волокла шоколадную пасту и ругала себя за людность до халявы, непобедимую, как пристрастие к табаку, она думала, что надрывается напрасно, ибо жрать такое в доме абсолютно некому, но бросить груз посреди дороги все равно не могла.

А вскоре ей пришлось пожалеть, что не урвала два пака. Или три. Потому что Софочка вдруг с фантастической прожорливостью накинулась на непредусмотренный никакими диетами продукт, ела его почти безостановочно, пока не съела весь.

Мать с бабушкой тихо ужасались, не смея перечить Софочке, недоумевали и строили, как обычно, апокалипсические предположения, но вскоре все объяснилось само собой — у Софки вспыхнул бурный роман с одним потрепанным коммерческим директором, студентом ее, татуированным с ног до головы, роман, увенчавшийся потерей опостылевшей девственности.

Перспектив на выгодный брак не было никаких, Софочка это прекрасно осознавала — на жирных пальцах студента, помимо соцветья массивных печаток из желтого металла, всегда красовалось не менее убедительное обручальное кольцо, которое в моменты интимных контактов с любовницей демонстративно не снималось, а как бы поминутно подчеркивало отсутствие серьезных перспектив у «госпожи доцента».

А впрочем, Софочка все равно в душе осталась ему чрезвычайно признательна и на последнем зачете, помимо прочего подводившем итог отношений, поставила ему трояк ни за что, тогда как прочее студенчество за аналогичные «знания» имело бы верный «неуд». Потому что мужчина дал ей наконец ту свободу, о которой она так долго мечтала. Теперь-то она, если б все вернуть, показала верную дорогу несчастному столичному мэнээсу.

Итак, к тридцати годам Софочка уже решила для себя, как ей казалось тогда, окончательно, что вся эта наука и все эти должности — полное фуфло, когда нет самой банальной бабьей доли. И она, продолжая по инерции сочинять всевозможные курсы лекций, продолжая публиковать глубокомысленные статьи в научных журналах об экономике переходного периода — а ей не составляло большого труда это делать, потому что сама она была на сто процентов существом промежуточным и переходным, вот только однозначно не скажешь — откуда и куда, — усиленно искала тот единственно необходимый вариант, который сделает ее счастливой женой, а затем и матерью, освободит от необходимости день и ночь держать умное лицо и проникновенный голос ради презренной и никогда не достигаемой окончательно цели — быть незаменимым элементом процесса достижения наивысших благ…

Однако затем последовало еще несколько летучих, стремительно сменяющих друг друга связей, когда заниматься расширением кругозора приходилось пусть и не в самых экзотических, но все же весьма экзотических местах. Это были прокуренные офисы не первого сорта, а однажды — насквозь продуваемый садовый домик, где, разумеется, была печка-буржуйка, и ее предварительно, не жалея дров, протопили, но разве могла она обогреть все околоземное пространство?

Так что только жар всепоглощающей страсти спас тогда любовникам жизнь, но до утра они не вынесли, покинули «дачу» среди ночи, и Софочка потом дня два-три не могла как следует согреться даже дома.

Эти связи дали возможность понять, что слепой поиск, скорей всего, бесперспективен, что без научного подхода не обойтись и здесь. И Софочка опять нырнула в болото компьютера, правда, с новой для себя целью…

А бабушка и мать об этой изнурительной духовной, умственной, а также физической работе могли только догадываться. И они о ней догадывались, хотя, конечно, не вполне, ибо после коммерческого директора, ночевавшего на их территории четыре раза, Софочка больше никого им не предъявляла, а что она делает часами за компьютером, так это для обеих сплошной «темный лес».

А девушка то становилась веселой и жизнерадостной, то угрюмой, замкнутой и раздражительной без видимого повода, то подлизывалась к своим старухам, правда, это реже всего.

И бабушка иной раз, понимая томление внучки, хотя не могла совсем отделаться от капли злорадства, все же сочувствовала ей и сожалела, что не пришлось бедняжке стать матерью, пока она числилась Кузнецовой. Ибо, будь она сейчас матерью, то есть живи сейчас здесь, в Екатеринбурге, не одна, а с ребенком, возможно, вся жизнь в доме была бы иной, ведь ничто так не смягчает нравы, как присутствие в доме маленьких детей да собак…

Впрочем, Билька подобных надежд явно не оправдывал. Пока он был поменьше, хоть швабры побаивался, но потом смекнул, что швабра — предмет неодушевленный и в своих действиях несамостоятельный, совершенно распоясался.

Он много раз кусался, и много раз принимались решения об его аннулировании — один такой случай мы уже рассматривали, а потом произошел другой: бабушка угодила в больницу, и там ей чуть было не ампутировали палец.

И опять, пока Алевтина Никаноровна находилась на излечении, Билька, будто раскаивающийся грешник, ничего не ел, выглядел убитым горем, поэтому с окончательным решением по его устранению вновь вышла заминка.

Когда бабушка из больницы вернулась, Билька проявил буйную радость и прослезился, на что в ответ прослезилась Алевтина Никаноровна, твердо сквозь слезы молвив: «Эта сволочь будет жить столько, сколько буду жить я. А помру — тогда и поступайте с ним по вашему усмотрению…»

После возвращения Алевтины Никаноровны из больницы в квартире установились следующие отношения: Билька стал спать с бабушкой, с остальными домочадцами как бы заключив договор о ненападении. Внучка однажды под настроение весело предположила, что бабушка с Билькой занимаются любовью, иначе их странную близость ничем невозможно объяснить; бабушка, услышав такое, расщедрилась на звонкую оплеуху излишне грамотной внучке, но, как интеллигентные женщины, они не разодрались, то есть до таскания за волосы и оглашенных матерных воплей дело не дошло, ограничилось слезами и месячным взаимным бойкотом, который постепенно сошел на нет, однако слов примирения не было произнесено и через годы.

Словом, совершенно очевидно, если глядеть со стороны, что тот гипотетический мальчугашка, о котором вздыхала Алевтина Никаноровна и против которого ничего бы не имела Эльвира, мало что смог бы изменить в том порядке вещей, который сам собой утвердился. Ведь пес, кусающий хозяина, а чужому человеку представляющийся бесконечно милым и совершенно безобидным существом, это, согласитесь, — нечто.

14.

Между тем Эльвира после обнадеживающего визита к гинекологу тоже на себе, как на женщине, не имела оснований ставить крест. Хотя и произошел некий очевидный надлом.

А всерьез заразившись садоводством, она сразу же ощутила нехватку в хозяйстве самого существенного для процветания звена. Иначе говоря, чтобы «дача» была дачей, требовались мужские руки, которые отдельным предметом в хозмаге не купить. А без мужских рук все дело обрекалось если не на погибель, однако — на бесперспективное прозябание.

Вдобавок, выращенное непосильным трудом из-за транспортных расходов сильно обесценивалось. Если посчитать — может, результат выходил даже минусовый.

И вот с благословения бабушки — а вскоре это для обеих сделалось увлекательной игрой — стали сочиняться деловые объявления и размещаться в различных газетах, которые таким образом хотели нажить миллионные тиражи.

Тексты поначалу были суховатые и без претензий на оригинальность: «Познакомлюсь с солидным, хозяйственным, добрым мужчиной для серьезных и продолжительных отношений…»

Но скоро стали прорываться мотивы, не лишенные известной игривости: «Секс желателен, но не обязателен…»

И начали звонить мужчины, некоторые из них даже приглашались на дом для визуального осмотра, правда, ни один ни разу не был допущен дальше кухни, и дело, как правило, ограничивалось дипломатическим чаепитием.

А впрочем, твердого намерения получить большее никто, как ни странно, и не обнаруживал.

Но чаще всего солидные мужчины выглядели столь экзотично, что дальше прихожей их было немыслимо пустить, не говоря уж про тех, чей голос в трубке сообщал всю необходимую информацию.

Кстати, один звонок иначе, чем сущим курьезом, никак не назовешь. Тот мужчина, явно испытывая терзания, не только сознался, что своей жилплощади у него нет, а на чужую он идти боится, а на нейтральную — стесняется, потому что у него, по чистому совпадению, как раз в данный момент — «глубокий кризис гардероба и внешности», а также именно сейчас он «маленько как бы импотент, но это, возможно, еще пройдет, а если не пройдет, то на работе в саду отрицательно не скажется».

На это Эльвира, кое-как на минуту пересилив душившее ее гомерическое рыдание, со всей непреклонностью ответила, что нет, импотент, к сожалению, не требуется, так как огуречные завязи в его присутствии не будут достаточным образом опыляться…

Однако этот стеснительный еще долго не отставал, звонил и звонил, обнажая все новые и новые достоинства: «ч/ю, в/о, отсутствие в/п», а также любовь к животным и тещам, верность и преданность, высокий уровень культуры и творческие наклонности, в связи с чем в трубке то звучали самодельные стихи, то песни советских композиторов, исполняемые под аккомпанемент невидимого, но звучного баяна. Наконец дело дошло до пылких признаний в любви, хотя о личной встрече речь уже вовсе не заводилась, захотелось, пройдя все хлопоты, сменить телефонный номер, но тут, к счастью, все разом и без всяких предварительных договоренностей оборвалось. Либо нечто роковое приключилось с беднягой, либо поселили его вдали от телефонных аппаратов, либо ему самому надоело придуривать…

И еще нельзя не упомянуть случай, нечаянно согревший душу Алевтины Никаноровны как последний закатный луч — тогда весьма приличный по всем статьям мужчина, правда, на бесплатного батрака совершенно не походивший, вдруг огорошил, перевернув вверх дном опорожненную чайную чашку: «Должен признаться честно, вы нравитесь мне обе. Но Алевтина Никаноровна — больше. И мне очень жаль, Эльвира, что ваша мама, как я понимаю, совершенно не расположена…»

Он вежливо простился и ушел, а у бабушки был момент, когда она тайком от всех чуть не набрала оставленный мужчиной номер…

Таким образом, за период, если можно так выразиться, «свободного виртуального поиска», женщины с удивлением выяснили, что мужчины, оказывается, в целом более забавные, занятные и трогательные существа, чем казалось прежде, что мужской мир гораздо многообразнее, нежели всегда думалось, что, наконец, среди мужчин гораздо больше романтиков-идеалистов, чем требуется для выживания института семьи, а также самого российского государства.

А Эльвира, кроме того, обрела душевное равновесие, какого не имела никогда: «Был бы мужик — пускай бы себе был, а нету — не очень и надо. Дачные проблемы явно не стоят того».

Напоследок заметим, что ни один маньяк, ни один мошенник не польстился на «свежий воздух и экологически чистые овощи-фрукты». Были чудаки, остряки, шизики да недотепы. Были бедолаги, явно потерявшиеся после измены или смерти жен. А злодеев — нет. Может, по чистой случайности…

— Ну что, — спросила однажды Софочка ехидно, — наприкалывалась, мамуля?

— Наприкалывалась, — ответила мать, ничуть не колеблясь.

— Тогда я начну.

— Что? — не сразу сообразила Эльвира.

— Мы пойдем другим путем, несколько другим, — высокомерно обронила дочь, раскавычивая избитую цитату, — мы все будем делать с холодной головой, холодным сердцем и не боясь запачкать руки…

Это она раскавычила еще одну цитату, слегка ее переделав мимоходом, — раскавычила, будто вскрыла жестянку с ананасом.

— …И будем широко использовать методы научного поиска, а также личный естественный ресурс. Так что — поглядим…

Что конкретно следовало понимать под «личным естественным ресурсом» — внешность, ум, коммуникабельность, способность непреклонно внушать окружающим мысль об уникальности и незаменимости представляемого объекта, осталось непроясненным. Однако замечено давно — даже самые сообразительные из женщин всегда склонны преувеличивать собственное обаяние и красоту, что, наверное, во многих случаях просто спасительно…

Да, Софочка, конечно же, не опустилась до пошлейшей «Ярмарки», до вульгарнейшей «Из рук в руки», она свой поиск повела избирательно, поставив перед собой суперзадачу, многократно превосходящую сложностью разработку полезнейшей для народного хозяйства докторской диссертации. А докторская диссертация, которую Софочка уже начала оформлять, была разом и без всякой жалости заброшена, как некая несерьезная забава. Тем более иссяк фонтан научных статей, информирующих мир о событиях на передовых рубежах познания…

В общем, девушка решила сыграть ва-банк и выйти замуж за иностранца. Притом не за абы какого.

Софочка не могла уповать на слепой случай. Вероятность выигрыша в эту денежно-вещевую лотерею ее категорически не устраивала — ей нужна была гарантированная удача, ради которой можно и за ценой не постоять…

В один прекрасный день на пороге старой квартиры, каких только чудиков не повидавшей, появился австралийский принц. Ординарная, но не лишенная приятности внешность европейца, костюм, рубаха, полуботинки, букет цветов местного происхождения, пакет с традиционным набором, необходимым и достаточным для того, чтобы отметить предварительное, однако обязывающее знакомство; возраст — порядком за тридцать.

А в общем, встретишь такого парня на улице Екатеринбурга, ни за что не заподозришь в нем лихого обитателя «зеленого континента».

Ну, — посидели, пообщались, насколько это было возможно. Джон знал несколько слов по-русски — обычный комплект «здравствуй», «хорошо», «Ельцин», «не понимаю». Эльвира владела английским неплохо и при случае была не прочь щегольнуть «аглицким» словцом, а также украинским, чешским и французским.

А Софочка в школе, потом в институте зубрила немецкий, но когда в науку пошла — пришлось браться за англо-американский, ибо язык Шиллера и Гете в мировой науке почему-то не пришелся ко двору. Как и прочие языки.

Алевтина же Никаноровна на протяжении всего раута лишь хлопала глазами, которые были у нее, как говорится, «по семь копеек», и внучка унаследовала их, да бесцеремонно-насмешливо пялилась на нормального с виду мужика, не сумевшего за свои немалые годы в двадцатимиллионной Австралии бабу себе сыскать.

Ладно бы он был вождем какого-нибудь австралийского племени, королем кенгуриных консервов, сбесившимся с жиру киномагнатом, зажравшимся попсовым акыном или, боже упаси, съехавшей с катушек и поменявшей пол богатой уродиной!

Но это был обыкновенный парень, явно дурными долларами не избалованный, прибывший в нашу тьмутаракань в одиночку, без всякой челяди и прихлебателей, что нередко показывают по телевизору…

А Джону все понравилось. И водка фирмы «Алкона», инициатива выставить которую принадлежала бабушке и сопровождалась категорической мимикой других хозяек, но нужно же выяснить самое главное — не пьяница ли этот Джон, потому что, если пьяница, прочее — не важно.

Понравились Джону выращенные в открытом уральском грунте помидоры — такой восхитительной кислятины в Австралии, конечно же, днем с огнем не сыскать; соленые грузди со сметаной, если верить восторгу, обозначенному энергичными жестами, но больше похожему на ужас, так что, проглотив один груздок под стопку водки, гость ни к тому, ни к другому яству больше не прикоснулся.

К водке, нужно заметить, вообще больше никто не прикоснулся — не было, выходит, за столом пьяниц, — а вот принесенное женихом шампанское выпили мигом — чего там пить-то, — конфет шоколадных из коробки попробовали — редкостной суррогатной дрянью оказались австралийские конфетки, — апельсинов поели, бутербродов с чем-то.

А горячее Софка подавать категорически запретила. Возможно, она боялась, что бабушка принесет суп из рыбных консервов, хотя у бабушки для такого случая томилось в духовке прекрасное жаркое.

И разумеется, понравились высокому гостю все без исключения обитатели квартиры: бесконечно радушный Билька, учуявший, возможно, нечто родственное в представителе свободного мира; будущая теща, такая молодая да коммуникабельная; бабушка избранницы, на первый взгляд суровая, будто вдовствующая королева Великобритании Елизавета, занимавшая престол империи, куда входила и Австралия, на рубеже девятнадцатого-двадцатого веков, благодаря чему известная Джону по картинке в школьном учебнике, но королева и впрямь была суровой, а бабушка очень добрая, как и подобает любой почтенной представительнице любого народа мира.

Но на ночь чужеземец не остался. То есть, было видно по всему, эта идея к нему даже в голову не заходила. А то б его запросто оставили. Жалко, что ли? Чем он хуже коммерческого директора-бандюги.

Однако сами предлагать не стали. Вряд ли такое даже в Австралии заведено. Да и посидел гость совсем чуть-чуть. Ровно два часа пробыл. Минута в минуту. Видать, в их стране это этикетом предусмотрено. А потом перецеловал все руки, какие нашлись в доме, и откланялся. Пошел в отель ночевать.

— Скажите ему, чтоб позвонил, как придет в номер, а то мало ли, вдруг наркоманы нападут — дикая ж страна, — неожиданно дальновидно сказала бабушка.

И все на нее удивленно уставились. В том числе — Джон. Ему — перевели. И он энергично закивал головой — только после этого удалился. А женщины почти час сидели как на иголках, сами себя запугав до полусмерти, что, наверное, свойственно российским женщинам.

Когда зазвонил телефон, Софочка пантерой кинулась к нему и враз просияла всем лицом — Джон благополучно преодолел опасности и добрался до отеля «Екатеринбург», где был им заранее забронирован замызганный апартамент размером три на четыре с туалетом, но без ванны, за который содрали столько, сколько в родной Австралии не содрали бы за всю пустыню Виктория, вздумай он ее зачем-нибудь арендовать сроком на двое суток.

Хотя, возможно, это и нормально — кто уж так особо рвется сейчас в ту Австралию, где дурных денег для вольных гастролеров не наготовлено, а начальство да и обыватель почти любого гостя из России, кроме, может, великого боксера Кости Цзю, как нежелательный элемент воспринимает, но то невдомек, что Костя Цзю хотя и коренной уралец, а не русский, так что если он вдруг всех полусредних австралийцев переколотит, то пусть они в Россию со своими меморандумами даже не суются…

А наш австралиец не заинтересовал екатеринбургских грабителей и в следующий вечер. А потом он появился лишь на минуту, оставив внизу работающий таксомотор, и в течение этой минуты успел три раза поглядеть на часы, что указывало на явную несклонность к расточительству, но, может, и на временную стесненность в средствах.

Впрочем, Софочка его ждала наготове, и они вместе отправились во все ту же Москву — такая гигантская у нас страна, а податься, кроме Москвы, ей-богу, некуда — отправились, непонятно кем приходясь друг другу. У Алевтины Никаноровны крутились в голове занесенные туда «мыльным» ветром два слова — «конфирмация» и «помолвка», — но она не была уверена, имеют ли они отношение к данному случаю, спросила у дочери, но та лишь досадливо отмахнулась: «Ах, мама, что за ерунда, мы ж современные люди, они — тем более. К тому ж давно совершеннолетние». Из чего Алевтина Никаноровна заключила, и уже не в первый раз, что дочь ее вовсе не так много знает о цивилизованной жизни, как себе воображает…

И больше старухе опять не суждено было видеть молодого зятя. Опять знакомство вышло шапочным. После официального раута ей внучка много наговорила — мол, и не так смотрела бабушка, и не тем угощала, и не к месту хихикала, и не с того конца чистила апельсин. Словом, хватит таить старые обиды, что не допустила ее Софочка в свое время к бывшей столичной родне…

Таким образом, и на прощанье без свары не обошлось.

15.

А до окончательного прощания было еще так далеко! Потому что чуть не год тянулась эпопея исхода Софьи из «российского плена». Наша-то Россия вполне охотно отпускала свое чадо на все четыре стороны, она, по причине патриархальной деликатности, даже не подумала намекать, мол, я тебя учила-учила, общагу предоставляла-предоставляла, аборты бесплатные делала-делала, хоть и без наркоза… Катись!

Зато Австралия выпендривалась, будто ей подсовывали незнамо что, будто самый никчемный предмет пытались тихой сапой через забор перекинуть. Будто, в конце концов, не из каторжников вышли самые старинные роды австралийской республики!..

Погуляли молодые по столице ненавязчивой Родины, напиталась Софочка на прощанье родной культурой и искусством, суженого напитала в меру его восприимчивости, а потом отправила. Одного. Сама же временно вернулась к маме и бабушке. Чтобы уладить последние дела и дожидаться назначенных инстанциями сроков.

Девушка, так много уже знавшая про жизнь, до последнего момента работала, что-то преподавала, какую-никакую добычу в клювике приносила, обращала ее в компактную иностранную наличность, чтобы, значит, не с пустыми руками — потом ведь приданое в виде подушек и перины через такое пространство не потащишь, а более удобного ей не наготовили.

Телефонные разговоры с Южным полушарием оплачивали мама с бабушкой — раз с приданым так вышло — мама к тому моменту возглавляла свой магазин, как говорили в старину, «на общественных началах», бабушка, как всегда, получала пенсию и маленько приторговывала — то есть с деньгами российскими у них было в тот период совсем неважно.

Эльвира титул директора еще не сложила с натруженных плеч, но именовалась так словно бы уже в насмешку, потому что магазином теперь фактически владела некая «общественная» организация инвалидов афганской войны, хотя ни одного инвалида Эльвира в своей уходящей вотчине ни разу не видела, а те, что порой являлись за «налом» — от этого словечка у заслуженного работника прилавка переворачивались внутренности, — меньше всего напоминали обездоленных калек.

А Софочке еще раз-другой пришлось смотаться в Москву, хотя было не до культуры с искусством — торчала в изнурительных очередях возле посольств да генеральных консульств — пес их всех разберет, улаживала еще что-то где-то, возвращалась домой злющая или наоборот ликующая, докладывала в Австралию о проделанном и получала, очевидно, какие-то новые инструкции от возлюбленного. Правда, кроме инструкций, с родины кенгуру поступали и доллары. А это уже очень серьезно…

Но — вода камень точит. Все преграды преодолели два любящих сердца. И последнюю разлуку с честью перетерпели. И Джон в свою австралийскую коллегу не влюбился. И наступил-таки день окончательного улета.

А это — опять же через Москву. Потому что екатеринбургский аэропорт еще такого не достиг, чтоб во всякую дыру летать. В Таборы и Гари — пожалуйста, а в Австралию — вот еще! Но и от Москвы не очень-то — в столицу государства еще можно, а в город Перт — на бабушкином ехидном диалекте «Перть», где и предстояло строить очередную счастливую ячейку, — только с пересадкой в некоем Сингапуре.

А Софка-то уж в положении. Вот вам и обитатель свободного мира — в изолированной камере трехкамерной сталинской общаги, видите ли, побрезговал, а где-то в московской гостинице ничего, снизошел, осеменил. Впрочем, нам же неизвестно, кто из двоих первым пошел на поводу страсти и второго затащил…

И сама-то какова — враз, как понадобилось, забеременела, тогда как прежде, в моменты отчаяния, которые изредка у нее все же случались, ныла: «Хоть бы ребеночка бог дал, хоть бы от кого-нибудь родить, и замуж не надо, одна бы вырастила…»

Имитировала, как обычно…

Так и улетела. В «эконом — классе», одиннадцать часов без посадки. Смертельный, между прочим, трюк для тех, кто не особо здоров. Но Софочка все выдержала и ребеночка во чреве благополучно доставила на его Родину.

И там, в Перте, молодые незамедлительно обвенчались в католическом храме, и стала Софочка с того момента, как и мать, писать, а также произносить слово Бог с прописной буквы.

Но австралийского гражданства вновь обращенной католичке предстояло дожидаться еще долгих пять годиков. У них с этим строго. Ребеночек родится, ему — сразу. А маме — «ноу»! Доживет ли когда-нибудь баба-Россия до такого самоуважения?..

Алевтина Никаноровна едва дождалась, пока внучка наконец отчалит от родного берега навсегда. Их отношения под конец были вообще хуже некуда, они почти не разговаривали, а если начинали говорить, сразу вспыхивала ссора. И Эльвира все чаще оказывалась меж двух огней. Душой она, как правило, была на стороне дочери и таким образом получала дополнительное право числить себя скорей молодой, нежели старой, но мать добивать не видела необходимости и заступалась за нее иной раз, когда обстановка накалялась до последней степени. Однако эти попытки заступиться были вялыми и неискренними, ибо ни разу не говорилось по существу разногласий, мол, ты, Софочка, сегодня не права, потому что наоборот права бабушка, а говорилось приблизительно так: ты, Софочка, конечно, права, но бабушка у нас старенькая, многого недопонимает, и ты должна ей уступить.

Так что Эльвире, наверное, было бы правильнее вовсе помалкивать. Потому что бабушка из-за разногласий только с внучкой никогда б не позволила себе слабины, но осознание своего полного одиночества в этом замкнутом пространстве всеобщего отчуждения, то и дело переходящего в откровенную ненависть, оказывалось совершенно непереносимым.

Да и возраст давал себя знать. Раньше в словесных баталиях, несмотря ни на какое численное превосходство, бабушка всегда твердо держала удар. А потом стала все чаще пропускать…

Но вот Софочка улетела — дальше некуда, дальше только Антарктида — однако ожидаемой гармонии в доме не наступило. К тому времени Эльвира уже не работала несколько месяцев, по счастью, шел как раз пятьдесят пятый год ее жизни, до гарантированного государством куска хлеба оставалось дотерпеть совсем чуток, хотя, пожалуй, несколько месяцев — не такой уж «чуток», если с утра до вечера не живешь, а маешься — что б такое предпринять, чем бы скрасить изнурительное прозябание, в котором прежде то и дело возникали хоть какие-то просветы, хоть ожидание просветов, а теперь — сплошная серая мгла…

Вот когда особенно пригодилась «дача». И не пропитания ради — угрозы настоящего голода не возникало даже в эти времена, но ради утешения мятущейся души.

Так Эльвира увлеклась садоводством в зоне рискованного земледелия, стала читать специальные книжицы, а в них чего только не вычитаешь — такой подчас захватывающий и правдоподобный бред попадается, что можно и самому незаметно сбрендить, уверовав, что, как поется в одной старинной песне: «И на Марсе будут яблони цвести».

Она читала эту макулатуру запоем, как своеобразный детектив, просто руки чесались незамедлительно все перепробовать, и горькое сожаление об ограниченности возможностей терзало душу, как может терзать ее только бесконечность космического пространства, усугубляемая теорией Эйнштейна, которая безжалостно указует на непреодолимую пропасть между скоростью света и скоростью мечты.

Тем не менее, многие садовые эксперименты — самые простые — Эльвира все же провела, результаты их, само собой, с обещанными не совпали, но иногда кое-что все-таки получалось, и в таких случаях радости не было предела.

Что доказывает, как минимум, одно теоретическое положение, правда, не из области садоводства, а из области психологии: жизнь почти во всех грустных обстоятельствах нет-нет да и проявляет к нам снисхождение, даря маленькие радости там, где их уже не ждешь либо вообще никогда не ждал.

А побочным продуктом Эльвириных опытов явилось то, что порядка на участке стало больше, появилась какая-то изысканная ухоженность грядок и насаждений, дающая право хозяевам называться «рачительными». И урожайность некоторых культур заметно выросла, хотя некоторых, пожалуй, упала, но, в общем, это дело такое, что никакой отдельный результат сам по себе не показателен, потому как — погодные условия и все такое…

Наступала затяжная непогода, потом затяжная зима, и в сад ездили все реже, реже, да и ненадолго. Печку хворостом да гнилыми досками протопить, посидеть возле нее в задумчивости, дождаться, пока остынет, а остывала она очень быстро, и — до дому.

А кроме того редкие зимние поездки больше огорчали, чем утешали, потому что было сначала в хозяйстве много разных алюминиевых предметов, а потом не стало ни одного. Улетел крылатый металл. И эти садовые «старатели» — сволочи — нет бы разом утащить все кастрюльки, сковородки, раскладушки, лопатки и дуги для теплиц, делали свое дело поэтапно — сперва уперли дуги, потом настала очередь лопаты для снега и раскладушки, только после этого отправилась во вторсырье кухонная утварь, совсем даже не заслуживающая такого названия.

Но дополнительно бесило то обстоятельство, что большая часть предметов еще могла долго-долго использоваться по назначению, то есть стоила, по любым меркам, гораздо дороже утиля.

Счастье, что не имелось на «даче» погреба с припасами, а то ведь нынче пожилые садоводы несчетно гибнут от инфарктов-инсультов в результате утраты банок с солеными огурцами и вареньем из крыжовника.

16.

Когда пришла зима, тоска взяла за горло со всей свирепостью. Чтоб не наложить на себя руки или не свихнуться, Эльвира предприняла несколько попыток устроиться в жизни по-новому. В духе проклятого времени, начала, разумеется, с наиболее знакомого — подалась в так называемые «реализаторы», кои пришли внезапно на смену советскому продавцу и разом заткнули его за пояс, потому что не были избалованы ни дефицитом, ни «Кодексом законов о труде», хотя, может, слабее владели техникой взвешивания, списания пришедшего в негодность товара, слово «пересортица» было для них пустым звуком, а не волшебной музыкой, на счетах же умели в лучшем случае складывать-отнимать, но делить-умножать — ни в зуб ногой.

Эльвира приходила по объявлению и с подчеркнутой скромностью, с иронией даже демонстрировала потенциальному работодателю красный диплом «товароведа продовольственных товаров» и пристально глядела, какое это впечатление производит.

Красный диплом впечатление чаще всего производил, на некоторых — довольно сильное. Впрочем, если бы Эльвира предъявила еще партбилет, бережно хранимый до сих пор не из-за пиетета, а на всякий случай, выходило бы то же самое. Потому что оба красных документа — в основном лишь экзотика, но почти никогда не повод для заведомого уважения предъявителя. Ведь не чековая книжка, не сберегательная даже.

Во всяком случае, никто ни разу не крикнул, а именно на это и надеялась в глубине души женщина: «Да вы что, Эльвира Николаевна, да с вашими знаниями, с вашим опытом организаторской работы — в реализаторы?! Нет-нет, даже не думайте, мы не можем так нерационально использовать кадры, вот если бы вы оказали нам честь стать коммерческим директором — наш-то бандюга бандюгой — тогда другое дело!..»

А работодатели «кавказской национальности» — до чего ж их, оказывается, много за границами своих родных стран — на красную книжицу с тиснением вовсе пялились как на предмет купли-продажи. Порой из-за слабого знания местных обычаев и языка они, завидя диплом, вообще какое-то время не могли взять в толк, что эта поблекшая женщина пришла наниматься на работу, но вовсе не пытается всучить им свою последнюю реликвию за сходную цену.

Работодатели начинали лениво торговаться, предлагая цену совершило унизительную, потому что диплом СИНХа им был не нужен, а если б понадобился, то они немедленно приобрели и гораздо красивше. Кажется, они даже не подозревали, что некоторые чудаки за эти корочки действительно несколько лет занимаются делом почти фантастическим — учебой…

В общем, за короткое время Эльвира успела поработать в самых разных местах. Торговала бижутерией и косметикой, едой и презервативами, желтыми газетками и фиолетовыми цветами, книжками и пивом. В итоге с изумлением обнаружила, что никакой существенной разницы между товароведением продовольственных товаров и товароведением промышленных товаров нет. Есть только разница в расстоянии от дома до места приложения таланта и опыта, а также в наличии или отсутствии биотуалета.

Везде заработки получались примерно одинаковые, везде поощрялся обман государства и не поощрялся обман покупателей — хозяев тем более. Но Эльвира не хотела обманывать никого, поэтому нигде долго не задержалась и скоро почувствовала полное отвращение к делу, которое отняло, считай, всю жизнь.

После этого она подалась в гувернантки. В смысле — няньки.

Алевтина Никаноровна, доработавшая в воспитательной системе до ненависти к детям как таковым, изо всех сил отговаривала дочь, но та уж если что решит, так хоть кол ей на голове теши. Хотя это, конечно, наследственное.

— Элька, послушай меня, — вразумляла мать, — уж я-то в этом деле кое-что смыслю, твоя работа кончится тем, что ты убьешь чужого ребенка. А за него убьют тебя. Ведь ты не представляешь, какие бывают дети. А тебя ждут именно эти, особенные, потому что нормальные люди гувернанток не нанимают. Тебя ждут до крайности изнеженные, избалованные маленькие чудовища, исчадия ада, которые с нежного возраста знают, что они — существа первого сорта, а всяк, кто им прислуживает, — второго…

— Перестань пугать, мама, — раздраженно отмахивалась дочь, — я — не ты. Я очень люблю детей, я буду самой лучшей нянькой на свете, потому что во мне погибает невостребованная бабушка. Что делать, со своими внуками водиться — не судьба, повожусь с чужими!

— Господи, ну откуда ты можешь знать, какая ты нянька и какая бабушка, если ни разу не пробовала! Думаешь, ты умеешь любить детей, потому что всю жизнь — Софочка, ах, Софочка! — баловала и нежила, и вырастила на свою голову?! А ничего подобного — потому что не дочь ты любила, а себя в ней, мало ли про такое в книжках пишут да по телевизору показывают! Свое самолюбие тешила, тоску по мужику глушила, доказывала всем, что прекрасно обходишься одна и дочка твоя без отца замечательно растет. Софочка — в Ригу, а будто ты сама — в Ригу, Софка — кандидат наук, а будто ты — кандидат наук…

— Эх, мама, все меряешь и меряешь на свой кривой аршин, хотя я уже сто раз тебе объясняла — я — не ты, у меня — больше от папы, чем от тебя, я мягче и тоньше!..

Таким образом выходила очередная ссора. Вообще, чуть не каждый день приводил к размолвке, и воцарялась тягостная, порой многодневная тишина. Счастье, что ни одна из женщин не умела слишком долго выдерживать характер, а то б они вовсе разучились говорить.

Мрачные прогнозы Алевтины Никаноровны не сбылись. Дети, попадавшиеся Эльвире, чудовищами не были, как не были чудовищами и родители. Не исключено, что о своих трудовых буднях Эльвира рассказывала матери не все, кое-что утаивала, но вряд ли она утаивала что-то существенное, иначе оно непременно читалось бы на ее лице.

Так что никто почтенной «гувернанткой с высшим образованием» не помыкал, как рабой бессловесной, никто даже не хамил. Наверное, ей все-таки везло — работой не перегружали, к мелочам не придирались, платили в срок и порой довольно щедро, а также дарили подарки и вещи, не подходившие по какой-то причине хозяйке.

От вещей Эльвира поначалу категорически отказывалась, ей это казалось унизительным — потом гордыня стала потихоньку отступать, Эльвира все-таки была разумной женщиной и умела, когда хотела, трезво глядеть правде в глаза.

Она стала принимать «обноски» сперва снисходительно, мол, может, мама когда наденет, мол, для работы в саду все сгодится, но быстро смекнула, что, пожалуй, дешевый этот снобизм неприятен чистосердечному дарителю, сделалась проще, даже пыталась изображать радость по поводу подарка, но тут ей мастерство изменяло. Радость же по поводу списанной «Нутеллы» была в свое время вполне натуральной…

И опять за сравнительно небольшое время Эльвира сменила несколько рабочих мест. Хотя со всеми вверенными ей детишками она легко поладила, со стороны родителей пользовалась неизменным уважением, отовсюду ее не хотели отпускать, но причины увольнения всегда получались объективные — далеко ездить, заболела мама, нужно работать в саду и тому подобное. А на самом деле соображения были чаще иные, оглашать которые не хотелось.

Эльвира сразу взяла за правило: не привязываться к чужому ребенку так, чтоб иметь потом психологическую травму; никаких требований, помимо оговоренных сразу, работодателю в процессе трудовых отношений не выдвигать, вообще не выражать никакого неудовольствия ни по какому поводу, а просто уходить под каким-либо не обидным ни для кого предлогом.

Благо, безработица в данной отрасли пока не грозит, тем более почтенной, доброй, образованной, знающей профессию женщине, которая, помимо простого ухода, может дать ребенку еще и какие-то знания, а также, по крайней мере, не ухудшит его манер.

За сравнительно короткое время Эльвира поработала в доме банкиров, студентов, имеющих состоятельных родителей, и даже в доме цыган. И ушла от них ни на копейку не обманутой, более того, молодая хозяйка даже всплакнула, расставаясь с «милой тетечкой».

Потом, правда, Эльвира признавалась, что, несмотря на благоприятные чаще всего ощущения, она у цыган всегда испытывала некое повышенное напряжение, которое к вечеру подчас доводило до полного истощения морально-физических сил; и что пойдет в услужение к цыганам еще раз только в случае реальной угрозы голодной смерти.

Студентов же она покидала наиболее мучительно, потому что их ласковая да смышленая деточка так проникла в душу сдержанной вообще-то женщины, что отрывать ее от себя пришлось, если можно так выразиться, «с кровью и с мясом» — шло уж к тому, чтобы работать бесплатно и даже от себя приплачивать за возможность лишний раз увидеться с бесценным существом. Да и мама-студентка начинала испытывать отчетливую тревогу, потому что чужая наемная тетка делалась явно дороже ее ребенку, чем она, и ребенок уже не радовался приходу мамы с учебы, а наоборот плакал, зная, что няня теперь уйдет…

Слушая рассказы дочери о работе, Алевтина Никаноровна скептически кривила губы да отпускала ироничные, если не ехидные, реплики, но в душе завидовала, что дополнительно злило. Конечно, Эльвире бы этих милых ребяток не одного, а штук двадцать одновременно. Да в придачу столько же стервозных мамаш. Она б сразу другую песню запела.

А еще бабушку злила ее собственная злость, мол, нашла, старая дура, на что злиться, да пусть Элька тешит себя хоть чем, хоть каким иллюзиям умиляется, лишь бы ей от них было хорошо и она не вымещала на матери свои обиды на судьбу. Однако и эти мысли не смогли растворить в себе саднящую зависть.

17.

Кроме того, в описываемый период Эльвира искала и находила себе иные занятия, уже не связанные с ее материальной частью, но связанные с частью духовной, притом исключительно с нею. Так при помощи одной не близкой подруги, имеющей в чем-то схожую судьбу, Эльвира и приобщилась однажды к церкви. Впрочем, религиозным человеком она стала называть себя существенно раньше — с того дня, как прикрыли КПСС, но еще долго не было случая, чтобы пустые слова подкрепить делом — чисто партийная установка, ведь чтение Библии вечерами еще не есть дело, а лишь преддверие его.

А подружку безбедно содержал преданный сожитель-работяга, ей не было нужды искать заработка, поэтому по части веры она продвинулась очень быстро и уже как-то свысока поглядывала на Эльвиру, которая в прошлой жизни была для нее не столько подругой, сколько начальницей. Смотрела свысока, хотя про тяжкий грех гордыни была, разумеется, наслышана, но какая женщина откажется от возможности уязвить другую женщину, тем более ту, с которой связывают кое-какие отношения?..

Так, по совету подруги, стала Эльвира ревностной прихожанкой ближайшего православного храма. Ну да, сразу же ревностной. По-другому она и не могла никогда. Научилась бестрепетно креститься, ничуть не стесняясь посторонних, вызубрила «отче наш» — чего там зубрить-то — еще пару-тройку самых ходовых молитв, «Псалтирь» стал ее карманной книжкой вместо записной, она не пропускала теперь ни одной службы, а однажды всю ночь проторчала на паперти, но не как банальная побирушка, а как душа, взыскующая непосредственной божьей благодати, то есть встречала очередную чудотворную икону, совершающую гастрольное турне по городам и весям вторичнообращенной России, местами явственно впавшей в особенный православный фундаментализм, а также и другие, порой довольно причудливые фундаментализмы, между которыми вовсю уже разворачивалась изнурительная, богопротивная грызня.

Самолет из-за погодных условий где-то подзадержался, а потом, когда икону везли из аэропорта, сломалась машина, которую чинили аж до утра. Словом, к торжественному моменту на паперти осталось лишь несколько прихожан из числа наиболее твердых в вере. Среди них были Эльвира с подругой.

Подруге-то потом — ничего, ее сожитель своевременно отхлестал в бане каким-то целебным веником, а Эльвиру аж на неделю свалил в постель страшенный бронхит, усугубленный неодолимой привычкой к табаку.

Мать ходила за ней, как за малым дитем, давая волю сарказму, который давно не находил столь лучезарного выхода. Подружка, надо отдать ей должное, таскала лекарства и рассказывала о своих многочасовых молениях за здравие рабы божьей Эльвиры.

А также о том, что епархия наградила ее, как одну из лучших активисток, бесплатной поездкой в Верхотурье, и скоро она туда поедет припадать к нетленным мощам святого Симеона.

Само собой, подруга обещала замолвить там словечко за Эльвиру — оно ведь и в светской жизни так, чем большему количеству чиновников глаза намозолишь, тем выше вероятность того, что тухлое твое дело хоть когда-нибудь хоть кто-нибудь рассмотрит положительно. А еще сулила сувенирчик из святых мест.

И не обманула. Вернулась переполненная впечатлениями, а также преподнесла миленький, явно ширпотребовский образок Богородицы, притом истово уверяла, что образок сей, несмотря на неказистый вид, силу чудодейственную огромную имеет.

— Ты, Эльвира, — с напором говорила подруга, беспрестанно размашисто крестясь, — отбрось сомнения и верь. Ты смотри, смотри на пресвятую Деву и еще смотри. И в какой-то момент она тебе мигнет. Знаешь, какую сразу благодать почуешь! Я это по нескольку раз в день проделываю, сперва, честно сказать, не получалось, вера слабая была, но теперь — запросто…

Дослушав до этого места, стоявшая в дверях Алевтина Никаноровна как-то подозрительно всхлипнула и поспешно удалилась. А Эльвира сильно раскашлялась…

Оклемавшись от болезни, она несколько охладела к религии, а заодно ко всему прочему трансцендентному. В церковь стала ходить пореже, публичные моления прекратила, креститься стала смиренно и лишь в подобающих случаях, поститься не перестала, однако делала это без прежнего изнурения, порой позволяла себе скоромное, склоняясь к расхожей ереси, что господу богу навряд ли нужна подобная ерунда.

А между тем в процессе болезни как-то само собой удалось победить курево, избавиться удалось от порока, преследовавшего еще со студенчества и отвратившего, вероятно, не одного мужчину — кому же, как говорится, доставит удовольствие поцелуй «пепельницы». Что подруга, не скрывая зависти, расценила как неоспоримое доказательство чудодейственной силы иконки с подмигивающей Богородицей, Эльвира возражать не стала, но к прежней религиозной активности больше не вернулась все равно.

18.

А вскоре стали у нее намечаться новые перспективы, о которых она, разумеется, мечтала и о которых нередко молилась, однако старалась не терзать себя несбыточным.

Но тут в очередной раз позвонила Софочка со своей практически недосягаемой планеты и произнесла магические слова: «Мамочка, кажется, у нас с Джоном появились материальные возможности, чтобы принять тебя в гости. Конечно, быстро не получится, да оно и не нужно, но вот Кирюша немного подрастет, и придется нанимать няню, потому что меня, кажется, берут на работу… Словом, будем надеяться и ждать. Я о тебе ужасно соскучилась, часто вижу во сне, сны иногда тяжелые, просыпаюсь в слезах, тревожусь, здорова ли ты?»—«Здорова, здорова!» — заорала что есть мочи Эльвира, словно безо всякого телефона хотела докричаться до Австралии, но тут в трубке запикало, и, кинув ее на рычаг не глядя, Эльвира побежала скорей делиться с матерью радостной вестью, а трубка еще долго взывала жалобно в пустое пространство.

Как обычно, Эльвира приврала Алевтине Никаноровне насчет приветов, как обычно, Алевтина Никаноровна пропустила вранье мимо ушей, но, уловив суть, искренне обрадовалась. Правда, сдержанно. Все равно же она им — не враг. Как и они — ей.

Позабавило бабушку, хотя, возможно, Эльвира присочинила и тут, что Джон все вспоминает бабушкины грузди, собирается, как выпадет свободный денек, отправиться в австралийский лес за грибами.

И весь этот день получился у них каким-то на редкость хорошим. Вообще, мало у них было таких дней и в текущей, и в предыдущей жизнях, пока они существовали в раздельности…

С этого дня начались сборы на край света. Хотя взять с собой в самолет разрешалось лишь двадцать кило багажа да сумочку. Но, с другой стороны, чем строже отбор — тем мучительней выбор.

Эльвира собиралась, пока окончательно не собралась, и ни разу ей не стало скучно этим заниматься, ни разу она не страдала от отсутствия все новых и новых вариантов комплектации своего скарба…

Но тут вдруг случилось событие, чуть было не разрушившее все планы. У Алевтины Никаноровны в очередной раз начались печеночные колики, бабушка, заглушив боль анальгетиками, пошла показаться врачу. На приеме сидела какая-то новая девка, и она, нетерпеливо выслушав бабушку, но к ней даже не прикоснувшись, огорошила:

— У вас в родне от рака кто-нибудь умирал?

— М-муж, — промямлила Алевтина Никаноровна, подрастерявшись.

— В родне-е! — повторила нараспев докторица.

— Мама…

— Так что ж вы хотите! — обрадовалась мадама своему дару прирожденного диагноста и для пущей убедительности ручками развела.

Разумеется, бестактность такая повергла Алевтину Никаноровну в еще большую растерянность. «В институтах теперь так, что ли, учат, в ординатурах?» — думалось старухе тоскливо.

А та назначила два каких-то анализа, чтоб подтвердить свой летучий диагноз, и выпроводила пациентку вон…

Пока бабушка добралась до дому, ее смятение и растерянность потихоньку улетучились, вернулось обычное спокойствие, а также наметилось нечто, напоминающее как бы удовлетворение. Собственно, чего-то такого Алевтина Никаноровна давно поджидала. Тем более, что ее нынешний возраст уже вплотную подошел к тому рубежу, который ее мать не преодолела.

Особого внешнего, а тем более внутреннего сходства между ними никогда не было, но все равно приближение конкретной цифры Алевтина Никаноровна поджидала как некоего, по меньшей мере, этапа.

И теперь ее даже радовало, что вот и напоследок она оказывается всесторонне права, потому что в собственных болячках разбирается лучше любого профессора. А кроме того — все равно уже никаких удовольствий от жизни не предвидится, лучшие годы давно позади, всякие праздники да увеселения вызывают лишь отвращение, осточертело все, осточертели все, никакого бога нет, рая и ада — соответственно, и это, если имеешь на свою беду мозги, легко уразуметь, и нечего мучиться догадками — как оно будет там, поскольку там будет никак…

И пришла Алевтина Никаноровна домой, веющая окончательным душевным холодом, отчего была несколько бледней обычного.

— Ну, — встретила ее Эльвира буднично, — что сказали?

Так ведь всегда спрашивают приходящих из больницы, с чем бы они туда ни уходили.

— Рак, — ответила Алевтина Никаноровна так, будто у ней признали грипп.

Эльвира аж села на расстегнутый баул, в котором опять что-то меняла местами, всею душой пребывая далеко-далеко.

— Мама, ты что? Ты — шутишь?

— Разве этим шутят? Нет, та сикуха в больнице вполне уверенно сказала.

— Но в подобных случаях пациентам правду не говорят!

— Выходит, теперь говорят. Им же небось за врачебную этику не приплачивают…

— Нет, так прямо и заявила?!

— Прямей — некуда. Хотя для верности велела два анализа сдать. Я — уже. На той неделе готовы будут. А пока… Видать, дочь, и мне надо собираться. Только я дальше полечу. Или, наоборот, ближе?..

— Мамочка, Господи, да как же…

— Перестань, нормально все. Надо же отчего-то русскому человеку помирать, если у него ни сердце, ни сосуды… «Экология переходит в онкологию — закономерно…»

— Еще и — психология… — добавила дочь, уже почти переварившая тяжкую новость.

— Да уж не без того, — легко согласилась мать, — может, психология похуже любого канцерогена будет…

— Но мамочка!.. — еще вырвалось напоследок у Эльвиры.

— Сказала — прекрати! — Алевтина Никаноровна изобразила лицом сердитость, хотя на самом деле не видела, на кого б ей сердиться в такой момент, разве что на докторицу — да пес с ней!

— Бери пример с меня, — продолжила бабушка уже как бы покровительственно, — видишь — я совершенно спокойна. В истерике не бьюсь, к шарлатанам не бегу. И ты не поднимай волну. Что толку. И мы обе прекрасно понимаем — нет никакого смысла продлевать бесконечно эту тягомотину. Освобожу тебе жизненное пространство, будешь одна, с «дачей», с трехкомнатной в центре, без «в/п»… заживешь!

— Мама!

— Да все, все, доченька, покончим с этим, лучше поговорим спокойно о делах, ведь, как-никак, мать-старуху похоронить забота не шуточная, а кроме того… Словом, если ты готова к разговору, то — давай, а — нет, так я спать пойду, набегалась по этажам, устала, честно сказать, смертельно…

— Ну и отдохни… После уж…

Алевтина Никаноровна не спеша удалилась в свою комнату. И действительно легла спать. И вскоре захрапела. И Билька рядом с ней захрапел. Оба они, становясь старше, храпели все громче и громче, раньше — только лежа на спине, теперь — в любом положении, так что даже Эльвира из-за них порой к утру не высыпалась.

А когда Алевтина Никаноровна часа через два отдохнула и захотела чайку, Эльвира тоже вполне успокоилась и к разговору приготовилась.

— В общем так, мама, — заговорила она деловито, — не будем раньше времени паниковать.

— Никогда не будем паниковать.

— Хорошо, никогда не будем. И не будем раньше времени планировать похороны. Подождем хотя бы результатов анализов. Сама знаешь, чего стоят наши лейб-лекаришки, да еще в юбках, им бы только возле мэрии митинговать. Короче, я решила: если диагноз подтвердится — ни в какую Австралию я не поеду. Тебя не брошу. Австралия, в конце концов, не уплывет. Словом, я сделаю все, что подобает и как подобает. И «старуху похоронить», как ты сама выразилась, сумею достойно, ничего хитрого нет, только деньги гони… Ты красную звезду на памятник случайно не потребуешь?

— Боже упаси, пусть будет крестик, как у мамы. Как у всех. С мамой меня и положишь. А под звездами пусть Преображенские гниют. Хотя они уже давно сгнили, наверное…

— Стоп, стоп, стоп! — замахала руками дочь, как режиссер-постановщик на съемках художественного фильма. — Мы ж договорились — не будем!

— А я и забыла, — улыбнулась мать виноватой, очень редкой для нее улыбкой.

— Да я сама забыла, — ответно улыбнулась дочь, но сразу вновь стала серьезной, — однако надо, в конце концов, заняться приватизацией квартиры. Сколько можно затягивать. С понедельника — займусь. Говорят, долгая волокита, но в любом случае не избежать…

Помолчали, сосредоточенно прихлебывая из кружек, но к любимому печенью не притрагиваясь.

— Мам…

— Что?

— Сволочь я…

— Да нет, это я — сволочь. А ты уж — из-за меня. А мне не на кого свалить, моя мать, я ж понимаю, была в тысячу раз лучше.

— Тогда жизнь — сволочь.

— Она всегда сволочь. Но у каждого все же есть выбор… Я жила неправильно. В основном…

— Если в основном — наоборот. Не убила, не украла, а прочее…

— Прочее, может, еще важней, дочка…

А на следующей неделе выяснилось, что ошиблась дипломированная целительница — нет никакого рака у Алевтины Никаноровны. Каково, а?!..

Эльвира, узнав про такой поворот, дико обрадовалась. Хотя и не знала, чему больше — тому, что мать еще поживет, или тому, что полет в Австралию не откладывается в связи с печальными обстоятельствами.

Алевтина Никаноровна тоже радости не скрывала, она на некоторое, хотя и непродолжительное время даже почувствовала некий новый вкус к жизни.

Еще Эльвира сказала ей, когда радостное возбуждение слегка улеглось:

— Я всегда знала, мама, что ты у меня не из слабаков, что «железная леди» ты у меня. Но чтоб до такой степени… Несгибаемая ты моя женщина некрасовская…

— Я и сама не знала, как оно будет. Думала, конечно, о смерти много, планировала, конечно, надеялась, что смогу как-нибудь, не теряя достоинства… А впрямь, видать, время приходит. Видать, впрямь есть в мире высшая справедливость, или это твой бог так устраивает. Когда я девчонкой впервые увидела смерть, жутко сделалось, не передать. Когда сказали, что никому не миновать — того пуще. Но вот стала старухой, накопила «впечатлений» по ноздри, и все мне — до лампочки. Хотя боли и голода по сей день боюсь. Нет ничего в мире страшнее, чем голод и боль. Твое счастье, что ты не знала голода, но зато и не понять тебе, что оно такое… Еще беспомощной боюсь стать. Когда подумаю, что кому-то придется дерьмо мое прибирать, меня обихаживать — врагу не пожелаю. Но самой себя жизни лишить — ни за что! Хотя в бога не верю, но, можешь смеяться, в такое что-то, которое все знает и обо всех судит… Нет, оно никого ни за что не наказывает, но, если знаешь, что ты всегда на виду… В общем, не знаю. Может — глупость все. Навыдумывала бабушка маразмов…

А тут по телевизору опять вчера про эвтаназию говорили. Вот это бы мне, когда совсем приспичит, может, и в аккурат. Да только пока станут разрешать… Все равно, думаю, когда-нибудь станут — раз — свобода… Я все равно от рака помру. Вот попомнишь…

И дочь не стала возражать. Только после долгой паузы задумчиво сказала:

— Возможно, ты во всем права. Не берусь судить. Но если рак — боли не избежать, знаешь ведь.

— Знаю. Но надеюсь на родную медицину. Может, хоть в этом не оставит. Глядишь, узнаю напоследок, что такое наркотики. Говорят — ни с чем не сравнимое наслаждение. Лучше мужика. Вот уж насладюсь напоследо-о-к!

Но Эльвира не приняла предложенного тона. Она все еще была настроена патетически.

— Мам, знаешь, когда мой час придет, я тоже хотела бы так гордо, не теряя достоинства. Но я — трусиха.

— Глупости. Никакая ты не трусиха, не кокетничай, просто не нажилась еще, не нахлебалась досыта.

— Да, кажется, нахлебалась — куда ж еще. Хотя от чего-нибудь такого — счастливого и беззаботного — пусть ненадолго, не отказалась бы.

— Вот то-то и оно. Время твое, значит, еще не наступило. А когда наступит… В общем, нравится тебе или нет, но в твоем характере мало отцовского. Чуть-чуть. Основное — мое…

На что Эльвира не смогла не возразить, а Алевтина Никаноровна, в свою очередь, не смогла не возразить на возражение. И они сильно поспорили, хотя ссорой это назвать было пока нельзя.

Но вообще испытанного потрясения им хватило не больше чем на неделю. Да четыре дня — пока ждали результатов анализов. Таким образом, одиннадцать дней относительной гармонии подарила им зловредная докторица, сама того не желая. Вот еще как может иногда проявляться профессионализм.

А потом все вернулось в накатанную колею. Опять обеим стало напряженно и муторно…

Тут наконец Эльвире дали первую в ее жизни пенсию. Так странно, однако и приятно было получать деньги ни за что. Одно огорчало, притом довольно серьезно — у матери пенсия была чуть не вдвое больше за счет всевозможных надбавок, в том числе и за «неудобства», причиненные товарищем Сталиным…

Чего-чего, а скандалов из-за денег и сопутствующих им проблем промеж двух женщин никогда до того не было. Это только Софка, когда научилась зарабатывать деньги, все боялась, как бы нажитая ее юным горбом копеечка не отошла кому-то в виде кетовой икринки, или ломтика «салями», или кусочка киви, так бабушка и мать лишь снисходительно посмеивались.

А тут они довольно крупно поскандалили.

— Ну, ни в чем нет справедливости! — с пафосом воскликнула Эльвира, получив первый пенсион и поначалу вовсе не имея намерения выплескивать свою досаду на мать. Собственно, досада-то еще и не была настоящей досадой, а так — очередным поводом для горькой иронии о превратностях судьбы. — Пахала, пахала всю жизнь ради процветания родной совторговли, зарабатывала другой раз больше токаря-пекаря седьмого разряда, если считать всякие премии, а как их не считать — и что?! Оказывается, пенсию я заслужила в два раза меньшую, чем детсадовская воспитка, которой пролетарское государство сроду не отстегивало больше семидесяти рэ!

А Алевтина Никаноровна обидный пафос целиком приняла на свой счет. И никакой иронии она в словах дочери не уловила:

— Я в тундре гнила, я на лесозаготовках пуп надрывала, я, шестнадцатилетняя, по семь кубов в день — повалить, распилить и вывезти… Ты даже представить такую работу не можешь! И тебя-то потом кое-как выносила, а сыночка, который, может, был бы мне теперь утешением, не смогла-а-а!..

— Ну что ты, что ты, мама! Я вовсе ничего такого… — заоправдывалась дочь, пытаясь исправить свою невольную, хотя отчасти, конечно же, вольную оплошность, но мать уже вовсе не слышала ее, она пошла, как говорится, «вразнос».

— А ты, ты, торгашка, честных тружеников обжуливала да на всяких дурацких совещаниях-активах жопой вертела, чужих мужиков в постель таскала, по «парижам» да «золотым пескам» гастролировала, и тебе за это еще — пожизненное содержание от нищего, разворованного такими, как ты, государства! Мало ей, видите ли!..

Пожалуй, сейчас Алевтина Никаноровна была виновата больше. Это она первой перешла на личности, она первой произнесла слова, которые не надо, ну, не надо было произносить. Однако как происходило в иных ситуациях — бог весть, ни один независимый рефери не считал.

Разумеется, Алевтина Никаноровна прекрасно знала, что никаких честных тружеников Эльвира собственноручно не обжуливала по той простой причине, что за прилавком никогда сама не стояла, воровать же по-крупному — тоже, и тюрьмы боялась, и совесть, наверное, не позволяла, а что до чужих мужиков…

— Ой, кто бы говорил про чужих мужиков! — понесло и Эльвиру. — Кто бы говорил, чья бы корова мычала! Репрессированная она, узница совести! А я — не репрессированная?! Да я, может, еще больше репрессированная! Все детство — твой деспотизм да махровое ханжество! Сыночка она не выносила, жалость-то какая! А забыла, как перед другими воспитками хвалилась: «Мне, девки, указ — не указ, вам аборты запретили, а я — сама себе президиум верховного совета — хочу рожу, хочу скину!» Как только в тюрьму не залетела за такие слова, не нашлось, видать, кому настучать, сейчас бы в «Мемориале» заседала… А сыночков этих, если бы ты хотела, могла табун заиметь, притом готовых сыночков и на выбор. Мало, что ли, их через твои руки прошло, пока в детдоме ты им подзатыльники раздавала!..

Нужно заметить, однако, что не все ссоры двух женщин доходили до столь высокого накала. К счастью, это случалось сравнительно редко, а то б даже такие крепкие сердца не выдержали.

19.

Таким образом, Австралия во второй раз стала спасением. И мать с дочерью были безмерно счастливы расстаться. Хотя эта командировка планировалась лишь на полгода, обеим казалось почему-то, что полгода могут растянуться на дольше. И лучше бы — навсегда.

Алевтине Никаноровне мнилось, что Эльвира вынашивает хитрый многоходовый план охмурения какого-нибудь пожилого «австралопитека».

И не исключено, что подобная идея Эльвире в голову действительно приходила, но она вряд ли рассматривала ее всерьез.

Пока, во всяком случае. До того, как осмотрится на месте. Потому что опыт продолжительного проживания за границей у нее уже имелся. Правда, это была Чехословакия тех времен, когда Советский Союз еще представлялся всему миру воистину нерушимым, как лед Антарктиды. Эльвира только попробовала жить в чужой стране и до конца жизни запомнила, что такое ностальгия.

Хотя, может, обстоятельства у нее там сложились неблагоприятно, пробудив дикую тоску по Родине, а сложись они иначе, как знать.

Но еще Эльвира вольно-невольно думала, что за полгода много воды утечет, бабушка в конце концов не железная, так что к возвращению, возможно, оно и действительно…

Накануне отлета Эльвира еще раз крупно повздорила с матерью. Или мать — с ней. Потому что опять более виноватой, как представляется со стороны, была Алевтина Никаноровна. Возможно, она уже все чаще нуждалась в скидке на преклонный возраст, когда недостатки характера либо сглаживаются до полной неприметности, либо наоборот обостряются до невозможности…

В общем, по каким-то признакам Алевтине Никаноровне вдруг померещилось, что дочь напоследок вознамерилась ее ограбить, по миру пустить, обречь, может быть, даже на участь старой, выжившей из ума бомжихи, в лучшем случае, обитательницы приюта для безродных стариков.

Поблазнилось бабушке, что в сложной процедуре приватизации квартиры дочь что-то от нее упорно скрывает, как-то непонятно, однако явно хитрит.

И однажды, напитавшись отрицательной энергией так, что уже почти искрило, Алевтина Никаноровна эту энергию разом высвободила. Вышел, само собой, своеобразный взрыв.

Мол, хочешь приватизировать квартиру на себя, втихаря продать, а потом вместе с деньгами улететь к Софке, где и остаться навсегда свободной состоятельной женщиной. А сюда придут люди и скажут: «Это наша квартира, вот и документики на нее, так что проваливай, бабка, подыхать под забором…»

Когда Эльвира с легкостью опровергла все бабушкины фантазии, бабушка поняла, что именно этого ей больше всего хотелось, а вовсе не подтверждения ее своеобразной дедукции. Дочь действительно приватизировала квартиру на себя, но из этого вовсе ничего такого страшного для Алевтины Никаноровны не вытекало, а что до ее подозрений — тоже легко понять: столько всяких слухов про темные дела приватизации, что всякий, доведись до него, запаниковать может.

— Ну, прости старую дуру, прости, Эльвира. Однако ты тоже — трудно было, что ли, меня обо всем подробно информировать, объяснять, знаешь ведь нашу впечатлительную натуру.

Эти слова многого стоили, потому что умение признавать собственные ошибки, тем более умение каяться и просить прощение вовсе не относилось к числу основных добродетелей данного семейства. Скорей наоборот, покаяние и признание просчетов казалось крайним самоунижением, чем-то вроде душевного стриптиза…

И Эльвира сказала:

— Да, мы чертовски, прости Господи, устали друг от друга. К счастью, осталось потерпеть малость. Наверное, любой психиатр или психотерапевт легко поставил бы нам диагнозы. Каждой по несколько. Потому что обе мы, как ты любишь выражаться, «коленками назад»… Боже, за что ты устраиваешь такие непосильные испытания слабым и вздорным людишкам…

Но в этом вопросе всевышнему не было даже намека на вопросительную интонацию…

Конечно, бабушкины сдержанные извинения не сняли напряжение целиком, пожалуй, требовалось большее. Потому что еще одна особенность общей психологии заключалась в том, что, доведя друг друга до крайности, все потом страстно желали облегчения полного и немедленного. Чего в более легких случаях обычно удавалось достичь.

Но последний случай, как и предпоследний, к числу легких никак не отнесешь. Пришлось лечь спать, не устранив томления в душах, а потому обе долго не могли заснуть, ворочались в своих постелях почти до утра, при этом Билька несколько раз проявлял недовольство, рычал и даже лаял посреди ночи на бабушку. А Эльвире впервые за несколько месяцев хотелось курить, но, к счастью, курево в доме давно не водилось.

Случившаяся напряженность ощущалась до самого конца, но в последний день, когда Эльвира взялась окончательно упаковывать багаж, Алевтина Никаноровна неуклюже набилась ей в помощницы — хотя чего там помогать, — однако общее дело помаленьку отвлекло обеих от наиболее черных мыслей, соединило хоть и призрачной, но связью.

Удалось даже внести некоторую коррективу в давно утвержденный список — бабушке вдруг вздумалось отправить зятю баночку соленых груздей, будто бы собранных в русском лесу добрыми бабушкиными руками, а на самом деле купленных по дешевке у одного знакомого уральского писателя.

Килограмм грибов — «брутто» — вытеснил килограмм какого-то купленного младенцу тряпья, то есть довольно много предметов, но Эльвира не смогла в этот раз противостоять матери, хотя мать в этот раз отступила бы моментально, зато молния на бауле сравнительно легко застегнулась по причине разницы удельных весов.

А тут запиликала под окном машина, нанятая для доставки Эльвиры в аэропорт.

— Ты возвращайся, ладно? — тихо молвила мать.

— Разумеется, куда я денусь. И кому я нужна. Кому мы обе нужны, и куда мы обе денемся друг от друга, — ответила дочь, и в ее голосе прозвучала, кажется, слеза.

— Ну, пока, Эля.

— Пока, мама. Береги себя. Я буду писать и звонить. Писать буду часто, а звонить — по возможности…

На том и расстались. Машина даже вторично попиликать не успела. И разумеется, обошлось без поцелуев и слез, впрочем, сколько они себя помнят, до поцелуев у них вообще никогда не доходило. Даже тогда, когда Эля была крошечной милой девчушкой, а Аля — юной счастливой мамой.

И провожать до машины мать не пошла. Тем более до самолета — не поехала. И то сказать — двадцать килограммов да сумочка килограммов на семь — разве ноша для русской женщины, чтоб ей еще помогать…

— Ну, здравствуй, Миша, — сказала Эльвира, погружая тело в мягкое нутро серебристой «Мазды», — хорошо выглядишь, аж завидно.

— Привет, Эля, ты тоже хорошо выглядишь, — соврал бывший муж, — а что до меня — не завидуй и не верь глазам своим — сплошная показуха. Дорогая одежда, она, знаешь, любого бича процветающим мужчиной сделает. Положение обязывает… Ты счастлива, Эля? Я имею в виду — оттого, что за бугор летишь, что Софочку скоро увидишь и внука? Как, кстати, его нарекли, надеюсь, не Иваном и не Абрамом?

— Кириллом нарекли, как ни странно. Кирилл Джоновик получился. По-нашему — Кирилл Иванович. Конечно — счастлива. К тому же с мамой отношения в очередной раз обострились — хуже некуда. Старенькая у меня мама-то, порой «крыша так и едет». И все — мне…

— Ничего не поделаешь, терпи. Зато все богатство потом тоже — тебе.

Он, Михаил, смотрится богатым «папиком» и «новым русским», а бывшая жена, увы, «новой русской» никак не смотрится, хотя и старается изо всех сил.

— Прикалываешься, чертов еврей? — улыбнулась Эльвира. — Все рушится на глазах, и в это богатство — вкладывай не вкладывай — псу под хвост. Внутри сделаешь «евроремонт», а в один прекрасный момент как повалится все состроенное в ту эпоху, и получится «ядерная зима». Как бы…

— А мама твоя всегда была тетенькой «ндравной», — заметил бывший муж, ничуть не обидевшись на «чертова еврея» и переводя разговор на другую тему, поскольку разговор на темы грубой материи в данной ситуации щекотлив и чреват. Конечно, маловероятно, чтобы Эльвира поступилась гордыней, но, как знать, время бежит, все и все меняется, как знать, возьмет да и попросит, мол, подкинь от щедрот доченьке да внуку на подарки, что тогда делать? Хотя бабки кое-какие, конечно, есть, как не быть, но не так их много, чтобы безболезненно и, главное, незаметно умыкнуть у семьи…

— А вообще, всю жизнь я удивляюсь вам, русским, — это Михаил вернулся к начатой теме, — только вы, по-моему, умеете создавать в собственном доме «минное поле». Между самыми близкими людьми порой бывает такая вражда, какую между арабом и евреем не часто встретишь…

Эльвира украдкой все поглядывала на бывшего мужа — он так забавно изображал «крутого», но в молодости был крепок и даже спортивен, а теперь располнел и обрюзг…

— А задумывался ли ты, — это теперь она продолжала тему, — отчего с нами происходит так? Может, нам отвратительна фальшь, притворство?

— Может быть. Но тебя лично я бы в недостатке лицедейского таланта не заподозрил. Не-е-т, не заподозрил, вот те крест!

— У-у-у, ехида! За что только я тебя любила. И до сих пор, возможно, люблю. Какая я дура, Мишка… Да и ты… Со своим домостроем…

— Не надо, Элинька, не надо, не тревожь этого! Может быть, и я тоже — до сих пор… В какой-то мере. Но нет абсолютно никакого смысла…

— Это верно. Никакого… — Эльвира вздохнула. Но теперь Мишка не смог сразу «затормозить».

— И все же… Разве дело в домострое, когда жена тебе — рога…

— Разумеется, не в нем. И ты поступил правильно. По-мужски. Независимо от национальности. Пусть — больно. Но без соли — нельзя.

— Да это родители меня тогда подтолкнули. Сам бы, наверное, не решился. И попрекал бы тебя всю жизнь… Помнишь, каким я был примерным сыном? Ты этого не понимала. А я боялся отца, хотя, заметь, телесные наказания у нас не практиковались… Я его ослушался только раз — когда на тебе женился. Зато как он потом торжествовал, когда мрачные предсказания сбылись. А что я сердечные раны потом лет пять зализывал, это уж его не касалось… И неизвестно, что лучше — ваша непосредственность отношений — то деретесь, то целуетесь — или наши приличия любой ценой…

Новая дорога в аэропорт, которую водители называют и будут, наверное, всегда называть «росселевской», как раз шла мимо глубоченного каменного карьера, на дне которого покоилось кристальное с виду озерцо, похожее на некую высокогорную жемчужину — воды его получились от таяния грязного снега, всю зиму свозившегося сюда с екатеринбургских улиц самосвалами.

Они ехали и смотрели вниз, Эльвира ведь сидела не рядом с бывшим своим, а за спиной, строго блюдя отечественную традицию — место рядом с водителем при живой жене не должно быть занято никакой иной особью женского пола ни при каких обстоятельствах — поэтому все, что мелькало слева, виделось им одинаково хорошо. И думалось похоже.

Эльвира, глядя на голубой водоем, думала, что и человек вот так — с виду сияющий и благополучный, а на дне души — Боже мой!

Михаил же думал, что сама страна, в которой его угораздило родиться и в которой он скорей всего умрет, раз до сих пор не свалил, очень похожа на эту необычную лужу — тишь, гладь, небесно-голубая прозрачность, но если как следует взбаламутить — никому мало не покажется…

Разговор иссяк сам собой. И дальше до самого аэропорта ни у того, ни у другого не нашлось сил для полноценного диалога или хотя бы монолога. Лишь время от времени звучали ничего не значащие реплики, короткие вопросы-ответы, а также не поддающиеся однозначному толкованию покашливания, вздохи…

Нет, Эльвира вовсе не скрывала от матери, что попросила бывшего мужа отвезти ее в аэропорт, просто — повода не было, чтоб сказать. А когда он посигналил за окнами и мать, выглянув, узнала машину, уж не было времени про это говорить, поскольку неизбежно потребовались бы какие-то, пусть самые минимальные пояснения…

А первый контакт с бывшим мужем после многих лет раздельной жизни состоялся давненько уже — когда Софочка закончила институт и сделала кратковременную остановку в родном доме перед аспирантурой. Она-то и разыскала родного отца, который все восемнадцать лет аккуратно платил скромные алименты, но больше себя никоим образом не проявлял, лишь более-менее достоверные слухи доходили о нем.

После развода с Эльвирой он действительно лет пять неприкаянно скитался по свердловским предприятиям и не мог устроить личную жизнь — женщины, нравившиеся ему, почему-то всегда оказывались русскими, а второй раз пойти против родительской воли да и против своей теперь уже — нет, это решительно исключалось.

Соплеменницы же, коих весьма неуклюже пытались подсовывать парню предки, ему чем-нибудь обязательно не нравились, даже отвращали порой. Что естественно — ну, кого могут подсунуть старики?

Однако справедливость требует заметить, что и они не выражали восторга при виде Миши, который далеко не Э. Виторган, тем более не А. Ширвиндт и даже не В. Винокур — впрочем, никто из этих знаменитостей тогда еще не был известен широко.

Но главная проблема была даже не в этом, а в том, что несчастный молодой инженер каждый месяц теряет четверть своей ничтожной зарплаты, и это будет продолжаться еще черт-те сколько лет.

Однако на шестом году одиночества повезло-таки: подвернулась соплеменница — товарищ по работе в одном проектном институте, зато выбрал сам, и родители с ходу одобрили.

Любовь с обеих сторон была вообще-то так себе, но Мишка думал, что во второй раз иначе и не бывает, а что думала избранница, он не спрашивал. Зато она была девой непорочной и во всех любовных делах очень старалась. Так и Мишка старался. Поэтому со стороны отношения выглядели идиллическими. И до сих пор, между прочим, таковыми кажутся или действительно являются — уже не разберешь. Так что папа, а вскоре и мама умерли в спокойствии за единственного сыночка.

А Михаил родил Марка, потому что Марком звали покойного дедушку, и на этом воспроизводство закончил, обмолвившись как-то бывшей жене, дескать, у благоверной с придатками что-то из-за нашей долбаной экологии. На что бывшая деликатно покивала, но про себя решила, что Мишутка, наверное, скоро отвалит в свою Обетованную.

Но в Обетованную отвалил пока не он, а его юный Марк, не пожелав даже окончить бесплатный вуз в Екатеринбурге. И теперь бедный Марик вкалывал в какой-то подозрительной «кибуце», увлекался коммунистическими идеями, правда, в несколько модернизированном виде, в свободное от сельского хозяйства время катался по древним камням Иудеи на среднем танке и писал домой жалобные письма, полные тоски по Екатеринбургу. А родители переживали за него, как и русские родители переживают за своих солдатиков…

Первая встреча бывших супругов, преодолевших жуткую бездну времени независимо друг от друга, к которой оба тщательно готовились и которой до дрожи боялись, получилась довольно забавной. Так же встречаются одноклассники и однокашники, да просто друзья детства, давно не видевшие друг друга и почти не получавшие вестей.

Словом, оба они — Михаил и Эльвира, уже явно потрепанные жизнью люди, вели себя так, что потом обоим было неловко вспоминать. Вот уж они имитировали вовсю! Словно на приемном экзамене в театральный. Правда, играли довольно бездарно и дальше первого тура не прошли, провалились с треском. Хотя, разумеется, оба великодушно смолчали на сей счет.

Элька, пожалуй, врала больше. Так на то и баба. Мишка пыжился, под «делового косил», что довольно забавно для бывшего советского инженера да еще «еврейской национальности», хотя, как знать, может, теперь уже не забавно.

Элька играла женщину независимую, состоятельную, успешную, имеющую табун поклонников разных кровей.

Бывший муж так и сыпал известными в Екатеринбурге той поры фамилиями, обладатели которых изловчились здорово нарыбачить в мутных водах растекающейся на глазах империи.

— Увы, — притворно вздыхала бывшая, — мы люди скромные, со знатью дружить не умеем. У меня всего лишь магазин на Каменных Палатках, «Агрос» называется, может, обращал внимание, когда мимо проезжал. Я в нем простым генеральным директором тружусь. Вот недавно в очередной отпуск ходила, мы с Софочкой Париж посетили, Лувр, центр Помпиду — давно, знаешь ли, хотелось, я ведь, если помнишь, от современного искусства — без ума…

Касательно «генерального директора» она ничего не уточняла — и так легко догадаться, что такое генеральный директор в современной российской действительности, поэтому вранья в чистом виде, может, было и немного, зато умолчаний, которые пуще примитивного вранья, хватало с лихвой…

Но следующая встреча уже была не такой. Вели себя оба просто, без натуги, видимо, не сговариваясь, сделали сходные выводы, говорили строго по делу — насчет Софочки и ее перспектив, прочих тем старательно избегали.

А потом Софка с отцом расплевалась, и родители больше не имели поводов для встреч, хотя изредка Михаил, оставаясь дома один, звонил, про дочь спрашивал и был всегда в курсе ее дел, вместе с матерью недоумевал, изумлялся, радовался и даже злился, потому что в оценке Софкиных выкрутасов они с бывшей женой никогда не расходились, при этом, разумеется, глубинные причины аномалий ее личности им виделись под разными углами.

А насчет поездки в аэропорт Эльвира позвонила сама. И мысли не было, что откажет. Хоть сотню рублей сэкономить — и то вперед. А у него и в мыслях не было отказывать. Пусть и жена явно злилась. На то и жена.

Все-таки он уже не тот был, что в юности. Отцовской непререкаемости в семье он, правда, не добился, но все-таки указать жене ее место мог. Изредка…

— Вот и приехали.

— Слава Богу.

— Ага. Дотащу-ка я твой баул до стойки. Двадцать килограммов все-таки.

— Двадцать кило — женская норма по правилам техники безопасности.

— Все равно дотащу. Что люди подумают…

Престижная, хотя уже сильно потрепанная машина жалобно пискнула, но хозяин на нее даже не оглянулся. Он доволок до нужного места баул, небрежно свалил его с крытого турецкой кожей плеча.

— Уф-ф-ф, — сказал он шедшей следом Эльвире, — намаешься, однако, бедняжечка.

— Ерунда, мне доводилось и не раз машину с продуктами разгружать, когда грузчики напивались вместе с продавщицами, вот какой я была генеральшей.

— Раньше ты об этом не говорила.

— Повода не было.

— Ага, и у меня вроде раньше повода не было, но все же, — Михаил замялся, — все же, знаешь, оно, конечно… Слушай, Эль, не смейся только ради Христа, у меня сейчас, честное слово, не очень… Так хотя бы — это…

И он, совсем уже растеряв постылую «крутость», неловко сунул ей в ладонь смятую зеленую деньгу. Нерусскую «сотку».

— Это — не Софочке, Софочке как-нибудь потом, это тебе, девушка, бог весть, как тебе там, у дочки, придется…

Эльвира хотела что-то сказать, может, возразить, но он отчаянно замахал рукой, словно крещеный человек, нос к носу столкнувшийся с антихристом.

— Пожалуйста, не говори ничего! — Миша уже пятился к выходу. — Все, я ухожу, привет дочке и внуку, Кирюше привет и Джону, расскажи им что-нибудь про меня. Можешь — забавное…

Эльвира вдруг поймала его за рукав.

— Мишка, а помнишь, как мы тайком от твоих предков расписались и жили у моих? И ты, когда к своим родителям ездил ночевать, обручальное кольцо снимал…

— Господи, ну что за характер у тебя, Эльвира! Что за характеры у всех вас?! Ведь нашла же о чем — напоследок…

— Мишка, да что я такого сказала-то?!..

Но он ее уже не слышал. И больше не оглянулся ни разу. И вскоре исчез из виду. Пожалуй, навсегда. Ну, и пес с ним…

20.

Из Кольцово Эльвира улетела в назначенное время. Минута в минуту, прощание с малой родиной не затянулось.

Только самолет оторвался от земли, Эльвира глянула в иллюминатор по старой привычке — и сразу нашла выморочную Арамиль, разрезанную надвое зловонной исетской лужей, не замерзающей ни в какой мороз, увидела этакую влажную щель промеж темных избушек да бараков древне-советской постройки — есть ли где еще в мире подобный «вагинальный ландшафт» — и отвернулась, пропади оно все пропадом!..

Но где-то там, под гранитным камушком, покоился ее отец, которого она когда-то — или это только казалось — очень любила. Во всяком случае, больше, чем мать. А жалела-то как!..

После ухода матери отец был словно младенец без титьки. Он бы ударился в запой-загул, как делают прочие отвергнутые, и становится им, вероятно, легче, но отец физически не мог ни запить, ни загулять. Уж так оригинально был устроен.

Однако повезло жить в маленьком городе, где, как в деревне, всяк на виду. И женщины сами стали к нему присватываться.

Одна, потом другая, потом третья… И отец стал понемногу меняться, раскрепощаться стал. Кто знает, когда бы старик остановился в своем поиске, но вдруг подвернулась женщина, которая, как показалось, более всего напоминает Алевтину. А кроме того, она была моложе Николы на тринадцать лет, имела высшее образование, что отец полагал самым важным — есть о чем с человеком поговорить.

И о чем уж они там говорили, ведь дипломированные у нас все, а образованных среди них раз-два и обчелся, оба никогда не читали книг, ни с какой особенной публикой не общались, а все суждения черпали из телевизора да газеты «Правда», которую вынуждены были выписывать как члены партии. То есть, начав жить вместе, они, помимо прочего, крупно сэкономили на подписке.

А недостаток у новой жены был всего один — трое девочек-школьниц. Один тройной недостаток против трех неоспоримых достоинств — такой вот получился баланс…

Однако Эля выбор отца скорей одобрила, чем нет. Конечно, она сразу про себя решила, что папкина избранница — дура дурой, но ведь и папка, положа руку на сердце, тоже не бог весть какая личность, зато — как сразу взбодрился человек, помолодел, разрумянился, раздухарился!

«Купи-ка, — говорит, — мне, дочка, в городе цветов на бракосочетание да побольше, да покрасивше, да подороже — моя Любаня обожает цветы!» А сам — десять рублей на «миллион алых роз».

И дочь купила. Молча добавила от своей невеликой зарплаты и купила. И ничего не сказала. Пусть старички потешатся, ведь этих тюльпанов по три рубля за штуку в их жизни никогда не было. Любовь же Ивановна — святая простота — нажив троих детей, в загсе отродясь не была, о чем Эльвиру незамедлительно проинформировал первый же знакомый арамилец.

Бракосочетание прошло честь по чести. Молодых привезли на «Москвиче» с ленточками, правда, без куклы на капоте, они обменялись кольцами триста семьдесят пятой пробы — теперь такие не делают, — поцеловались, расписались и с шиком укатили прочь. И хотя наблюдавших зрелище было относительно немного, подробности происходившего стали немедленно известны всему городскому населению. Вот-де как занятно сходятся на старости лет образованные придурки.

А эти молодожены после тихого малолюдного банкета снова, как ни в чем не бывало, пошли — каждый в свою сторону. Он — преподавать в школе ботанику с анатомией, она — на суконную фабрику придумывать новые драпы, ибо профессия ее редкостная называлась «инженер-дессинатор», и бедняжка даже не подозревала, что эпоха драпов вот-вот канет в вечность.

Впрочем, как выяснилось скоро, до лампочки были Любови Ивановне эти драпы. Потому что еще до первой брачной ночи она забеременела в очередной раз, чем вновь потрясла город, а уж как гордился собой будущий счастливый отец — это надо было видеть.

Конечно, за спиной многие посмеивались, но вместе с тем рейтинг, как сказали бы теперь, скромного школьного учителя, сроду внимания к себе не привлекавшего, резко вырос. Кажется, специалиста в области бесполой анатомии стали больше уважать даже арамильские пятиклассники, чего ж говорить про всезнающих выпускников.

— Ну-ну, — только и смогла выдавить ошарашенная Эльвира, — с вами, ребята, становится все интересней…

Так у ней появилась сестричка, которая была младше Софочки на семь лет.

Но «молодые» на этом не остановились! И спустя примерно год семья опять увеличилась — в ней стало пять девочек!

— Папка, ты чо, офонарел?! — воскликнула дочь при очередной встрече, демонстративно не принимая в расчет чувства присутствовавшей здесь же Любови Ивановны.

— А что, Родине нужны рабочие руки, — ответил отец, щуря маленькие добрые глазки, и был он в этот момент поразительно похож на канонического «дедушку Ленина» с известных портретов советских художников.

Однако размножение на том прекратилось. То ли у отца «кончились патроны» — должны же они когда-то кончаться, то ли Любовь Ивановна нарожалась, исполнив намеченный еще в юности план — родить пятерых и таким образом на пять лет раньше покинуть коммунистическое строительство.

Правда, помимо размножения хватало и других дел. Они взяли участок под «дачу», насадили на участке обычный ассортимент, затеяли строить избу, притом довольно большую, тогда как оба работниками были никудышными, а рассчитывать на помощь детей не приходилось.

Глядя на все, Эльвира только головой качала да повторяла свое, теперь уже излюбленное «ну-ну», которое и означало все.

Наезжая изредка проведать отца, она старалась пробыть в его новой семье как можно меньше. Обстановка ей там представлялась ужасной; дети мельтешили перед глазами, кричали, ревели, дрались и мирились ежеминутно, приставали к родителям и старшей сестре, бесцеремонно называя ее, крупного советского руководителя, Элей, отчего «руководителя» натурально передергивало.

Подрастающие дочери начали опрометью разлетаться из родного гнезда, чтобы больше ни при каких обстоятельствах в него не вернуться. И Эльвира прониклась к ним невольным бабьим сочувствием.

Когда же в доме остались только две младшие девочки, две, как ни крути, родные сестры Эльвиры, старики взяли еще один участок целинно-залежной земли. Хотя оба уже давно от активной трудовой деятельности отошли и существовали на государственный пенсион, правда, отец, как израненный фронтовик, пенсион имел довольно солидный.

А и в первом саду, как говорится, «конь не валялся», плантации, к всеобщему недовольству соседей, из года в год зарастали сорняками, хижина, навсегда оставшаяся недостроенной, уже местами начинала гнить, а они купили бракованные стеновые панели для следующей, одну из плит крановщик при разгрузке сломал, потому что, взяв плату вперед, уже успел принять для веселья портвейна номер 13.

Между тем Любовь Ивановна, кстати говоря, всегда маленько побаивавшаяся начальственную Эльвиру, вечно щеголяла в сущих лохмотьях — в «рабочем», как она выражалась; в состоянии «работы» пребывая постоянно, хотя и без ощутимых результатов, имела лишь один более-менее справный наряд на выход. Девчонки тоже были, считай, не одеты, разве что Софочкины обноски безмерно радовали их иногда. Единственный костюм отца, купленный еще в прежней жизни и прежней женой, уже находился в шифоньере на вечном хранении, чтобы надетым быть только один раз.

— А куда нам выходить?! — лучилась Любовь Ивановна беспредельным простодушием, — мы ж пенсионеры, а кроме того, у нас большое хозяйство. Да и мои родители жили так же — ходили в чем придется, зато пять коров имели. И не голодали никогда. И мы не голодаем. Хотя, конечно, колбаску кушаем не каждый день.

— Но зачем вам еще один сад, люди! — восклицала Эльвира, едва не умирая от бессильной злости.

— А это я себе еще смолоду поставила цель: пусть каждая моя дочь получит в приданое «дачу» и швейную машинку!

— Вон что-о-о! Тогда конечно. Тогда без второго сада вам действительно хоть в петлю. Дерзайте, что ж…

А потом Эльвира на два года подписалась в загранку. Один знакомый полковник по блату устроил, жениться, сволочь, обещал, да обманул — откупился выгодным, как казалось, контрактом.

В то время Софочка как раз в Риге училась, и можно было сравнительно безболезненно умотать на заработки в чужую страну, тем более что — «Ев-ро-па-а…».

Эльвира получила должность старшего товароведа военторга в советской группе войск, прилетела, приняла дела и вдруг, совершенно к тому не готовая, очутилась на казарменном положении. Ну, не совсем на казарменном, однако вроде того. Во всяком случае, в «Европу» точно просто не выйдешь. На экскурсию какую-нибудь — исключительно в составе специально подобранной группы во избежание инцидентов.

А вдобавок ко всему — душки-военные, офицерье, значит, — стопроцентно женатое, до дрожи запуганное, и даже пустяковый, ни к чему не обязывающий флирт сразу приравнивался к политическому демаршу со всеми, как говорится, вытекающими…

И затосковала Эльвира смертельно. Ей казалось, что — по Родине, исключительно по ней, дескать, «поле, русское поле, я твой тонкий колосок» и тому подобное. Но, разумеется, на родные березки и «вагинальные» ландшафты ей было в высшей степени наплевать — в конце концов, этого добра и в чешской Словакии — как грязи, а вот что касается воли, даже той куцей и выхолощенной, которая была в те времена и казалась живущим безвыездно ненавистной, то да — она манила, она звала, она представлялась почти безграничной и оттого желаемой страстно…

Так что паралич разбил отца как нельзя кстати. Хоть оно и кощунственно звучит. Его разбил паралич, о чем Любовь Ивановна незамедлительно известила подробнейшим письмом, не утаив ничего абсолютно, даже, кажется, не подозревая, что выставляет при этом себя в крайне невыгодном свете.

Любовь Ивановна написала даже как бы с юмором о постигшей всех трагедии, мол, отец все забыл и все перепутал, зато, к счастью, сохранил способность передвигаться в пределах жилплощади.

Мол, «Любушкой» он ее больше не зовет, а зовет либо «Алинькой», либо вообще «тетенькой», все спрашивает про какого-то брата, хотя сам детдомовский, а недавно выпил масло, в котором жарили «хворост», и обдристал все, что можно было обдристать…

Но в общем письмо вышло оптимистическое, Любовь Ивановна отнюдь не жаловалась на судьбу, искренне верила в пускай не быстрое, но полное выздоровление, просила, если представится такая возможность, купить в Чехословакии насос для «дачи», а также передавала привет от сестер, которые часто о ней вспоминают и ждут заграничных гостинцев…

Ой, как тут взыграло Эльвирино ретивое! Ой, как зашлось от жалости и нежности к бедненькому папочке, разбитому параличом!

И она начала обрабатывать начальство — немедленно заставила прочесть «письмо с родины» самого там главного, разрыдалась, конечно, и все такое.

Самый главный отнесся к возникшей проблеме сочувственно и без энтузиазма — нанимать и увольнять кадры вот так запросто он полномочий не имел, более того, за случайных людей, просочившихся в отборные ряды, нес персональную ответственность. Однако рапорту старшего товароведа ход он дал.

И улита поползла аж в Москву, да поплыла по Москве из кабинета в кабинет без всякого намека на поспешность, да потом с той же скоростью двинулась назад.

Уже в военторговской конторе все были давно осведомлены о благополучном прохождении документа в верхах, казалось бы, отпусти человека, товарищ начальник, — бумагу куда следует можно и после подшить, но — мыслимое ли дело — это ж Советская Армия, в которой все — точно, беспрекословно и в срок.

А Эльвира вконец извелась, работа валилась из рук, сраные подполковники орали на нее, чего прежде, на гражданке, ни одна сволочь не могла себе позволить, но если все же позволяла, то потом горько сожалела о несдержанности.

Кроме того, женщину вконец доконала эта нескончаемая европейская слякоть, этот пронизывающий ветер с дурацких гор, эти чехи и словаки (с которыми изредка все же приходилось иметь дело), даже не пытавшиеся скрыть свое отвращение к русским братьям, а заодно и сестрам, явно не собирающиеся когда-либо забыть шестьдесят восьмой год и прочие подобные годики, мешающие свободолюбивым народам вернуться в лоно мировой цивилизации…

Наконец — воля! Эльвире жмут руку, фальшиво сожалеют об утрате ценного кадра, желают успехов и скорейшей постановки в строй бывшего доблестного фронтовика.

Если бы отец не был фронтовиком и калекой, то, возможно, ничего бы не выгорело. Ведь подойди начальство формально, отец-то — не одинокий старец, у него жена законная, которая сама замечательно управится — не она первая, не она последняя. Так что Эльвира должна быть премного благодарна…

Но она всех благодарит довольно сдержанно, и это еще хорошо, потому что язык так и чешется высказать все наболевшее, мол, я безумно счастлива покинуть ваше воровское кубло, притворяющееся форпостом социалистического лагеря, передовым, так сказать, его бараком; рада, что больше не увижу этих чмошников в погонах, которых решительно невозможно представить заступниками и тем более героями; бесконечно рада, что не придется больше приветливо улыбаться их боевым подругам — стервозным толстухам — плотно спаянным в особый бабий гадюшник, пробавляющийся дебильной художественной самодеятельностью да плетущий интриги, в которых все — против всех.

Нет, Эльвира бы, конечно, сказала на прощанье кое-что, не отказала б себе в удовольствии, но до самого последнего момента боится, жутко трясется, что добрые, но строгие дядечки военные вдруг возьмут и передумают, и не пустят ее к бедному папочке, и некому будет ему воды подать, и слово доброе сказать, и судно подложить, и глаза закрыть пятаками…

И лишь когда самолет ушел за облака, когда слякотная и неприветливая «Европа» скрылась из вида, на лице женщины появилась блаженная улыбка: «Домой, наконец-то, да уже, считай, дома, счастье-то какое, Господи!..»

К разбитому параличом отцу она смогла отправиться лишь через неделю после прибытия. Надо же было отдышаться после ужасного испытания, привести себя в порядок, почистить перышки, дождаться, чтоб выветрился ненавистный казарменный дух. Правда, в настоящей казарме ей так ни разу побывать и не пришлось, случай не подвернулся…

Эльвира тряслась на раздолбанном ЛИАЗе по раздолбанному асфальту, изо всех сил стараясь держать подобающее расположение духа, твердя про себя, как заклинание: «Милый папочка, я лечу к тебе, я уже почти прилетела, я заберу тебя к себе и сама буду за тобой ходить, буду мыть тебя и кормить с ложечки, а твоя Любка пусть ищет следующего пожилого придурка, чтоб пахать на „фазендах“ и „бамах“ да инсульт от жары получать; пусть она катится ко всем чертям вместе со своим выводком, пусть не говорит, что я свалила тебя на ее хрупкие плечи, да я ей тебя наоборот — умолять будет — не доверю!..»

Так Эльвира обрабатывала сама себя всю дорогу, но чувствовала, что заклинание почему-то действует все слабее и слабее…

Отца она нашла умытым, ухоженным, улыбающимся и даже свежевыбритым, а ведь нарочно явилась без предупреждения, будто ревизор управления торговли. Более того, он ее даже почти узнал, хотя называл то Алей, то Элей. Алей, пожалуй, чаще. Впрочем, это можно было отнести на дефекты дикции, тоже пострадавшей от инсульта…

По виду отца нельзя было с уверенностью сказать, что тот безумно рад приезду главной дочери, потому что вел себя старик так, словно они не далее чем вчера расстались. А наверное, он так и думал.

Отцовские девочки, а Эльвира именовала их только так, были тут же — подросшие, симпатичные, милые детки. Они беспрестанно ластились к отцу, и он «тащился» от умиления, будто соскучился по ним, а не по ней.

А она-то, добрая бескорыстная душа, преодолела все преграды, все границы превозмогла, а он… А они… Эх, такую работу бросила — ради чего, спрашивается?!

Эльвира выгрузила из сумки сгущенку да тушенку — то и другое было тогда в большом дефиците, но старые подруги не поскупились, ведь за ней не пропадет, скоро опять пойдет на работу по специальности и со всеми за все рассчитается. Гостинцы вызвали неподдельный восторг, в этом доме все было неподдельное, никто и не заикнулся при этом, что ждали вообще-то чехословацких цацек.

Девчонки кинулись на кухню за консервным ножом — рачительная хозяйка, притом не имеющая в доме особых излишков, непременно остановила бы детей, мол, с тушенкой разумней всего нажарить картошки и сварить супу, а со сгущенкой, соответственно, пить чай, но Любовь Ивановна на титул рачительной хозяйки никогда не претендовала, несмотря на различные хозяйственные инициативы, жила одним днем и детей учила жить так же — сразу несколько банок открыли, вооружились ложками, так что хозяйке осталось лишь позаботиться насчет хлеба и кипяточка.

Несмотря на уговоры, причем больше всех уговаривала Любовь Ивановна, она же, пожалуй, больше всех радовалась Эльвире, главная дочь категорически отказалась принять участие в пиршестве. Она прибавила к тому, что уже имелось на столе, батон колбасы «Любительской» — отцу всегда нравилось жирненькое, которое его в основном и сгубило, — коробку невиданных, хотя тоже отечественных, конфет, еще что-то и поспешно вышла вон, категорически запретив себя провожать, на чем упорней всего настаивала Любовь Ивановна.

Эльвира соврала, что ее ждет машина, пообещала наведываться часто, но насколько часто — не уточнила. А потом хвалила себя за нечаянную предусмотрительность, потому что каждый визит к отцу был для нее мучителен, а что конкретно мучило — совесть ли, жалость ли, презрение ли к чужому и чуждому человеку, сделавшему из отца на старости лет полное посмешище, — пойди разберись. Вероятно, все перечисленное — в комплексе…

Однако откровенно презирая последнюю отцовскую возлюбленную, Эльвира все же не могла отмахнуться от очевидного: во-первых, эта женщина освободила ее от ужасной обузы; во-вторых, ничего даже отдаленно напоминающего коварный расчет, вероломство, просто житейскую хитрость в характере Любови Ивановны не было. И Эльвира невольно завидовала «мачехе» странной какой-то завистью.

Два года Эльвира навещала отца примерно раз в квартал. И он все это время неуклонно терял остатки рассудка. То есть, по сути, его уже не было…

За это время Софочка закончила институт, ее маленькие тетки еще подросли и похорошели, но уже было совершенно ясно, что их умственные способности не дотягивают до стандарта первой отцовской семьи, что хоть как-то утешало уязвленное самолюбие Эльвиры.

«Оно конечно, природу не обманешь, детей надо делать вовремя, а не тогда, когда уже песок посыпался, и не с кем попало, хорошо еще, что не полные дебилки получились», — так рассуждала Эльвира, думая, что тем самым сочувствует…

А потом случился второй удар, после которого отец уже не поднялся. Правда, умер через месяц, притом от пневмонии, которая получилась, увы, из-за халатности сиделки.

Девочки тогда уже учились в ПТУ, жили в общежитии, Любовь Ивановна внезапно рукодельем увлеклась, записалась на платные курсы вязания на коклюшках, для чего приходилось раз в неделю ездить в Свердловск. И однажды не удалось вернуться с занятия, автобус, последний в расписании, сломался и не пришел, и нужда заставила переночевать у подруги по увлечению.

Утром же Любовь Ивановна обнаружила беспомощного мужа распластанным на полу и посиневшим от холода — он свалился с дивана и так пролежал всю ночь.

И такие вот саморазоблачительные подробности простодушная женщина тоже сама выложила Эльвире, никто ее за язык не тянул.

А Эльвира-то примчалась организовывать, а также, само собой, финансировать проводы покойного в лучший мир, потому что денег даже для такого случая не накопилось как-то, все думали, куда торопиться, успеется еще. Все вкладывали капиталы в «недвижимость» свою идиотскую…

Эльвиру трясло от негодования и адского холода, который, как назло, принесло в те дни из Арктики, но она нашла силы взять себя в руки и сделать все честь по чести, а когда отца благополучно закопали, когда арамильские бомжи чинно отобедали в столовке, выпив законные сто граммов за упокой души человека, не делавшего никому ни зла, ни добра, Эльвира дала выход эмоциям. Она очень некрасиво кричала в присутствии столовских работниц, Любовь Ивановна молча плакала, размазывая по красивому некогда лицу обильные слезы, и ни слова не возражала…

И больше они не встречались никогда. Эльвира приезжала на кладбище после родительского дня, потому что в родительский день было совершенно невозможно перемещаться на общественном транспорте, выкидывала на свалку жалкий самодельный веночек, на его место вешала свой, покупной и более долговечный, прибиралась по-своему на могилке, потому что вдова ничего не умела делать тщательно, втыкала в землю яркие пластмассовые цветки и уезжала до следующего раза.

А когда этот следующий раз наступал, Эльвира находила могилу в том состоянии, в каком она ее оставила, не считая, разумеется, опавших сосновых иголок, а также пыли, производимой арамильской промышленностью и транспортом, потому что вдова после Эльвиры даже притронуться не смела к усыпальнице.

Впрочем, вряд ли эта женщина очень долго страдала после потери мужа и суровой отповеди главной дочери, потому что вскоре у нее появился очередной дедушка, большой любитель садоводства и строительства дачных домиков, кроме того, он вполне заменил девочкам отца, так как даже внешне удивительно походил на него и был примерно ласков с ними, хотя сам, по слухам, имел где-то внуков, но видеться с ними потребности, как видно, не испытывал.

Обо всем этом Эльвире чуть позже рассказывали ее юные сестры, которые, взрослея, научились самостоятельно путешествовать на рейсовых автобусах, а также и попутками не брезговали. Они научились самостоятельно путешествовать и одно время зачастили было к старшей сестре в гости, и ей, спустя некоторое время, пришлось их довольно прямолинейно отвадить — возможно, она так бы не поступила, да уж больно Софочку они бесили, а намеков не понимали, чувства меры не имели и великодушие воспринимали как нечто единственно возможное во взаимоотношениях людей, тем более близких родственников.

И они исчезли сразу и навсегда, исчезли вежливо и предельно тактично, чтоб никогда больше не встречаться со злобной теткой и с ее еще более злющей дочкой, которые по чистому недоразумению приходятся им сестрой и племянницей.

И с тех пор Эльвира ничего про них не знает. Конечно, вспоминая сестер, она испытывает некоторое моральное неудобство. Но находит себе оправдание достаточно легко: «Да, разумеется, надо бы жить как-то по-другому, как-то более по-человечески. Но не я же таким образом устроила этот мир, не мне его исправлять».

21.

Эльвира от всех прежних мыслей отмахнулась, достала из сумочки заветное фото. На фотографии был запечатлен ее беспредельно любимый «кенгуреночек», бесценный Кирюша. Правда, любовь эта была заочной и безответной, но начинающая бабушка гнала все сомнения прочь — вот она прилетит, и все незамедлительно встанет на свои места, должно встать. Недаром же она предварительно тренировалась на чужих детках вплоть до цыганят. Кстати, осознание того, что она именно «тренируется», здорово укрепляло дух в трудные моменты…

Когда самолет сел в Домодедово, стало вообще не до размышлений и воспоминаний, потому что далее последовал спешный и суматошный бросок в Шереметьево — экспедиция, мол, так замечательно спланирована и согласована, что ни малейшей заминки в Москве быть не должно. Однако тут и выяснилось, что в программу вкрался досадный сбой и придется немножко потерпеть.

И мурыжили Эльвиру в столице опять поднадоевшей Родины трое суток. Как некогда Софочка мурыжила бабушку примерно в этой же местности. Хорошо, что хоть за счет авиафирмы кормили и давали кров. А то уж Эльвира испугалась было, что придется распрощаться с американской «сотней», подаренной бывшим мужем, а прощаться очень не хотелось, потому что Мишка абсолютно прав — как оно там пойдет, Бог весть…

Наконец — все. Баул — на тележку, сумку — через плечо, прощай, Родина! И ты, мальчик-пограничник строгий, прощай! И ты, таможня…

А вы, девушка, здрасьте, и другие все — здрасьте, и ты, «эконом-класс»…

А люди-то какие в самолете, а воздух! Нет, не может того быть, чтобы самолет так тщательно проветрили, невозможно это; разумеется, остались в нем и атомы, и целые молекулы немыслимо далеких, сказочных стран, иначе откуда этот явственный аромат свободного мира — в самолете до Парижа, ей-Богу, пахло так же, только слабее, что и понятно — где Париж, а где Сингапур!

А ты, нищая Россия, когда пропитаешься этим ароматом? Или — никогда? Нет, не права ты, мамочка, что весь мир — провинция. Провинция там, где воняет зипунами, армяками и онучами, хотя ни то, ни другое, ни третье сто лет никто не носит, а любая альпийская деревня — уже совсем иной мир, мир холодного невозмутимого равнодушия, трезвого любезного расчета и бесподобной вежливости, изумительно пластичной и ни к чему, кроме опять же вежливости, не обязывающей, будто жвачка «Винтер фреш»…

И сидит Эльвира в самолетном кресле — хоть «эконом-класс», а сиживать так удобно еще в жизни не приходилось — все летала на родных ИЛах да ТУ, а в небесную иномарку взошла первый раз, ну, надо же, у них и поролон другой какой-то, у них геометрия посадочного места, честное слово, совсем иная — не захочешь, да задумаешься, мать честная, неужто даже конфигурацией задницы мы безнадежно отстали от цивилизованных народов!..

Эльвира сидела и во все глаза смотрела на идущих по проходу пассажиров, которые, в отличие от нее, еще не достигли своих мест. В сущности, это была чуть ли не единственная возможность глянуть в глаза тех, кто, наверное, постоянно совершает трансокеанские и трансконтинентальные перелеты, а дальше-то будет, как в кинотеатре, можно лишь незаметно скосить глаз на соседа и досконально изучить затылок впереди сидящего…

Нет, первое впечатление ее, кажется, не обманывало. Публика в самолете подбиралась отменная, хотя, может, и не самая компанейская. В том состоянии эйфории и разыгравшегося воображения, в котором наша путешественница пребывала, все лица, попадавшие в поле зрения, казались ей по-особому одухотворенными, утонченными и просто прекрасными вне зависимости от цвета кожи и разреза глаз, никого из входящих не портили лысины, не уродовали сбившиеся со своих мест парики, а следы оспы на лице некоего господина бедуинской, пожалуй, наружности придавали совсем особенный шарм явно неправильным чертам, сообщая им сдержанное мужество и беспредельную мудрость одновременно…

И вдруг — Эльвира в первый момент подумала было, что ее обманывает зрение — в проходе показался православный батюшка в дорожном платье. Причем у него было такое родное, такое простецкое курносое лицо, что Эльвира сперва обмерла от неожиданности, а потом от всего сердца умилилась, чуть было не кинулась навстречу, дабы приложиться к ручке да испросить благословения, чего не делала давненько, и делала-то всего дважды в жизни, когда только-только нашла дорогу к Богу.

Но лишь привстала она едва заметно да и опустилась назад, устыдившись порыва непосредственности, который, к счастью, остался никем не замеченным.

А через минуту Эльвира, уже как бы отстранившись от себя самой, изумлялась быстроте перехода от состояния полного восторга перед открывающимся ей миром к состоянию совсем иного восторга, противоположного, пожалуй, по смыслу.

Изумившись в достаточной мере, она, как обычно, попробовала проанализировать собственное настроение — нравится ли она самой себе в данный момент или не нравится. Анализ показал скорей «да», чем «нет».

Батюшка, увы, устроился в отдалении от Эльвиры, стало быть, непринужденное общение начисто исключалось, неформальная проповедь отпадала, а какому-нибудь кретину-«бедуину» повезло сидеть рядом, да только вряд ли он, «вольный сын пустыни», вдобавок исламский фундаменталист, по достоинству оценит соседство, скорей наоборот, вынудит пересесть или пересядет сам, дабы не прогневить Аллаха и Пророка Его. Где ж ему, «бедуину», знать, что между нами лишь с виду — пропасть, а на самом деле мы им куда ближе зажравшихся протестантов и чуть менее зажравшихся католиков, недаром же мы — «право-славные», а мусульмане — «право-верные», но еще больше объединяет вековечная нищета — родная мать духовности…

Да, появление в самолете православного батюшки существенно повлияло на течение Эльвириных мыслей, оно пустило его по иному руслу, плавно загибающемуся в прямо противоположном направлении.

Поток идущих мимо пассажиров уже иссяк, но многие лица еще стояли перед глазами. Нет, пожалуй, ничего особо значительного в этих лицах не было — это из-за благополучно завершившегося гостиничного заточения накатило что-то, — а лица промелькнули вполне заурядные, если не принять во внимание разрез глаз, цвет кожи да некоторые одежды, впрочем, большинство одежд тоже относилось, так сказать, к среднеевропейскому фасону.

И прямо скажем, мелькнуло в полумраке самолетного салона несколько откровенно противных рож — взять хотя бы того же «бедуина», тьфу, дался этот «бедуин», но уж больно похож на террориста, тьфу, тьфу, тьфу, по чему бы постучать, вот досада, нигде ничего деревянного…

Зажглось наконец табло: «Пристегнуть ремни!», разумеется, по-английски; танцующей походкой проследовали одна за другой три стюардессы, обнесли газировкой — естественно, «спрайтом» или вроде того, чтоб никто не засох. Эх, жаль, не досталось места у иллюминатора, хотя, пес их знает, может, у иллюминатора еще дороже — уж они своего не упустят, а ведь раньше были все равны, теперь же навыдумывали — «бизнес-класс», «эконом-класс» — мимо проходя, глянула мельком Эльвира — в «бизнесе» сиденья раза в полтора шире и проходы соответственно, однако мест пустых должно быть навалом, не похоже, чтоб там много народу осталось, большинство дурных денег не имеет, а то бы сами самолет купили, но батюшка тут, «бедуин» тоже…

А между тем самолет начал рулежку, он повернулся к зданию аэропорта задом, будто к самой России задом повернулся, отъехал сколько-то, погазовал на взлетной, изготавливаясь к затяжному прыжку в чернеющее небо, изготовился, получил, по-видимому, соответствующую команду, да как заревел, как задрожал всем многотонным туловищем, как помчался все стремительней, все яростней, отбрасывая опостылевший вонючий воздух невидимыми лопатками турбин!..

22.

Уже в четвертый раз улетала Эльвира за рубежи. Из ее поколения мало кто этим похвастает. Казалось бы, грех жаловаться на судьбу — прекрасно обошлась без богатого «спонсора», всего добивалась всегда сама, многое повидала, многое и многих перепробовала, вот только счастья не было ни разу. Хотя тысячу раз оно виделось совсем близко — если и не на расстоянии вытянутой руки, то, самое большее, — один перелет без дозаправки. А вот — не далось. И какого, спрашивается, рожна ему нужно?..

Всякий момент отрыва от земли представлялся ей переломным. Не стал исключением и этот, несмотря на возраст, опыт и возрастающий с каждым годом пессимизм. Сердце рвалось из груди, душа — непонятно откуда, поскольку анатомы и богословы до сих пор не пришли к единому мнению относительно ее местонахождения, а рассудок в такие моменты оказывался слаб для объятия необъятного.

И все же Эльвира изловчилась глянуть в иллюминатор, когда лайнер, разворачиваясь, заложил вираж. А через десять минут, когда самолет набрал высоту, сменил режим и разрешили отстегнуть ремни, иллюминатор стал не нужен, потому что ничего там, кроме звезд, не осталось, и звезды были ничуть не ближе, чем при взгляде с земли…

Стюардессы, надо отдать им должное, никого своим вниманием не обделяли и, пожалуй, даже были несколько назойливы, без конца что-нибудь предлагая и мешая размышлять, но они так мило обращались к Эльвире по-английски, что она с удовольствием отвечала им на йоркширском диалекте.

Эльвире потом уж было неловко притворяться иностранкой, а кроме того, вдруг некстати вспомнилось читанное в школе со сцены: «У советских собственная гордость — на буржуев смотрим свысока», но, ответив один раз по-английски, она, как ей казалось, не оставила себе выбора.

А между тем, как поняла она из обрывков доносившихся случайных фраз, русских в самолете набиралось довольно много.

Так что, если иметь в виду общероссийскую наклонность притворяться коренными обитателями йоркширского графства Великобритании, то, вероятно, большинство следовавших до Сингапура этим рейсом было одной с Эльвирой крови.

И выходит, что не зря бывший «отец народов» так воевал с «низкопоклонством», есть это в нас, и оно наверняка не прибавляет нам очков на международной арене. Вообще, надо признать, — «отец народов» хотя и сволочь порядочная, однако в отличие от славянофилов, будучи инородцем, иллюзиями по поводу того человеческого материала, с которым ему пришлось иметь дело, не страдал…

Конечно, можно было бы и в стесненном самолетном пространстве попытаться завести с кем-нибудь знакомство. Правда, смысла в этом почти не было. Если даже в лайнере имеется пара-тройка транзитников до Перта, то разыскать их среди двухсот с лишним пассажиров — дело совершенно немыслимое.

Познакомилась бы Эльвира с непосредственными соседями — просто время за разговором скоротать, — но возле иллюминатора сидела препротивная, судя по всему, старушонка, возможно, настоящая чистокровная англичанка, которая пару раз недвусмысленно усмехнулась, невольно слыша корявый обмен любезностями между пассажиркой и стюардессами; а слева обитала юная, вызывающей наружности девица с замысловатой татуировкой на плече, которая, едва плюхнувшись в кресло, немедленно достала из сумки какую-то электронную игрушку и отключилась от окружающего мира. Из игрушки доносились звуки игрушечных взрывов, игрушечных автоматных очередей, вопли игрушечно изнасилованных женщин, что-то еще там неопределенно пикало, но надо признать, звуки не были слишком громкими, и девчонка не особо мешала. Хотя, разумеется, временами сильно раздражала самим фактом своего существования.

Что за цаца такая голливудская в одиночку путешествует на Боинге, имея при всем том типично российскую внешность — курносый нос в веснушках и васильковые есенинские глаза?!

И каким теперь, после некрасовских женщин и тургеневских барышень, станет литературный идеал, если, конечно, не умрет сама российская литература?..

И вдруг Эльвире пришло в голову нечто весьма занятное: «Мама родная, а ведь я лечу по маршруту Эммануэли Арсан!»

Конечно, через мгновение Эльвира, знавшая географию в пределах школьного курса на «отлично», сообразила, что скандально знаменитая сочинительница «генитальных романов» летела из Парижа, следовательно, траектория полета была совершенно иной. Но это уже никакого значения не имело. Потому что полетная скука разом улетучилась, и Эльвира стала глазеть по сторонам с новым интересом.

«Взглянуть бы на эту сучку Арсан, — раздраженно подумалось само собой, — наверняка страшная да тощая. Либо, наоборот, толстуха. Иначе просто невозможно…»

Эльвира ту тогда еще запретную книжку прочла одной из первых в кировском райпищеторге. Это была самопальная бумажная штука со множеством опечаток и бездарно переведенная. Разумеется, портрета авторессы там не ночевало.

Но с той поры много воды утекло, плодовитая сочинительница еще немало начирикала, и, конечно, ее внешность не была тайной для истинных знатоков. Эльвира, приняв к сведению «первую ласточку» знаменитой просветительницы советского народа, в число знатоков и ценителей не вошла, книг подобного сорта больше в руки не брала — зачем их вообще писать и читать, если куда доходчивей видео, — а «инженерку» человеческих душ вспомнила теперь лишь затем, чтоб внести оживление в мысли, прибавить пикантности к довольно вялому сюжету такого, вообще-то, необычайного путешествия. Черт подери, русская бабка летит нянчить внука аж в Австралию, — это же само по себе — поэма Гоголя и роман Достоевского одновременно, куда там всем Эммануэлям вместе взятым!..

Однако что же так долго не несут еду?..

И дальше, пытаясь натощак погрузиться в сладкую, поглощающую любые расстояния дрему, Эльвира решила думать о самом приятном — о Кирюше, Софочке, Джоне, о скачущих прямо по улице кенгуру с детскими потешными личиками. Мысли пошли довольно бессвязные с неназойливым тонким привкусом, похожие на один огромный зеленый «чупа-чупс», и Эльвира впрямь заснула, хотя обычно ни сидя, ни лежа на спине спать не могла.

Ей показалось, что вздремнула она совсем чуть-чуть, но, проснувшись, обнаружила, что прошло больше двух часов. В иллюминаторе уже брезжило, звезды бесследно растворились, а главное, усталости как не бывало, путешественница наша чувствовала себя замечательно отдохнувшей после трех суток гостиничной бессонницы.

И вдруг ужасно захотелось супа. С капустой, картошкой и куриной ножкой. Пусть даже американского происхождения. Да перчику бы. Да черного хлебца…

«Вот заразы, по-английски научились, а сервис — ни в зуб ногой! Или — проспала?!»

Но тут из сумрачных глубин выплыла стюардесса. И лицо ее не было ни заспанным, ни усталым. Оно лучилось любезностью и вниманием, словно девушка была автоматическая.

Так что Эльвира лишь пальцем слегка пошевелила — это она спросонья пыталась сконструировать соответствующую йоркширскую фразу, а стюардесса уже стояла подле, бегло щебеча по-инострански как раз на нужную тему.

Общий смысл сказанного сводился к тому, что почтенная леди так хорошо спала, что ее побоялись тревожить, однако оснований для беспокойства нет, фирма гарантирует пассажиру ужин в любой удобный для него момент, и если этот момент настал, то нужно подождать не более пяти минут, которые можно потратить на туалет, к примеру…

Едва дождавшись окончания длинной фразы, «почтенная леди» (слово «почтенная», конечно, слегка царапнуло) Эльвира ответила кратко: «Йес, ай вонт ту ит!» И улыбнулась по-американски. Хотя как лицо, оплатившее услугу, вероятно, не должна была так делать.

И минут через десять — как раз Эльвира успела сходить в туалет и слегка умыться — ей принесли. Правда, супчика, о котором она грезила, не было, а был стандартный аэрофлотовский комплект, приготовленный в бортцехе энное количество часов тому назад, а теперь разогретый. Но куриная ножка на подносике присутствовала.

И Эльвира с большим аппетитом покушала, съела все подчистую, но от предложенной добавки отказалась с английским, как она себе его представляла, высокомерием.

Запах еды, кажется, разбудил старуху возле иллюминатора, но ей ничего не предложили. Напрасно она возилась под своим маленьким одеялком…

А настроение после полуночного ужина сделалось великолепным. Кроме того, вскоре принесли завтрак, который Эльвира тоже охотно съела. А потом самолет стал снижаться и сел в индийском аэропорту, название которого не запомнилось, впрочем, это был столичный аэропорт, в окрестностях которого удалось немного размять затекшие ноги, погулять, пока лайнер заправлялся горючим да едой для летящих дальше.

Эльвира совершила «познавательно-представительский» моцион под пальмами и прочей экзотической растительностью, она даже увидела одного рикшу — именно таким, изможденным безжалостной эксплуатацией, но не унывающим, он и представлялся — и хоть даже предместий Дели на горизонте было не видать, путешественница сочла возможным присовокупить к мысленному списку посещенных ею стран и городов родину Радж Капура, Джавахарлала Неру, а также прародину всех российских цыган, в том числе тех, на которых она некогда работала.

А потом опять пришлось проходить изнурительный досмотр, пожалуй, даже более изнурительный, нежели в Шереметьево, потому что в штате Джамму и Кашмир было, по обыкновению, неспокойно.

Опять Эльвира, очутившись одной из первых в самолете, всматривалась в лица пассажиров, среди которых не оказалось «бедуина» — сошел, видать, бандюга, — зато вместо него село множество не менее угрюмых бородачей «кавказской национальности», как сказали бы в России, а здесь их, наверное, ругают за глаза «сепаратистами», от которых настоящие индийцы отличаются отсутствием бород и бесконечной добротой лиц.

Тридцатиминутная прогулка по экваториальной жаре сильно утомила Эльвиру, и она, едва самолет набрал высоту, снова решила поспать.

В конце концов, дотащились и до Сингапура. Но незадолго до того, как загорелось табло, Эльвира, преодолев стеснительность и гордыню, попросила-таки противную старуху поменяться местами. Объясняясь, она плюнула на йоркширское произношение — кто, в конце концов, ее тут знает — более того, тыча себя пальцем в грудь, отрекомендовалась «рашен коллектив фамэ», и это замечательно сработало, лишний раз доказав универсальность основных приемов практической психологии, которые, вне зависимости от образования и эрудиции, без всякого Карнеги известны любому неглупому человеку любой национальности не моложе сорока лет и не вредному по природе.

Словом, старушка оказалась совсем даже не противной, по крайней мере, сама Эльвира вряд ли с такой же легкостью поступилась бы своим законным — разве что под настроение, и ей удалось несколько минут поглазеть в иллюминатор, где в лучах восходящего солнца блистал великолепный Индийский океан, в котором еще не успел вымыть сапоги Жириновский, по которому, насколько хватало глаз, вне всякого порядка разбросаны были острова и островки, густо населенные человеками, а один из островов выделялся изобилием непогашенных огней, что не оставляло никакого сомнения — где тут у них, собственно, Сингапур.

А потом включилось табло, пассажиры дружно исполнили приказание, турбины загудели в посадочном режиме, лайнер выпустил закрылки — в иллюминатор было замечательно видно и это — стал стремительно, рывками, снижаться.

Эльвира инстинктивно сжалась, подобралась, как учили в кино про авиакатастрофы, приготовила себя к любому исходу, быстренько покаялась в грехах, мысленно перечислив основные, потому что на всякую мелочь уже не оставалось времени, а тут самолет и сел.

Ощутимо тряхнуло в последний раз, а дальше катились по безупречно гладкой поверхности, хотя усмиряемая турбинами сила инерции довольно чувствительно натягивала врезающийся в плечо ремень. Но еще эта сила была не до конца укрощена, а люди, оцепеневшие перед посадкой, уже приходили в движение, уже начинали, не дожидаясь команды, отстегиваться, собирать манатки, готовиться на выход.

А когда машина окончательно остановилась — ни минутой раньше, с явным сожалением оторвалась от своей игрушки девушка с рязанским лицом и выправкой супермодели. Она хрустко потянулась, вытащила из-под ног сумочку, сунула игрушку туда, и все — готова.

Неожиданно Эльвира встретилась глазами с пожилой леди, которая оказалась столь любезна. Похоже, они обе наблюдали за своей юной соседкой, и обе при этом думали об одном. Во всяком случае, старуха чуть заметно покачала головой, в ответ на что Эльвира, выражая полное согласие, слегка повела плечом. И подумала, что, как доберется до места, обязательно скажет Софочке: пусть будут они поосторожней с электронными игрушками. А ребенку несмышленому их лучше вообще не давать, хотя такое теперь вряд ли возможно. Конечно, Софочка ее, скорее всего, не послушается и сделает наоборот, но главное — сказать, чтобы потом виноватой не оказаться.

Весьма вероятно, что нерусской старушке пришли в голову аналогичные мысли о внуках и даже правнуках…

Российский экипаж простился с пассажирами по-английски, всех вместе довезли до здания аэропорта, а потом и эта хрупкая общность распалась на отдельные неприкаянные единицы.

Так вышло, что Эльвира и нерусская пожилая леди до самого конца держались вместе, а когда пришло время расстаться, Эльвира нечаянно сказала: «Гуд бай!», в ответ на что услышала на чистейшем великорусском: «До свидания, девушка!»…

На прощанье они помахали друг другу, как добрые знакомые. Мадам исчезла из виду, и Эльвира вдруг почувствовала себя вселенской сиротой.

23.

Тропические сумерки мгновенно превратились в ослепительный, с оттенком экзотической театральности день, Эльвире, так вышло, еще долгонько нужно было куковать здесь, в Сингапуре, в ожидании заключительного броска через океан, но она напиталась в самолете как бы впрок, а потому, взяв себя в руки, решила никакие достопримечательности не осматривать, а стоически ждать.

Она устроилась в тенечке возле какого-то фонтана, достала из сумочки книжку и попыталась на ней сосредоточиться.

Экваториальная жара особого впечатления не произвела, в Дели было куда хуже. И не из-за фонтана, а просто — океан же со всех сторон.

В латиноамериканских телесериалах ходят в строгих костюмах, на жару никто не сетует — там без нее полно забот и проблем, которые выдумывает для них суперплодовитый тропиканец М. Пимштейн, а также и другие знатоки тропической проблематики. Тем не менее пресловутая «сиеста» упоминается то и дело, но придумана она, скорее всего, в оправдание обыкновенной лени, потому что есть в мире места пожарче, но сиесты там нет…

А потом мгновенно наступили следующие сумерки. И стало как-то неуютно под открытым небом. Эльвира решила переместиться в здание аэропорта, чтобы продолжить свою вахту «мужества» там. В здании аэропорта одновременно гудела не одна сотня кондиционеров, так что выходило даже немного зябко для уральской женщины. Захотелось кофту из баула достать. Но, глянув вокруг, Эльвира передумала. В теплых кофтах не было видно ни одного человека, а потных лысин и лбов наблюдалось предостаточно, потому что никто больше не стоял вот так, соляным столбом, посреди необъятного зала, все точно знали, зачем они здесь и куда им надлежит спешить.

Только теперь осознала Эльвира, как далеко она от родного дома забралась и до чего велика планета, если ей еще лететь и лететь, тогда как, разглядывая дома цветные картинки в атласе, она расстояние от Сингапура до Перта вообще не принимала в расчет.

Впрочем, и Родина ведь фантастически велика — по сути дела, она сейчас где-то в Иркутске, а разве Иркутск казался когда-нибудь краем вселенной?

Эта мысль, пришедшая как нельзя кстати, сразу несколько притупила вновь подступивший ужас космического одиночества, сразу немного приободрила Эльвиру — подумаешь, какой-то Иркутск посреди Индийского океана — глушь, конечно, однако еще отнюдь не Австралия, тем более не Антарктида…

Потом, изнывая от австралийской тоски, Эльвира для самопроверки заглянет в атлас мира и поймет свою ошибку: Иркутск — это Дели, а Сингапур — Южно-Сахалинск. А Южно-Сахалинск — это очень далеко. А Перт даже не вписывается в габариты самой большой в мире Родины. Но как знать, возможно, та ошибка была спасительной в критическую для русской души минуту?..

Эльвира перекинула ремень сумки через плечо, подхватила тяжеленный, но привычный для русской бабы саквояж, сделала деловое, независимое лицо и пошла куда глаза глядят.

А глаза, само собой, глядели на бесчисленные таблички, развешанные там и сям. Таблички-то все без исключения наша путешественница расшифровала легко, но заговорить с живым человеком не смела. И смотрелась здесь глупой деревенской бабой посреди ГУМа.

Впрочем, внимания на нее никто не обращал. Полицейский с желтой рожей бойца народно-освободительной армии Китая даже демонстративно отвернулся, когда она поглядела с вызовом прямо ему в глаза. Либо глупые деревенские бабы здесь были не в диковинку, либо, наоборот, никто тут не догадывался, что такая баба — это очень забавно и смешно, гораздо смешней кришнаитов и тех же свирепых «бедуинов» в бородах и тюрбанах. Видимо, Сингапур — это не московский ГУМ, это — околица цивилизации…

В общем, погуляв по аэропорту, Эльвира легко убедилась — все, о чем они с дочерью письменно и по телефону условливались, ну, буквально все чудесным образом совпадало с действительностью. Она нашла нужный зал, предъявила куда надо свой шереметьевский еще билет, в нем сделали необходимые отметки, а ей — необходимые пояснения. В том числе — и на пальцах. Они тут всему обучены. Кроме русского языка.

Но осталось скоротать еще пять часов! И на этот счет дочь ей никаких указаний не давала. Видимо, положилась на мамину творческую фантазию. Или просто решила, что мать, просидев весь день у фонтана, сможет и еще пять часов провести в каком-нибудь закутке — в России-то, особенно при социализме, и не по столько сидеть, а чаще даже стоять приходилось человеку, которому не жилось спокойно в своей деревне.

Но не учла Софочка маминых чисто российских комплексов. Попросту не подумала о них. А мать, встав или сев где-нибудь, тут же начинала сомневаться — а можно ли здесь стоять, можно ли сидеть, не нарушает ли она этим каких-нибудь неписаных, но суровых законов свободного мира, ведь прежде-то она по нему всегда перемещалась под присмотром, в чем, оказывается, большое облегчение было советскому человеку.

Вдобавок в какой-то момент вдруг вспомнились Эльвире виденные в кино ужасы тюрем Юго-Восточной Азии, вдруг представила она себя по ошибке заключенной в сияющее чистотой узилище, что делало его куда страшней российских узилищ, также виденных в кино.

Но тут явилось ей знамение в виде того православного батюшки, с которым она летела от самой Москвы на одном самолете. Батюшка, удивительным образом напоминающий артиста Михаила Пуговкииа из «Двенадцати стульев», куда-то деловито шел по залу, и его никто даже не сопровождал. И Эльвира, не помня себя, кинулась навстречу, так что святой отец в испуге от нее отпрянул.

— Батюшка, простите ради Христа, но я тут совсем одна, мне так страшно, мне отчего-то ужасно страшно, а самолет в Австралию еще только… Да говорите ли вы по-русски, батюшка?!

— Вот как, — священник быстро оправился от неожиданного нападения незнакомки, сразу заговорил так, как и подобает говорить духовному наставнику, — значит, ты, дочь моя, тоже в Австралию… А куда конкретно, если не секрет?

— Какие могут быть секреты от священника, — радости Эльвиры в этот момент не было предела, и поп, заметив это, приосанился, — конкретно, в Перт. Это западное побережье…

— Знаю, знаю, — священник ласково, как умеют только православные батюшки, улыбнулся, может, их этому специально обучают в академиях, и они потом зачет сдают, — дело в том, что я сам проживаю в нашем славном Перте и там служу. Однако среди моих прихожанок я тебя, кажется, не видел. Хотя лицо вроде бы знакомое…

— Мы в одном самолете летели из России!

— Надолго к нам, дочь моя?

— Увы, не очень. Только на полгода. Дочка у меня там и внучек. Ну, и зять, разумеется… — Эльвире вдруг стало неловко — поп спросит про вероисповедание родственников, а они…

Нет, не спросил. Из деликатности, а скорее просто не счел нужным. Зато обратил внимание на другое.

— Почему «увы»? — батюшка слегка посуровел. — Это мы в Австралии — «увы», а вы — на Родине… Эх, не умеют нынче русские люди Родину любить, не умеют, мамона им важнее, в каждом бес сидит. Да впрочем, и в прежние времена… А ты, дочь моя, значит, православная…

— Разумеется, батюшка, а как же! — у Эльвиры вдруг мелькнула дерзкая мысль: а вы-то, мол, патриоты образцовые, чего в Россию не возвращаетесь учить нас Родину любить, так сказать, личным примером, а только поучаете из-за бугра? Но сказать такое вслух она, конечно, не посмела.

— Да, мы же не представились! Отец Федор — прошу любить и жаловать!

— Эльвира, — ужасно смутившись, поспешила ответить Эльвира, ведь она впервые в жизни знакомилась со священником — до сих пор в этом как-то даже надобности не было.

Смущение усугублялось еще и тем, что она сразу мысленно нарекла незнакомого батюшку этим именем, и оно вдруг совпало…

— Что ж, так мы и будем стоять? — видимо, священник решил вести себя и дальше без лишней чопорности. — Пойдем, я знаю здесь одно уютное местечко…

И он решительно двинулся первым, так что дама с баулом и «сумочкой» за ним едва поспевала. Но не мог же он взять себе ее поклажу, как и на «вы» перейти не мог. Сан есть сан, и ничего тут не поделаешь.

Они пришли в какую-то действительно уютную забегаловку, где Эльвира моментально ощутила зверский аппетит, поели чего-то, благо никакого поста в эти дни не было, выпили сладкого вина чисто символически, за знакомство, название вина Эльвира не запомнила, но это был точно не «кагор», а после до самого отлета они болтали о том, о сем в каком-то закутке под раскидистой пальмой — мало им на улице пальм, лучше бы березку или ту же «раскидистую клюкву» в горшок воткнули, была бы, как и подобает, экзотика…

Австралийский служитель православия возвращался, как он выразился, из «служебной командировки по делам епархии», свой маленький саквояжик пристроил в камеру хранения, здесь, на краю света, подобный сервис, оказывается, тоже существовал, и теперь о. Федор ждал своего самолета налегке.

Австралийский поп, при внешней идентичности с российскими своими коллегами, был явно раскованней и демократичней; начальства, судя по разным признакам, никакого не боялся и, возможно, даже не знал по-настоящему, что это такое, в общении с Эльвирой он если и выдерживал некоторую дистанцию, то она была минимальна.

А еще о. Федор позволял себе довольно громко смеяться, когда было ему действительно смешно, живо интересовался положением в российской глубинке, слегка хмурился, когда Эльвира рассказывала ему о делах прихода, в котором одно время числилась активисткой. Сам весьма охотно делился своим житьем-бытьем, а также историей своего появления на «зеленом» континенте.

Эльвира сразу про себя отметила, что язык отца Федора довольно архаичен, излишне правилен, но вполне понятен, она тоже старалась изъясняться этим языком, что, как ни странно, легко получалось, доставляя удовольствие — вот бы каким-нибудь чудесным образом нынешняя Россия однажды заговорила так.

Выяснилось, что простоватый с виду батюшка вообще-то потомственный священнослужитель, академию заканчивал в Америке, а предки его попали в Перт сразу после революции и стояли, так сказать, у истоков австралийского православия, впрочем, среди прихожан нерусских людей — раз-два и обчелся, да и те — родственники русских, а все потому, что заниматься миссионерством решительно некогда, территория прихода огромна, но приход довольно беден, можно сказать, слаб.

И между прочим, прадед о. Федора в позапрошлом веке был членом Священного Синода всея Руси, хотя отец и дед, конечно, высокими чинами уже не располагали — в Австралии это решительно невозможно — зато есть тихая, богоугодная, полная созерцания и провинциального целомудрия жизнь вдали от всех начальств. Разве она не прекрасна сама по себе?

И возрастом о. Федор мало отличался от Эльвиры, тоже маленьких внуков имел, правда, у него, счастливца, их было аж семеро. И разговор о внуках, пожалуй, более всего сблизил собеседников, так что у Эльвиры даже мимолетно вспыхнула в голове совершенно крамольная мысль: «Эх, отчего я не попадья!»

«Интересно, — еще потом размышляла Эльвира, — получился бы разговор таким же непринужденным и задушевным, если б ехала я к ним навсегда, если бы планировала стать постоянной прихожанкой пертского прихода?»

И сама себе она отвечала отрицательно, хотя и не без доли сомнения — да Бог их знает, этих эмигрантов, может, они по части традиций на голову выше нас, безвылазно обитающих на просторах, подконтрольных «Третьему Риму». Может, в той России, о которой теперь многие любят меланхолично взгрустнуть, так все и было: православие непринужденно обреталось в каждом доме и в каждой душе, невидимо витало в воздухе, пропитывало собой и хлеб, и воду, и вино, и человеческие помыслы, и даже государственную надстройку?

Или наоборот, той России, которую увезли в своих котомках несчастные пилигримы, вообще никогда не существовало, а в котомках помещался лишь незатейливый скарб, да семейное золотишко, да Библия, никем не прочитанная целиком?..

За съеденное и выпитое они расплатились поровну, опять же конфузясь слегка, но опять же — сан есть сан, а потом еще говорили да говорили, почти во всем приходя к взаимопониманию, но если в чем-то не приходя, то обоим с лихвой хватало и деликатности, и такта, и терпимости, чтобы ни одна сторона не была ни в чем уязвлена.

А в самолете их места опять оказались далеко друг от друга. И это хорошо, потому что в долгом полете мог бы получиться неприятный вакуум, когда новых тем и свежих слов ни у кого больше нет, а говорить о чем-то надо…

Ночью лайнер приземлился в Перте — он двигался почти строго по меридиану, поэтому никаких коллизий со временем не происходило — в единственном большом городе на западе материка, напоминающем очертаниями и размером Нижний Тагил, а на самом деле ничего общего не имеющем со среднеуральским монстром.

Он и встретил-то отважную путешественницу типично нижнетагильской погодой — шел ледяной дождь, и дул пронизывающий ветер. Эльвира, конечно, прекрасно знала, что летит из лета в зиму, но на такой холодный прием не рассчитывала, хорошо, что теплая кофта в багаже имеется — восемь градусов по Цельсию, в пересчете на Нижний Тагил — все тридцать с минусом…

Ну, это она, конечно, загнула…

Эльвира кинулась получать багаж, всего-то на несколько минут забыв про о. Федора, но, когда спохватилась, его уже нигде не было. Она получила свой баул, промерзнув до костей, а к ней уже бегут по необъятному, щедро освещенному залу двое — сердце так и зашлось — Софочка, доченька, а с нею ее верный Джон, такие оба иностранцы — дальше некуда!

Софочка с разбегу — на шею, слезами залилась, Эльвира чудом на ногах устояла от такого чувствоизъявления, Джон — к ручке, как полагается. А Эльвира трясется в ознобе, хотя в зале тепло, слова сказать не может — от нервов это, конечно, — слезы глотает — свои вперемешку с дочкиными — кофту одной рукой из сумки тянет — вытянуть не может, а где же внучек, Кирюша где, так дома, отвечают, с няней остался, спит себе, ночь ведь, ах, да, разумеется, совсем я что-то ополоумела от радости, дура старая…

Джон подхватил тещин баул, сумочку ее на плечо закинул, ничего, молодой мужик, чего ему бабья норма, кофту наконец удалось надеть, и они, обе-две, пошли в обнимку, перебивая друг друга на никому здесь не понятном странном языке.

Вот и машина, БМВ называется, Софочка же говорила, что у них две тачки и обе БМВ — сейчас отопитель включат, нормально будет, главное, долетела, все-таки долетела, ни сингапурские, ни индийские менты в тюрягу не закатали, и «бедуин» самолет не взорвал, значит, есть Ты, Господи, значит, не совсем Тебе на нас, русских, наплевать…

Между тем покидал Джон тещин скарб в багажник, усадил ее в пахнущее благородной пластмассой нутро, сам сел вперед на пассажирское место, а Софочка, ничуть не колеблясь, — за руль, завела мотор, и сразу со всех сторон потянуло теплым ветром. И поехали. Домой. Домой?..

24.

А минуло уже пять дней с того момента, как простилась Алевтина Никаноровна с дочерью. По идее, пора бы и позвонить. Давно пора. Но звонка все не было и не было.

Бабушка уж боялась лишний раз в магазин выйти, подъедала старые запасы, а за хлебом попросила соседку сходить, с Билькой — тоже. И было старухе тревожней, чем когда-то в московской гостинице, тревожней, пропорционально квадрату расстояния.

Но звонка все не было и не было, Элька ж не позаботилась уведомить мать о своих мытарствах в шереметьевской пересылке, а может, ей хотелось сразу посредством космической связи доложить об успешном преодолении пространств.

Наконец телефон зазвонил. И бабушка, никогда не бросавшаяся к нему сломя голову, по причине собственного достоинства, взяла трубку не после четвертого, как обычно, звонка, а после второго.

— Але.

— Мама, мамочка, я долетела, все нормально, только в Шереметьеве трое суток просидела!

— Гора с плеч. А как встретили?

— Хорошо встретили, замечательно, а как ты?

— Нормально, — сказала мать подчеркнуто будничным голосом, вполне овладев своими эмоциями, — чего мне сделается. Ну, хватит, теперь письма буду ждать, а на телефон не траться, нечего. Пока.

И Эльвире тоже пришлось положить трубку. Мама была в своем репертуаре — когда дело касалось чужих денег, она являла предельную щепетильность. Зато если бы сама набирала австралийский номер, то про погоду непременно поговорили б…

И пошли письма косяком в старую екатеринбургскую квартиру аж с противоположного конца земли. В обратную сторону они тоже, конечно, пошли, но в количестве существенно меньшем.

Эльвира писала часто, как солдат-новобранец пишет своей оставленной без хозяйского догляда подружке, наивно веря, что сие гомеопатическое средство удержит ее от непоправимых контактов с особями противоположного пола. Алевтина же Никаноровна отвечала на письма дочери предельно кратко и не чаще одного раза в месяц, потому что у нее, как у свято блюдущей себя юной солдатки, был естественный дефицит впечатлений и новостей.

В сущности, после отъезда Эльвиры в бабушкиной жизни убавилось нервозности, а больше не изменилось ничего. Ведь когда их было трое, она все равно была одна. Как и они…

Однако письма старухе получать понравилось. Так вышло в ее многообразной жизни, что никакой переписки она ни с кем никогда не вела и вкуса к этому делу прежде не имела. Если не с первого, то уж со второго письма точно Алевтина Никаноровна с изумлением осознала, что человек, пишущий письма, намного приятней человека, режущего правду-матку в глаза. И не только приятней, но рассудительней, логичней, деликатней, великодушней, тоньше, потому что в каждый момент работы над письмом сознает, насколько хрупки эпистолярные отношения и до какой степени неуязвим адресат, то есть как легко отношения могут быть разрушены, притом не действием даже, а самым примитивным бездействием.

А кроме того, как прекрасна, оказывается, медлительность почты, которая не позволяет выплеснуть на собеседника немедленно весь бурный темперамент и поглядеть, как он «умоется», но неумолимо вынуждает остудить пыл, подобрать наиболее округлые слова, уточнить правописание некоторых посредством словаря.

Да, между прочим, некоторые считают, будто сами правила нашей грамматики разработаны таким образом, что не всякую гадость можно выразить, не вступив с ними в противоречие. То есть победу над ними при желании вырвать, конечно, можно, однако есть риск быть осмеянным за неграмотность, притом не голословно, а с предъявлением документа, и это значит, что полемический заряд не только пропадет впустую, но даже и наоборот, нанесет урон обличающей стороне.

Разумеется, тут речь идет о тех двадцати, ну, пяти процентах российского населения — за население остальной части земного шара по причине недостатка информации распространяться не будем, что по странной своей прихоти еще знают грамоте и не совсем забыли «правила для учащихся», раньше висевшие в каждой советской школе, а теперь — бог весть. Но ведь и эти двадцать, ну, пусть пять процентов еще не скоро подчистую вымрут, а потому их вынуждена учитывать как статистика, так и беллетристика.

И наши героини, таким образом, хотя и в разной степени, но, безусловно, имеют отношение к данному меньшинству.

25.

Дорога из аэропорта в спальный район города Перта заняла всего десять минут. Уже это одно позволило Эльвире сделать вывод, что городишко скорее мал, чем велик, ибо таков, наверное, общемировой закон — чем больше город, тем дальше удалены от него «воздушные ворота».

Сплошь уставленная яркими фонарями дорога, качество зарубежного асфальта — тоже впечатления не произвели. Нормально, так и должно быть.

Эльвира потом не раз напишет матери в связи с этим, а также и другим: «Мне в моей жизни доводилось видеть места и получше». А будет ли она иметь при этом в виду только Париж или в какой-то мере еще родной Екатеринбург — останется невыясненным, поскольку еще одна замечательная особенность почтовых сношений состоит в том, что, пока письма туда-сюда ходят, уже никто не помнит, о чем сам же спрашивал в прошлом письме. Хотя, возможно, еще существуют отдельные мастера жанра, которые пишут свои произведения под копирку, тщательно следя, чтобы переписка максимально заменяла живой диалог. Но мастеров таких ни Алевтине Никаноровне, ни Эльвире вживую встречать ни разу не доводилось…

Машина встала перед обтянутым сеткой подобием ворот, да, правильно, в иностранных фильмах всегда такие показывают, за воротами и таким же сетчатым забором в свете фар промелькнули причудливые цветники и стриженные по моде бывшей метрополии газоны, потом фары выхватили из мрака двухэтажный коттедж с колоннами и ажурным балкончиком — примерно таких строений немало теперь в «цыганском поселке» Екатеринбурга. Одно окно нижнего этажа слабо светилось.

Разумеется, ворота открылись, а затем закрылись посредством радиосигнала, посланного из машины. Таким же образом очутились они и в гараже под домом. А вышли оттуда — сразу прихожая, в прихожей служанка европейской наружности приветливо улыбается, хотя, кажется, ее мимолетный взгляд на гостью из «гиперборейских» стран несколько колюч…

В общем, спасибо Голливуду и М. Пимштейну, по крайней мере, за это. Ведь они, несмотря на существенные недостатки своего подвижничества, сделали, минимум, одно доброе дело — теперь любой россиянин, оказываясь по прихоти судьбы в благополучной загранице, не пялится на все как баран на новые ворота. Он, конечно, про себя думает сакраментальное: «Живут же сволочи!», но вслух никакого изумления не высказывает, возможно даже, вовремя спохватившись, не разувается в прихожей.

До того, как очутиться в уютной прихожей, немало слов было сказано в машине. Софочка всю дорогу, находясь, между прочим, за рулем, без умолку болтала, то и дело оглядываясь и демонстрируя одну из своих любимых масок, которая называется «милая непосредственность». Конечно, водить машину она уже научилась, однако матери было тревожно — дорога как-никак, а главное — маска такая всегда использовалась лишь в присутствии посторонних, следовательно, о непринужденности отношений можно не мечтать.

Джон проявлял сдержанность, но улыбаться, очевидно, не забывал никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах, разбуди среди ночи, и сразу вам — «улыбка на сто долларов», что тоже маска…

Софочка щебетала свое обычное — соскучилась по мамочке, по березкам, по бабушке и даже по Бильке, но когда мать позволила себе осторожно обмолвиться насчет Нижнего Тагила, дочь чуть в бетонный столб от ужаса не врезалась: «Мамочка, что ты такое несешь, как только тебе в голову пришло сравнить наш милый, уютный, экологически благополучный Перт с каким-то диким концлагерем?!»

И мать в испуге прикусила язык, но «милая непосредственность» уже снова на месте, Софочка, кажется, даже несколько смущена неожиданным всплеском эмоций, хотя прежде, когда мать высказывалась невпопад, такие всплески бывали гораздо мощнее, а смущение, напротив, вовсе не наступало.

«Господи, неужто дочка впрямь переменилась, неужто полноценная семья, любящий муж, уютный дом и благодатный климат сделали-таки благое дело и маска теперь не маска, а лицо?..»

Очень скоро Эльвира убедится, что «милая непосредственность» будет все же иногда сниматься. Дочь станет высвобождать усталое личико и расслабляться. И возникнет подозрение, которое потом перейдет в уверенность, что в основном ради этого и вызвана из России мать…

В этом доме разувались. Хотя, конечно, — русская хозяйка. Эльвире, само собой, сразу захотелось глянуть на внука. Пусть — глубокая ночь, но ведь только глянуть.

Ан — нет.

— Успеешь, мамочка, ты — с дороги. Мало ли какая инфекция на тебе. Сингапур, Дели — там даже проказа может быть.

Словно мать преодолела гигантское расстояние пешком да вплавь или ее только что купили на невольничьем рынке Нью-Орлеана.

Между тем «однодневная домработница» — про то, что она однодневная, Эльвира узнала в машине — сновала по дому туда-сюда совершенно беспрепятственно, она одновременно и накрывала на стол, и убегала взглянуть на ребенка, который был где-то совсем близко, потому что время от времени отчетливо слышался детский плач, у малыша как раз резались зубы, и он плохо спал.

А Эльвира украдкой наблюдала за чужой женщиной, думая, что жизнь ей предстоит не такая уж легкая, и это вовсе не огорчало, но радовало…

«Банкет», посвященный благополучному завершению полукругосветного путешествия, не затянулся. По сути, это была лишь дань традиции, притом не австралийской. Церемонию раздачи заморских гостинцев вообще отложили. Эльвира только потянулась к своему рундуку, сделав соответствующее лицо, а дочь намерение разгадала и попытку пресекла. И опять права была, наверное, — шестой час утра… А сколько интересно в Екатеринбурге? Нет, ни за что не высчитать, как-нибудь после…

Оказалось, что в двухэтажных хоромах недостаточно комнат для гостей с «ночевой». И Эльвиру вновь заставили обуться, надеть кофту и повели по усыпанной гравием дорожке в глубь землевладения. А там стоял такой миленький одноэтажный домик, именуемый «флигелек», в нем тоже были все удобства, необходимые для комфортного проживания одного человека, а по российским жилищным нормам там бы и десяток свободно разместился, но сам факт уязвил Эльвиру в сердце: ей со всей определенностью указали ее место в жизни — разместили в домике для прислуги, а в господский замок она будет ходить на работу.

26.

Прочитав это, Алевтина Никаноровна неопределенно хмыкнула, отложила письмо, задумалась, разбираясь в ощущениях. Нет, ничего ужасного она тут не усматривала. Доведись до нее, она бы, наоборот, рада была, не на улицу же выкинули. Может, по ихним понятиям — наилучшим образом поступили. У них же там все помешаны на суверенитете личности.

Нет, зря она, ей-богу, выкобенивается, душу сама себе рвет, везде ей дискриминация мерещится.

И тут вдруг заметила Алевтина Никаноровна, что из «Областной газеты» еще один конверт торчит. Как-то она сразу его не заметила. Чего это Элька письма сразу пачками шлет?…

Но нет, письмо было не австралийского происхождения — конверт продолговатый, но адрес по-нормальному записан: город, улица, дом, а уж после — кому. А не шиворот-навыворот, да и почерк не Эльвирин — Челябинская область, г. Коркино…

Заинтригованная Алевтина Никаноровна немедленно конверт разорвала, повредив, как обычно, обратный адрес, о письме дочери вовсе забыла на некоторое время, и оно осталось лежать недочитанным, безмолвно вопия.

Второе послание из ближних мест было корявое, малограмотное, но читать начала — батюшки-светы, это ж надо!

Писала Алевтине Никаноровне одна из довольно многочисленных двоюродных сестер, такая же старуха, как и она. Впрочем, нет, все двоюродные сестры были существенно моложе Алевтины Никаноровны, потому что ее мать была в семье старшей.

С этой коркинской родней бабушка не виделась, по меньшей мере, лет двадцать. Когда опрометью все кинулись прочь от ненавистной спецкомендатуры, то упали потом и укоренились на земле как-то не кучно. Бог весть почему, ведь никто не гнался, чтоб — врассыпную.

Пока была жива бабушка Мотря и ее родные сестры, еще изредка наезжали друг к другу в гости попеть хохляцкие песни, повспоминать о жизни, пореветь. А как то поколение вымерло, так в своих семьях окуклились. Двоюродные, они ж двоюродные и есть. Родные-то нынче не больно знаются, а если все-таки знаются, то не по сердечной привязанности, а из чувства долга да по инерции.

Словом, последний раз двоюродные сестры встречались, когда Софочка только-только в школу пошла, а Алевтина Никаноровна с первым мужем жила…

Конечно, сразу сделалось бабушке ясно, что движет рукой автора не чистая ностальгия, но деловой интерес. Из-за чистой ностальгии писем не пишут.

После дежурных фраз про погоду и здоровье, после основных новостей, скопившихся за два десятка лет — кто когда и отчего умер, кто с кем живет и кто кого нарожал в отчетный период, следовало то конкретное и по простоте душевной никак не завуалированное, ради чего, собственно, пришлось неведомыми путями добывать последний адрес и делать почти непосильную умственную работу.

«Понимаешь сеструха внучек мой Саша служит у вас в Екатеринбурге солдатом через полгода уж дембель но охота попроведать парня да тебя навестить он внук то без отца матери со мной жил до армии а родители пьяницы его хотели в детдом насилу мне отдали родители в могиле теперь а парень вырос хороший сама увидишь только разреши денька на три у тебя остановиться скоро помрем и уж больше на этом свете не свидимся как жалко что у всех полно забот но мало денег и времени родню забывам чужих привечам все стало быть хуже некуда и Америку жалко ни за что ни про что погибли люди хорошо хоть Сашка в Чечню не попал а с другой стороны сама она виноватая всюду свой нос сует всеми командует у нас в Коркино шахты позакрывали говорят что американцы заставили а то кредиты не дадут зять Тольша остался без работы водку жрет целым дням и орет что тоже полетит в Америку взрывать валютный фонд а мы всех боимся идет по улице чучмек или даже просто знакомый татарин вдруг он террорист…»

Дочитав письмо, Алевтина Никаноровна обреченно вздохнула. Послание не предусматривало ответа, оно было, по сути дела, пространным уведомлением о скором и неотвратимом визите. Жаль, в нем не содержались сведения о количественном составе надвигающейся делегации, а также о материальном ее обеспечении, но спасибо и за то, что вообще предупредили, а не грянули как снег на голову, что далеко не редкость на Руси.

Теперь же можно подготовиться — нет, о большой приборке к визиту дорогих гостей и покупке еще более дорогих деликатесов речь, конечно, не идет, но моральная настройка — стиснуть зубы и по возможности радушно перетерпеть нашествие. А что делать?..

Задав себе этот традиционно российский вопрос, который никакого реального действия не предусматривает, Алевтина Никаноровна вспомнила про первое, недочитанное письмо. И взялась за него, а там было про дальнейшую жизнь Эльвиры в Австралии.

После прибытия она, окончательно обессиленная, проспала аж до самого обеда, а потом ей до вечера казалось, что до вечера еще далеко. И тем не менее она пробудилась раньше Софочки.

Эльвира встала, нашла, где умыться. Нет, что ни говори, дочка устроилась отменно, не к чему придраться в смысле быта, сравнивать здешний быт с российским — как любую иномарку сравнивать с любым отечественным автомобилем — даже ничего в автомобилях не смысля, ошибиться невозможно.

Хотела было наша путешественница и ванну принять, да решила повременить с этим делом из принципа — пусть они каждый день булькаются, а наша традиция — раз в неделю, и нечего выпендриваться.

Умылась, почистила зубы, которые еще были, прибрала постель, а вот холодильника в избушке не нашла. Только бар с бутылками, кажется, чисто декоративный бар с декоративными бутылками. В том смысле, что использование по назначению не предусматривается.

Пожалуй, Эльвире захотелось слегка перекусить. Сказывалась неистребимая многолетняя привычка, выработанная за десятилетия курения — только с постели — сразу завтракать, потому что курить натощак вульгарно, а сигаретка после завтрака — интеллигентно, и кто только подобные глупости выдумал…

Но никакой еды в домике не содержалось, за исключением нескольких пакетов с чипсами, которые лежали на полке рядом с баром. Эльвира знала, что Софочка обожает чипсы, во всяком случае, делает вид, знала, что зять точно эти сушенки любит, но она к ним пристраститься не могла и не хотела.

Пришлось одеться и выйти наружу голодной, хотя и страшилась сделать что-нибудь неправильно. Может, у них не заведено прогуливаться без спросу по частной собственности. Может, для прогулок отведены здесь специальные места и специальное время. А в том, что у Софии с Джоном должны иметься некие, пока неведомые ей правила, причем достаточно неукоснительные, Эльвира почему-то совершенно не сомневалась.

А на улице стояла прекрасная погода. Такая в Екатеринбурге бывает лишь в самые лучшие дни мая, когда еще не слишком жарко, но тихо и солнечно. От ночной непогоды — никаких воспоминаний. Может, с утра и были кое-где на асфальте лужи, но давно высохли. Какой уж тут Нижний Тагил, действительно — бредовая фантазия и ничего больше.

И это называется у них зима — явно больше двадцати в тени! Впрочем — по Цельсию. А здесь-то, кажется, — по Фаренгейту… Или — по Реомюру?.. Чего только нет в голове, и зачем они, спрашивается, нужны простой русской бабе, эти Фаренгейты, Реомюры да еще Кельвины? Цельсий-то родной и то — ни к чему.

Однако уточнить надо у Софочки. Нет, лучше — у Джона. Есть возможность благоприятное впечатление произвести, а также языковая практика…

Земельной собственности в хозяйстве было достаточно. Соток тридцать, не меньше. А сколько акров? Тоже надо поинтересоваться. Правда, земля используется крайне нерационально. Даже по нашим меркам. А китайцев бы человек сто прокормилось запросто.

Еще бы, двадцать миллионов бывших каторжников захапали целый материк. Небось, у них на душу населения этих акров поболе будет, чем у нас. А выращивают ерунду всякую. Хотя, надо признать, красивую ерунду. И пахнущую божественно. Из старых знакомых — кедр, довольно чахлый, кусты лавровишни, а еще фикус — уж ему-то здесь лафа. И фантастическое изобилие роз!

Завидно, конечно. Тоже засадила бы на Торфянике все четыре сотки одними розами. Если бы редьку да малину не требовалось культивировать… Надо захватить домой несколько черенков. Вдруг приживутся. А не приживутся — и пес с ними…

А еще полезную площадь занимала обязательная, по-видимому, площадка для гольфа — без этой «лапты» гражданину свободного мира — мгновенная смерть — просто трава, хорошая, густая, живучая, неизвестного сорта.

Однако ни кролики, ни кенгуру мимо не пробежали ни разу. Конечно, кто их пустит в частные владения, но и по ту сторону сетчатого ограждения не было видно ни животных, ни людей…

В целом Эльвире понравилось. Больше бы понравилось, если б жрать так не хотелось…

Джон, насколько она смогла понять, трудился менеджером в небольшой фирме, но, возможно, это была его собственная фирмушка, и под словом «менеджер» здесь, как и в России, понимается все, что угодно.

Звезд с неба он, пожалуй, не хватал, даже недавно, как обмолвилась в одном из последних телефонных разговоров дочь, пережил некоторые финансовые трудности, однако он, этот рядовой австралиец, вряд ли уступал большинству «новых» русских, которые наживали богатство, ежеминутно рискуя не только свободой, но и самой жизнью. Которые по пути к благополучию сами нередко лишали жизни мешающих им, а заодно и случайных людей…

Нет, как бы ты ни любила Родину, отмахиваться от очевидного — слишком глупо…

Конечно, земля в Австралии наверняка дешевле, чем в Японии, Европе, да и Америке, но вряд ли она дороже, чем в России. Но земля в России, с одной стороны, не стоит ничего и попусту зарастает бурьяном либо превращается в помойку, а с другой, так и не понять, уже она продается или все еще нет.

— Мама! — вдруг услышала родной голос углубившаяся в рыночные и политические категории Эльвира. — Мама, иди сюда!

Дочь стояла на высоком крыльце террасы в шортах и маечке, жмурилась от яркого солнца. Кажется, она пребывала в безмятежном состоянии духа. Кажется, самовольная прогулка матери ее не рассердила. И тут вдруг опять, как в самолете, нестерпимо захотелось супа.

— Мамочка, айда обедать, Джон уже приехал!

— Иду-иду, Софочка, я просто умираю от голода!

Ели черепаховый суп, жаркое из кенгуриного мяса, пудинг, пили апельсиновый сок. Все Эльвире понравилось. И она подумала, что если подобный обед — заурядное явление, то бабушка здесь наверняка бы умерла с голоду. Но, может, и нет, если иметь в виду времена, когда доводилось кушать много чего, мягко выражаясь, нетрадиционного перед лицом угрозы голодной смерти…

Впрочем, вскоре выяснилось, что обеды здесь чаще обыкновенные, без экзотики. Просто Эльвире Софья устроила что-то напоминающее демонстрацию и испытание. Однако апельсиновый сок австралийцы действительно пили ведрами, давали его безо всякой меры даже грудным детям, и это — фантастика — не вызывало у детей никакой аллергии…

А внука Эльвире не показали и в этот раз. Оказывается, однодневная няня как раз прогуливала малыша в коляске за пределами поместья.

За обедом дочь с зятем изредка обменивались короткими фразами; изредка поглядывая на тещу и одновременно поедая жестковатое жаркое. Зять умудрялся и в такой ситуации не снимать своей улыбки, уже начинавшей слегка раздражать, потому что хотелось по старой привычке все же видеть иногда нормальное человеческое лицо — даже унылое, если есть на то причины.

Софочка тоже лучилась вся под стать зимнему австралийскому солнышку, такому зимнему, что, если бы предложили сейчас отправиться на океанское купание, Эльвира бы ни минуты не колебалась — только сбегать надеть купальник, который она захватила из дома, опасаясь, что в Австралии такие давно не продаются, а продаются лишь симптоматические «веревочки», против которых она бы ничего не имела, кабы не формы, дававшие мало поводов для гордости.

Конечно, очень скоро она убедится, что в Австралии старых толстух на душу населения ничуть не меньше, чем в России, посмеется над своими заблуждениями, но и в дальнейшем будет во всех мелочах стараться не ронять престиж не столько свой личный, сколько — своей страны, потому что на чужбине — проверено многократно — бес «низкопоклонства» редко владеет душами даже русских людей, гораздо чаще на смену ему приходит чувство, граничащее с отвращением.

Мол, вы, ребятки, конечно, молодцы, все у вас о’кей, да только не пошли бы вы в задницу с вашим высокомерием, ибо что вы знаете о жизни, коли никогда не бывали в нашей шкуре, которая еще не самая кирзовая в этом мире, но нет вам никакого дела ни до кого, и никакой Бен Ладен, никакие уэлсовские «морлоки» вас уже не отрезвят: проснетесь однажды в необъятной постели с электроподогревом, поглядите в окно сквозь жалюзи, а там — Конец Света…

Отобедав, зять сунул в рот мятную жвачку — там тоже уважающие себя люди без них шагу не ступят и пуще рака страшатся кариеса, одну ведь рекламу смотрим, — поцеловал жену да и был таков. Отношение к работе у них — этого не отнимешь — подобающее, но нужно ли оно нам — вопрос вовсе не такой простой, как на первый взгляд кажется…

И мать с дочерью остались одни. Наконец можно обстоятельно поговорить, определиться в дальнейших делах по всем пунктам.

Тут-то Софочка и сняла лучистую улыбочку, с заметным удовольствием сняла, глазища восторженные притушила, приняла озабоченный вид, стала со стола убирать. Мать кинулась было помогать, но дочь непреклонным жестом отослала ее на террасу, дескать, успеешь еще, немного уж осталось.

И пока Эльвира дышала океанским воздухом — его присутствие ощущалось явственно, но, может, это был запах неизвестных пока растений, смешавшийся с известными запахами, Софочка быстренько привела столовую в исходно-стерильное состояние. Дома-то она никогда ничего по хозяйству не делала, без нее было кому, но врожденная склонность к порядку и чистоте успешно заменяла опыт.

Погудела и смолкла посудомоечная машина, погудел и смолк пылесос — что уж она там пылесосила, неведомо, Эльвира, по крайней мере, ни крошки не обронила на пол в процессе обеда…

27.

А потом мать была приглашена внутрь, они с дочкой уселись на диван, посадочная поверхность которого была даже более эргономичной, чем у самолетных кресел, впрочем, такого добра уже и в некоторых российских домах навалом.

Возле дивана стоял низенький столик с открытой коробкой конфет, два красивых стакана, бутыль минералки, коробка с соком. Апельсиновым, конечно же.

— Ну, вот, так мы и живем, мамочка, — произнесла наконец Софочка давно просившуюся с языка фразу.

Возможно, вся предыдущая многотрудная жизнь дочери — осознанно или нет — была лишь затянувшейся прелюдией к этому апофеозу высшей истины.

— Хорошо живете, доченька, я бесконечно рада видеть тебя счастливой, — возможно, от Эльвиры ожидались какие-то более значимые слова, но ничего другого на ум не пришло, зато было тревожно, как пойдет разговор дальше.

Но Софочка тянула время, может, ждала продолжения триумфа, медленно откупоривала минералку, наливала содержимое в стакан, пила маленькими глотками, будто бы наслаждаясь напитком. Но нет, праздник, какой грезился, не состоялся…

Пришлось Эльвире тоже плеснуть себе глоток. В горле защипало, как и должно быть, по вкусу — ничего особенного, «Обуховская» приятней…

— В общем, мама, мне наконец предложили работу, от которой, как ты понимаешь, отказываться не приходится. Работать буду дома, но много, это будет курс моих лекций для Интернета, нужно показать себя с наилучшей стороны, тогда будут и другие предложения. Конечно, если бы у меня было гражданство, я с моей квалификацией уже могла бы зарабатывать не меньше Джона, но тут очень строгие правила, для неграждан — большие притеснения, а что ты хочешь, без этого нельзя, если без этого — враз припрутся дармоеды со всего мира, камня на камне не оставят. Сейчас Кирюша с прогулки вернуться должен, с няней я рассчитаюсь, и все, ты здесь теперь — полновластная хозяйка. Хозяйствуй, балуй нас русской кухней, пестуй Кирилла, а я оставляю за собой право изредка, только в случае крайней необходимости, тебя немножко поправлять. В первое время, пока ты не узнаешь здешние особенности, думаю, ничего тут обидного нет, правда, мамочка?

— Ну, разумеется, разумеется, — торопливо заверила Эльвира, несколько, пожалуй, разочарованная легкостью разговора, которая, она не сомневалась, обманчива, потому что за словами «немножко поправлять» может крыться что угодно, и лучше б сразу конкретизировать…

Но отступать некуда, прилетела в чужую страну и чужой дом — не рыпайся, тем более что билет обратно тянет на годовую зарплату российской няньки, а здесь чужеземцу, приглашенному в качестве гостя, не заработать и цента…

Поговорив еще о разном несущественном, женщины вышли с террасы на посыпанную гравием дорожку, а тут как раз окончилось время моциона, и нянька гуляла со спящим в коляске ребенком.

Эльвира с Софочкой двинулись навстречу, нянька остановила коляску подле них, получила от хозяйки обусловленное количество долларов, что-то напоследок шепнула матери младенца и ушла, исполненная достоинства.

Но только когда она оказалась на достаточном удалении, Софочка позволила себе вполголоса посетовать:

— Эти «одноразовые» так дороги, представляешь, мама, они берут тридцать наших австралийских долларов в час, то есть пятнадцать американских, я уж не говорю, сколько тебе приходилось за эти деньги трудиться в России, но я с моей квалификацией буду иметь столько же, да еще налоги вычтут. И я не имею права пожаловаться в профсоюз!

— Гримаса капитализма… — Эльвира в этот момент напряженно всматривалась в лицо спящего младенца, силясь разглядеть в нем некие родовые черты, а также возбудить в себе присмиревшую вдруг отчего-то любовь, из-за чего ответ на риторический, по сути, вопрос вышел неудачным.

— Какая гримаса, мамочка, брось ты свои совковые штампы, ваш социализм целиком состоял из гримас!

— Так я разве спорю, доченька, я лишь констатирую — ничего не поделаешь, надо мириться с обстоятельствами, не вечно же ты будешь здесь человеком второго сорта! — сказав так, Эльвира еще больше испугалась, однако Софочка на «второй сорт» никак не отреагировала.

— Конечно, не вечно, но зато уж потом…

А тут завозился в коляске малыш, и сразу четыре женские руки потянулись к нему. Софочка стала энергично качать коляску в надежде, что ребенок поспит еще, однако толку из этого не вышло, нечего было так громко орать насчет «совковых штампов». Правда, мальчик уже выспался, потому что он не хныкал, а наоборот, улыбался и тянул руки к матери, глаза его были широко раскрыты и цвет имели ярко-голубой — не обманул «Никон», в точности передал. И был малыш извлечен из своего экипажика, спешно обласкан, внесен в дом.

Наконец бабушка ощутила в руках долгожданное сокровище — Софочка пошла хлопотать в ванной, готовить сыну купель нужной температуры и глубины, и своих двух рук ей для всего сразу не хватало.

В первый момент внук разулыбался во всю ширину своего не очень зубастого пока рта, но во второй — симптоматично сморщил лицо, обещая таким образом громкий протест к началу третьего момента.

Разумеется, Эльвира тотчас мобилизовала все приобретенное в недавние времена мастерство. Опять ведь встал вопрос престижа. И личного, и державного. Мол, нет на свете такого младенца, с которым бы не поладила нянька из России.

Увы, отвлечь ребенка от булькающей в ванной воды и других звуков, производимых матерью, удалось лишь на пару минут, не больше. Птички за окном, предметы на столе, цоканье языком, разумеется, на какие-то мгновения заинтриговали маленького человека, но, по-видимому, слабо, и он, не дожидаясь следующих номеров программы, вдруг разом заревел в голос, завырывался из рук, готовый, кажется, расшибиться о пол, только бы не ощущать эти руки, не видеть это лицо, покрытое сложной схемой морщин, как схемой дорог, ни одна из которых не ведет в детство…

Конечно, опытная и выносливая Эльвира, помучившись часок-другой, так или иначе все равно усмирила бы дитя. Да он бы и сам устал. Но тут выпорхнула из ванной мать, выхватила мальца из бабкиных рук, прижала к себе, засюсюкала не по-русски. И он замолк, продолжая, однако, всхлипывать да обиженно поглядывать на бабушку.

А через мгновение совсем уж безмятежно млел в теплой водичке, снова лыбился во весь рот, и эта улыбка была адресована матери, всему прекрасному окружающему миру, но только не Эльвире.

— Что-то, мам, ты ему не показалась, — бросила Софочка через плечо.

— Поначалу всегда так. Привыкнет.

— Не всегда, Сабрину он принял с первого взгляда. Наверное, у нее, как говорят у вас в России, разряд выше.

— Просто она молодая и, стало быть, больше напоминает тебя. Но главное, я же не претендую на тридцать долларов в час.

— Ну вот, уже обиды! — Софочка вынула ребенка из воды, обернула его большим полотенцем, а свободным концом теперь вытирала насухо жидкие волосики — ничего не скажешь, все достаточно ловко у нее выходило, наверное, старалась лишние тридцать долларов тратить преимущественно на свои нужды.

— Что ты — никаких обид. Просто — шучу… Знаешь… надо один только разик бабушке позвонить, сообщить, что все нормально. А то ведь уже пять дней от меня ни слуху, ни духу.

— Позвони, раз надо, вон же телефон…

Телефон, похожий на пульт от телевизора, рядом с пультом от телевизора и лежал, но Эльвира, давно искавшая глазами желанный прибор, не обращала на него внимания, подсознательно ища нечто более на вид солидное. Хотя, конечно, современные аппараты ей доводилось видеть и в Екатеринбурге, но свой такой иметь пока не пришлось. Да и вряд ли когда придется…

И через какую-то минуту услышала Эльвира родной, вечно недовольный чем-то голос:

— Але…

28.

Вечером с работы приехал Джон, Софочка встретила его тщательно отрепетированным восторгом, увивалась вокруг, словно все еще невеста из слаборазвитой страны, а он — все еще жених из высокоразвитой.

И пока Софочка ублажала своего ненаглядного, то есть выслушивала с восторгом его производственные новости, бабушке, в качестве стажировки, разрешили самостоятельно погулять с внуком, поскольку время кормления еще не наступило.

Внук сперва заартачился, но стоило вывезти его за территорию, тотчас умолк. Некоторое время он еще имел вид довольно кислый, но бабушка бодро беседовала с ним на удивительном языке — таких твердых звуков «р» ему слышать, наверное, еще не доводилось, — слов она не жалела, и слова эти в конце концов стали понемногу подтачивать плотину неприятия.

Конечно, все гидротехническое сооружение сразу не рухнуло, но где-то к третьему дню от него ничего не осталось. И этот срок в точности соответствовал тем, с которыми Эльвира имела дело прежде.

А вообще, быстро выяснилось, что прогулками с разглядыванием и осмысливанием окрестностей, тем более, с задушевным разговором малыш не избалован. Наверное, гуляли с ним прежде не так часто и, главное, не так душевно, как бы ему хотелось. И это можно понять — тридцать долларов в час за необременительную прогулку!

Но ничего, теперь парень увидит наконец жизнь и скоро пойдет своими ногами, побежит, залопочет на языке предков, дайте только срок, и бабушка вам покажет, на что способна дармовая рабочая сила из России, черт вас подери!..

Таким образом, уже к исходу первой прогулки, продолжавшейся всего полчаса (ровно пятнадцать австралийских баксов), ребенок начал проявлять некоторую благосклонность к новой няне, перестал дичиться, похоже, смена нянь была для него привычным делом, а кроме того, может, он даже почувствовал некие особые флюиды, каких прежде не было.

И когда бабушке пришлось посреди прогулки распаковывать мальца — ну, не доверяла она патентованным памперсам, — он реагировал мужественно: кряхтел, прижатый к груди, когда с него стягивали ползунки, раздирали липучую застежку и потом упаковывали во все свежее, но при этом деловито ковырялся в бабушкиной прическе, словно уже искал грузди в экзотическом уральском лесу.

Все это проделано было далеко от дома прямо посреди аллейки, по которой прогуливались еще несколько матрон с колясками. Наверное, Эльвирины действия кое-кого немного удивили, но, может, просто на нее поглядывали как на человека нового, даже хотели с ней познакомиться — ведь у двух бабушек всегда найдется повод для разговора и обмена мнениями.

Разумеется, против такого уличного знакомства Эльвира ничего бы не имела, если б ее о чем-нибудь спросили, уж она б нашла, что ответить, но никто не подошел, а сама она тем более не посмела идти на контакт первой — не приведи Бог, Софка узнает — несдобровать.

Если бы не это, Эльвира, пожалуй, могла рискнуть. Потому что — да пусть хоть какая страна, пусть даже исламская республика — не может того быть, чтобы уличное знакомство двух бабушек считалось предосудительным, подобную странную цивилизацию невозможно даже на другой планете представить, а мы все-таки люди…

После прогулки кормили малыша вдвоем — одна ворковала, другая, пользуясь моментом, просовывала ложку парню в рот. Потом укладывали спать при помощи испытанных приемов бабы Мотри — тихое пение да похлопывание исправно действовали даже в лучших домах Австралийской республики. Потом был ужин, состоявший из салата, котлетки с лапшой, апельсинового сока и чая. Еще на столе были хлеб и тонко нарезанные кексы…

А после ужина Софочка, на сей раз в присутствии мужа, изложила матери второй комплект своих инструкций, местами переходящих в назидательную лекцию:

— В общем, мамочка, пока ты гуляла с Кириллом, мы с Джоном посоветовались и решили: ты будешь занята с ребенком и по хозяйству ровно с восьми до пяти. В полном соответствии с вашим, а также и с нашим трудовым законодательством…

«Очевидно, один час надо отбросить — это как бы перерыв, стало быть, восемью тридцать — двести сорок…» — Эльвира теперь постоянно будет умножать на тридцать, конечно, не для того, чтобы счет кому-то предъявить, а для того только, чтобы хоть самой знать — отработает она в итоге суточные и прогонные или нет.

— …А вечером у тебя, — продолжала дочь с подчеркнутой деловитостью, — свободное время. Можешь смотреть телевизор или видео, гулять неподалеку, читать книги — у нас немного есть. И совершенствуй, пожалуйста, язык, не теряй попусту времени, я, пожалуй, тоже перейду с тобой на английский, — тут Софочка улыбнулась как-то неопределенно, — и самое главное, пойми нас правильно, мама, не засоряй ребенку мозги своим языком. Зачем «великий и могучий» здесь — смешно даже! А мы с Джоном подумаем, поищем, возможно, устроим тебя на вечерние курсы для беженцев из России. А не получится — кассет специальных купим… И пожалуйста, не приставай к людям на улице. А то я тебя знаю. Поверь, это может повредить нашей репутации. Подумают еще, будто ищешь способ остаться насовсем…

Всему этому мать внимала молча, только лицо ее слегка разрумянилось, словно легкий жар начинался. Ни словом она не возразила дочери, лишь слегка покусывала язык, чтобы не сорваться. Дома бы не смолчала, но тут — ни за что. Выяснять отношения на потеху свободному миру — не дождетесь, сволочи. Слушала Эльвира Софочку и только согласно кивала да иногда поддакивала — то «йес!» произносила, то родимое «да!», улыбалась ироничной улыбкой, ничего общего с капиталистическим стандартом не имеющей. Как бы Софка за исправление мимики еще не взялась…

Тут захныкал во сне Кирюшка, и разговор прекратился сам собой. Софочка ушла в детскую, и было довольно хорошо слышно, как она пытается там петь какую-то нерусскую колыбельную, потому что отчетливо доносились слова «беби» и «слип».

Да, конечно, Софочкин английский был несравнимо лучше материного, но насколько он близок к традиционному здешнему, Эльвира самостоятельно судить не могла, однако раз-другой в ее присутствии Джон жену поправлял, и та сразу бросала быстрый взгляд на мать — заметила ли; на что мать отвечала безграничной деликатностью, однако себе злорадную заметку делала…

Таким образом, пока Софочка укачивала да убаюкивала сына, а на это ушло минут десять, Эльвира с Джоном вынуждены были оставаться в комнате для еды вдвоем, поскольку команда «по местам» еще не прозвучала. Оба они испытывали некоторую неловкость, потому что в такой ситуации по общечеловеческим нормам полагается о чем-нибудь непринужденно говорить.

И Эльвира не сдержалась, сделала робкую попытку несанкционированного общения: «Вэзэ из найс…» И вновь заиграл на щеке румянец, начавший было понемногу исчезать.

Но вдруг сомнение на нее нашло — можно ли в отношении погоды использовать прилагательное «найс» или надо было употребить «бьютифул»? Более того, стоило произнести коротенькое предложение вслух, тотчас все прочие нерусские слова в ужасе покинули голову. Причем не только английские, но также чешские, словацкие, украинские, французские, немецкие.

А зять явно обрадовался — лучше убогий диалог, чем тягостное молчание: «Йес, харашо, вэзэ из найс!» И он даже позволил себе расхохотаться. Но, может, парень хохотал над неуклюжестью и убожеством тещиного английского?

К счастью, тут вернулась Софочка, размягченная контактом с сыном, которого она собственными природными ресурсами не питала ни разу, но прижимала его к малозаметной груди всегда с большим, настоящим чувством. Однако эта размягченность не помешала строго спросить:

— Мам, а Кирюша в другом памперсе, ты думала — я не замечу?

— Что ты, я просто забыла сказать, такая мелочь, даже в России теперь памперсы не в диковинку…

— Дело не в этом, ма, что ты прикидываешься? У вас в России дети вообще бегают по улице голышом, но просто у нас не принято… Никогда больше так не делай!

— Ладно. Слушаюсь и повинуюсь.

— И не надо так пошло иронизировать.

А после этого, когда настроение было безнадежно испорчено, сказала, как ни в чем не бывало:

— Ну, мамуля, доставай же скорей свои заморские гостинцы, свои экзотические дары, а то мы уже извелись вконец!

И мать, из последних сил стараясь изобразить надлежащую торжественность, открыла заветный двадцатикилограммовый…

29.

Целая эпопея была с этими гостинцами. Ведь не старое время, когда предметы одной цивилизации были практически недоступны для другой. Однако Эльвира не пожалела ни времени, ни сил, ни фантазии, чтоб не ударить в грязь лицом. Сразу решила — жить не буду, но разыщу для них такое, чего они во всем свободном мире днем с огнем не найдут.

Но сказать-то легко, а сделать… Благо, времени на сборы было предостаточно, да случай помог. По одному из екатеринбургских телеканалов сюжетец промелькнул про дедушку из деревни Черноусово, который всю жизнь увлечен вязанием крючком. Это при российском-то строгом разделении всего на свете на бабье и мужицкое.

Зрители посмотрели сюжет, поулыбались, головами покачали да и забыли. А Эльвира ни у кого ничего спрашивать не стала — вдруг все захотят — тотчас берет подробную карту Свердловской области, разыскивает нужную деревню в Белоярском районе, гонит на автовокзал, садится в автобус до Каменска-Уральского, выходит в чистом поле, топает километров пять пешком, и вот оно, Черноусово большое, старинное, некогда, вероятно, зажиточное, а теперь донельзя запущенное село, в котором прежде всего бросаются в глаза впечатляющие развалины храма, а также некоего промпредприятия с высоченной кирпичной трубой.

Позже Эльвира узнает, что и храм, и предприятие действуют, храм носит имя Святой Троицы, а фабрика именуется «Шпагатной», но ее интересует лишь герой телесюжета и его искусство.

Эльвира поспевает к старому чудиле первой, вгоняя в краску дедушку, не только всю жизнь прозябавшего без всякой славы, но, наоборот, долгие годы считавшегося «богом убитым» из-за бабьего своего пристрастия, за что его жена в молодости два раза бросала, но потом снова возвращалась, поскольку на много верст вокруг одни пьяницы да охальники.

А теперь эта старая женщина тоже смущается, не знает, чем угостить и куда усадить городскую гостью. Эльвире самой немного неловко, но она держит марку, ведет себя как многоопытный столичный искусствовед, специалист по народным промыслам и прикладному искусству, от чая с пряниками не отказывается, но водку на стол просит в ее присутствии не выставлять.

Она толково обсуждает перспективы урожая, погоду и политику, а также, раскрасневшись от чая, разглагольствует на тему творческого потенциала народа, который неисчерпаем. И после чая углубляется Эльвира в дедушкино творчество.

Творчества много, им забито два огромных сундука и облезлый комод, а сколько еще растащено соседями, да знакомыми, да детьми, уехавшими на жительство в город, сколько, таким образом, безвозвратно утрачено для мировых музеев…

Творчества много, а места в избе мало, поэтому просмотр экспонатов длится довольно долго, то и дело забегают любопытные, но, обнаружив отсутствие телеаппаратуры, вскоре убегают, хотя некоторые все же успевают задать волнующий всю область вопрос о происках «Свердловэнерго», которое в Черноусове надысь отключило свет, выяснить мнение госпожи из города про войну с терроризмом, вызнать конъюнктуру мировых цен на изделия, связанные крючком, которые прежде презрительно именовались «кичем», а теперь зовутся почти уважительно «примитивизмом» и за которые где-нибудь в Солсбери дадут в сто раз больше, нежели за батальное полотно любого академиста — безнадежно запоздавшего на мировой рынок последыша русских передвижников…

Хотя сама Эльвира и умела прилично шить и вязать на спицах, однако рукодельем никогда особо не увлекалась. Знакома ей была и технология вязания крючком, которую преподавали в школе на уроках домоводства. Помнится, тогда сплела девушка малюсенькую салфетку и потратила на это уйму времени, а само изделие вышло весьма неказистым — грубым, узловатым, толстым. И на указательном пальце получился здоровенный волдырь.

Руки мастера имели нормальный вид, правда, очки он носил с очень толстыми стеклами. Он объяснил ей, что работает всеми пальцами, кроме мизинцев, и показал себя в деле. Вот уж было зрелище, так зрелище, которое не удосужились заснять телевизионщики. Пальцы дедушки мелькали, пожалуй, быстрей, чем кадры в телекамере, а мастер на них даже не смотрел почти, разговаривал как ни в чем не бывало с Эльвирой, узор при этом словно бы плелся сам по себе. И нитки в дело шли тонкие-тонкие, так что готовые шедевры ничем не напоминали ученическую салфетку, выглядели сделанными из очень благородного цельного материала. Да и салфеток в собрании художника, считай, не было, зато были настоящие картины, как бы даже выходящие за рамки прикладного искусства, но мастер не возражал, если их называли скатерками, накидушками и покрывалами.

Так вот и выбрала Эльвира необъятную скатерть с райскими птицами на фоне Шпагатной фабрики, выбрала то, что смотрелось посвежее на фоне пожелтевших от времени раритетов. Она проворно упаковала произведение и, ужасно стесняясь, будто не отработала большую часть жизни в совторговле, протянула искуснику две бумажки по пятьсот.

Художник же застеснялся еще больше, и его едва удалось уговорить взять хотя бы половину суммы. После чего Эльвира спешно откланялась, так как времени до обратного автобуса оставалось в обрез, а кроме того она чувствовала себя немного мошенницей…

В этом подарке привередливой дочери она не сомневалась ничуть — дочь, как и мать, в искусстве смыслила мало, но, как и мать, была уверена, что смыслит изрядно. А именно такие ценители, говорят, и составляют на модных аукционах большинство. Им, таким ценителям, важнее всего солидно поджимать губы да глубокомысленно кивать головой — лишь бы никто не заподозрил их в невежестве, для них всякое «новое платье короля» — бесспорный шедевр по сравнению с расшитыми золотыми позументами и парчой нарядами консерваторов.

Впрочем, что касается кудесника из Черноусово, то его талант, наверное, выдержал бы критику самых осведомленных специалистов…

А зятю Эльвира достала мощный морской бинокль ночного видения — там сказали, что наша оптика лучше общепризнанной цейсовской. Ну, а про то, что мужики всего мира до конца своих дней, в сущности, пацаны, а потому не могут не млеть от подобных милитаристских цацек, Эльвира слышала еще в детстве, потому что все женщины мира в этом твердо убеждены, а мужчины не пытаются их разубеждать.

Она бы купила зятю даже автомат Калашникова, не считаясь с ценой, но с ним же не пустят в самолет, а наоборот, сразу заарестуют. Да и с биноклем-то…

Зато с подарками для внука Эльвира не мудрствовала — набрала красочных да экологически безопасных книжек, мячик резиновый красно-синий, погремушки на русские народные мотивы. Может, стоило тоже напрячь фантазию, однако не было в этом смысла — сам ребенок обрадуется чему угодно, а мать что угодно способна подвергнуть уничтожающей критике…

«Скатерть-самобранка» вызвала у Софочки, как и предполагалось, неописуемый восторг, несколько преувеличенный на взгляд нормального человека, но в целом, кажется, подлинный. За скатерть мать была пятикратно и беспорядочно целована в разные части лица, бинокль вкупе с трогательно запакованными солеными груздями — а упакованы они были в глиняную кринку, которую с превеликим трудом удалось разыскать на просторах Центрального рынка Екатеринбурга, как вещь совершенно реликтовую — заставили-таки Джона улыбнуться по-иному — на щеках при этом получились умилительные ямочки, и стало наконец возможно представить этого мужчину ребенком, уловить наконец бесспорное сходство Кирюшки с отцом.

Зять в знак благодарности поцеловал теще руку с большим, чем обычно, чувством и сразу ушел с новой игрушкой на улицу. Софочка потом говорила, что он полночи глядел на звезды, а также в темные окна близких и далеких соседей и утром чуть на работу не проспал. Возможно, она и привирала слегка…

Но при виде игрушек, особенно книжек, Софочка сразу погрустнела. И хотя она все еще была под впечатлением от скатерти, однако не нашла возможности смягчить свою непреклонность.

— Ну, тут все ясно, — молвила дочь с печальной улыбочкой, — на этот счет уже в основном сказано. Ты, мама, сама теперь понимаешь — книжки у нас есть другие, а что касается погремушек, то уж ладно, искусство форм, в конце концов, наднационально, и пускай они будут, эти твои петрушки, курочки-рябы и незнайки, но надо их как-нибудь, что ли, переименовать… Впрочем, ладно, на этом не настаиваю…

И Эльвира, совершенно опустошенная во всех смыслах, была отпущена восвояси. Или, правильней сказать, ее выпроводили. С тем, чтобы завтра она к восьми ноль-ноль — как штык…

И она ушла во флигелек, поплакала там немножко, а потом села писать письмо в далекую страну.

«Здравствуй, милая мамочка! — писала она, глотая слезы. — Только теперь я поняла, как мы с тобой тихо, дружно и, в целом, замечательно жили, когда уехала Софочка. И если я доживу, если смогу дождаться „репатриации“, то мы с тобой будем жить еще лучше, это я тебе гарантирую. Гарантирую, что у нас даже тех мелких, пустяковых размолвок больше никогда не будет; я стану тебе во всем всегда уступать, — это легко, если поминутно помнить, что никому мы на свете не нужны, и надо держаться друг за дружку изо всех сил, несмотря ни на что. Ибо весь мир, по существу, пустыня.

Скажешь — открыла Америку! Да, но все самое важное, самое существенное, как бы мы себя ни любили, как бы ни заносились, предельно просто и общеизвестно…

А встретили меня хорошо, хотя и поселили в домике для прислуги, потому что я и есть прислуга. И все у них хорошо. Софка перед своим „австралопитеком“ — как Миклухо-Маклай перед вождем папуасов, чтоб голову не отрезали. И „кенгуренок“ ихний, в смысле Кирюшка, хорош, правда, меня поначалу дичился, но уже, как говорится, наметились подвижки.

Погода стоит вполне летняя, хотя по календарю у них — зима, и хорошо, что я приехала именно сейчас, а то летом мне пришлось бы, возможно, не сладко.

Город „Перть“ пока совсем не видела — здесь „спальный“ район, но не может же весь город быть таким. Коттеджи друг от друга далеко-далеко, в случае чего, кричи — не докричишься. Живут, как хуторяне какие-то, однако новости и здесь распространяются быстро. Софочка говорит, что про меня соседи прекрасно осведомлены: кто такая, откуда, зачем, надолго ли.

А в общем, так жить, как они живут, что ни говори, комфортно. Ни одна сволочь к тебе не сунется, пока ты этого не захочешь, вот она — неприкосновенность частной собственности и частной жизни в натуре.

Но что-то мне жмет, мамочка. Даже и не знаю, что. Я ведь по природе далеко не коллективистка, как, впрочем, и ты, но что-то здесь — не очень…

Хотя это, наверное, — Софочка, которая и в Австралии Софочка, которая, может быть, лишь затем меня и вызвала, чтобы иметь возможность бывать собой.

Оно конечно, у каждого человека, как минимум, две ипостаси. С близкими он — один, с чужими — другой. Наша семейная особенность, которая особо выпукло проявляется, как ни забавно, у Бильки — быть с чужими людьми лучше, чем со своими. Хотя логичней, казалось бы, наоборот.

Но у всех людей в некоторые моменты разные ипостаси сливаются в одну. Это — истинное лицо. А вот у Софочки разные ипостаси никогда не сливаются, поэтому мы с тобой никогда не узнаем про нее то, что знают другие. И — наоборот.

Хотя тут я порой, кажется, имею возможность видеть кое-что. Я вижу, в частности, как она дорожит этим местом. Никакой кафедрой, никакими должностями и званиями она прежде не дорожила так. И наша девочка, когда ей нужно, проявляет потрясающую терпимость…

То есть Джона она не упустит. И Австралию не упустит. Если, конечно, не случится что-то из ряда вон… Таким образом, „нашу“ ипостась ее муженек увидит нескоро. Возможно, и никогда не увидит. Хотя я в такое не верю. Меня же через полгода здесь не будет. А гражданство ей когда-нибудь дадут. И захочется же расслабиться…

Представь, мамочка, мне запрещено разговаривать на моем родном языке. Грозятся даже на курсы отдать. Чтобы я им сына не портила. Как только ее угораздило назвать парня русским именем? Может, это последнее „прости“ Родине?..

А я не возражаю ни в чем. На все согласная. Кенгурятину ем, не отказываюсь, хотя и не по моим она зубам, впрочем — вполне нормальное мясо, когда-то зайца довелось пробовать — похоже. Но с кроликом — ничего общего…

Но — фиг им! На курсы буду ходить, а язык ихний собачий зубрить все равно не стану, лучше сдохнуть под забором! И с внуком моим буду по-русски говорить! И в церковь православную, где русская община собирается, тоже доберусь. Правда, в церковь меня эти католики могут не повезти. В расчете на то, что сама — не посмею. Но я посмею, еще как посмею! Доченька, кажется, меня за полную дурочку держит, так я ей покажу, автобусы, Слава Богу, ходят и здесь, а — нет, так я бы и пешком!

Завтра мне с утра — на работу. Определили мне нормированный рабочий день в полном соответствии с законодательством. Тогда как с лицами без гражданства обычно не церемонятся. И спасибочки…

Софочка тоже завтра приступает к работе. Без отрыва от пеленок. Сядет с утра за компьютер, выйдет в Интернет и начнет как бы лекцию читать…

Господи, какие поразительные профессии появляются в мире, а то ли еще будет! И как же быстро мы, люди старшего поколения, становимся непригодными ни к чему. За что так не повезло именно нам, ведь еще никогда опыт старших не стоил так дешево, как теперь!..

Буду „робить“ — станет легче. У них хозяйство — только поворачивайся, бабушка! И за няньку, и за прачку, и за стряпуху, и за уборщицу, и за садовника, и за дворника! Хотя конечно — посудомоечная машина, микроволновка, стиральная-автомат, газонокосилка…

Так что опять, второй раз в жизни, начинаю „дембельский“ отсчет. Впереди — сто восемьдесят дней. Почти. „Нам бы зиму простоять да весну продержаться, а пройдут пионеры — салют, Эльвира!“

Гайдара помнишь, мама?..

Как-нибудь… До свидания, мамочка. Целую. Привет нашему сукиному сыну. Ваша Эля».

30.

Дочитав письмо, Алевтина Никаноровна посидела несколько минут в глубокой задумчивости, тщательно протерла очки, потом пошла на кухню, поставила кипятить воду в кастрюльке, чайник.

Она недавно пришла с длительной прогулки по рынку на Ботанической, купила там аппетитного на вид фарша из индейки — вот бы Эльвира-то ругала за столь сомнительную покупку, — тесто с утра было приготовлено, быстренько слепила два десятка миниатюрных пельмешков, сварила их, а в оставшийся бульон покрошила подсохшую булку да маленький кусочек соевой колбасы. И они на пару с Билькой хорошо отобедали — вполне нормальный оказался фарш, ну, может, и не совсем из индейки, однако не из индейца же, небось, не хуже кенгуриного.

Потом бабушка попила еще чаю с печеньем — вот печенье было неважнецким, видно, еще больше трудящиеся стали воровать, потому что взять хоть это печенье, хоть ту же соевую колбасу — начнут производить — вроде ничего, а потом все хуже, хуже. Сои — больше, мяса — меньше, маргарина — больше, сливочного масла — меньше…

Покушав, Алевтина Никаноровна прочитала письмо на второй раз. И опять посидела в задумчивости. М-м-да, занятно. Хорошо излагает. Убедительно.

Нет, не посочувствовала Алевтина Никаноровна дочери, ни в малейшей степени не посочувствовала, скорее — наоборот. Конечно, если бы Эльвира сейчас сидела тут, перед ней, тогда, хошь не хошь, пришлось бы. А так…

Жизнь есть жизнь, а тоска да хандра — нормальные жизненные состояния. Элька когда-то и в садик не хотела ходить, базлала, будто ее на заклание ведут, потом в школе залезала под парту — учительница-де злая, а как с ними не сделаешься злой, и в институтской общаге с трудом приживалась, все прокатывала на автобусе деньги, мотаясь под разными предлогами домой, в Арамиль. А потом общежитская вольница понравилась, и, наоборот, месяцами носа домой не показывала. А когда после института распределились они с Мишкой в Пермь — ну, надо же, почти Перть, там выла белугой, отчего, может, и гульнула с арамильским парнем, который нравился когда-то. И еще — Чехословакия…

Так что австралийский богатый вдовец — пока не исключается. Н-е-е-т, не исключается! Тоска по Родине приходит и уходит, а сытость, комфорт и райский климат — ценности вечные…

Поле обеда бабушка с Билькой обыкновенно почивали. Набирались сил для последующего просмотра четырех серий из разных сериалов и по разным каналам. Алевтина Никаноровна к этому делу уже давно пристрастилась, как наркоман к наркотику, но пока Эльвира не улетела, такой роскоши позволить себе не удавалось.

Хотя уже тогда в квартире имелось два телевизора, и тогда уже бабушка злоупотребляла, но дочь, не имея возможности что-либо категорически запрещать вольнолюбивой старухе, действовала по-другому — язвительно высмеивала мать за пристрастие. То, вроде бы заинтересовавшись блудливым сюжетом, дотошно выспрашивала содержание предыдущих серий, словно собиралась тоже вступить в ряды фанаток; и бабушка, не чуя подвоха, старалась честно растолковать: кто — на ком, кто — от кого, кому — куда. А та ее нарочно путала, приплетала героев совсем из другого сериала, либо, желая будто бы добиться ясности, изводила вопросами: «Это у него что ли была амнезия? Или наоборот — кома? А ребенка она как потеряла, пьяная, что ли, была?»

Наконец до Алевтины Никаноровны доходил смысл происходящего, а она-то, старая дура, от чистого сердца…

В следующий же раз, если мать не клевала на опробованную наживку, дочь становилась в позу обличительницы — указывала на вопиющую пропасть между сопереживанием придуманным персонажам и полным равнодушием к страданию реальных близких людей…

Теперь же никто Алевтине Никаноровне наслаждаться искусством не мешал, как никто не мешал наслаждаться и самой жизнью. Впрочем, мысль о смерти ее по-прежнему ничуть не страшила, даже наоборот, было приятно фантазировать на тему ухода — смиренного и достойного — и чтобы в последний путь провожали эти милые доны и доньи, синьоры и синьориты…

В этот раз «сиеста» у бабушки и Бильки продолжалась всего полчаса. Потому что посреди «сиесты» раздался продолжительный и бесцеремонный звонок в дверь. И уже через минуту в просторной прихожей сделалось тесно от людей, бурно выражавших родственные чувства, впрочем, «бурно выражались» не все, а только три большие старухи, а двое молодых — парень-солдат и пышнощекая деваха — с любопытством озирали ландшафты чужой квартиры…

Шум, гвалт, суматоха, слезы. Да еще Билька, как с цепи сорвался, вертится под ногами, воет от избытка чувств, скачет, норовя каждого гостя лизнуть в лицо — ну, разве поверит кто, что порой он бывает редкой сволочью!..

Для Алевтины Никаноровны такая обстановка в ее «крепости» — нож острый. Однако к нашествию кочевников она готовилась, как-никак, несколько дней. И подготовка позволяет ей не только не упасть замертво, но даже и совсем наоборот — соответствовать народным традициям радушия.

Следуют объятия, поцелуи, еще слезы, которые женщины любого возраста запросто умеют в любое время включать, а также и выключать, но пожилые — в особенности. Роняет скупую слезу даже Алевтина Никаноровна. Она прислушивается к себе, пытаясь услышать в недрах души песнь радости, и кое-что действительно слышит, чему рада, пожалуй, даже больше, чем гостям.

— Тася?! — пытливо вглядываясь, пробует узнать Алевтина Никаноровна главную из трех двоюродных сестер, которая несколько дней назад огорошила ее посланием.

— Да, Аля, я это, я! Я знала, что ты меня узнаешь, хотя и наделала с нами жизнь…

Слезы еще усиливаются, хотя, казалось бы, куда ж еще, рождается мысль о необходимости валерьянки, хотя вряд ли кто из четверых страдает сердцем, одна ведь порода, но валерьянку уже из сумки достают, уже наливают в извлеченную следом рюмку и всех щедро угощают, кроме молодых и Бильки, распивают чудодейственный напиток прямо в прихожей, не успев раздеться, гомонят, норовя перекричать друг дружку, будто не валерьянку пили, а водку, что-то пытаются вспомнить, какие-то важные эпизоды, не умея, как обычно, выделить суть.

— Уля?! — между тем продолжает играть в придуманную викторину Алевтина Никаноровна и снова угадывает к общему восторгу.

— Даша? — Тут уж промашка вовсе исключена.

А правда интересная штука — бабушка всех узнает с первой попытки, хотя сестры всегда были очень похожи друг на друга, а теперь годы их так сильно изменили…

Наконец все разом спохватились, разделись, переместились в самую большую комнату, начали сумки свои разгружать — все постеснялись обременять строгую Алевтину, чтоб, значит, не тратилась, еды и припасов навезли в духе старой доброй традиции.

— А эта девушка — кто ж такая? — вспомнила вдруг хозяйка.

— Дак Сашина подруга, Светланка! — отозвалась Дарья, как самая молодая и быстрая из сестер.

— Стало быть, вот ты какой, Саша — бабин внук.

— Александр, нах…

— Здравствуй и ты, внучек, да-да, не сомневайся, внучатый племянник ты мне, а не чужой байстрюк! — Алевтина Никаноровна ободряюще потрепала рослого парня по затылку, а он не растерялся, приобнял новоявленную бабулю за необъятный мягкий бок.

А когда уже сели за стол, он ловко ухаживал за Алевтиной Никаноровной, которой как-то непривычно было поедать чужое у себя дома, следил за ее тарелкой, как за своей и подругиной. И все бы замечательно, да манера солдатика говорить несколько обескураживала. Алевтина Никаноровна давно не общалась с молодыми людьми, так что их мода мимоходом и незаметно для себя проглатывать матюки, не давая им выйти наружу во всем их похабном размере, была бабушке в новинку. Собственно, этих «недоматюков» всего-то было два, но они лепились почти к каждому нормальному слову, благодаря чему речь с непривычки казалась причудливой, как давным-давно вышедшие из употребления лоскутные одеяла.

Однако когда разговор зашел о жизненно-важном, неожиданно выяснилось, что у внучатого племянника есть, оказывается, редкие для нынешней жизни морально-нравственные принципы, заслуживающие всемерного уважения даже сами по себе.

Подвыпивший солдатик Санька декларировал следующее.

— Служить осталось, нах, полгода. Я уж все, б, распланировал, в какой срок — что, б. Пацаны конкретно прикалываются, нах, но это потому что — салаги, нах. Жизни не понимают, думают, нах, их ждут, и все, б, само собой…

В дальнейшем мы, пожалуй, чтоб не напрягаться и читателя не напрягать, опустим сорные звуки, как вполне бессмысленные, нах… Тьфу!..

— В общем, после службы две недели отдохну — ни днем больше — на Светике женюсь, чтоб все нормально было — белое платье там, фата, кукла на капоте, ленты… И если, допустим, бабушки захотят наутро простынь поглядеть — пожалуйста, нам скрывать нечего, пусть мы старомодные и несовременные… Верно, Свет?

И девчонка, мгновенно порозовев, кивнула, потупилась.

— Да, — продолжал между тем бравый служивый, — мы с самого начала так решили — пусть будет у нас все по-людски, а не по-скотски, верно, бабушки?

— Ой, верно, Сашок, еще как верно, сразу видать нашу кулацкую породу, они думали, что мы — враги, а на нас все всегда держалось и держаться будет! — закричали пьяные старушки наперебой.

— Ага, — развивал Санек имеющую несомненный успех публики, тему, — только так! Потому что… Вот мне все пацаны да и девки бакланят, прикалываются, короче: «Ну, ты, Сань, старомодный, как говно мамонта, лох ты, Саня!..» Уж извините, баушки, но раз так говорят… А я им — конкретно: «Обломайтесь, я вообще не модный! Ни „старо“, ни „ново“. Понял? Плевал я на всякую моду, потому что мода — для стада. А я — личность! И хочу явиться к моей невесте чистым душой, а также телом. Явиться и сказать: „Я твой, Света! И мне нечего от тебя скрывать. И я ничего не умею. Как Адам. Но мы всему научимся вместе, сами. И все у нас получится. И родятся дети, которые тоже вырастут личностями… Правда, с детьми пока придется повременить. Потому что я еще планирую поступить на заочный, на работу устроиться. Учеником фрезеровщика, например, на большой завод. Пусть даже денег поначалу будет не хватать. Надо же еще бабушке помогать. Можно тогда грузчиком — по ночам… А это „купи-продай“ — тоже ведь мода. Скоро она пройдет, и с чем все останутся? Но я не хочу в тридцать лет быть пустым местом. В тридцать я, может, генеральным менеджером буду! И люди скажут: „Наш генеральный менеджер прошел весь путь, начиная от ученика фрезеровщика…“ Вот какой мой, типа, жизненный план…“»

Крепко окосевший солдатик наконец окончил свой роскошный монолог и попал в точку — произвел на старушек, особенно на Алевтину Никаноровну, вообще-то большой впечатлительностью не отличавшуюся, должное впечатление.

Разумеется, все присутствовавшие за столом бабушки прекрасно понимали, какая гигантская дистанция порой разделяет слово и дело, но водочка их тоже сильно размягчила; кроме того, планы милого солдатика были вполне материалистичны, они ж не увлекали в горние выси, а имели в основе своей пафос созидания на базе высокой морали, примерного трудолюбия, тяги к знаниям, уважения опыта предыдущих поколений, так почему бы, черт возьми, им не сбыться, почему бы тебе, господи, не дать этому сироте маленько счастья?!..

Засиделись заполночь. Вспоминали ушедшую молодость, рассказывали об отсутствующих, коих набиралось, к общему изумлению, аж на целую крепкую деревню, плакали, смеялись, пели старые песни… И молодежь тоже подтягивала.

Спать легли во втором часу. Старухи — в комнате Эльвиры по древней традиции «покатом», молодых после короткого секретного совещания определили в бабушкину комнату, однако, согласно их собственному, недавно сформулированному пожеланию, — на разные кровати.

Бывшая комната Софочки осталась пустовать. Эльвира, когда дома была, туда без надобности не входила, бабушка на территорию зловредной внучки тоже особо не стремилась, тем более не захотела пускать на эту площадь посторонних, сославшись на то, что там все загромождено, а главное, ключ куда-то запропастился, если Эльвира, вернувшись, не найдет, придется дверь ломать.

— Она что же, от вас на замок запиралась?! — зевая во всю ширь оснащенного нержавейкой рта, ужаснулась Таисия.

— Это еще что!

— Ужас.

— И не говори…

И больше о таинственной комнате не было произнесено ни слова. Уж очень все утомились, а кроме того тема была исчерпана еще во время застолья, ведь когда двоюродные сестры рассказывали о разбросанной по всей Челябе родне, Алевтина Никаноровна тоже не могла отмолчаться, утаить свои семейные особенности. Только Бильку она им не выдала. Ей всегда делалось очень стыдно, когда он ее принародно терроризировал.

Сестры почти моментально заснули, заполнив густым разнотембровым храпом все пространство комнаты. Вот и еще один признак кровного родства. Элька состарится — тоже захрапит как миленькая. Уснул, немного повздыхав, и Билька.

А вот к Алевтине Никаноровне сон не шел. И тут вдруг сквозь богатырский трехголосый храп она отчетливо услышала быстрый стук босых пяток по полу. Она подумала — в туалет — потому что сама туда собиралась. Но нет, пятки перестали стучать раньше. Зато послышалось легкое поскрипывание старой кровати, где разместился на ночлег внучатый племяш.

Оно послышалось и сразу прекратилось. И снова послышалось, и снова прекратилось. Но нет, старую кровать, как и ее старую хозяйку, невозможно было провести! Она выдавала характерную возню в любом положении.

Алевтина Никаноровна лежала на спине — так было лучше ее желудку — пережидала и улыбалась. Ничего страшного, главное, что и нынешняя молодежь знает о существовании высоких идеалов, не отвергает их, а то, что не удается встать вровень с идеалами, так разве предыдущим поколениям это удавалось?

Да и сама Алевтина Никаноровна, чего уж там, в свое время с примерным энтузиазмом предавалась простым житейским утехам. И не сгорела со стыда. Ведь однова живем… от этих мыслей у нее внутри даже зловредный зародыш боли незаметно рассосался. Сошел на нет. Видать, грешить полезно даже в мыслях, а говорят — бог…

После того, как прекратился скрип пружин, бабушка полежала не шевелясь еще минут десять-пятнадцать — чтобы любовники гарантированно заснули, — но только собралась совершить свой рейд в туалет по малой нужде, звуки любви за стеной возобновились.

Эк их разобрало! — подумалось Алевтине Никаноровне, впрочем, без малейшего раздражения, потому что она вполне могла потерпеть еще.

Но до чего же беззастенчиво они дурачили нас, старух, потешались над нами, а мы и уши развесили. Не-е-т, не принимают они предков всерьез, как и мы не принимали!..

На сей раз гамма звуков, долетавших из-за тонкой стенки, существенно обогатилась. Видимо, детки почувствовали себя совершенно раскрепощенными. Сперва это были стоны и всхлипы, а потом и непринужденные вопли. Более того, Алевтина Никаноровна уже чувствовала ритм спиной, а это было невероятным — огромная чугунолитейная конструкция всегда казалась ей незыблемой. Покойный Преображенский, к примеру, был раза в два солидней внучатого племянника, да и сама она имела массу приличную, а так вроде не выходило… На миг старушке даже сделалось грустно: «Мы многого не умели, не смели. Мы были крепостными допотопной морали и гордились этим перед всем миром, дурачье. Хотя — больше-то было нечем…»

Наконец раздался заключительный вопль — так иногда кричали коты, забредавшие по своим делам на балкон, и все стихло. И через пять минут Алевтина Никаноровна уверенно, совсем не осторожничая, направилась в туалет. После такой скачки по прериям эти дикие мустанги просто не могли не спать мертвым сном. И у нее была твердая решимость сразу по возвращению заснуть.

Однако заснуть не вышло. Так она и промаялась всю ночь, то на минуту задремывая, то вновь просыпаясь. Раздражал и мешал спать храп сеструх, прочие же звуки ничуть не раздражали. Если бы не они, Алевтина Никаноровна не выдержала бы, наверное, и ушла в Софкину комнату — сказала бы потом, что ключ посреди ночи неожиданно нашелся. А со звуками выходило даже как бы занятно. Они позволяли свободно и фривольно фантазировать, можно было для интереса даже посчитать, сколько эти ребята наробят к утру.

Но после счета «пять» бабушка на какое-то время отключилась, а когда проснулась — шел очередной «сеанс связи». Какой — бог весть. Либо шестой, либо уже…

А что, если племянник такой труженик в постели, то, чем черт не шутит, может, у него действительно все получится?

Даже завидно немного, у нее, Алевтины Никаноровны, сроду не было такого работоспособного любовника. И она думала, что «семь палок бросит да еще просит» — всего лишь метафора. Так и убеждаешься в каком угодно возрасте, насколько справедлива поговорка «век живи — век учись»…

31.

Утром все старухи пробудились рано-рано. Как и подобает старухам. Как ни странно, даже Алевтина Никаноровна чувствовала себя отдохнувшей. Впрочем, она часто ночами неважно спала, добирая недостающее днем.

Сразу сели пить чай, пили долго и обстоятельно, тем для разговора отыскалось предостаточно, Саньку со Светкой не трогали почти до обеда, но потом все же разбудили — пора и честь знать, отпуск-то дали всего на трое суток, надо же им еще наглядеться друг на дружку, наговориться.

Потом был обед, Санька со Светкой друг на дружку глядели мало, разговаривали еще меньше, внук опять перед новой бабушкой похвалялся своим джентльменством и основательностью жизненных установок, подружка его, как и накануне, все больше очи долу опускала, а говорила, лишь когда спрашивали, притом старалась односложно, так что вынести даже приблизительное суждение насчет ее образованности и умственного развития не представлялось возможным.

Зато вспомнилась вдруг Алевтине Никаноровне одна девушка из ее, старухиного детства, одноклассница, такая же с виду тихоня. Та девушка сразила всю деревню наповал, забеременев в седьмом классе. Отец ее смертным боем бил — сознавайся, мол, но она своего совратителя так и не выдала, просто взяла да утопилась в проруби на речке Оби, где зимой брали воду для всех нужд и полоскали белье. И только где-то через год один вдовец, старый и совсем не привлекательный, спьяну проболтался, что — он это. Причем клялся и божился, что девка сама к нему пробралась, когда он днем на сеновале отдыхал, сама в штаны рукой залезла, а потом уж он ничего не мог поделать с собой. Кому другому — не поверили бы в деревне, но этого все уважали, никто не мог вспомнить, чтобы этот человек хоть раз соврал. А он через день после того, как раскрыл свою жуткую тайну, утопился тоже…

Вот какие страшные чудеса случались раньше в жизни, да только по телевизору их на весь свет не показывали…

Вовсе ни на что этим рассказом Алевтина Никаноровна не думала намекать. Но когда рассказ закончила, сделалось ей слегка неловко. Потому что вышло как бы с намеком.

А может, только ей самой это показалось. И по Сашке со Светкой ничего нельзя было понять…

Но ведь эта Светлана к Александру тоже сама пришла. И в таком разе точно ни один мужик не устоит, бери его буквально голыми руками. Так что, может, внук накануне совершенно искренне говорил, а девка взяла и все спутала. Тихони — они такие…

Нет, не выходит. Не стыкуется. И не пытайся, старая, выгородить племяша…

После обеда гости отправились смотреть город и товары, Алевтина Никаноровна с Билькой остались дома. Билька, правда, хотел увязаться за гостями, но бабушка — ради его же блага — не пустила. И он продемонстрировал всем свой безобразный норов, не посчитавшись ни с какими приличиями. Чем основательно подпортил хозяйке настроение.

Гости ушли, пообещав вернуться лишь к вечеру, при этом солдатик облачился в штатское и стал выглядеть заправским младшим менеджером.

А после их ухода засобиралась и Алевтина Никаноровна. Она сделала вид, что уходит одна, Билька-бандит сразу смекнул, к чему идет дело, заподлизывался самым примитивным образом, но она изображала непреклонность, да долго изображать не смогла, простила несносного тирана, разумеется, в последний раз, и они отправились на свою обычную прогулку под телебашней.

Назад вернулись уже вполне подружившиеся и сразу завалились спать на свою любимую кровать, где ночью творилась сущая вакханалия. Бабушку наконец сморил полноценный глубокий сон, зато Билька не мог уснуть долго, возился, принюхивался к неведомым прежде запахам, оттопыривал брылы, но потом уснул и он, разметав, по обыкновению, роскошные уши по всей подушке.

Гости вернулись под вечер, возбужденные обилием, как говорили в старину, «колониальных товаров», только ничего нового они не увидели, это обилие имелось и в Коркино. Поэтому старушки приобрели на «Ботанике» разные мелочи исключительно, если можно так выразиться, ради отчетности. Светлана на родительские деньги купила у китайцев сапоги — по их заверениям — турецкие, Саша выторговал себе эффектный и емкий «дембельский» чемодан, а также альбом для фотографий — тоже «дембельский»…

Забавно, уже столько лет нет никакого дефицита, уже целое поколение выросло, не знающее даже слова такого, а традиция далеко выезжать на просмотр предметов купли-продажи не только слово пережила, но, кажется, намерена пережить и свалившееся как снег на голову изобилие, отменившее, пожалуй, едва ли не больше прежних удовольствий, нежели принесшее новых.

За ужином опять маленько выпили — это уже в последний раз, песен не пели, смотрели бабушкины сериалы, радуясь, что даже продолжительная отлучка из дома не лишает главного из теперешних наслаждений, завидовали обилию телеканалов, но тут же находили и в этом свои недостатки — и так времени для ведения домашнего хозяйства в последние годы стало катастрофически не хватать, но не хватало б еще больше, стань Коркино вдруг таким же культурным городом, как Екатеринбург — столица Урала.

Когда же Алевтина Никаноровна скептически отозвалась насчет «столицы», все стали ей пылко возражать, дескать, вы тут давно привыкли, а нам-то со стороны видней, наш Челябинск в подметки не годится вашему Екатеринбургу, он вообще — дыра дырой, про остальные же уральские города и говорить не стоит…

Ночь прошла в том же порядке, что и предыдущая, хотя молодежь вела себя сдержанней, видно, сильно потратилась накануне, но случилась иная напасть — Билька, нажравшийся до отвала куриных костей, всю ночь потихоньку, как это умеют делать, может быть, только собаки, пукал, заставляя бабушку завидовать его могучему пищеварению, не расстраивающемуся ни от чего, а также безропотно вдыхать чрезвычайно удушливые миазмы.

На следующий день гости опять катались по городу, выискивая и высматривая достопримечательности, но, разумеется, не те, что перечислены в красочных проспектах для туристов, а куда более прозаические, связанные опять же с торговлей. О театрах, музеях и выставочных залах речь, естественно, даже не заходила — с этим добром удобнее и полезнее иметь дело посредством все того же телевидения — и тепло, и мягко, и можно одновременно кушать что-нибудь, и все интересное доходчиво и увлекательно объяснят знающие люди. А самостоятельно-то еще додумаешься бог весть до чего.

Назавтра Саньке уже надо было с утра вернуться в казарму. Поэтому в последнюю ночь они со Светкой опять отрывались по полной программе, но Алевтине Никаноровне уже было не так интересно — это ведь как порнуху смотреть — один раз глянешь, и больше не хочется, сколько б там ни было разнообразия, а все равно, количество интересных мест у человеческого организма жестко лимитировано, так что всем фантазиям довольно быстро приходит предел.

Утром встали ни свет ни заря, Саньку со Светкой пришлось чуть ли не силком вытаскивать из постелей, однако было не до церемоний.

По-быстрому попили чайку — всего по одной кружке, потому что дорога дальняя, а общественных туалетов, даже и платных, еще меньше, чем в человеческом организме интересных мест.

На прощанье старушки ритуально всплакнули, а Сашка отчебучил, так отчебучил — напоследок вдруг церемонно поцеловал троюродной бабке морщинистую руку. У нее даже сердце зашлось сначала от неожиданности, а потом от внезапного предчувствия — ой, не к добру!..

Сестры тоже посмотрели на внука с интересом, но ничего не сказали. Возможно, они тоже подумали, что у Алевтины Никаноровны обещают возникнуть проблемы, к которым она совершенно не готова, но решили не встревать. Решили, быть может, что их дело — сторона.

Перед уходом во тьму условились о следующей встрече и даже довольно конкретно — летом-де милости просим, любезная Алевтина Никаноровна, а куда зазывали-то, если сами мыкали горе со снохами да зятьями, а так, чтобы кум королю, вроде Алевтины Никаноровны — этого счастья нет, не досталось никому. Условились и письма писать, как без писем, не чужие чай. Расцеловались в последний раз, да и кончилось все. Стихли шаги за дверью, заскулил вдруг жалобно Билька, о ноги потерся, обрубком хвостика энергично помахал, в глаза заглянул, не тоскуй, мол, бабушка, ведь я с тобой. И всегда буду.

И вздохнула старушка протяжно, и прибираться пошла — изничтожать следы пребывания в квартире посторонних лиц.

В общем, чувствовала себя Алевтина Никаноровна усталой, но довольной. Она была чрезвычайно довольна собой, родственниками, тем, что все по-человечески началось и по-человечески закончилось. Всегда бы и со всеми так, а оно и не трудно вовсе, надо лишь пореже встречаться и недолго гостить.

Первое письмо пришло из Коркино недели через две. В нем сообщалось, само собой, о погоде, несущественных коркинских новостях, ценах и тому подобной ерунде. И было совершенно очевидно, что такая переписка долго не протянет, едва поблекнет свежесть ощущений от визита, так и иссякнет…

А еще было очевидно, что почтовое сообщение в России переживает окончательный закат. Денежные переводы пока циркулировали довольно активно (хотя их явно теснили банковские безналичные операции), посылки с деревенским салом и вязаными рукавичками сделались сущей экзотикой, а письма теперь ходили исключительно деловые да солдатские.

Ну, еще давали почте заработать жульнические конторы, которые, правда, уже не просто вымогали у граждан деньги, как поначалу — пришли рубль, получишь сто, но навязывали доверчивым гражданам никчемные безделушки, за которыми теоретически мог последовать еще выигрыш. Данные конторы, по меркам русской народной гордости, были неприлично назойливы, они, если некий обыватель каким-нибудь путем попадал в их базу данных, вцеплялись в него мертвой хваткой, на конверты не скупились, охмуряя беднягу не хуже уличных гадалок.

Однако и эти спасители госпочты понемногу приходили в упадок — количество дураков-то, может, и не уменьшалось, однако битый дурак — почти умник, он на одни и те же грабли второй раз не наступит, ему непременно подавай другие — покрасивше да позацепистей.

А уже и они есть — расплодившиеся газетки и газетульки, целиком состоящие из разнообразных головоломок, совершенно необходимых для приятной мозговой мастурбации. А кроме, разумеется — разгадай сканворд, заполни купон, отправь по адресу. И станешь участником тиража…

Данное семя пало на дважды унавоженную почву. Во-первых, тысячелетнее упование на манну небесную как финансово-экономический рычаг; во-вторых — вряд ли есть еще в мире страна, имеющая столь мощный потенциал праздного ума, как Россия.

Дефицит профессионализма у нас с лихвой перекрывается эрудированным дилетантизмом — провести бы мировой чемпионат по разгадыванию сканвордов среди сторожей и дежурных электромонтеров — америкам, европам и австралиям вообще делать нечего.

Однако опять перестают «лохи» соблазняться маловероятными выигрышами, заветными купонами все чаще манкируют, использованную газетку вместе с купоном выбрасывают, и никто это добро не подбирает, чтобы, не напрягая мозгов, послать готовенькие ответы по надлежащему адресу.

Так что российская почта все равно при смерти. Конечно, агония может еще сколько-то длиться. Однако с помощью Алевтины Никаноровны ей ренессанса никакого не видать. И поделом монополисту, непомерной жадностью убившему журналы и газеты, предназначавшиеся — даже не верится теперь — исключительно для чтения.

32.

А новости от Эльвиры доходили в Екатеринбург недели за три. И печать настроения, которым было отмечено каждое слово письма, каждая его запятая, всякий раз оказывалась безнадежно устаревшей. Эльвира это, разумеется, сознавала, как не осознавать, если бабушка в своих ответах порой выражала скупое сочувствие, а Эльвира не могла сообразить, о чем идет речь.

Служба в богатом доме оказалась, несмотря на строго нормированный рабочий день, довольно трудоемкой, а подчас даже изнурительной. Так что обычно уже после обеда, когда Джон, насытившись, вновь отбывал на работу, а Софочка возвращалась к своему компьютеру, Эльвира ловила себя на том, что поглядывает на часы значительно чаще, нежели подобает гостье.

А когда за минуту до приезда мужа Софочка покидала рабочее место, потягиваясь, выплывала на антресоль и жеманно ныла: «Ах, мамочка, если б ты знала, как я устала!» — Эльвира это воспринимала как издевку. Потому что она-то, вне всякого сомнения, уставала не в пример больше, но никому и в голову не приходило спросить ее об этом.

Хотя совершенно беспросветным свое австралийское рабство она назвать все же не могла. Радости, конечно, случались, пусть мелкие, так ведь и возраст уже не тот, чтобы рассчитывать на крупные…

«Джону безумно понравились мои пельмени, — сообщала Эльвира на другой край земли, — он готов поедать их три раза в день, запивая апельсиновым соком. А грузди употребил за два присеста, я даже опасалась за его пищеварение, однако все, слава Богу, обошлось.

Этот австралийский парень нравится мне все больше и больше. Уже его приклеенная улыбка не кажется приклеенной, порой думаю: да что я, в конце концов, придираюсь, что я ношусь со своим „русским характером“, который мне-то нравится, но надо же учитывать и чужое мнение…

Джон по-настоящему любит Софочку, ребенка своего вообще боготворит, кстати, Кирюшка тоже его из всех выделяет, чувствует, что отец должен с работы вернуться, ждет, плачет, если его в этот момент домой тащат…

А русские сказки я все-таки утаила от Софки. Они у меня еще в сумочке были. Как чувствовала. Правда, книжка всего одна, зато довольно толстая и картинок много.

И говорю я с внуком, конечно же, в основном по-русски. Вдруг да запомнит хоть словечко. Как одни остаемся, так и талдычу: „Ба-ба, ба-ба…“ Но вот ведь какая занятная штука: когда читаю ему нашу книжку — слушает внимательно-внимательно, а возьму английскую — сразу хохочет, книжку из рук вырывает, бросает на пол. И одно из двух — либо ему наш язык уж так по душе, либо, наоборот, у него врожденное чувство родного английского, и мой „йоркширский“ диалект его раздражает…

Между тем мы с внуком стремительно привязываемся друг к другу. Боюсь даже представить расставание. Раньше, когда моя „смена“ заканчивалась и я убиралась восвояси, он махал мне ручонкой и улыбался. А теперь — все чаще плачет…»

Но уже в следующем письме было прямо противоположное настроение. «Помнишь, мама, я упоминала о. Федора, с которым познакомилась в сингапурском аэропорту? Так вот, в местную православную церковь меня категорически не пускают. Словно я тут поселилась навечно и нужно срочно сделать так, чтобы я начисто забыла свое происхождение. Для чего Софочка решила действовать от противного — вдруг решила изобразить из себя ярую патриотку России и заявила мне с пафосом, что там, в русской общине города, — сплошное эмигрантское отребье, давно и комфортно устроившееся в чужой стране, что их любовь к России насквозь фальшива и за версту разит махровой театральщиной, а также этнографическим идеализмом… Каковы формулировочки, а? И что такое Россия в действительности, эти благообразные богомольцы даже не представляют, более того, правды знать категорически не хотят, а следовательно, истинному россиянину делать среди них абсолютно нечего!..

А чтобы я не просилась к соплеменникам и единоверцам, меня изредка, по выходным, выгуливают. Под неусыпным надзором. Возят по городу, показывают достопримечательности, которых там нет и быть не может, если не считать достопримечательностью чистоту и порядок, которые, хочется того или нет, производят, конечно, впечатление. К примеру, общественные туалеты здесь на каждом шагу. И везде чистота идеальная, рулончики бумаги висят, пахнет освежителем. Но главное — они бесплатные, эти туалеты!

Катаемся по городу, останавливаемся, фотографируемся. Так что высылаю тебе очередные снимки. И заметь, нет ни одного, где я стою с дочерью. Это потому, что Джону еще ни разу не пришло в голову заснять меня. Он снимает жену, сына, каменных львов и живых кенгуру с гигантским черным членом, а меня — ни разу. Пустяк, но красноречивый. Кроме того, он по-прежнему ни разу не заговаривал со мной по собственной инициативе. Хотя прекрасно знает, что я все понимаю. Тем более если говорить не слишком быстро.

А он упорно обращается ко мне лишь в случае крайней нужды и только через переводчицу. Как будто мы — два политических деятеля разных стран и намереваемся подписать совместное коммюнике — прекрасно владеем обоими языками, но — протокол не позволяет…

И моей еды они уже наелись. Раньше думала, что одними пельменями буду их питать — Софка, кстати, больше никаких диет не придерживается — однако пельменей уже не хотят, борща не хотят, суточных щей не желают, окрошки на дух не надо, блины и оладьи тоже начинают надоедать.

И подавай им змей, ящериц, акул, крокодилов и, конечно же, кенгурятину, которая приелась мне лично почти сразу, и не могу на нее смотреть, но главное зубы мои, зубчики…

Знаешь, мама, я ведь надеялась тут обзавестись такими зубами, чтоб до конца жизни хватило… Черта с два! Только заикнулась дочери — она враз на меня свои „по семь копеек“ выпучила: „Да ты хоть представляешь, сколько здесь это стоит?!“

В общем, дано мне понять, чтобы „губу не раскатывала“, дадут мне две сотни „зеленых“, и буду я опять дома с нашими дантистами воевать.

С доченькой иметь дело все трудней. Больше пятнадцати минут не выдерживаем и расходимся от греха. Все я делаю не так, не понимаю ничего, говорю исключительно глупости. Хотя никто и никогда прежде не считал меня законченной тупицей, красный диплом даже однажды дали, захотела б — тоже в аспирантуру, правда, ради этого пришлось бы сделать аборт…

Сколько городов повидала, по Парижу гуляла одна, не зная по-французски ни бельмеса, и ничего. А здесь меня не пускают никуда одну — потеряюсь, видите ли! В этом паршивом полумиллионном поселке городского типа…

А я недавно взяла и съездила на автобусе в центр тайком. Ни за чем, просто съездила туда и обратно, провериться — вдруг точно выжила из ума, но не замечаю. Съездила — и призналась. Так она говорит: „Если б я знала, очень волновалась бы, больше, пожалуйста, не делай этого“.

Точно держит меня за окончательную идиотку. Искренне…

Вчера в качестве компенсации за мою изоляцию от здешних единоверцев Софа взяла мне в прокате несколько русских кассет. Я их приняла как подарок на восемьдесят дней чужбины. Сегодня именно столько, стало быть, до „приказа“ — сто дней, как говорится, год не пей, два не пей, а это — отметь.

Вот я вечером заперлась в своей лачужке и просмотрела подряд: „Любить по-русски раз“, „Любить по-русски два“ и „Любить по-русски три“. Сейчас смотрю избранные места повторно, реву да „Мартини“ из бара попиваю без спроса, больше бы, конечно, водка подошла, но водки нет. Зато закусывать чипсами „Мартини“ нормально.

И чего реву — понимаю ведь, все это — жалкие фантазии престарелого Евгения Матвеева, который, конечно, душка, однако… И тем не менее много в его фильмах такого, чего никому, кроме нас, не понять…

Но лучше всего утешает в самые горькие моменты внук, „кенгуреночек“ мой, Кириллица! Какой же светлый ребенок, мамочка моя!

И еще подумалось, что когда-нибудь Софочка станет взрослой и объявится на пороге нашей старой милой квартирки вместе с Кирюшкой, но без Джона, против которого я не имею ничего, однако он в ландшафт российского жилища как-то не вписывается.

Мы спросим: „Ты что — с ума сошла?!“

А она ответит: „Наверное. Но мне вдруг показалось — Родина-мать зовет. И все…“

И станем мы жить-поживать да добра наживать под невидимым крылышком нашего ангелочка.

Скажешь — ишь размечталась, дура… Наверное. Но, с другой стороны, надеюсь, ты не станешь отрицать — Софочка есть Софочка. Она же как большевик — нет таких преград, которые бы ее остановили…

А может, „Мартини“ на меня так действует. И все это — алкогольный бред…

Только не думай, пожалуйста, будто я тут часто прикладываюсь. За восемьдесят дней — всего-то второй раз…»

33.

Незаметно Алевтина Никаноровна здорово пристрастилась к «посланиям далекого друга». Уже, можно сказать, не могла без них обходиться, и если очередное письмо задерживалось, то она вечерами все чаще, выключив телевизор и водрузив на нос очки, предавалась перечитыванию уже выученных почти наизусть листков. Пожалуй, это стало для нее чем-то вроде еще одного «мыльного» сериала. А что, антураж подходящий — тропическая страна, океан, экзотические флора и фауна, наконец, страсти персонажей…

И вот так, когда Алевтина Никаноровна в очередной раз наслаждалась переживательным чтением, раздался звонок в дверь. А часы уже показывали половину десятого — в такое позднее время бабушка не отпирала дверь с незапамятных времен.

Конечно, она вздрогнула. И не на шутку встревожилась. Кто б там мог быть. Либо дверью ошиблись, либо пьяница в подъезд забрел и ломится куда лопало.

Звонок повторился, и был он длиннее, настойчивее первого. Пес проснулся, бодро вскочил и затрусил к двери. Как хорошо, что в доме есть собака и железную дверь успели поставить незадолго до отъезда Эльвиры.

— Кто там? — строго спросила Алевтина Никаноровна, стараясь не выдать тревоги.

— Александр, нах… — прозвучало в ответ приглушенно.

— Знать не знаю никакого Александра, ошиблись вы, уходите пожалуйста, а то зятя сейчас разбужу.

— Да ты чо, бабаля, в натуре, какой, нах, зять? Это ж я, Саша, внучатый племянник твой, уже забыла, что ли, б?

— Тьфу ты, господи, напугал старуху!

И вот он уже входит румяный с мороза, веселый, пахнущий казармой, однако в штатском, видимо, где-то в городе знакомство имеет еще. Саша входит, опять, как несколько дней тому назад при расставании, целует бабкину руку.

— Бабаля, можно переночевать?

— Ночуй, что ж. А как твоя служба? Тебя за самоволку в дисбат не закатают?

— Уж сразу и дисбат! Грамотная ты у меня. Но для начала «гауптическая вахта», если застукают. Только я ведь не салага давно — все схвачено, не беспокойся, б.

— Все равно не понимаю — какой смысл. Я же не Светланка.

— Да просто уже достала эта солдатчина, нах! Хочется домашнего тепла — чего ж тут не понять?

И Алевтина Никаноровна принимается за немудрящий ужин, сетуя, что ничего-то в доме нет, хлеба и то в обрез, хоть бы по телефону звякнул, предупредил, можно же телефон-то найти, а так-то она не любит, чтобы продукты пропадали, никогда ничего лишнего не покупает — не старое время, чтобы запасы делать, все берет из тютельки в тютельку.

Бабушка все же находит в холодильнике кусочек паршивой колбасы — для салата еще годится, а так — нет, голимая соя, жарит картошку, картошка, к счастью, еще не кончилась своя, масло в бутылке есть, потому что его меньше, чем по бутылке, не продают…

Колбасу Алевтина Никаноровна мелко-мелко режет в картошку, переживая, как бы парень не подумал о ней плохо из-за этой колбасы, режет последнюю горбушку тоненькими кусками, чтобы побольше штук вышло, чайник ставит — по счастью, в шкафчике несколько затяжных печенюшек завалялось, ладно, что затяжные — ничего им не сделалось.

И вот нежданный гость — за столом, Алевтина Никаноровна примостилась рядышком, голову ладонями подперла, как подобает; глядеть со стороны — идиллия и только.

И принимается внучатый племянничек за еду, кушает хорошо, аккуратно, споро, заразительно кубики колбасы поддевает вилкой отдельно от картофельных пластиков. И Билька, примостившись у ног беглого солдата, сидит рядом, задрав голову, глотает слюни и преданно смотрит, хотя у самого в миске недоедено, но такова уж его собачья натура и глаза завидущие.

Впрочем, Бильке гость и сам по себе люб, даже, кажется, более люб, чем другие редкие и недолгие гости — соседки-старушки в основном — может, у него с нарушителем воинской дисциплины уже наметилось что-то вроде солидарности по половому признаку.

Солдатик сноровисто кушает, а сам с набитым ртом пытается разглагольствовать о неоспоримых прелестях домашней кухни, домашнего уюта, по которым ужасно соскучилась его солдатская душа.

А бабушка слушает его — что ж делать, — но одновременно прислушивается к себе, задает вопросы своему внутреннему «я», советуется с ним будто, потому что на душе у Алевтины Никаноровны тревожно, она совершенно обескуражена этим поздним визитом нерадивого бойца российской армии, дезертира, если называть вещи своими именами, ведь по телевизору в промежутках между латиноамериканскими историями показывают душераздирающие ужасы реальной екатеринбургской жизни — убитых пулями либо разорванных бомбами бизнесменов и бандитов, которых не жалко; а также разрубленных на куски близкими родственниками простых людей, которых жалко; сожженные хижины екатеринбургских трущоб, обгоревшие трупики детей и прочее, прочее, прочее…

Невольно испугаешься. Парень-то Алевтине Никаноровне, в сущности, никто. Седьмая вода на киселе. А кроме того, известно, что родители у него были непутевые, кончили плохо, сам он, по сути, детдомовец, и что такое детдомовец, бабушке рассказывать не надо… но с другой стороны, парень-то к ней, может, со всей душой, может, захотел скрасить старухе одиночество, может, ему кажется, что Алевтине Никаноровне с ним веселей и он ради нее рискует получить большую взбучку от начальства…

В общем, внутренний голос ничего вразумительного Алевтине Никаноровне не присоветовал. А больше посоветоваться было не с кем. И с ощущением тревоги она отошла ко сну, постелив парню в Эльвириной комнате. Куда ж его теперь денешь.

Жалко, что на свою дверь она не поставила замок, когда Софка от них отъединялась, а ведь хотела — из принципа, впрочем, дверь эту вышибить солдатским ботинком — плевое дело.

Хорошо, что Билька есть — песик маленький и с виду миляга, но цапнуть может так, что мало не покажется, однако вступится ли он за хозяйку в случае надобности, проявит ли свою беспримерную отвагу — большой вопрос, ведь в ситуации по-настоящему критические еще никогда не приходилось попадать…

А гость лег и моментально заснул, наказав разбудить утром пораньше. А бабушка провела очередную бессонную ночь — то страхи себе все новые придумывала, то слабые успокоения сочиняла.

Парень же утром убежал натощак в свою военную часть, сказал — ничего, к завтраку как раз успеет, очень торопился, но попрощаться в полном соответствии с придуманным однажды ритуалом не позабыл, чмокнул бабкину дряблую кожу — видать, нет, не противно ему, — только простучали кованые каблуки по лестнице, и все стихло…

Он ушел, Алевтина Никаноровна засобиралась в ближайший магазинчик за едой к завтраку, вышла с Билькой на улицу, а там стоял легкий морозец, вовсю светила огромная старая луна, и бабушке сделалось вдруг так весело да радостно, как не было уже давно. Она вдруг осознала, что была скорей рада внучатому племяннику, чем — нет, скорей он скрасит одиночество и подаст в постель воды, чем австралийский правнук, может, еще гордиться им заставит на старости лет, может, с его да Светкиным ребеночком предстоит водиться Алевтине Ннканоровне, а что — в телесериалах еще и не такие счастливые концы бывают, порой сценарист как завернет — хоть стой, хоть падай…

И ведь надо же было навыдумывать старой дуре ужастей, счастье, что хватило ума не высказать все вслух, мыслимое ли дело, чтобы в нашем роду завелся головорез, да сроду такого не было, наоборот, — нас резали, как баранов, да в тундру сгоняли всем стадом…

Нет, разумеется, если смотреть правде в глаза, то интерес шкурный у него к старухе имеется, конечно, не без того. Ну, и что страшного — в капитализме живем. Но разве шкурный интерес не может сочетаться с родственными чувствами? Вполне может. И должен. У нормальных людей. Действительно, поступит парень на работу в Екатеринбурге, на учебу, женится — в общаге, что ли, ему горе мыкать? А у бабали — трехкомнатная…

Ой, а что ж опять не договорились, когда он в следующий раз прикатит? Ведь опять у меня ничего не будет. Еще подумает, что бабушка скупая…

С таким настроением бабушка сходила в магазин и вернулась назад, с ним же и позавтракала, с ним легла досыпать. А оно возьми и переменись опять на противоположное. И после — снова назад. И так несколько раз за день — по затухающей амплитуде. Но совсем эти колебания прекратились только под вечер — не до того стало. Потому что вдруг Билька заумирал, перестал есть, но обуяла его сильная жажда, он пил воду целыми мисками и блевал, пил и снова блевал…

34.

В очередном письме Эльвира сообщала, что все-таки упросила Софочку свозить ее в церковь на рождественские торжества. Собственно, на основные торжества она не попала да и не стремилась попасть, ибо они весьма изнурительны и тянутся аж сутки; и приехала лишь восьмого, когда звонили к обедне.

Софочка тотчас же укатила, оставив матери немножко денег с тем, чтобы она, пообщавшись с единоверцами, потом вернулась домой на автобусе. Разумеется, не обошлось без мелочных и занудных инструкций, которые Эльвира выслушала с ангельской кротостью. Инструкции, как им подобает, в одно ухо влетели, а в другое без задержки вылетели, потому что мысли Эльвиры и ее душа были там, с соплеменниками, она страшно волновалась, как если бы прибыла в родное посольство и теперь вот-вот решится вопрос, важнее которого придумать нельзя — пустят ее назад домой или обрекут на медленную мучительную погибель на самой околице христианского мира.

Софочка укатила, обдав мать на прощанье густым выхлопом бензина, произведенного, быть может, из российской нефти — что-то было явно неладно с БМВ малайзийской сборки — Эльвира нахлобучила на лоб платок, чтобы никто не усомнился в ее набожности, возвела взгляд к небу, перекрестилась на сияющий золотом крест открыто, но не размашисто, как делала когда-то, и пошла.

Толпившиеся у ворот и в скверике прихожане глядели на нее с интересом и нескрываемым любопытством. Сразу бросилось в глаза, что далеко не все женщины были с покрытой подобающим образом головой. Далеко не все. Это придало чужестранке дополнительную уверенность. У нее отпали последние сомнения в том, что в грязь лицом она здесь не ударит, оплот мирового православия не посрамит. Скорее — наоборот.

Эльвира кинула нищим (а нищие, исповедующие православие, как ни странно, оказались даже здесь) несколько австралийских монеток — нищие отреагировали достойно, были они не чета российским побирушкам со следами традиционного порока на рожах, вошла в прохладу добротного каменного храма. И сразу хлынули ей навстречу милые сердцу звуки и запахи. Невольно на глаза навернулись слезы. Родина — ни дать, ни взять!

Давно уж Эльвира не была фанатичкой, как сначала, только-только прикоснувшись к религии. Давно уж не соблюдала со всем тщанием посты, не исповедовалась и ни малейшей потребности духовного очищения такого рода не испытывала. Но тут, после долгого перерыва, на нее нахлынуло — впору зарыдать в голос. Удержалась. Это был бы явный перебор.

Слегка дрожа от волнения, она скромно встала позади местных молящихся — и стояла там с колеблющимся в руке огоньком, не вытирая текущих по щекам слез.

Вдруг Эльвиру словно бы пронзило, она нечаянно вслушалась в идущие с амвона звуки и только теперь сообразила, что служба идет на английском языке!

Сразу слез — как не бывало, и даже захотелось немедля выбежать вон из храма и бежать куда глаза глядят. Насилу Эльвира взяла себя в руки, потупилась, пряча лицо, чтобы никто не заметил ее чувств. Ощущение безграничного родства со всеми окружающими притупилось.

Но через минуту вернулась способность спокойно разобраться в ситуации. А ведь вообще-то сама она, Эльвира, во всем виновата. Сказано же — «ленивы мы и не любопытны»… Точно. Должна была знать. Просто — обязана. И если ты человек широких взглядов, а не ретроград, не ортодокс, должен понимать, что догмат — это одно, а догма — другое… Конечно, в России все не могут никак решить — переходить с церковнославянского на русский или не переходить, а эти взяли и перешли. Но что богоугодно, сколько ни дискутируй, — истина не здесь…

Так и не определившись окончательно во взгляде на открывшуюся проблему, однако разом утратив первоначальное благоговение, дождалась Эльвира окончания службы. И далее она писала матери не как церковный человек, но как светский.

Она писала, что о. Федор в своем праздничном облачении был весьма эффектен, службу провел на хорошем уровне. Он сперва на новую прихожанку внимания не обратил, что и не мудрено, поскольку амвон ярко освещен, а все остальное скрывается в полумраке, но стоило ему под конец окинуть паству взглядом, так сразу их глаза встретились. И о. Федор явно обрадовался, сам прошел к ней сквозь толпу, дав наконец возможность приложиться к ручке. Ну — так принято…

И по праву давнего знакомого представил Эльвиру публике. Разумеется, сразу получилось нечто вроде пресс-конференции — не часто тут появляются свежие люди из самой России, вопросы задавались в основном преглупейшие из классического разряда про «раскидистую клюкву», но изредка спрашивали по делу, так что, наверное, не всем здесь глубоко наплевать на родину предков, страну скифов и гангстеров с мандатами, некоторые достаточно искренне желают нам добра, чтобы как-то постепенно и без большой крови у нас все само собой образовалось.

В основном же Софочка, увы, была права. Желанного контакта с братьями-сестрами по вере и крови не вышло. Хотя бы потому, что русским языком почти никто не владел, общались в основном через переводчика. Родственных душ не нашлось. Впрочем, возможно, одна-другая и нашлась бы, да времени получилось мало.

При кратком же знакомстве увидела Эльвира лишь банальных мещан, вполне вписывающихся в стандарты постиндустриального общества, всерьез озабоченных лишь мамоной — правильно подметил священник в свое время, а больше ничем не озабоченных.

Разумеется, «мещанами» Эльвира называла бывших соотечественников условно, чтобы Алевтине Никаноровне понятней было. А на самом деле на богослужении присутствовали и весьма титулованные особы, и потомки крестьян, и купцов, и священнослужителей, но уже сколько поколений сменилось после 1917 года, сколько вод утекло, и те воды, конечно же, и те годы не могли не смазать сословных граней. И они их смазали, размыли, стерли.

И потомок нищего тульского крестьянина теперь был крупным землевладельцем, имел австралийской землицы столько десятин, сколько не мечтал иметь барин, поровший когда-то на конюшне его прапрадедушку. А граф с громкой для России фамилией, причем не бывший, а, как говорится, потомственный, здесь подвизался в роли скромного учителя гимназии, женат был на филиппинке, которая — об этом знала вся диаспора — его регулярно поколачивала, а родные дети смешанных кровей не ставили в грош.

Обретались в Перте и представители «второй» и «третьей» волн эмиграции. Только «вторые» уже полностью растворились в «первых», а «третьи» пока смотрелись здесь явными чужестранцами. Это была самая современная российская чернь, мелкие акульчики, глотнувшие мутной водички дикого капитализма да и свалившие подальше от греха, чтобы очнувшиеся соплеменники не вспороли им однажды животы.

Так что австралийское православие, по заключению Эльвиры, давно и безнадежно выродилось, хотя кто-то, возможно, скажет, что возвысилось до еще одной из бесчисленных разновидностей вездесущего и меркантильного протестантизма. И здешние «русские патриоты», до чего же права оказалась Софка, любовью к Родине именуют некое ритуально-этнографическое чувство, носят косоворотки, по-русски говорят (если говорят) так правильно, что возникает ощущение, будто разговариваешь с мертвецом — он занятен сам по себе, однако не интересен как собеседник — его суждения на общие темы примитивны и архаичны, а политические взгляды не выстраданы, зато выпеваются с характерным нажимом на приволжско-уральское «о» либо околомосковское «а» с явно чужого голоса.

Эльвира поучаствовала в традиционном рождественском разговении, где познакомилась с попадьей матушкой Агафьей — толстухой и ужасной сплетницей, она-то и просветила гостью относительно здешней публики. Мероприятие проходило в заведении, являвшемся собственностью семьи служителей культа, Эльвира отведала блинов со сметаной (ее собственные блины, которыми она, наряду с пельменями, вусмерть закормила Джона, удавались не в пример вкуснее), от водочки, чуть пригубив, отказалась (лучше уж дома хряпнуть рюмашку «Мартини»), а родимая сивуха, кто бы что ни говорил, все же слишком вульгарна и никакой в ней фантазии.

Да что говорить, если даже здешний квас ничем не отличался от «кока-колы», которую Эльвира на дух не выносила!..

В общем, украдкой расплатившись с девкой в сарафане, говорившей «мэню», Эльвира потихоньку оттуда смылась. Даже не захотела проститься с о. Федором. Да катитесь вы все!..

В этом же пространном письме она сообщала о наметившейся перспективе «условно-досрочного освобождения» с острова каторжников. Софочка по-прежнему читала лекции компьютеру, по-прежнему каждый день сетовала на дикую усталость, но и этой работе, судя по всему, приходил конец.

Конечно, Софочка хорохорилась, говорила, что почти ежедневно возникают некие новые варианты; говорила, что здесь, как бы там ни было, прекрасно знают качество русских мозгов, ничуть не уступающее качеству нефти, леса и газа, а хитрят лишь затем, чтоб сбить цену…

Словом, дочь уверяла, что с другой работой задержки не будет, но уж очень неубедительно это звучало. И было ясно — если у нее с заработком не выгорит — русскую няньку в доме держать не станут, охотно дадут расчет, хотя, разумеется, без обильных ритуальных слез не обойдется.

Таким образом, если для Софочки обстоятельства сложатся неудачно, то для Эльвиры выйдет наоборот. И она явится в родной Екатеринбург в начале весны, а начало весны — это же как начало жизни, и уж больше никогда никуда ни ногой, максимум — до «Торфограда», хватит, напутешествовалась и окончательно утвердилась — рай хорош, но для мертвецов, а живому человеку нужна Родина.

35.

Алевтина Никаноровна, по обыкновению прочитав послание несколько раз, села писать ответ без обычного промедления, потому что теперь у нее наконец действительно были новости, так новости. Имея такие новости, можно даже ничего не накручивать про погоду, про политику и телевизионный репертуар. Но рука сама собой двинула по привычному маршруту.


«Здравствуйте, мои родные: Эльвира, Софочка, Джон и Кирюша! Во первых строках письма…»

Зачем бабушка в письмах стилизовалась под некий, известный ей с незапамятных времен стандарт, она вряд ли знала. И разумеется, она не испытывала никаких иллюзий относительно того, что ее эпистола будет предана столь широкой гласности. Простой привет Эльвира, может, еще и передаст Софке, но ни Джону, ни малышу, вне всякого сомнения, она и слова не скажет. Да и больно им надо. Однако нарушать не ею разработанную схему и в голову не приходило.

«…Погода у нас в Екатеринбурге, как всегда, паршивая, хуже некуда — с Атлантического океана циклоны прут один за другим, каждый день картинку из космоса показывают — на ближайшее время никакого просвета не предвидится ни у нас, ни на всей Европейской части. Каждый день идет снег, тут же тает, на улице слякотно и убродно, а еще нескончаемый ветер день и ночь. Нам-то, пенсионерам, может, и ладно, хотя кости, конечно, болят и помереть охота скорей, но людям трудящимся вообще невозможно, особенно водителям автомобильного транспорта и дородным рабочим. Каждый вечер в новостях показывают пробки на дорогах и аварии — ужас!..

Хотя, с другой стороны, не замерзаем. А начнутся если морозы, опять „Свердловэнерго“ стращать будет: „Тепло отключим, электричество вырубим, горячую воду перекроем!“

Небось, у вас в Австралии „Австралэнерго“ так не шалит, может, у вас вовсе никакого „Австралэнерго“ нет, тогда вам нас не понять.

Правда, когда по телевизору показывают торнадо, наводнения, извержения, землетрясения да цунами, я сразу про вас вспоминаю, вслушиваюсь, не дай бог, скажут: „На западное побережье Австралии обрушился…“ Переживаю. У вас погреб-то есть? Если нету — надо вырыть. В погребе можно любую беду пересидеть. В погребе некоторые, слышала, весь сталинский режим пересидели.

А вы кино про астероид смотрели?..

Теперь — новости. Сперва — плохая, потом — даже не знаю. Плохая новость — Билька заболел сахарным диабетом. Два дня только воду пил да блевал, думала — все, но вроде оклемался. И поехали мы с ним к ветеринарам. Целый день проездили. Кровь сдали и мочу. Вот оно и выяснилось. А одна ампула инсулина — 140 р. В день нужно две. Вот и считай, наших двух пенсий, доченька — а твоя пенсия за все месяцы, разумеется, целехонька, — на одного Бильку не хватит.

В общем, я решила — будь что будет. Сколько поживет наш сукин сыночек, столько и поживет. Ничего не поделаешь. А жалко-то как. Один ведь он у меня на всем свете. И молодой еще — девять лет, что за годы…

Но, может, у вас в Австралии этот инсулин в канализацию выливают? Если что — привези, Эля, сколько-нибудь. Хотя, наверное, с ним и через таможню не пропускают — навыдумывали, паразиты… То раскулачивание, то пошлины да декларации — не так, дак иначе дыхнуть не дают…

А теперь новость не знаю какая. Иногда кажется — хорошая, иногда — плохая.

Приезжали гости из Коркино — двоюродные сестры Тася, Уля, Даша. А также был Тасин внук Саша — он у нас здесь в солдатах — да его подружка Света. Жили три дня. Все хорошо было. А потом уехали. И ты представляешь, Эля, этот Сашка теперь повадился ко мне в самоволку бегать. С ночевой. Так-то парень вроде ничего, самостоятельный и рассуждает, планы у него на будущее правильные. По-людски собирается жить как будто.

Но мне что-то тревожно. Денег и драгоценностей у меня — сами знаете, но времена-то смутные, они у нас, почитай, всегда смутные, по телевизору страсти-мордасти посмотришь — всю ночь не спишь. Так что должна ты мне, мила дочь, присоветовать, как быть с этим внучатым племянником, у меня самой разумения не хватает, как ты скажешь, так и поступлю. С тем до свидания, жду ответа, как соловей лета».

Письмо оканчивалось «крепкими» поцелуями всем, поименованным вначале с соответствующими эпитетами в адрес младшего. Хотя в жизни бабушка таких слов никогда никому не говорила, а насчет поцелуев мы уже знаем. И в том, что нуждается она в чьих бы то ни было советах, бабушка усомнилась, едва написав. Усомнилась и задумалась…

Да нет, безусловно, она прекрасно знает, как следовало бы поступить, сообразуясь с логикой и здравым смыслом, потому что разумно и логично набраться решимости и однажды в самой категорической форме прекратить это дело. Потому что оно — ни к чему. Потому что Сашка явно прикидывается ягненком. Явно держит двоюродную бабку за коркинскую дуру. Однако — не на ту напал. Мы, как-никак, прожили жизнь, всякого навидались, убедились не однажды, что «яблочко от яблоньки недалеко падает», что на добро люди чаще всего отвечают злом.

Но тут — звонок в дверь, и логика со здравым смыслом под ручку моментально бабушку покидают — это, конечно же, он, Сашка-паршивец, опять без предупреждения, спасибо, хоть не так поздно, значит, до вечерней поверки удрал, ох, доиграется, добрый молодец, ох и отчехвощу его сейчас!..

И действительно, предчувствие не обманывает Алевтину Никаноровну, беглый солдатик перешагивает по-хозяйски через порог, и сразу — к ручке, а что, к этому, пожалуй, и привыкнуть можно, обнимает Алевтину Никаноровну тоже по-хозяйски, а по глазам видать — голодный, без ужина, а в доме, как всегда, шаром покати, надо бечь в магазин, а он говорит, давай я схожу, быстрей обернусь, только денег, б, ни цента — так вот деньги, чего там, у бабки пенсия, небось — зарплату такую не везде найдешь, хотя в доме ни драгоценностей, ни денег больших, конечно, отродясь не ночевало, грабители придут — взять нечего, в общем, дуй, бери, что понравится, колбаски там, только не очень дорогой, сыру, да уж ладно, пару пива можешь, пока я добрая…

И внучек мгновенно исчезает, а потом мгновенно возвращается, бабушка собирает на стол, он тем временем звонит в часть свою военную, интересуется, все ли в порядке, ему, видимо, отвечают, что все типа ништяк, нах, возвращается в кухню довольный, а уж на плите глазунья весело шкворчит с колбасой да салом, грузди соленые на блюдце сметанкой облиты, все честь по чести, картина неизвестного художника «пришел солдат с фронта» — бутылка «Бочкарева» только что откупорена, еще парок над горлышком витает.

И вот они на пару не спеша ужинают, парень пьет пиво, бабаля — чай, беседуют, солдат пытается конкретизировать свои прежние тезисы, достаточно прозрачно намекает, что, мол, в Коркино возвращаться никакого резону нет, погибель там — только водку пить да колоться, а вот хорошо бы в Екатеринбурге зацепиться, клево было бы, здесь работы — как грязи, учеба тоже вся тут, однако где жить — вот вопрос, до которого бабаля уже давно самостоятельно додумалась, и прозрачные намеки ее даже где-то умиляют: нет, он, конечно, совсем наивный паренек, хотя думает, что, наоборот, ловкач и хват, уверен, будто очень тонко охмуряет старуху, а сам — как на ладони… ну, какой из него головорез?! Смешно. Головорез бы не намекал, планами бы не делился, а сразу — чик бабке по горлу, и ваших нет!

Но с другой стороны, чик-то чик, а толку? Толку не будет никакого. Нынче это последний недоумок понимает. Но многие все равно как-то эти дела обделывают, что комар носу не подточит. Вот и выходит — правильно Эльвира сделала, что квартиру на себя оформила, теперь без нее самой — никто ничего. И Саньке об этом надо как-нибудь мимоходом обмолвиться. На всякий случай. А Элька уж скоро явится. И пусть все решает сама. А я не буду. Мне помирать скоро. Так или иначе. А им жить, им ответственность на себя брать, им и расхлебывать, если что. А мое дело сторона. Хоть не попрекнут потом…

Вообще, чем я рискую? Ну, даже, допустим, кончит он меня сдуру. Так ведь — нажилась. И давно. Не боюсь. Ей-богу, никого и ничего не боюсь! Плевать на все!..

Зато все может и замечательно выйти. А чем плохо — приходит нечужой человек, руку целует, здоровьем интересуется, в магазин бегает, в аптеку, потребуется, тоже сгоняет, Бильку выведет, стакан воды, наконец, подаст, когда вовсе занемогу. А на Эльку можно положиться? Можно рассчитывать на все сто? Ведь завтра прикатит, а послезавтра заноет: «В Австралию хочу, осточертело ваше захолустье, соскучилась!» А послепослезавтра поцапаемся опять, как собаки.

Нет, ни на кого нельзя рассчитывать на все сто, и в самом конце может оказаться рядом с тобой тот человек, на которого меньше всего надеялась…

Утром солдат опять уходит Родину защищать, совсем уж мало ему ее защищать остается, а перед уходом, словно нечаянно вспомнив, говорит:

— Бабаля, знаешь, Светка пишет, что соскучилась сильно, хотела бы меня до дембеля еще разочек навестить, я-то, конечно, не прочь, но как ты смотришь на это, нам же негде больше?

Вот ведь такой пустяк, а как долго не решался спросить, в последний момент только насмелился…

— О чем говорить! Пускай приезжает, я буду только рада. Мне и в тот раз было приятно на вас смотреть, хоть бы выпало вам счастье в жизни за всех нас.

Служивый этим словам бурно обрадовался, дополнительно чмокнул Алевтину Никаноровну в щеку, и оказалось, что такое чувствоизъявление оттаивает душу на большую глубину, чем то — дошедшее к нам неведомыми путями из так называемого «галантного» века…

Но Сашка-шельмец на следующий раз вдруг привел к Алевтине Никаноровне не Светланку, а совсем другую «биксу» — бабушка в первый момент просто остолбенела от такого нахальства и вероломства, благодаря чему они беспрепятственно вошли в квартиру. Когда она пришла в себя, то, не церемонясь и не подыскивая благовидного предлога, повела внука в свою комнату для дачи немедленных объяснений. Конечно, дверь она за собой плотно прикрыла, но голос особо не понижала:

— Это — проститутка?

— Что ты, бабушка, откуда у солдата деньги! — молодой распутник попробовал еще отшутиться.

— Не крути! — Алевтина Никаноровна была вовсе не расположена к шуткам. — Где подобрал шалаву? Думаешь, мне только венерической инфекции в доме не хватает?

— Тише, баб, ей-богу, она вовсе не шалава, она студентка третьего курса в том институте, куда я ходил насчет подготовительных узнать, здешняя, городская, с родителями живет, может, у меня с ней лучше выйдет…

— Циник ты, Сашка. Циник и пошляк. Значит, Светку побоку, брак — по расчету, тесть на сочетание иномарку и квартиру, в институт — без экзаменов?

— Ну, что уж так-то, бабаля, никакой я не пошляк, не циник, болтаю просто. Да просто — так вышло! Понимаешь — вышло, само! И я, честно, — только один разик, так сказать, для общего развития, а Света ничего не узнает, ведь ты меня не выдашь, баб?

— Ага, так вы и спать вместе будете?

— Ну, а чего? Слышала, небось, — сексуальная революция — ты ж не какая-нибудь коркинская бабушка — в большом современном городе живешь, значит, тоже человек современный… Ну, сама она, пойми, Ольга — сама!

— Понимаю. Все понимаю. И не подлизывайся. В общем, первый и последний раз. И больше — ни-ни, на порог не пущу, так и знай. И Светке, когда приедет, тоже ничего не скажу. Один раз. Понимэ?

— Понимэ, баушка, понимэ! Я знал, что ты у меня великодушная, боялся, но знал!..

На сей раз любовные звуки за стеной не позабавили, не повеселили, они, совсем наоборот, будоражили совесть, возбуждали раздражение. Едва удалось все это вытерпеть. Хорошо еще — в ухо не храпел никто. И одно примиряло с обстоятельствами, хотя это одно ничем конкретным не подтверждалось, а было лишь результатом долговременных жизненных наблюдений, отлитых народом в чеканную формулу: «Сучка не захочет — кобель не вскочит…»

То есть: «Сашка вообще ни при чем. Эти девки сами к нему липнут. Ох, и девки пошли. А потом ревут: „Замуж не за кого выходить, опереться не на кого!“ Так не кувыркайся с кем ни попадя на чужих кроватях, блюди себя или видимость хотя бы блюди, дура!..»

Наутро Алевтина Никаноровна ничем, по обыкновению, не выдала своей ночной бессонницы, была ровна и спокойна, чаем ребятишек напоила — чин-чином, однако улыбалась холодно, а когда они уходили и Сашка хотел чмокнуть бабулю в щеку, как бы нечаянно отстранилась. Однако не тут-то было, Сашка все равно поймал ее и свое подхалимское дело сделал. Кажется, он этим, помимо прочего, что-то Ольге хотел доказать или продемонстрировать.

36.

В этот день пришло последнее «послание далекого друга», хотя о том, что оно последнее, никто пока доподлинно не знал. Вначале Эльвира, как обычно, информировала об особенностях австралийской природы, нравах и обычаях, сообщала, что наконец-то удалось увидеть в городе коренного австралийца, точнее нескольких, они абсолютно не соответствовали общепризнанному стандарту красоты, просили подаяние, потешали публику жалким подобием одежд, а также и видом своим жалким, грея самолюбие самого последнего белого бродяги.

И Эльвире вдруг подумалось, что, в сущности, она не слишком отличается от этих несчастных — хотя тут она, конечно, кокетничала перед собой, стремясь посильней растравить душу, расковырять коросту ностальгии, на самом-то деле никому бы в голову не пришло сравнивать ее, такую большую, с этой мелкотой из кожи и костей.

Эльвира дала голенькому мальчику новенький дееятицентовик, тот схватил его тонкой, но цепкой лапкой, издал пронзительный вопль, тут же добрую белую женщину окружили его соплеменники, они наперебой лопотали о чем-то, и невозможно было понять, то ли рады они свалившемуся вдруг богатству, то ли страшно возмущены ничтожностью милостыни.

Хорошо, что на противоположной стороне улицы вдруг объявился полисмен, и сразу исконные хозяева континента отхлынули как ни в чем не бывало, а блюститель посмотрел на Эльвиру с осуждением, отчего она мгновенно стушевалась — в ней мигом проснулась генетическая боязнь власти, действительно роднящая ее с аборигенами.

Между тем австралийский «коп» — или как их тут обзывают, надо спросить у Софочки — скорей всего, поглядел на Эльвиру безо всяких чувств, а просто — как на предмет общественного порядка…

А еще в этом письме Эльвира делилась впечатлениями об океанском купании, уверяла, что вода в Индийском океане отличается от воды Черного моря полным отсутствием запаха мочи, хотя общее наслаждение несколько омрачается страхом перед акулами, которых полно в здешних местах, и одну даже удалось видеть, правда, она была неживая и лежала на песке со вспоротым брюхом, а вокруг толпилось несколько зевак, к числу которых без колебаний примкнула и наша героиня.

Акула была не особо велика, хотя размер пасти имела достаточный, чтобы запросто откусить человеку что-нибудь, а потрясло Эльвиру зрелище одного предмета, извлеченного из желудка, не знающего гастритов. Это была жестяная табличка с надписью на русском языке: «Работать здесь!», которая сразу на всю глубину разбередила ностальгическое чувство: «До чего же велика наша страна!»

Хотя в акульем животе вообще-то с такой же вероятностью мог оказаться предмет, скажем, исландского происхождения, и это бы не означало ничего помимо того, что на тридцатом градусе южной широты в океанических водах можно обнаружить практически любую человеческую дрянь.

Мужик, убивший акулу и делавший теперь маленький бизнес на желающих с ней сфотографироваться, горделиво подбоченясь, стоял рядом и охотно отвечал на любые вопросы. Конечно, Эльвире очень хотелось выпросить у отважного зверобоя эту табличку, выполненную неизвестным художником по заказу неизвестного инженера по технике безопасности, увезти ее в Россию и там всем показывать, но она не посмела заговорить с чужим мужчиной — дочь была поблизости, но больше из-за того, что победитель акул наверняка бы заломил за предмет российской собственности непомерную цену. Они тут все поголовно такие…

Помимо письма, в конверте содержались пляжные фотографии, на которых растелешились две российские бабенции, смотревшиеся, впрочем, на фоне австралийских бабенций не лучше и не хуже, но Джон в плавках отсутствовал, значит, был за фоторепортера, значит, зря обижалась на него Эльвира в одном из прошлых писем, вечно у нас так, чуть что — сразу обида…

После пляжа в тот день была у них культурная программа. Эльвиру знакомили с театральной жизнью города Перта — она едва высидела до конца некий мюзикл под открытым небом, который был только тем хорош, что убедительно демонстрировал примитивизм пертской культуры в сравнении с екатеринбургской. Эльвира еще как человек, претендующий под настроение на объективность, осторожно заметила, что, может, этот мюзикл лишь досадная случайность, но Софочка отозвалась категорично, что прозвучало невероятно: «Брось, мама, не надо, все верно, никакого искусства здесь нет, профессиональная, как говорят у вас, труппа — только одна, и ты ее сейчас видела».

И все же письмо заканчивалось так: «Мы с Софьей не можем вынести друг друга больше пятнадцати минут, впрочем, об этом, кажется, я уже писала. Только бы не прогневить эту стерву, только бы обратный билет в руки получить, но для этого надо стиснуть зубы, которые остались, и все перетерпеть.

И перспективы у меня — только бы не сглазить — прекрасные. У Софочки, соответственно, наоборот. Заканчивается контракт, новую работу все еще не предложили, думаю, что и не предложат, и я тогда свободна, как журавль, которых здесь много, но они, как и я, как и Софка, европейцы по рождению и австралийского гражданства не имеют. Так нам, в отличие от Софки, его и даром не надо!..

Но как же больно будет расставаться с внуком. Боже, я это уже ощущаю всем нутром! Легче, наверное, расстаться с жизнью. Зачем я только сюда вообще приезжала…»

37.

После этого, пожалуй, прошло около месяца, писем больше ни от кого не приходило, так что Алевтина Никаноровна привычно довольствовалась перечитыванием старых вперемешку с телесериалами, которые тоже начали уже повторяться, кочуя с канала на канал.

И повторялись, конечно же, встречи с внучатым племянником, который теперь всегда предупреждал о своем очередном визите по телефону да и так названивал часто. Он вообще уже ходил к бабале, как домой, очень любезно здоровался с соседями, что в большом городе как бы и не принято, но нарушитель этого правила был всем, тем не менее, приятен.

Помимо этого, Саня помогал охотно соседям во всяких мелочах, требующих мускульной силы и юношеской ловкости — соседи-то в основном тоже были пенсионерами, — само собой, и у Алевтины Никаноровны перечинил все, что не требовало большой квалификации. При этом от бабушкиного глаза не ускользнуло то обстоятельство, что про внука никак не скажешь — «мастер, золотые руки», что заботы его вызваны не столько врожденной хозяйственностью, сколько стремлением убедить бабушку в наличии такой хозяйственности в дополнение к продемонстрированным ранее достоинствам.

До конца службы Александру оставалось месяца три-четыре, а он, похоже, ощущал себя уже почти партикулярным человеком — Алевтина Никаноровна прежде никогда не слышала, чтобы служба в российской армии была столь вольготным делом, но давно она уже за внука не тревожилась — раз ходит, стало быть, есть такая возможность. Более того, ему теперь даже изредка звонили из части, если вдруг возникала в нем какая-то срочная надобность, но она ни разу не видела, чтобы такой звонок парня обеспокоил. Наоборот, сколько раз бывало, что солдат отдавал по телефону необходимые распоряжения — кому и что про него наврать — и преспокойно «гостил» дальше.

А еще он как-то обмолвился, что с военным начальством у него особые отношения, однако уточнять не стал, дав Алевтине Никаноровне новый повод для размышлений, в процессе которых она пришла к заключению, что, значит, и там, на службе, «наш пострел везде поспел», хотя при желании можно выразиться и по-другому. Подобный сорт людей вообще-то никогда бабушке не нравился, но он умел, особенно в теперешнюю эпоху, добиваться больших целей…

В дверь позвонили посредине дня. Это было не Сашкино время. Алевтина Никаноровна и Билька только-только с прогулки пришли, отобедали да настроились отдыхать. И вдруг принесло кого-то. Соседям, должно быть, приспичило.

И бабушка с Билькой решили сделать вид, что они еще не вернулись. Может — уйдут. Но там, за дверью, наоборот, зазвенели ключами. И Билька сорвался с постели, как наскипидаренный, залаял фальцетом, что случалось с ним лишь в моменты наибольшего волнения.

А бабушка все медлила, все думала не о том, наверное — растерялась. Она думала об Александре, который уже не раз говорил, что надо заказать дубликаты ключей, мало ли что может с бабушкой случиться, и тогда хоть спасателей вызывай. Он говорил, что дело можно провернуть за два часа, и бабушка с ним соглашалась, но сама тянула, потому как мнилось ей — вот завладеет солдатик ключами, и будет окончательно ликвидирована некая важная граница, и получится с ее стороны как бы полная, безоговорочная капитуляция.

— Элька! — наконец пронзила Алевтину Никаноровну единственно логичная догадка, почему-то сразу не пришедшая на ум, — это же Элька, лягушка-путешественница прилетела!

Бабушка чуть было не спрыгнула с кровати, да вовремя опомнилась — наживать болезнь на несколько недель было бы несвоевременным, — она встала медленно, а все же проворней, чем обычно, но дверь уже без ее содействия поддалась.

— Мама, мамочка, как же я счастлива тебя видеть, мы никогда-никогда больше не расстанемся, правда, мамочка, никогда больше! — И слезы, копившиеся в недрах Эльвиры сто пятьдесят девять дней и ночей, хлынули на свободу неудержимым потоком, и если бы она их там не расходовала более-менее регулярно, они, вне всякого сомнения, затопили бы всю квартиру.

— Ладно, ладно, не реви, дурочка, все позади! — так сказала Эльвире мать да еще неуклюже провела шершавой ладонью по волосам. Кажется, ее глаза тоже были на мокром месте. — Ну-ну, прекращай давай, вернулась, и слава Богу, денег у тебя накопилось уйма, богачка ты теперь, можешь зубы вставлять, не пропадем, доченька!.. И ты прекращай скакать, морда собачья, а то все фанфурики с тумбочки попадали… Да раздевайся же, проходи, коли приехала, питать тебя буду, супчик, наверное, еще не остыл, хороший супчик, с курицей, с картошкой да капусткой, конечно, гадючинки в нем нет, но уж не обессудь, мы люди простые, куда нам до них, буржуинов австралийских!..

И Эльвира уняла слезы, разделась, кинула двадцатикилограммовый баул посреди прихожей, наскоро умылась хлорированной водичкой, из ванной вышла без малейших признаков макияжа, отчего у матери сердце враз зашлось — какая же дочка-то старая, господи, почти такая же старая, как я, мы с ней две одинокие, никому не нужные старухи, а вся разница — я умру чуть раньше, она — чуть позже, а то и наоборот, если придет расплата за многолетнюю «в/п», только это — не дай бог, этого произойти ни в коем случае не должно…

Эльвира начала есть незатейливый супчик, но вдруг снова на нее накатило, снова слезы часто-часто закапали да прямо в тарелку. И мать пошутила, мол, прекращай, а то придется суп водой разбавлять да кипятить по новой — соль же, они рассмеялись над банальной шуткой, затем Эльвира смахнула слезы не слишком-то чистым кухонным полотенцем, размазав по лбу какую-то сажу либо остатки косметики, над этим тоже посмеялись, а потом, когда дочь утолила основной голод, они пошли в Эльвирину комнату, где все стояло на законных местах, сели на софу, которая твердостью характера была под стать хозяевам, и проговорили до самого вечера, потому что в письмах разве напишешь обо всем… А вечером явился солдатик, который приходился обеим, что называется, «седьмая вода на киселе», он позвонил в дверь, и бабушка осталась сидеть на месте, а дочь пошла открывать. Но прежде чем открыть, Эльвира накинула цепочку, и так при накинутой цепочке они и поговорили.

Забавно, что Саня и в такой ситуации попытался приложиться к ручке «милой тетечки», но та ему никакого шанса не дала, а высказалась предельно конкретно и жестко, может, она все сто пятьдесят девять дней и ночей своей сердечной блокады разучивала данные слова:

— Так вот ты какой, Шурик! Молодец, орел, я тебя примерно таким и представляла.

— Спасибо на добром слове…

— Спасибо скажешь потом, а пока не перебивай тетушку, это не вежливо, а ты, я наслышана, очень вежливый и даже, хи-хи, галантный. Так вот, я премного благодарна вам, молодой человек, за то, что вы скрасили, как могли, бабушкино одиночество, но теперь это буду делать я. Таким образом, в вас нужды больше нет. До свидания.

— Но простите, б, я хочу поговорить с самой Алевтиной Никаноровной…

— Увы, это абсолютно невозможно, ибо я только что проводила Алевтину Никаноровну к одной ее старинной подруге в гости на несколько дней.

— А когда она вернется, нах?

— Что значит «вернется нах?» «Нах», я спрашиваю, что значит? Какой смысл вы в это вкладываете?

— Да никакого, нах… Тьфу, просто привязалось, б.

— Лучше бы что-то другое привязалось, например, деликатность, сомнение в собственной неотразимости… Думаешь, умение в жопу без мыла влезать — это твоя путеводная звезда? Все, иди в казарму. Там твое место. И пока с честью не отслужишь, больше не появляйся. А то обороноспособность нашей Родины страдает. Но после — милости просим на чай. Тогда, может быть, я даже сочту возможным извиниться за сегодняшний разговор. Но — ни днем раньше.

— Что ж, до свидания. Извините. И не сердитесь на меня, тетя Эля. Привет Алевтине Никаноровне.

И с этим солдатик удалился. Даже слова грубого не сказал. Хотя повод был. И лучше бы он воспользовался им. В смысле, бабушке было бы так намного легче…

38.

В продолжение всего этого трудного разговора Билька несколько раз порывался выскочить на лестничную площадку, но Эльвира постоянно и бесцеремонно отпинывала его прочь — как только не цапнул.

А Алевтина Никаноровна, наоборот, сидела, как парализованная. Так паршиво она себя давно не чувствовала. Может — и вовсе никогда…

Больше они этого парня не видели. Он даже не звонил ни разу. Это обстоятельство тоже мучило бабушку, как и другие, связанные с ним обстоятельства, а тут еще пришло из Коркино последнее письмо от двоюродной сестры Таси.

Да, она так и написала, что письмо последнее, потому что врачи нашли у нее рак, значит, осталось ей маленько.

Сестра сообщала, что внук ее, демобилизовавшись из армии, ни в какой институт поступать не поехал, на Светке тоже официально не женился — они просто стали жить вместе безо всякой свадьбы, как теперь модно. И это, возможно, правильно, поскольку ни о какой простыни с брачного ложа не могло быть и речи, Светка давно уж не целка была, она невинность, как сказал Сашок, еще в шестом классе потеряла, когда первый раз пьяной напилась, а в седьмом уже сделала первый аборт. В общем, стали они сожителями, ребенка, правда, не родили — ранние аборты ведь редко обходятся без осложнений — только забеременеет — выкидыш, только забеременеет — опять…

Но это тоже, наверное, к лучшему, потому что оба они нигде не работали, а жили весело, даже машину купили. А потом Санечку повязали менты, и был суд; и дали одиннадцать лет с конфискацией — оказывается, Санечка наркотиками торговал, о чем все кругом давно знали, и только родная бабушка, выходит, нет.

Сашку посадили, а Светка выскользнула да сама же и подсела на иглу, и теперь она страшней войны германской, родители ее выгнали, ночует где придется, бомжиха бомжихой, и говорят, скоро от СПИДа помрет.

А Сашка пишет с зоны, что он ее все равно любит, чтоб бабушка не верила сплетням, что его Светланка не такая и что он ее спасет, когда выйдет на волю, а до воли-то — ох-хо-хо…

В конце письма сродная сеструха благодарила Алевтину Никаноровну за то, что она привечала внука, пока он служил, а еще за то, что сейчас на его письма отвечает и верит, что он не пропащий человек, а только оступившийся, в связи с чем содержалась в письме последняя просьба; чтоб сестра помогла парню, когда он отсидит, чтобы, стало быть, Алевтина Никаноровна непременно до этого счастливого дня дожила…

Прочтя такое письмо, бабушка чуть с ума не сошла от горя и отвращения к себе и ко всему миру. Она бы, наверное, сошла, да тут случился с ней ишемический инсульт, и она отдала богу душу, так в него и не уверовав. Умерла, наверное, даже раньше сестры, не дождавшись от внучатого племянника ни одного письма, а его освобождения из неволи — тем более.

Эльвира похоронила мать рядом с бабушкой Матреной в низинке Сибирского кладбища, а на девятый день вдруг безо всякого предупреждения прикатила из Австралии Софочка с Кирюшей.

— Что случилось?! — ужаснулась мать, уже изрядно уставшая ужасаться.

— Ничего. Просто — соскучилась. Просто почувствовала вдруг: «Родина-мать зовет…»

— Это тебя-то? — не удержалась Эльвира от ехидства.

— Представь себе — меня. Да ты не переживай особо, мы с Кирюшкой всего лишь в гости.

— Да я вовсе не переживаю, что ты, я рада, может, съездим вместе на кладбище?

— Извини, мы с дороги. Небось, помнишь еще, что это такое. Но в другой раз — непременно. А ты езжай.

И Эльвира поехала на кладбище одна, чтоб поделиться с покойной матерью радостью. Она вообще издавна любила беседовать с покойниками сквозь неодолимую толщу земли.

Конечно, Эльвире уже вновь мечталось отправиться куда-нибудь прочь из этих мест, конечно, она уже помаленьку начинала скучать по Австралии, но раз такое дело, раз единственная дочь и единственный внук здесь, стало быть, к чертям собачьим эту Австралию и все прочие континенты… А все же не зря она «портила» Кирюшку русским языком!

А Софочка безо всяких проблем вскоре поступила на свою прежнюю работу, достала с антресолей пыльную докторскую, полистала да и выкинула в мусоропровод. Устарела работа. Но ничего — за другую принялась. И трудилась очень увлеченно.

В первое время она часто названивала мужу. И он — тоже. А потом звонки стали редкими. А потом Джон приехал в Екатеринбург на несколько дней, сын его, разумеется, не признал, Софочка обрадовалась тоже не особо, однако несколько ночей они спали вместе, после чего австралиец уехал, и больше не было от него ни слуху, ни духу…

Где-то года через полтора Софья сделалась доктором наук и сразу уехала на год в Америку. Читать лекции в каком-то университете. А сына и мать она с собой не взяла. Не было возможности. Да и надобности — тоже.

Через год она вернулась, и пришлось Кирюхе по новой к ней привыкать, правда, прежним маменькиным сынком он уже не стал, потому что привилегии бабиного внука его устраивали больше.

Сгоряча мать чуть было не отдала сына на казенное воспитание в детсад, но сын вместе со своей бабушкой устроили сущую истерику, и ученой маме пришлось уступить.

Больше Софья Михайловна не принимала приглашений от американских универов, ей, настоящему русскому профессору, так именоваться в Америке не понравилось, потому что там любая шваль величает себя этим званием. Если на какой-нибудь симпозиум — пожалуйста, но читать лекции дебилам, понятия не имеющим о вступительных экзаменах и конкурсе, нет, ищите дураков в других местах.

А имя ее широко известно как в России, так и за рубежом. В кругу специалистов, разумеется. А кроме того, к сорока годам она сделалась гораздо интересней внешне, чем была в двадцать. Ибо — обозначилась порода. Так что в личной жизни у нее достаточно радостей, хотя от рук и сердец она отказывается категорически, со смехом вспоминая времена, когда ей вдруг взбрендило, будто смысл жизни в семье, детях, кулинарии.

Конечно, Софья Михайловна и Эльвира Николаевна ссорятся часто. Каждый день. Но крупные раздоры случаются сравнительно редко, действительно, ребенок в этом смысле оказался в роли ангела-хранителя. Но в других смыслах — отнюдь.

Потому что растет крайне избалованным, своенравным, неуступчивым, хотя, когда это выгодно, он шелковый. Точь-в-точь как покойный Билька, переживший хозяйку лишь на два месяца, а потом, упакованный в мешок, он был безо всяких почестей выброшен под покровом ночи в Исеть, и там, на мелководье пролежал несколько дней, после чего исчез. Может, милиционеры вытащили, подумав, что это — человек…

А Эльвира, тогда еще, вскоре после смерти матери, плюнула на все новомодные штучки и сделала себе съемные зубные протезы из пластмассы. И теперь вечерами она их кладет на всю ночь в стакан с водой, тем самым легко прекращая даже самую изнурительную дискуссию.

А на днях, когда она попыталась легонько приструнить не в меру расшалившегося «кенгуреночка», он вдруг подошел к ней, невинно улыбаясь, да как врежет со всего размаху деревянной кеглей по лбу — только искры из глаз.

И почувствовала Эльвира впервые, что ей как-то непосильно стало жить, что она охотно прервала бы мороку собственноручно, если бы это не было тягчайшим грехом, по мнению Господа Бога, который, впрочем, ей лично ни разу об этом не говорил.


home | my bookshelf | | Три птицы на одной ветке |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу