Book: Три изысканных детектива (сборник)



Три изысканных детектива (сборник)

Клод Изнер

Три изысканных детектива

Тайна квартала Анфан-Руж

Посвящается Эммануэль Эртебиз, нашим дорогим друзьям, и прежде всего Б. и Ж. — «окну в Америку» и «окну в Россию», Анне, Валентине и Энрико

А ты, Сена, течешь, как текла всегда.

Древней змеей ты ползешь по Парижу,

Древней грязной змеей, унося в свои гавани

Груз бревен, угля и трупов.

Поль Верлен. Из цикла «Сатурнические поэмы».

На улице Бретань под номером 39 располагается огороженный решетчатым забором рынок Анфан-Руж, открытый еще в 1628 году. Он получил свое название из-за близкого соседства с основанным Маргаритой Наваррской приютом для сирот, которые носили красные платья. [1]


Все персонажи этого романа вымышленные, за исключением Поля Верлена, Поля Фора, Жана Мореаса, Альбера Годри, Эжена Дюбуа, Равашоля, Альфонса Бертильона, Тримуйя, Ma Гель, Казальса, Гобеля де ля Виль Иньян и, разумеется, Тулуз-Лотрека.

ПРОЛОГ

Париж, 27 марта 1892 года

Едва на колокольне церкви Святой Троицы успели отзвонить восемь, как в квартале прогремел страшный взрыв. Пятиэтажный дом на улице Клиши содрогнулся от основания до черепичной крыши; часть лестницы обрушилась, вылетели стекла.

Взрывная волна дрожью отозвалась в его теле. В мозгу вспыхнуло: Апокалипсис. Улица плыла и кружилась. В ноздри забивалась пыль, и ее едкий запах погрузил его в воспоминания о том, что случилось давным-давно и, казалось, навсегда покинуло его память. Эхо забытого прошлого. Знак.

Истовая вера в Высший суд, трепет перед Писанием, благоговение перед Таинствами вызвали в сознании образ опекуна. Вот тот склонился над ним, воздев к небесам корявый от артрита палец. Он снова и снова слышит ворчливый голос, повторяющий все те же слова: «И вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь… [2]Посеяв ересь, пожнем вечное проклятие! Кара! Кара Господня!».

Мостовую усыпали осколки стекла. Какой-то старик, дрожа как осиновый лист, без сил опустился на кромку тротуара. Женщина в изорванной одежде, с белыми от штукатурки волосами, захлебывалась рыданиями. На помощь уже бежали люди.


Комната — надежное убежище в самой сердцевине темной ночи: такая удобная, спокойная, защищенная панельными стенами. На столе лампа под розовым абажуром, свет от нее играет радугой в графине с водой. Рука тянется к чернильнице. Тишину нарушает лишь легкий скрип пера, сосредоточенно покрывающего тонкой вязью слов лист бумаги в клеточку.

Сегодня утром грохот оглушил меня, потряс все мое существо. Гнев Господень снова обрушился на нас. Волки в овечьих шкурах сеют в стаде раздоры и ложь. Я был там. Мой желудок сжался в комок, в горле стоял ком, мозг полыхал огнем, а глаза слепил нестерпимо яркий свет. Небо обрушило на наши головы тысячи молотов. Господь напомнил о долге, который мне предстоит исполнить. Восторг охватил меня, ведь Он, создавший человека и всякую тварь на земле по образу и подобию Своему, избрал именно меня. С того момента, когда понял, что замышляет враг, я должен был действовать. Я — десница Господня, и я достигну своей цели: никто не вернется в царство бесчестья. Бог вложит мне в руки меч возмездия. Люди выбрали неправедный путь, и я должен отделить зерна от плевел. Я — жнец. О Господи, дай силы посланнику Твоему!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Хайленд, Шотландия,

5 апреля 1892 года

Затаившись на низкой ветви бука, весь подобравшись перед прыжком, готовый выпустить когти, Тэби не сводил глаз с куста, где шуршала лесная мышь. Северный ветер гнул деревья в парке и гнал по небу низкие грозовые тучи. Оранжевая луна то и дело ныряла в них. Свет ее был таким робким и слабым, что даже Тэби с трудом мог различить свою жертву в кусте вереска. Дальше, за пустошью, шумела буковая роща, а за ней, словно часовой на посту, без устали наблюдающий за дорогой, ведущей в Кресчент Дугалл, высилась на холме усадьба «Бруэм. Грин».

Тэби прикрыл влажной от росы лапкой черную маску на мордочке, характерную для всех сиамских кошек, и распластался на ветке. За ажурным веером папоротника мелькнула тень. Кот прыгнул. Но когда его челюсти уже готовы были сомкнуться на хрупком тельце мыши, земля содрогнулась. Тэби отвлекся на мгновение, и добыча успела скрыться в щели между камней. Разочарованный, Тэби не стал продолжать охоту. Он потянулся, поточил когти о ствол и неторопливой походкой пожилого, господина, совершающего послеобеденный променад, направился к аллее. Внезапно прямо на него вылетела огромная карета. Тэби метнулся на верхушку невысокого каштана и уставился на чудовище о четырех колесах, несущееся в «Бруэм Грин».

Кот прижал уши: в ноздри ему бил запах конского пота, сердце колотилось, и только осознав, что он в безопасности, кот немного успокоился и решился осторожно слезть с дерева. Но, едва спустившись, снова замер на месте: из-за поворота на Кресчент Дугалл выехал всадник. Тэби зашипел, шерсть на спине встала дыбом. Лошадь прянула в сторону, щелкнул хлыст, чуть не выбив глаз коту, который успел нырнуть в кусты.


Дженнингс забыл подбросить в камин полено, и пламя слабело на глазах. Леди Фанни Хоуп Пеббл, сидевшая у окна, потянулась было к звонку, чтобы позвать слугу, но, увидев «викторию» [3]на подъездной аллее, застыла с вытянутой рукой. Кто мог явиться к ней в столь поздний час? После смерти лорда Пеббла ее навещают только доктор Барли и пастор Энтони, да и то исключительно по утрам. Леди Пеббл запахнула шаль на тощей груди и решила сама подбросить в огонь пару поленьев. Ее внимание привлекло тихое мяуканье. Тэби! Прижавшись к стеклу, он был похож на горгулью: глаза горят фосфорическим светом, на мордочке — хищный оскал. Стоило леди Пеббл приоткрыть окно, как сиамский кот прыгнул к ней на колени, но не свернулся калачиком, как обычно, а тут же соскочил на пол и принялся выписывать восьмерки вокруг ее юбки.

— Ах ты, негодник! — пожурила его хозяйка. — А ну, тихо! Дженнингс кого-то ведет.


Дженнингс, в небесно-голубой ливрее и белых чулках, с напудренными волосами, стянутыми в хвост широкой черной лентой, словно сошел с полотна кисти Хогарта. [4]Антуан дю Уссуа, немало удивленный странным видом дворецкого, молча проследовал за ним в гостиную, загроможденную массивными шкафами, полными книг. Дженнингс, не произнеся ни слова, повернулся на каблуках и вышел.

— Радушный прием, ничего не скажешь, — проворчал Антуан дю Уссуа. — Здесь чертовски холодно. А мне еще расхваливали гостеприимство шотландцев! Единственное, в чем им не откажешь, — это в скупости! Такой холод, а камин не растоплен…

В тусклом свете оставленной дворецким свечи он принялся разглядывать корешки книг, выстроившихся на полках. Библия, молитвенники, трактаты по теологии. Антуан дю Уссуа пожал плечами, вынул из кармана записную книжку и нацарапал:

Я на месте. Хотелось бы знать, по верному ли следу я иду. Удастся ли мне опередить Д.? Если да, то я буду первым, кто докажет существование…

Он вдруг замер, снова пораженный мыслью, посетившей его вчера в отеле «Бэлморал»: куда подевался первый дневник, тот, что он вел на Яве? Сбил ли он с пути его?

«Нет, он должен быть на дне сундука или в саквоя…»

Потайная дверь открылась, и перед ним появилась миниатюрная фигурка в розовом муслиновом платье, причесанная на манер мадам Помпадур. Антуан словно спустился по лестнице времени в эпоху правления короля Георга III, которую, вероятно, застала, хотя бы в младенчестве, эта хрупкая, крошечная старушка. Свистящим шепотом, напоминающим шипение кипящего чайника, она объявила, что леди Пеббл изволит принять его. А потом, подхватив свечу и не обращая более внимания на гостя, торопливо зашаркала по длинному мрачному холлу с портретами на стенах. Изображенные на них лица были на редкость неприветливы. Антуан заметил в дальнем конце холла массивную лестницу, по которой старая служанка взобралась с беличьим проворством. Не спуская глаз с розового пятнышка, терявшегося в полумраке, гость последовал за ней, стараясь не споткнуться на ступеньках, и вскоре оказался перед двойными дверями, которые распахнулись, словно по волшебству.

В комнате среди чиппендейловской мебели и огромных ваз китайского фарфора вполоборота к нему восседала, словно на троне, в кресле на колесиках пожилая женщина, поглаживая сиамского кота, примостившегося у нее на коленях. На круглом столике горела керосиновая лампа, рядом лежал ворох газет и книг. Хозяйка отпустила служанку и развернула кресло. Взглянув в ее мертвенно-бледное, некрасивое лицо, на котором живыми казались только глаза, Антуан дю Уссуа почувствовал замешательство. Создавалось ощущение, что эта женщина видит его насквозь. Она долго и пристально изучала гостя. Веки дрогнули, на сморщенных сухих губах мелькнула улыбка, и она дала ему знак подойти ближе. Ее высохшее тело было закутано в шаль с кистями, прическу покрывала ажурная мантилья, крупная жемчужина на бархатной ленте свешивалась на лоб. Старуха сидела неподвижно, словно будда, и лишь ее ладонь двигалась по спине кота.

Леди Пеббл, в свою очередь, с любопытством рассматривала подтянутого, загорелого мужчину. Короткая бородка и закрученные усы делали его похожим на д’Артаньяна. Она представила себя молодой, красивой и здоровой в объятиях этого пленительного незнакомца, но в сказочное видение тут же вторгся образ ее покойного мужа, толстяка лорда Пеббла.

«Опомнись, Фанни! — мысленно сказала себе она. — Ему лет сорок, а тебе — шестьдесят пять. Он тебе в сыновья годится. Ты просто жалкая развалина с сердцем мидинетки…».

— Я редко принимаю гостей, — произнесла она вслух по-французски. — Вашу просьбу я выполняю в память о моем покойном брате. Какова же цель вашего визита?

Она не предложила ему сесть, и он переступил с ноги на ногу.

— Как вам известно из моего письма, я приехал из…

— Увы, я вынуждена вас разочаровать. Этого предмета у меня больше нет. Как единственная наследница брата, я согласно его воле передала в музеи… Тэби, да что это с тобой?!

Кот внезапно встал у нее на коленях и уставился в окно, учуяв незнакомый, враждебный запах. Потом вспрыгнул на подлокотник кресла и застыл, всматриваясь в сумрак и вслушиваясь в шорохи. И разглядел человека, который цеплялся за выступ кирпичной стены у водостока.

Тэби бросился в глубь комнаты и спрятался у очага. Леди Пеббл решила, что в поместье опять завелись крысы. Нужно сказать Дженнингсу, чтобы избавился от них.

— На чем я остановилась?

— Вы передали в дар музеям…

— Ах да, музеи и научные институты получили немалые денежные суммы и коллекцию гербариев, собранных моим братом. Что до личных вещей, то я передала их его ближайшим друзьям.

— Могу ли я поинтересоваться, кто получил предмет, упомянутый в моем письме? Это чрезвычайно важно, — настаивал Антуан дю Уссуа.

— Разумеется, я располагаю сведениями о бенефициаре. Он живет в Париже, вы можете связаться с ним. Я дам вам его адрес.

Она огляделась, нашла на столике конверт и, протянув его Антуану, позвонила, вызывая служанку.

— А теперь, любезный господин, моя камеристка вас проводит.

Антуан испытывал противоречивые чувства: он был рад, что поиски подходят к концу, и в то же время разочарован — ведь он рассчитывал переночевать в «Бруэм Грин», а теперь придется тащиться обратно в Эдинбург по этим ужасным дорогам!

«Прощай, прекрасный д’Артаньян, — думала леди Пеббл, придвигаясь к огню. — Интересно, зачем тебе понадобился этот отвратительный предмет? Джон, царствие ему небесное, говорил, что, по слухам, эта штука приносит несчастье, хотя сам считал это вздором…».

Пока она задумчиво вглядывалась в горящие поленья и причудливую игру пламени, Тэби, весь взъерошившись, наблюдал, как за оконную раму ухватились чьи-то руки в черных перчатках; затем показались голова, плечи, ноги… Человек бесшумно спрыгнул на ковер и подошел к леди Пеббл, сидевшей к нему спиной. Тэби увидел, как блеснула сталь револьвера. Прогремел выстрел. Хрипло мяукнув, кот бросился под шкаф.


Лондон, 7 апреля, четверг

У Айрис ныли усталые ноги, но она не осмеливалась сказать об этом Кэндзи. Вот уже полчаса они бродили по кладбищу Хайгейт под резким ледяным ветром. Наконец отец и дочь остановились перед камнем с лаконичной надписью, высеченной на розовом мраморе золотыми буквами:

ДАФНЭ ЛЕГРИ

1839–1878

Покойся с миром

Глаза у Кэндзи наполнились слезами, плечи задрожали. Он поспешно отвернулся и снял цилиндр, купленный на время пребывания в Лондоне. Перед его мысленным взором встал хрупкий образ Дафнэ, какой он увидел ее впервые в библиотеке на Слоан-сквер, — когда был всего лишь приказчиком у ее супруга. Он вспомнил их платоническую влюбленность, мимолетные улыбки, легкое касание рук. Дафнэ решилась на близость с Кэндзи лишь через полгода после смерти мужа. Их тайная связь длилась десять лет и принесла драгоценный плод — Айрис.

Кэндзи украдкой смахнул слезы и оглянулся на дочь. Зябко кутаясь в плащ, Айрис осыпала могилу лепестками роз. Он подумал, что ее необычная красота всегда будет напоминать ему о словах Дафнэ: «В нашей дочери соединились Запад и Восток. Я так хочу, чтобы она была счастлива!..». Знай он, что в эту минуту мысли Айрис заняты неким белокурым молодым человеком, служившим в его, Кэндзи, книжной лавке, был бы не просто разочарован, но пришел в ярость.

— А почему маму не похоронили там, где покоится вся ее семья? — спросила Айрис.

— Нам очень нравился Хайгейт. Здесь чудесный воздух, и до Лондона отсюда рукой подать, мы даже мечтали приобрести виллу неподалеку. Дафнэ преклонялась перед поэтом Кольриджем, который похоронен на этом кладбище. Однажды, когда мы прогуливались здесь, она заставила меня дать слово, что если умрет первой, я положу ее — она так и сказала, «положи» — именно здесь.

Отец и дочь еще постояли немного и двинулись прочь. Склепы в египетском стиле под сенью темных кипарисов напомнили им кладбище Пер-Лашез. Они ненадолго остановились перед последним прибежищем химика Фарадея, потом — перед могилой Мэри Энн Эванс, более известной под именем Джорджа Элиота.

— Вы, должно быть, читали «Мельницу на Флоссе», — произнес Кэндзи.

— Вы, должно быть, знаете, что чтение меня не слишком интересует, — дерзко ответила Айрис. Кроме фельетонов Жозефа, мысленно добавила она.

Кэндзи остановился перед могилой Карла Маркса.

— Сын адвоката, принявшего протестантизм, — задумчиво произнес он. — Не так-то просто быть евреем в Пруссии времен Фридриха Вильгельма Третьего…

— Это один из ваших друзей? — спросила Айрис, подавив смешок.

Кэндзи вздрогнул. Он словно услышал смех Дафнэ.

— Нет, скорее, друг всех пролетариев. Увы, намеченный им путь все еще водит нас кругами. Но мне нравится, как он отвечал на вопросы одной из своих дочерей: «Ваш девиз?» — «Сомневайся во всем». — «Ваше любимое занятие?» — «Чтение».

«Чтение, чтение, чтение! У них у всех только одно на уме!», — раздраженно думала Айрис, всходя на холм, откуда открывался чудесный вид на город. Купол собора Святого Павла напоминал шляпку огромного гриба. Девушка представила, как он превращается в воздушный шар и летит над зелеными и желтыми заплатками полей. Строгий голос Кэндзи вернул ее к реальности:

— Четырнадцать миль с запада на восток, восемь — с севера на юг… В Лондоне больше католиков, чем в Риме, больше ирландцев, чем в Дублине, больше шотландцев, чем в Эдинбурге…

— Вы что, собираетесь переплюнуть Бедекера? [5] — с иронией спросила она и побежала вниз с холма, придерживая шляпу рукой.

— Нет! Айрис, подождите!

Когда Кэндзи догнал ее, она уже махала омнибусу.

— Мне нужно позвонить… Сойдем в Ислингтоне! — бросила она через плечо, ступая на подножку. Это прозвучало как приказ.

Когда они заняли свои места, Кэндзи отвернулся к окну и с неудовольствием подумал о том, что возраст дает о себе знать — он очень устал за это утро.

Оказавшись в вагоне лондонского метро, Айрис едва не захлопала в ладоши от восторга, а Кэндзи отметил, что взгляды всех мужчин прикованы к ней. Это польстило его самолюбию, но он был недоволен тем, что дочь ведет себя, как девчонка.

«Я влюблена, — думала тем временем Айрис. — Он целых четыре раза поцеловал меня на прощание! Интересно, получил ли он письмо, которое я отправила ему с вокзала Виктория? Когда я сказала, что нахожу его привлекательным, он покраснел и ущипнул себя за бакенбарду!»

— На Денман-стрит возьмем кэб до Лондонского моста, — сказала она тоном, не терпящим возражений.

Айрис остановила экипаж, кабина которого была словно подвешена между двумя огромными колесами. Сиденье для кучера располагалось сзади. Кэндзи, злясь на новый каприз дочери, крикнул кэбмену:



— Слоан-сквер!

В нем пробудились болезненные воспоминания. Перед глазами встала массивная фигура месье Легри, которой грозил тростью Виктору, прятавшемуся у матери за спиной. За какую же шалость он тогда собирался наказать сына? Одному лишь Кэндзи под силу было успокоить вспыльчивого книготорговца. Кажется, он припомнил тогда, что после Лондонского пожара не осталось даже золы, и господин Легри тут же опустил трость…

— Как ваш магазинчик, сильно изменился? — спросила Айрис.

— Его перекрасили, а еще… — Кэндзи замолчал, услышав, как разносчик газет выкрикивает заголовки:

— «Скотланд-Ярд продолжает опрашивать слуг леди Фанни… — Кэндзи не расслышал фамилии за грохотом проехавшего мимо фиакра, — …убитой в своем имении „Бруэм Грин“. Личность человека, посетившего ее в день убийства, все еще неизвестна!»

— …Поменяли стекла, — закончил фразу Кэндзи.

— Зайдем туда? — предложила Айрис.

— К чему тревожить призраки прошлого?

— Мне нравится Бромптон. Если бы я выбирала, где поселиться в Лондоне, то остановилась бы именно здесь…

— Мы с вашей матерью, бывало, встречались под кедром в Ботаническом саду, недалеко от богадельни. Читальный зал на Кромвель-роуд тоже был нам по душе. Не прогуляться ли нам туда?

— Лучше пройдусь по магазинам. Я обещала Таша привезти чай от Твайнинга, а его можно купить на Стрэнд. А Виктор просил каталоги книготорговца Куоритча [6]и из магазина фотооборудования Истмена, [7]это на Оксфорд-стрит. Заодно посмотрю себе платья. Отец, мне нужны деньги!

Кэндзи подавил вздох. Кончится тем, что Айрис пустит его по миру! А если не Айрис, то Эдокси Алглар, она же Фифи Ба-Рен, которая вернулась к нему месяц назад, расставшись со своим русским князем. Он вспомнил, что хотел выбрать для любовницы какое-нибудь украшение в одном из ювелирных магазинов на Нью-Бонд-стрит.

Кэндзи ценил Эдокси, ее шарм. Она умела привносить в их отношения свежесть чувств. Но связь эта была лишь физиологической и не отличалась глубиной: Кэндзи хранил в своем сердце образ Дафнэ.

— Хорошо, — вздохнул он и вытащил бумажник. — Но не забудьте, мы ужинаем в ресторане при отеле в половине седьмого. А потом отправимся в Ковент-Гарден, я заказал нам ложу. К ужину я, вероятно, опоздаю, но вы должны прийти вовремя.

Айрис молча кивнула. Она ненавидела оперу и уже предвкушала, что будет помирать там со скуки.

«Я буду думать о Жозефе, — решила она, входя в омнибус. — И куплю ему булавку для галстука».


Париж, 8 апреля, пятница,

5 часов утра

Это уже вошло у него в привычку: тихонько вставать, прислушиваясь к тихому дыханию Габриэль, подхватывать с кресла одежду и идти одеваться в ванную. Потом он зажигал масляную лампу, заходил в буфетную, быстро выпивал стакан воды и съедал кусок хлеба. Сбегая по лестнице, радовался тому, что старая шавка наконец издохла и не выдаст его тявканьем. Спустившись, снимал нагар с фитиля и ставил лампу перед комнатой консьержки.

Он осторожно, чтобы не скрипнула, приоткрыл входную дверь и пересек двор, стараясь, чтобы каблуки не стучали по брусчатке. Четыре шага — и он уже на улице, опьяненный свободой, как всегда, когда удается ускользнуть из дома. Поначалу невозможность уснуть доставляла ему неудобство, со временем он свыкся с этим, потом это стало повторяться все чаще, в конце концов бессонница стала хронической. Ночь — его стихия. Когда не получалось уснуть, он занимался изысканиями для завершения своего великого произведения. А иногда после трех-четырех часов беспокойного сна просыпался на рассвете, как этим утром. Тогда он бродил по пустынным улицам до Севастопольского бульвара или, облокотившись на стойку в кафе, потягивал кофе в компании зеленщиков, поджидавших открытия рынка Ле-Аль.


Обитатели квартала Анфан-Руж еще дремали в своих домах за наглухо закрытыми окнами. А снаружи дул пронизывающий ветер — так что дыхание превращалось в пар. Сумрак, влажная брусчатка узкой улочки Пастурель, туманный провал улицы дю Тампль, затем улица Гравилье. Свет и тьма играли в догонялки. Тихо журчал ручеек на улице Турбиго; портал церкви Сент-Николя-де-Шам нависал, как скала. На площади суетились крестьяне в голубых рубашках и белых хлопчатобумажных шапочках; они возвращались с рынка Бальтар, куда доставили овощи, распрягали лошадей и направлялись к улице Гренета. Мужчина прошел мимо огромного ангара фабрики игрушек, загроможденного повозками, и тут кто-то окликнул его по имени. Он остановился, огляделся по сторонам и шагнул к повозкам, откуда, как ему показалось, его позвали. Прозвучал сухой щелчок. Мужчина поднес руку к груди, на его лице промелькнуло недоумение, ноги подкосились, и он рухнул на упаковки фуража.

Когда его затащили за груду ящиков и чья-то рука ощупала его сюртук в поисках бумажника, он был уже мертв.


Париж, тот же день, 7 утра

Бледный свет просачивался сквозь шторы, издалека доносился привычный шум улицы. Перо летало по бумаге:

…И услышали они семь раскатов грома. Я — посланник, я уничтожил двух свидетелей. Теперь я должен уничтожить это клеймо, прежде чем лжепророки завладеют им и соблазнят людей принять метку зверя и поклоняться ему.

Он отложил перо, закрыл тетрадь и убрал ее в потайное местечко в платяном шкафу. На письменном столе в графине с водой плескалось розовое отражение лампы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пятница, 8 апреля,

9 часов утра

Когда Таша спала рядом, прижавшись щекой к подушке, Виктор испытывал блаженное чувство покоя. Пусть сейчас она улетела в своих сновидениях куда-то далеко, все равно принадлежит ему. Он ругал себя за это собственническое чувство, пытался бороться с ним, но всегда терпел поражение. Оно могло затаиться на много месяцев, но потом внезапно охватывало его с новой силой. Порой Виктору казалось, что Таша чем-то встревожена, что-то от него скрывает. Недавно он застал за ее чтением письма, которое она поспешно спрятала при его появлении, и теперь его терзали подозрения.

Он притулился рядом с ней, любуясь соблазнительными изгибами ее обнаженного тела, но беспокойство не оставляло его. В мыслях, словно на чердаке, забитом хламом, метались надежды, тревоги, они набегали одна на другую, как волны…

Найти письмо, узнать, что в нем.

Решив больше не противиться искушению, Виктор поднялся, скрупулезно изучил содержимое всех ящиков с бумагой для рисования, комод и карманы одежды Таша. Ничего не обнаружив, снова свернулся калачиком на кровати и уставился в пустоту.

Где же покой и гармония, которых он ждал от совместной жизни? Да и вместе ли они? Две квартиры в одном дворе, у каждого свое дело…

«Нашей любви три года, а она так и не выросла… И ты самничуть не вырос», — упрекал он себя, теребя непокорный вихор.

Потянулся к Таша и поцеловал ее висок, затылок, шею. Она, не просыпаясь, обняла его, ее нога скользнула между его ног, и течение увлекло их в океан, из которого нет возврата.


— Что у вас за несносная привычка забывать о своих обещаниях, молодой человек! — громко возмущалась графиня де Салиньяк.

«Чушь собачья… При чем тут мои обещания?», — недоумевал Жозеф, наспех заворачивая в бумагу покупку для первой за все утро клиентки.

— Вы уже целую вечность обещаете мне достать у Олендорфа «Роман о синем чулке» Жорж де Пейребрюн. [8]Я все еще не потеряла надежду ее получить… Ладно, сколько я вам должна?

Графиня де Салиньяк уставила на него лорнет. Потом, нагнувшись, взглянула на название книги, которую молодой человек пытался спрятать под газетой.

— Фенимор Купер. Умы современной молодежи питают ужасы и насилие… А потом мы удивляемся, что по улицам бродят бандиты и убийцы! — процедила она, поджав губы так, что они превратились в тонкую линию.

Она заказала еще несколько книг Жюль Мари, [9]схватила их и покинула магазин, хлопнув дверью так яростно, словно ее поразил вирус бешенства — болезни, о возвращении которой в Париж газетчики трубили на каждом углу.

— Попутного вам ветра, — буркнул ей вслед Жозеф и принялся в очередной раз перечитывать письмо Айрис.

Мой дорогой Жозеф,

хватит ли у меня мужества написать «возлюбленный»? О да, Ваши поцелуи дают мне на это право. Считайте, что это письмо — гарантия моей верности. Я обещаю быть Вашей, как только Вам удастся убедить моего отца в исключительности Вашего таланта. Я же клянусь Вам в верности…

— Верность, — пробормотал он. — Прекрасно. Пожалуй, слишком сдержанно, но все равно прекрасно. Она застенчива, но это ничего… А вот убедить ее отца…

Жозефу показалось, что над кричаще яркой обложкой «Последнего из могикан» с изображением индейца с томагавком возникло суровое лицо Кэндзи.

Звякнул колокольчик: кто-то вошел в лавку. Жозеф сунул книгу в карман и изобразил любезную улыбку.

— Я хотел бы видеть месье Кэндзи Мори, владельца этого магазина.

Мужчина в черном пальто, в шляпе дыней, в темных очках. В его голосе странным образом сочетались сила и флегматичность, и Жозеф внезапно забеспокоился, вообразив, что это полиция нравов явилась сообщить Кэндзи, что его служащий покусился на честь его дочери.

— Месье Мори — один из владельцев, — уточнил Жозеф. — Его компаньон, месье Легри, приходит к десяти, а я…

— В таком случае я нанесу визит месье Мори домой. Где он живет?

— Сейчас месье путешествует. Не желаете ли оставить ему записку?

Мужчина поправил шляпу и чуть нахмурился.

— Жаль. Что ж, вот мой адрес, передайте его месье Мори и скажите, что я просил связаться со мной. Когда он возвращается?

— Завтра.

Мужчина быстро нацарапал адрес на обратной стороне визитки, положил ее на прилавок и, не попрощавшись, направился к выходу.

— Этот грубиян относится ко мне как к мебели! — проворчал Жозеф. — Ну ничего, все будет по-другому, когда я прославлюсь, как Эмиль Габорио!


Публикация отрывков из «Загадки „Виллы Аквилегий“» [10]его разочаровала. Да, благодаря его перу тиражи «Пасс-парту» ощутимо выросли, ну и что? Ему-то публикация не принесла ни славы, ни денег. Впрочем, редактор Антонен Клюзель уверяет, что необходимо выпустить еще по меньшей мере два подобных романа, и тогда Жозефа ждут богатство и известность. «Вперед, приятель! Перо в руки — и вперед!» — вспомнил он слова редактора.


Человек в темных очках постоял во дворе дома номер 18, наблюдая, как консьержка яростно орудует веником, затем перевел взгляд на закрытые окна первого этажа четырехэтажного здания. Запахнул плащ, повернулся и быстро зашагал по улице Сен-Пер.

На набережной Малакэ за столиком в кафе «Потерянное время» сидела женщина и делала вид, что внимательно изучает меню. Увидев мужчину в очках, она поднялась и присоединилась к нему на остановке фиакров.


Жозеф, подавив желание в очередной раз перечитать письмо Айрис, взялся за блокнот, куда вклеивал газетные вырезки о странных происшествиях и преступлениях. Он и не заметил, что визитка, оставленная посетителем, упала на дно подставки для зонтов. Последние страницы блокнота были посвящены исключительно заметкам о террористических актах, совершенных в прошлом месяце анархистами, и аресту исполнителя этих злодеяний, некоего Равашоля, в ресторане «Вери» [11]30 числа.

— «Знаменитый бомбист, неуловимый, несчастный», [12]— нараспев произнес Жозеф и тут же прикусил язык: на пороге магазина появилась его мать, нагруженная свертками с продуктами.

Увы, было слишком поздно: мадам Пиньо все слышала. Поднимаясь по лестнице, она сердито проворчала:

— Бандиты угрожают взорвать город, а сами не способны подбросить блин на сковородке…

Жозеф обреченно вздохнул:

— Мама, я тебе уже сто раз повторял: месье Легри просил, чтобы ты не ходила по магазину. Почему бы тебе не пройти через дом, это же не край света!

— Там в меня вцепится консьержка! Эта мадам Баллю такая болтушка, у меня от нее голова болит!

— Это не причина. Здесь мы работаем, сюда приходят покупатели…

— При чем тут покупатели? Ты что, стыдишься своей матери?! Что ж, не беспокойся, тебе осталось недолго ждать — скоро я составлю компанию твоему покойному отцу, вот тогда ты, наверное, будешь доволен.

— Мама, перестань, ну зачем ты такое говоришь? Тебе помочь?

— Руки прочь! Ты опять гладил кошку, а у нее блохи. Уж как-нибудь сама справлюсь! — пыхтела мадам Пиньо, тяжело взбираясь по ступенькам.


С того самого Рождества 1891 года, когда мадемуазель Айрис отказалась есть индейку и Жермена заявила, что ноги ее не будет в этом доме, для Кэндзи и его дочери готовила Эфросинья. Она же убирала квартиру, а еще каждый день наведывалась к Виктору и Таша, где тоже занималась уборкой и готовкой. Первые несколько недель новые обязанности ей нравились и казались не слишком обременительными — главное, что больше не нужно было таскать по улицам тяжелую тележку с овощами, а от дома Кэндзи до дома Виктора она ездила на омнибусе. Но через некоторое время Эфросинья почувствовала боль в суставах, а капризы Айрис, которая увлеклась вегетарианством, выводили ее из себя. Да и круг домашних забот оказался весьма обширным, хотя, надо сказать, с уборкой мадам Пиньо откровенно халтурила.

А Жозеф, получив благодаря отсутствию матери на улице Висконти возможность тайно встречаться с Айрис у себя дома, все же с трудом переносил общество Эфросиньи, целый день крутившейся в книжной лавке «Эльзевир».

Он раскрыл журнал и вполголоса продолжил чтение последнего романа Эмиля Золя «Разгром»: [13]

— «О, эти белые простыни, простыни, которых он так пламенно желал! Жан видел только их! Он не раздевался, не спал в постели уже полтора месяца…». [14]Да уж, после пожарищ и сражений это, должно быть, казалось этому Жану раем…


Таша разбудила Виктора нежным поцелуем, вскочила с постели, поставила кипятить воду и взялась за кофейную мельничку.

— Вставай, лежебока, и помоги мне! Я голодна, как волк! Намазать тебе тартинку маслом?

— Который час?

— Уже одиннадцать. Жозеф будет на тебя сердиться.

Стоя босиком на полу и жуя кусок булки, она посмотрела на свою последнюю, еще не завершенную работу: это была современная версия сюжета Пуссена «Элеазар и Ребекка»: две женщины за столиком кафе глядели, посмеиваясь, на юношу, который протягивал одной из них цветы; служанка наполняла стакан, и вино лилось через край.

Таша недавно закончила полотно под названием «Моисей, спасенный из вод», где изобразила, как молодая мать купает ребенка в тазике, — теперь в своих работах она смешивала реализм и символизм. «Моисей» ее вполне удовлетворил, а вот «Элеазара и Ребекку» она без конца переписывала. Ради финансовой независимости от Виктора она взялась иллюстрировать издание «Необычайных приключений» Эдгара По, и теперь времени на живопись почти не оставалось.

В дверь постучали. Виктор, сидя на стуле в одних кальсонах и зажав между колен мельничку для кофе, увидел на пороге Мориса Ломье. Вот уже несколько недель этот мазила, прохвост и карьерист увивался вокруг Таша, уговаривая ее взяться за театральные декорации.

— Привет! — громогласно объявил Ломье, бросая цилиндр на кровать. — Не приглашайте меня присоединиться, я уже завтракал! Дорогая Таша, я только что встретил юного Поля Фора, у него грандиозные планы относительно своего «Театра искусства»! Мы сможем использовать даже оптические иллюзии!

— Идея-фикс, — проворчал Виктор.

— Вы безнадежно глухи к нашему лозунгу, приятель: «Слово создает декорации и все остальное». [15]«Ворона» Эдгара По поставили на сцене, и фоном для этого спектакля служила только упаковочная бумага!

Не желая в очередной раз выслушивать историю про «Ворона» и бумагу, Виктор быстро оделся и направился к выходу. Он хотел было поцеловать Таша в щеку, но присутствие Ломье его остановило.

— А как же кофе?! — воскликнула она.

— Я опаздываю на встречу, а потом мне нужно бежать на улицу Сен-Пер. Вернусь днем.

— Меня может не быть дома…

— Тем хуже, — недовольно буркнул Виктор.

Не успел он взяться за ручку двери, как она отворилась, впустив мужчину с сигарой.

— Лотрек! Какое совпадение! А я заходил посмотреть на подготовку к Салону Независимых, — покраснел Ломье. — Вывеска просто изумительная. Я в таком восторге от вашей «Ла Гулю входит в Мулен Руж»!

Появление второго художника окончательно вывело Виктора из себя. Он в несколько прыжков пересек двор, разделявший их с Таша квартиры, и заперся у себя. Пусть Таша сколько угодно упрекает его за несносный характер, он не в силах выносить ее коллег. Вульгарные мужланы, один хуже другого… А она называет их творческими личностями… Живопись, живопись, всегда только живопись! А фотография?

Виктор досконально изучил альбом фотографий англичанина Джона Томсона [16]«Китай и его народ» и лелеял мечту повторить в Париже то, что сделал шотландский путешественник в Поднебесной, только без лишнего пафоса и стереотипного взгляда на нищету. Работы Томсона напоминали ему фотографии Шарля Негра и Шарля Марвиля [17]— лица детей из пригорода Сент-Антуан и промышленных кварталов: вот девочка вышивает золотыми нитками по бархату; вот мальчик пилит дрова; вот ученик портного; вот подмастерье с обойной фабрики… Чувствовалось, что в эти портреты автор вложил душу, добиваясь максимальной естественности позы и выражения лица модели.



Виктор натянул сюртук, мягкую шляпу, перчатки и взял тросточку. Раз Таша занята, он позавтракает в кафе «Наполитен» на бульваре Капуцинов, Жозеф справится в лавке и один.


Мадам Баллю, консьержка дома номер 18 на улице Сен-Пер, встала ни свет, ни заря и сразу же, ворча, принялась надраивать лестницу. Потом она поест капусты с салом у себя в комнате, сделает добрый глоток портвейна и вынесет стул во двор — благо, сегодня распогодилось и можно посидеть на воздухе, — чтобы поглазеть на прохожих.

Увы, ее планы нарушило появление дамы в фиолетовой шляпке с вуалью и каракулевом пальто в русском стиле поверх зауженного книзу платья. Гостья неуверенно шла к дому.

— Вы к кому? — строго осведомилась консьержка, изучая шляпную коробку, которую женщина прижимала к груди.

— Меня ждут на четвертом этаже, я на примерку..

— A-а, вы к Примоленам? Вытирайте ноги, коврик видите?

Женщина прошла через холл, но у лестницы внезапно обернулась.

— Скажите, а квартира на первом этаже, случайно, не сдается? Я увидела, что ставни закрыты, и подумала… что моя тетушка была бы рада переехать сюда. Она уже немолода, и ей трудно подниматься по ступенькам. Для нее это было бы таким облегчением…

— Жаль вас разочаровывать, мадам, но вам придется поискать квартиру в другом доме. Ставни закрыты потому, что месье Мори и его дочь за границей, но завтра они возвращаются.

Мадам Баллю, уперши руки в боки, наблюдала, как незнакомка поднимается по лестнице.

— Надо же, позарилась на чужой угол! Ну все, пора поесть, у меня сегодня маковой росинки во рту не было. — И она, повесив на ручку двери табличку «Консьержка ушла в город», решительно закрылась в комнате.

Гостья, тихо стоявшая на лестничной площадке третьего этажа, услышала, как хлопнула дверь каморки консьержки. Она свесилась через перила, убедилась, что теперь никому не попадется на глаза, на цыпочках спустилась на первый этаж и нажала кнопку звонка квартиры с закрытыми ставнями. Потом мысленно сосчитала до тридцати, позвонила еще раз, вышла во двор и направилась к улице Жакоб.


— Я не прочь заморить червячка, — произнес Жозеф, рассчитывая, что Эфросинья, которая суетилась в лавке, отправится на кухню.

— Хочешь есть — грызи кулак. Или яблоко. Мне не до тебя, я буду готовиться к приезду месье и мадемуазель Мори. А, вот и вы, месье Виктор! Как раз вовремя, мне нужен ваш совет. Что вы об этом скажете? Первое блюдо: телячий язык под острым соусом, затем битки из ягненка с артишоками, пирог с телятиной и кореньями, и, наконец, беф-брезе [18]с пармезаном, на десерт — мороженое в суфле с ванилью. А для мадемуазель Айрис — гратен дофинуа. [19]Как вы думаете, какое вино выбрать?

Виктор, не удостаивая ее ответом, положил на стол Кэндзи пачку каталогов.

— Клиенты? — спросил Жозеф.

— Да так, мелкая сошка.

— Ну, хорошо, — обиженно прошипела Эфросинья — раз со мной никто разговаривать не желает, пойду поболтаю с барашками с улицы Фонтен.

И она удалилась, взывая к Иисусу, Марии и Иоанну.

В магазин зашли две женщины. Первая была одета в шевиотовый костюм, а на голове у нее красовалась нелепая тирольская шляпка; вторая — в широком фиолетовом плаще и головном уборе, из которого торчали зеленые перья, словно усики гигантского богомола.

— Фройляйн Беккер, мадам де Флавиньоль! — воскликнул Виктор, с трудом удержавшись, чтобы не расхохотаться.

Жозеф, которого тоже одолевал смех, поспешно нырнул под прилавок, делая вид, что разыскивает там что-то.

— Дорогой месье Легри, мы как раз к вам! Хельга наконец-то нашла нужную брошюру о велосипедах, вы ведь, кажется, хотели купить себе? — пропела жеманница Матильда де Флавиньоль, питавшая слабость к Виктору.

— Истинно так, — подтвердила мадемуазель Беккер. — Вот, держите. Выбрать велосипед так же непросто, как и домашнее животное. Ведь он будет вашим спутником и другом долгие годы.

— Дорогая, а вы видели собаку, которую купила Рафаэль де Гувелин, чтобы ее мальтийской болонке не было так одиноко? Она такая жуткая — толстая, черная и без хвоста! Мне шипперке [20]1 совсем не нравятся… Но что тут поделаешь, раз уж принц Уэльский ввел моду на эту породу…

С лестницы тяжело спустилась Эфросинья, нагруженная корзинами, и проворчала, что завтрак готов, а она отправляется на улицу Фонтен, хотя ноги у нее уже гудят.

— И как назло кончился запас мозольного пластыря из России. Ах, Россия! Вот уж поистине дружественная нам страна, не то что другие, — проворчала она, слегка задев плечом Хельгу Беккер.

— Жозеф, — прошептал Виктор, — скажите матушке, чтобы она не ходила через магазин.

— Я говорил. Вам следует самому ей об этом сказать, может, вас она послушает, — так же тихо ответил Жозеф.

— А вы любите животных, месье Легри? — осведомилась Матильда де Флавиньоль. — Да? В таком случае вы непременно должны посмотреть на детенышей орангутангов в ботаническом саду. Их привезли с острова Борнео, назвали Поль и Виргиния и кормят исключительно…

— Кстати, месье Легри, — вмешался Жозеф, — насчет «Поля и Виргинии»… Месье де Кермарек охотится за Курмеровским изданием 1838 года, там сафьяновый переплет, а иллюстрации переложены папиросной бумагой…

— Поскольку господа заняты профессиональным разговором, мы, пожалуй, удалимся. Я сгораю от нетерпения узнать результат «бумажной» велогонки, [21]которая прошла вчера в Конкорде. Пойдемте, дорогая, — и Хельга Беккер потянула подругу к выходу.

Матильда де Флавиньоль не без сожаления подчинилась, бросив Виктору на прощание нежный взгляд.

Как только дамы вышли за порог, тот повернулся к Жозефу:

— Спасибо, Жозеф, ты спас нас. Иначе пришлось бы еще час слушать рассказ о рационе обезьян.

— Да, патрон, чуть не забыл: некий господин желал видеть месье Мори, а потом звонила какая-то дама. Она намеревается продать библиотеку: собрание книг XVII века. Поскольку месье Мори нет, я заверил ее, что этим можете заняться вы. Если вас ее предложение заинтересует, вам следует отправиться к ней сегодня вечером, потому что она уверена, что желающих приобрести ее библиотеку будет немало. Вот адрес: улица Гортензий, дом 4. Она будет ждать вас в семь.

— Н-да… — протянул Виктор. — Честно говоря, я собирался поужинать с мадемуазель Таша.

— Месье Мори жалуется, что с Рождества у нас плохо пополняется ассортимент… — пожал плечами Жозеф и снова погрузился в журнал. «Старина Золя не лишен вдохновения. Благодаря ему вторая половина дня пролетит для меня незаметно».


На улице было морозно, и Жозеф поспешно закрыл дверь, надеясь сбегать на улицу Висконти, а затем вернуться к приготовленному матерью супу. Он уже поворачивал ключ в замке, запирая магазин, когда услышал крик. В нескольких метрах от него какая-то дама растянулась на тротуаре и тщетно пыталась подняться. Жозеф бросился к ней.

— Вы ушиблись?

— Скорее испугалась. Благодарю вас.

— Быть может, позвать извозчика?

— Спасибо, я дойду пешком. — Голос из-под вуали звучал приглушенно и не выражал никаких эмоций.

Дама направилась в сторону Сены. Жозеф проводил ее взглядом и вернулся к магазину, чтобы закрыть ставни. И вдруг увидел, что связка его ключей лежит на земле.

— Что за чертовщина? У них выросли крылья, словно у римских колоколов? [22].. Пора перекусить, похоже, от голода у меня начались галлюцинации.


Суббота, 9 апреля, утро

«Посланник» поглядел на деревянный крест, висевший над изголовьем кровати. На мгновение ему показалось, что комната исчезла, и мир состоит только из лучей, пробивающихся сквозь закрытые ставни, и золотой пыли. Мало-помалу глаза привыкли к полумраку. Чиркнув спичкой, он поднес огонек к фитилю лампы. Розоватый свет трепетал на белой странице тетради.

Господи, я свидетель Твоей славы. Я, Твой посланник, выполнил возложенную на меня миссию. Клеймо сокрыто. Я должен вооружиться терпением и ждать момента, чтобы ввергнуть его в небытие. Оно не оставит и следа, лжепророки не смогут посягнуть на Твое творение, и люди более не навлекут на себя Твой гнев.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Суббота, 9 апреля

Жозеф обожал подновлять переплеты. Он испытывал почти физическое наслаждение, протирая мягкой тряпочкой сафьян и кожу и возвращая блеск позолоченным названиям на корешке и обложке. Появление Виктора отвлекло его от этого занятия. Он повернулся к вошедшему с великолепным изданием в переплете «а-ля фанфар» [23]в руках и заметил, что тот не в духе.

— Я должен был сразу догадаться! Это название просто нелепо! — воскликнул Виктор.

— Какое название, патрон?

— Улица Гортензий. Я вчера дошел аж до Нейи: никто и знать не знает о вашей улице Гортензий!

Обиженный Жозеф положил книгу на прилавок.

— Это не мояулица. Та дама назвала мне ее по телефону.

— Должно быть, вы ослышались. И, между прочим, не в первый раз.

— Скажите еще, что мне надо прочистить уши или отправиться в лечебницу для умалишенных. Может, это та дама перепутала гортензии с другими цветами? С георгинами, цинниями, магнолиями…

Жозеф резко встал и вышел на улицу. Настроение было испорчено, и он решил проветриться и размять ноги. В эту минуту в дом вошла пожилая женщина в широком плаще, придающем ей сходство с бочкой. Жозеф узнал мать, хотел окликнуть ее, но в последний момент передумал.

Эфросинья, с трудом волоча корзины, полные продуктов, тяжело перешагнула порог и едва не споткнулась о мадам Баллю: консьержка, стоя на коленях, яростно натирала щеткой ступени и ворчала:

— Чертов пол! Сколько ни лей, впитывает воду и мыло, что твой пьянчуга — касс-пуатрин. [24]Надо бы поскоблить ножом…

— Мадам Баллю, у вас такой вид, словно вы собираетесь кого-то убить.

— Так и есть — псину с третьего этажа. Принесла грязь на лапах, а жилец размазал ее по полу. Я вам клянусь, что… Но, мадам Пиньо, разве вы теперь не заходите в дом через книжную лавку? — спросила консьержка медовым голосом.

— Больше нет! Я, видите ли, смущаю покупателей! Со мной тут обращаются хуже, чем с судомойкой, — тут же вскипела Эфросинья. — Они посмели отправить меняна лестницу для прислуги!

— Мадам Пиньо, это вовсе не лестница для прислуги.

— Ох, мойте лучше свой пол! Не надо меня утешать. Истина в том, что я пригрела змею на груди. Родной сын меня ни в грош не ставит!

— Ну-ну, мадам Пиньо, не переживайте так. Давайте-ка зайдем ко мне, вы расскажете мне о своих бедах.

— Нет времени. Месье Мори с дочерью возвращаются сегодня вечером, мне пора заняться ужином, — ответила Эфросинья с трагическим видом.

Отдуваясь, она опустила корзины на пол, перевела дыхание и вставила ключ в замочную скважину. Как ни странно, дверь не открылась. Эфросинья решила, что, должно быть, она заперта изнутри на цепочку.

— Ох, да что же это… Я не помню, чтобы…

«Ага, это Жожо, — подумала она, — ему стало совестно, и он специально запер дверь изнутри, чтобы его матушка, не роняя достоинства, входила в дом через книжную лавку. Так и есть, мой сын решил восстановить справедливость! Милый мальчик! Ну что ж, вперед!»

Эфросинья подхватила корзины и живо спустилась по лестнице, к вящему негодованию мадам Баллю, которой снова пришлось замывать грязь на ступенях.


Под недовольным взглядом Виктора Эфросинья с достоинством прошла через магазин.

Первым делом она сгрузила покупки на кухонный стол, повязала передник, скинула башмаки и надела мягкие тапочки. После чего направилась в туалетную комнату месье Мори с медной ванной — Эфросинье это место казалось преддверием рая. Она зажгла газовый рожок. Что может быть прекраснее момента, когда кладешь новый кусочек жасминового мыла в специальную выемку на фарфоровой раковине? Разве что вытереть руки мягким полотенцем с инициалами «К. М.»… Или поправить прическу, стоя перед зеркалом в серебряной раме — если это, конечно, не мельхиор. Когда-нибудь, когда дома никого не будет, она наберет полную ванну и понежится в горячей воде. Вопрос только в том, рискнуть ли снять нижнее белье. Насладиться купанием в костюме Евы было столь заманчиво…

Мадам Пиньо вышла в темный коридор, споткнулась и с трудом удержалась на ногах, едва успев ухватиться за дверную ручку. В тусклом свете газового рожка из ванной она все же разглядела рассыпанные по полу безделушки — а им явно было не место на ковре в гостиной. По спине у нее пробежал холодок, и она бросилась к лестнице с криком:

— Караул! Нас ограбили!

Виктор с извиняющимся видом улыбнулся покупателю, который собирался заплатить за «Суллу и Евкрата» Монтескье, и, перепрыгивая через ступени, взбежал по лестнице.

— Иисусе-Мария-Иосиф… Это кража со взломом! — Эфросинья, прижав ладони к щекам, стояла посреди коридора.

— Успокойтесь, мадам Пиньо.

Виктор подтолкнул ее к кухне, раздвинул жалюзи и замер, пораженный творившимся в гостиной беспорядком. Бросился в кабинет Кэндзи: там царил такой же хаос.

— Патрон! Что там такое? — окликнул его Жозеф.

— Нечто ужасное, мой мальчик! — отозвалась Эфросинья.

— Перестаньте причитать, мадам Пиньо.

Виктор быстро обошел квартиру. Окна в ванной комнате и на кухне зарешечены, так что через них вор никак не мог проникнуть.

Виктор прошел до конца коридора: дверь заперта на два оборота, значит, остаются окна в других комнатах. Ставни везде закрыты. Он вернулся в магазин, подергал задвижку и пружинную защелку.

Эфросинья постепенно пришла в себя.

— Итак, мы стали жертвами ограбления, — объявил Виктор, — но на первый взгляд следов взлома нет.

Жозеф ринулся на верхний этаж и тотчас вернулся.

— Патрон, окно в вашей столовой, оно…

— Это я открыл жалюзи, а то ничего не было видно.

— Что ж… Но как им удалось забраться внутрь?

— Нетрудно догадаться, — мрачно произнесла Эфросинья, показывая на входную дверь. — У вас ключи с собой?

Виктор погремел в кармане связкой ключей. Жозеф произнес:

— Разумеется, с собой, ведь я сам каждое утро открываю магазин.

— Я-то тут точно не при чем, ведь мне ключи от магазина никто не доверяет, — холодно заметила Эфросинья.

— Что будем делать, патрон?

— Проверим подвал. Я позвоню в полицию, потом попробую прикинуть, что было украдено.

Когда молодые люди ушли, Эфросинья проворчала:

— Вот что значит отправить меня на черную лестницу вместо того, чтобы оказать немного доверия: здесь теперь разгуливает кто хочет!


Рауль Перо, с трудом оторвавшись от витрины кондитерской «Дебав и Галлэ», [25]оглядел улицу Сен-Пер. В своем поношенном костюме и потертой обуви он старался выглядеть благопристойно. В этом унылом человеке с роскошными усами жила тайная страсть к поэзии, особенно — к верлибру, он восхищался творчеством Жюля Лафорга Марии Крисиньской [26]и других поэтов-декадентов. При этом Перо любил свою работу — несмотря на небольшие заработки, он считал, что способствует облегчению предсмертных мук умирающего столетия.

Порыв ветра ударил Перо в спину, и он поспешно толкнул дверь книжной лавки «Эльзевир». Посреди зала царственно сидела на стуле дородная круглолицая женщина. Рауль Перо приподнял шляпу и слегка поклонился.

— Инспектор Перо, к вашим услугам. Вас ограбили?

Женщина кивком указала на молодого человека, который спускался по лестнице.

— Виктор Легри, владелец лавки, — представился тот. — Это я звонил в полицию. Мы…

— Прошу прощения, — перебил инспектор, касаясь шляпы двумя пальцами, — в моем кармане едет тайный пассажир, и ему нужен глоток воздуха. — На глазах у изумленных зрителей он вытащил из кармана черепашку. — Это Нанетта, мой талисман. Несчастное создание упало с тележки вместе с четырьмя своими сестрами, мы подобрали их и теперь подыскиваем им хозяев. Иногда устраиваем им гонки с препятствиями во дворе полицейского участка, а лист салата служит призом победителю. Нанетта — наша чемпионка. Благодаря ей я выиграл у коллег сто су!

— Что ж, тогда мне понятно, почему вы никак не поймаете негодяя, распихивающего динамит, куда ему вздумается, — съязвила Эфросинья.

— Итак, здесь кто-то побывал, — вернулся к делу инспектор, пропуская мимо ушей намек на Равашоля. — Следы взлома есть?

— Никаких. И это самое странное! — воскликнул светловолосый молодой человек, внезапно появившийся из глубины магазина.

— Жозеф Пиньо, наш служащий, — представил его Виктор. — Мы проверили все замки. Взлома не было… И никаких следов лома или отмычки… Скорее всего, грабитель изготовил копии ключей.

— Я же говорила! — торжествующе воскликнула Эфрросинья. — Мальчик мой, когда ты остаешься в лавке один, а клиентов целая толпа — ведь так бывает часто, не правда ли, — где ты держишь ключи?

— В кармане куртки, а куртка висит в шкафу, запертом на ключ, и замок в нем целехонек! Уж тебе ли не знать.

— Не смей разговаривать с матерью в таком тоне!

— Давайте все успокоимся, — произнес инспектор, поглаживая черепашку по панцирю. — Итак, у кого из вас есть ключи?

— У моего служащего, у меня самого и еще у двоих людей, которые отсутствуют вот уже неделю, — ответил Виктор.

— Может, вор сделал копию, залив замочную скважину воском или мастикой? — предположил Жозеф.

— Месье, когда вы слышите подобные россказни, не верьте им. В данном случае кто-то из вас недосмотрел за ключами. Вы уверены, что никому не давали их хотя бы на пару минут?

— Я уверен. А вы, Жозеф?

— Разумеется, — проворчал юноша. И вдруг вспомнил инцидент, который произошел накануне. Та женщина, которая растянулась на тротуаре… ей, казалось, было совсем не больно. А если… Но он отбросил эту мысль и прикинулся простачком. — А почему вы спрашиваете об этом, господин инспектор?

— Потому что достаточно приложить ключ к кусочку воска с одной, а потом с другой стороны, чтобы получить слепок, по которому потом несложно изготовить ключ. Это можно сделать очень быстро и незаметно. Так что на вашем месте, месье Легри, я сменил бы замки. Вы составили список украденного?

— У нас столько книг, что невозможно сразу определить, чего не хватает. На первый взгляд все на месте, но квартира моего компаньона в полном беспорядке. Он приезжает сегодня вечером.

— Вы кого-нибудь подозреваете?

— Нет.

— Хорошо. Вернемся к этому вопросу, когда вы предоставите нам список похищенного. Домушники редко бывают библиофилами и, раз вы говорите, что все книги на месте…

— Я в этом уверен, господин инспектор, у меня чутье! — воскликнул Жозеф, радуясь, что грабитель пощадил его владения.

— Я вам завидую, — пробормотал инспектор Перо.

— Что? Вы бы предпочли, чтобы нас обчистили? — возмутилась Эфросинья.

— Эти книги, их сотни… Видите ли, у меня скромная библиотека, но я сочиняю стихи под псевдонимом, их иногда публикуют в газетах.

— Как, вы тоже пишете?! — изумился Жозеф.

— Да, мой юный друг, и питаю надежду в один прекрасный день оставить службу в полиции и зарабатывать на жизнь пером. Увы, я не рассчитываю на милость Всевышнего, ибо, как заметил один литератор, «Он пропитания птенцам ниспосылает и от щедрот своих всем тварям уделяет». [27]Алле-оп, мадемуазель Нанетта, полезай-ка обратно в карман. Тебе повезло больше всех.

— Вы тысячу раз правы. Жизнь поэта и художника полна лишений, — согласился Жозеф.

— Итак, за главным входом в здание присматривает консьержка, так?

— Мадам Баллю, вдова.

— Я с ней непременно побеседую. Консьержки — неиссякаемый источник ценной информации.

— Святая правда, — подтвердила Эфросинья, — она знает все. Даже то, сколько собак задавили на улице за последние несколько лет.


Закончив со ступеньками, мадам Баллю принялась натирать перила мастикой.

«Десятки людей пользуются этой лестницей и ведь знать не знают, чего мне стоит каждый день приводить ее в порядок», — подумала она и тут увидела, что к ней приближаются несколько человек.

— Месье Легри ограбили! — сообщила ей Эфросинья. — Господин инспектор желает с вами поговорить.

Мадам Баллю, довольная неожиданной передышкой, с готовностью сообщила, что никого не видела и не слышала, а потом, эффектно опершись на швабру, добавила:

— Разве что… Была тут одна дамочка, одетая по-русски.

— Что? — не понял Рауль Перо.

— Ну, так называют русский стиль в моде. Все эти роскошные блузы из парчи, меха… Всякий раз, когда я листаю иллюстрированный журнал мод, у меня возникает чувство, будто я на восточном базаре…

— Итак, дамочка, одетая по-русски, что дальше? — вернул консьержку к теме разговора инспектор Перо.

— Она приходила вчера, я это точно помню, потому что вчера у меня был день капусты с салом. Так вот, дамочка поинтересовалась, сдается ли квартира месье Мори, — потому как заметила, что ставни там заперты. А потом пошла к Примоленам, они живут на четвертом, и очень скоро спустилась, я видела ее из-за занавески. Тут-то я и вспомнила, что Примоленов тоже нет дома, они гостят у родни в Вилль-д'Аврэ. Это вылетело у меня из головы, иначе — не сойти мне с этого места! — я бы отправила ее восвояси. Мы, консьержки, тоже получаем инструкции от полицейских. Как знать, а вдруг у нее распихана по карманам взрывчатка. Вот мы и проявляем бдительность, кого ни попадя не пускаем…

— Как она выглядела?

— Думаете, я помню? Плащ в русском стиле… и еще вуаль.

Жозеф побагровел. В воскресенье вечером женщина в плаще упала на тротуар у «Эльзевира», и, хотя он не мог сказать, в русском или австро-венгерском стиле она была одета, зато отлично помнил, что вуалетка на ней была.

Инспектор Перо поблагодарил мадам Баллю.

— Итак, составьте список пропавших вещей и пришлите его мне, — напомнил он Виктору. — Если сможете нарисовать их, это поможет расследованию… Э-э-э… Никто из вас не желает приютить сиротку-черепашку?


— Можете быть свободны, — сказал Виктор Жозефу и велел закрыть лавку.

— Мне кажется, патрон, будет разумнее остаться и выяснить, что именно у нас украли. — Жожо тщетно пытался придумать предлог, чтобы дождаться появления Айрис. — Я сказал инспектору, что уверен — все книги на месте, но на самом деле не мешало бы еще раз проверить.

Виктор догадался, в чем причина такого рвения, но сдержал улыбку.

— Что ж, действуйте.

Жозеф подтащил тяжелую лестницу к книжным полкам. Небесный покровитель приказчиков сегодня к нему благосклонен, и скоро он увидит свою Дульсинею!

— А как же обед? — возмутилась Эфросинья.

— Придется отложить его и довольствоваться легкой закуской.

— А что прикажете делать с тем, что я наготовила?! Как вам не стыдно! Во времена осады парижане голодали, а вы теперь готовы выбрасывать еду в помойку!


Кэндзи собирал разбросанные по полу книги и расставлял их в шкафу. Айрис наблюдала за ним, стоя в дверном проеме.

— Как интересно! Меня впервые ограбили! — воскликнула она, разглядывая хаос, царивший в кабинете отца.

Кэндзи, явно не разделяя ее восторгов, молча принялся наводить порядок в коллекции эфесов, лаковых шкатулок и пиал. Опрокинутая чернильница лежала на ковре в центре синего пятна.

— Мой шкаф перерыт, мебель перевернута, воры даже стянули покрывало и перевернули матрас. Думаю, они искали что-то конкретное, — продолжила Айрис.

— Почему вы так думаете?

— Моя шкатулка с украшениями стояла на самом видном месте, а ее не тронули. Так поступил бы ребенок, который ищет спрятанное варенье.

— Ну, как? — появился за ее спиной Виктор. — Что-нибудь пропало? Гравюры целы?

— Мне нужно тщательно все проверить, а это займет немало времени, — проворчал Кэндзи, разглаживая измятые страницы книги.


Жозеф спустился вниз, почесывая макушку. Да, такое и представить себе сложно. Даже если грабитель не охотился за редкими изданиями, он не мог не заметить три прекрасных и очень дорогих альбома «Розы» Пьера-Жозефа Редуте, [28]выставленные в витрине. Но самое удивительное — из святая святых месье Мори, где тот хранил заморские диковинки, тоже ничего не пропало. И все же вор потрудился снять слепок с ключа и изготовить копию, чтобы проникнуть сюда…

Шаги на втором этаже отвлекли его от размышлений. Месье Мори и его дочь вот уже час расхаживали там, наверху, и Айрис не удалось улизнуть даже на пять минут — а Жозеф так хотел ее увидеть! Все ясно, она его больше не любит. Бесконечная тоска сжала сердце юноши. Но как же письмо, ее письмо? Они не спускают с нее глаз, вот в чем дело. Особенно месье Легри. С тех пор, как он узнал, что Айрис — его сводная сестра, в нем проснулась дуэнья.

Жозеф уже собрался поставить лестницу на место, когда вдруг услышал знакомый аромат духов…

— Бедняжка Жозеф, у вас ни минуты свободной. Пойдемте же, я привезла вам из Лондона сувенир.

— Айрис! Наконец-то! — воскликнул Жозеф охрипшим от избытка чувств голосом.


— Не знаю, что и думать, — признался Кэндзи, — вор унес всего две книги. Первая — действительно очень редкое издание «Французского кондитера» Эльзевиров [29]стоимостью четыре-пять тысяч франков. Зато вторая — «Правила выживания» барона Стаффа — никакой ценности не представляет. Я купил ее на набережной за двадцать сантимов. Очень странно.

Он раздвинул перегородку-фусуму, отделявшую кабинет от спальни. Матрас, стеганое одеяло и деревянная подставка для головы на приподнятом полу алькова были сдвинуты в сторону, но, к счастью, вор не обнаружил тайник с личными бумагами, устроенный под одной из досок пола. Кэндзи вздохнул с облегчением, но тут же увидел, что у тяжелого деревянного сундука, стоявшего у изголовья, выбиты петли на крышке.

Виктор держался на расстоянии. В этом японском сундуке хранились личные воспоминания, и его владелец терпеть не мог, когда кто-то совал в них нос. Вот и теперь Кэндзи поморщился и отбросил со лба седую прядь.

— Мне не помешает чашечка зеленого чая, — с явным намеком пробормотал он.

— Сейчас приготовлю, — ответил Виктор и вышел на лестницу.

Свесившись через перила, он увидел, что Айрис и Жозеф сидят рядышком за прилавком. Он кашлянул и знаком попросил сестру подняться наверх.

— Что со списком, Жозеф?

— Я проверил книги, все на месте. Мне осталось только упаковать те, что заказаны на завтра, и я закрою лавку. А у месье Мори как дела? Что-то украли?

— Пока неясно. Что ж, хорошего вечера, Жозеф.

— Вам тоже, патрон. До завтра, мадемуазель Айрис.


Виктор и Айрис сидели на кухне за столом, на котором стоял маленький чайник. Кэндзи долго молчал, не сводя глаз с чашки, потом произнес:

— Настоящая загадка. Не считая двух книг, вор взял из моего сундука чашу, с которой связаны мои личные воспоминания. Несколько лет назад я получил из Шотландии посылку и письмо. Вот оно. И он прочитал:

«Бруэм Грин», 14 октября 1889 года

Дорогой господин Мори!

Исполняя последнюю волю моего брата, питавшего к Вам дружескую привязанность, посылаю несколько предметов, которые он распорядился передать Вам в память об исследованиях на юго-востоке Азии. Прежде всего чашу — по его словам, на ней лежит таинственное заклятие. Вам наверняка известно, что он обладал отличным чувством юмора и скептически относился к верованиям анимистов, [30]потому не сочтите, что им двигали злые намерения. Несмотря на невзрачный вид этой чаши, брат был уверен, что она принесет Вам удачу.

Искренне уверяю Вас в своей дружбе и остаюсь преданной Вам леди Фанни Хоуп Пеббл.

— Вы не показывали мне эту чашу! — воскликнула Айрис. — Как бы я хотела увидеть ее…

— Милое дитя, зная о том, как ловко вы обнаруживаете все мои тайники, я запер сундук на ключ, — ответил Кэндзи, подмигивая Виктору.

— Намекаете на то, что я слишком любопытна?

— Даже глухой лис почует ласку, если она подберется к его норе. Вот только зря я не навесил на сундук еще и замок. Может, с ним бы грабитель не справился. У этой лисы нюх оказался что надо. Кстати, чаша была завернута в фуросики…

— Фуросики? — переспросил Виктор.

— Тонкую шелковую ткань, в которую по японскому обычаю заворачивают подарки. К счастью, у меня сохранился еще один кусок.

— Аисты с распростертыми крыльями! Такая красивая, я видела ее, когда… — Айрис осеклась и покраснела, поняв, что выдала себя.

— И когда же? — мягко спросил отец.

Она молчала, и он продолжил ровным тоном:

— Когда вы сдвигали матрас на моей кровати. Чтобы вытереть пыль, я полагаю… Оставим этот разговор.

— Вернемся к чаше, — пришел сестре на выручку Виктор. — Вы можете ее описать? Я попрошу Таша набросать эскиз.

— Она выглядит весьма своеобразно. Это череп обезьяны — гиббона, без сомнения, — укрепленный на маленьком металлическом треножнике, украшенном тремя бриллиантами и крошечными изображениями кошачьих морд с глазами из крапчатых агатов.

— Странное дело, — заметил Виктор, — у вас похитили две книги и третьесортную вещицу, не тронув ни гравюры, ни наиболее ценные экземпляры из библиотеки.

— Настоящая загадка, — усмехнувшись, произнес Кэндзи. — Я бы сказал, что здесь орудовал начинающий грабитель. Пойдемте, Айрис, закончим наводить порядок.


Жозеф с головой ушел в перевод статьи из «Таймс», что давалось ему нелегко. На лбу проступили морщины мучительного раздумья, ибо слова отказывались соединяться в осмысленные фразы.

— Жозеф, вы еще здесь?

Молодой человек поднял голову. Виктор с насмешливым видом разглядывал его.

— Патрон, эту газету привезла мне мадемуазель Айрис, чтобы я мог читать по-английски, она ведь дает мне уроки… — Он прикусил язык. Глупая улыбка расплылась на его лице. — Кстати, а как переводится pebble?

— У вас ужасный акцент. Как это слово пишется?

—  Р, е,двойное b, l, е.

— Камень, булыжник, галька. Закрывайте ставни, нам пора.

— A murder, патрон?

— Убивать, уничтожать. Все, хватит. Придумывайте свои криминальные загадки в свободное от работы время.

— Я не придумываю, патрон, а перевожу.

— Вы правы, Жозеф. Изучайте язык усерднее. Возможно, уроки мадемуазель Айрис принесут свои плоды.

Жозеф, расценив эти слова как поддержку, закрыл газету, но его радость сменилась беспокойством, когда Виктор, выходя, сурово добавил:

— Вот вам совет на прощанье: обучение языку должно быть последовательным.


В мастерской было пусто. Виктор бросил взгляд на мольберт, посмотрел на стол и увидел письмо.

Дорогой!

Я вернусь поздно: собрание в издательстве.

Не жди меня. Эфросинья приготовила отличное рагу, его нужно только разогреть.

Люблю, целую везде!

Таша

Фотографии детей просто чудесные!

За окном серое, нависшее небо. Скоро пойдет дождь.

Виктор рухнул на кровать. Напротив него мадам Пиньо, сжимая в руках зонт, разглядывала площадь Вогезов. Почти завершенная картина напоминала некоторые работы Берты Моризо. [31]


Посреди ночи он резко сел в постели, разбуженный мыслью, которая внезапно пришла ему в голову во сне. Это было важно и, как ему казалось, связано с событиями, случившимися накануне. Он силился вспомнить, что это было, но тщетно.

Когда Таша вернулась — часа в три утра, — Виктор спал, так и не раздевшись, поверх стеганого одеяла.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Понедельник, 11 апреля

— На первом этаже мест нет! Поднимайтесь наверх! — крикнул кондуктор и встряхнул сумку, полную монеток, — три су были платой за проезд.

Виктор вскарабкался по лестнице на империал, и пронзительный ветер тут же забрался к нему за шиворот. Виктор жалел о том, что не взял фиакр, а поспешил к омнибусу маршрута «Клиши — Одеон». Какая-то молодая женщина пихнула его в спину, он поднял воротник куртки, тщетно пытаясь защититься от ветра.

— Велосипед — вот что мне нужно, — пробормотал он, пристраиваясь на самом краю скамьи, так что одна нога болталась в воздухе.

Мысль, посетившая его во сне, все еще мучительно брезжила на краю сознания. К ней невозможно было подобраться, а болтовня пассажиров только рассеивала внимание.

«Хуже, чем в приемном покое», — с раздражением подумал Виктор, вынужденный слушать беседу двух пожилых буржуа с седоватыми усами.

— …Уже страшно и на улицу выйти! Любой студент-химик может купить все необходимое, изготовить взрывчатку и устроить фейерверк, а у его соседей ни малейшего подозрения не возникнет.

— Предположим, эта отрасль торговли будет регламентирована. Гораздо важнее — контроль за применением взрывчатки в шахтах и карьерах. Держу пари, этот Равашоль украл динамит со склада в Суази-су-Этуаль…

— Правительство обещает принять меры, постоянно ссылается на «секретные» источники. Высылка сорока анархистов-иностранцев, которая…

— И это только начало! Между прочим, Равашоль голландец по отцу, его фамилия Кёнигштайн…

Тут империал тряхнуло, и пассажиры едва не попадали с сидений: у кого-то слетел цилиндр, послышались топот сабо и звон монеток, заглушившие разговор двух мужчин. Омнибус остановился. Молодая женщина, едва не упав на Виктора, метнула в него грозный взгляд. Краем глаза он заметил ярко-красную афишу, превозносящую очищающие свойства слабительного средства «Тамар Грийон», и его вдруг пронзила страшная мысль: вдруг Таша тоже вышлют из Франции, и он больше никогда ее не увидит?

«Идиот, ты бредишь! Таша не имеет никакого отношения к анархистам».

Омнибус тронулся, и двое буржуа возобновили беседу.

— Вы были на улице Клиши? Когда я увидел, что случилось с домом номер тридцать девять, у меня мурашки побежали по коже! [32]Все стекла треснули, лестницы обрушились, квартиры разворочены. Только фасад уцелел. Интересно, что какие-то вещи разлетелись на мелкие куски, а какие-то остались в целости и сохранности.

— Приятель сказал мне, что после взрыва дом завален остатками мебели, словно кратер вулкана — камнями.

Камни, камни… В неуловимом сне Виктора точно были камни. «Вся, как каменная греза, я бессмертна, я прекрасна»… [33]Под лежачий камень вода не течет… Краеугольный камень…

— …Это просто чудо, что только полтора десятка человек пострадали! В Луаре погибли по меньшей мере трое. За эти злодеяния Равашоль заслуживает гильотины.

— Полностью с вами согласен. Надеюсь, труды господина Бертильона [34]обезопасят нас в будущем от подобных субъектов. Достаточно знать характерные приметы преступника, чтобы вычислить его. Полицейские из Сент-Этьена, задержавшие Кёнигштайна в семьдесят девятом году по подозрению в краже, использовали именно этот метод. Они отправили антропометрические данные шельмеца в префектуру полиции, а оттуда их разослали во все газеты. Официант Леро из ресторана «Вери» опознал Равашоля по шрамам на руке и лице, и того схватили. Альфонсу Бертильону оставалось только осмотреть и сфотографировать подозреваемого, чтобы подтвердить, что он и Кёнигштайн — одно лицо. Вот это я понимаю!

— Я бы спал спокойнее, если бы министр внутренних дел [35]позаботился, чтобы наша страна не пошла по пути Германии и Италии, запуганных фанатиками, а Париж не превратился в окопавшийся лагерь. Страх уже просачивается сквозь стены…

На перекрестке у театра «Одеон» Виктор с облегчением вышел из желтого омнибуса. Его тоже взволновали взрывы на бульваре Сен-Жермен и на улице Клиши — один в непосредственной близости от лавки «Эльзевир», другой — недалеко от его собственного дома. Угроза нависла над дорогими ему людьми. Вдруг Таша окажется на месте следующего теракта? Эти опасения мучили Виктора больше всего.


— Это же надо — ливануло именно сейчас, когда мне надо идти на рынок! Эти тучи меня просто преследуют! — Мадам Пиньо сновала по магазину, не обращая внимания на сына, занятого миловидной покупательницей с хорошеньким вздернутым носиком. Эфросинья решила, что с возвращением месье Мори никто не посмеет ограничить свободу ее передвижения.

Она извлекла из подставки для зонтов самый большой — из фиолетового мадаполама. На пол порхнул квадратик бумаги. Она наклонилась за ним, ворча:

— Эдак я себе спину надорву, поднимая все, что вы роняете. Гляди-ка, да это визитная карточка. Вот уж подходящее место, чтобы оставить свой адрес… Жозеф краем глаза наблюдал за матерью.

«Этого еще не хватало… Только бы она не совала нос в наши дела», — подумал он, заметив визитную карточку у нее в руках, и подчеркнуто повернулся к ней спиной, но тут на пороге появился Виктор. Он сразу же увидел визитку, которую мадам Пиньо прислонила к стакану с ножницами, взял ее и пробежал взглядом по строчкам, написанным изящным почерком:

Дорогой месье Мори,

Я должен немедленно поговорить с Вами.

Леди Пеббл дала мне Ваш адрес, заверив, что я могу рассчитывать на Вашу помощь.

В надежде на нее,

Антуан дю Уссуа.

Пеббл… Пеббл… Где он слышал это имя? Виктор перевернул карточку.

АНТУАН ДЮ УССУА

Профессор зоологии

Музей естественной истории

И тут в голове у него будто щелкнуло.

— Черт возьми! Мой сон! — Ему приснилось, что на дом, где жил Кэндзи, обрушился ливень из камней, в разрушенной квартире, среди кусков штукатурки, ползали черепахи.

Все встало на свои места. Слово «камень» соединилось, как соединяются вагоны, с английским pebble,и Виктор будто снова услышал следующий вопрос Жозефа: «Патрон, как перевести на французский murder?». Убивать, уничтожать, ответил он тогда.

Виктор застыл на месте, охваченный чувством ирреальности происходящего. «Таймс»! Он должен немедленно найти эту статью.

— Жозеф, где газета, над которой вы вчера корпели?

Оставив на секунду симпатичную покупательницу, юноша подбежал к нему.

— Я не просто корпел, я весьма успешно справился с переводом!

— Могу я попросить у вас газету?

Жожо неохотно вытащил из ящика свернутую в трубочку «Таймс» и протянул Виктору.

— Не забудьте вернуть.

— Не беспокойтесь. Скажите, когда к нам попала эта визитная карточка?

— Какая карточка? Ах, эта… Тот господин заходил в пятницу, спрашивал адрес месье Мори.

— Вы его дали?

— Разумеется!

— Вы заняты надолго? — кивнул Виктор в сторону покупательницы, начинавшей проявлять нетерпение.

— Это подруга Саломеи де Флавиньоль, почитательницы Пьера Лоти, [36]только что ставшего членом Академии. Мы делились впечатлениями об «Исландском рыбаке».

— Не знал, что вы интересуетесь ловлей трески. Попросите месье Мори подменить вас, он будет рад потолковать о «Госпоже Хризантеме» с этой очаровательной дамой, а сами отправляйтесь в хранилище и найдите мне Лагарпа. [37]

— Тридцать два тома! У нас наверняка не все!

— Хватит тех, какие найдете. Я обещал их одному букинисту.

Жозеф с мрачным видом отправился выполнять поручение. Виктор поспешно развернул «Таймс». В номере за 8 апреля 1892 года бросался в глаза мрачный заголовок:

ЛЕДИ ФАННИ ХОУП ПЕББЛ УБИТА

В СВОЕМ ИМЕНИИ В «БРУЭМ ГРИН»

5 апреля в 21 час камеристка леди Фанни Хоуп Пеббл, Оливия Монроуз, нашла свою хозяйку мертвой. Доктору Барли, лечащему врачу леди Пеббл, оставалось только констатировать смерть и установить, что причиной ее стал выстрел из огнестрельного оружия. Расследование ведут сержант местной полиции Джон Дамфри и офицеры Скотленд-Ярда

Дэннис Блит и Питер Старлинг. Согласно показаниям прислуги из «Бруэм Грин», леди Пеббл незадолго до гибели принимала посетителя…

Виктор вскочил, пораженный внезапной догадкой.

«Кэндзи! Пеббл! Письмо насчет чаши! Немедленно проверить».

Подруга Саломеи де Флавиньоль щебетала что-то Кэндзи, тот внимал ей с любезным видом. Их беседа грозила затянуться, и Виктор решил вмешаться.

— Прошу прощения, мадемуазель, но дело не терпит отлагательств, — улыбнулся он белокурой любительнице Лоти и отвел Кэндзи в сторону.

— Что-нибудь еще пропало? — спросил Виктор.

— Нет. Только Эльзевиры, барон Стафф и столь дорогая мне чаша.

— Вы знакомы с дамой, приславшей ее вам?

— С леди Пеббл? Нет, не имел удовольствия. Только с ее братом, Джоном Кавендишем.

— Это тот самый путешественник, которого убили три года назад во Дворце колоний? [38]Я думал, он американец!

— Так и есть. Но его сестра вышла замуж за английского лорда, и последние несколько лет жизни Джон жил в их поместье. Простите, но эта тема вызывает во мне печальные воспоминания. Я нашел его письмо. Держите.

Мой милый друг,

Если вы читаете эти строки, значит, я обрел покой в краях моих предков и терпеливо жду Вас на другом берегу Ахерона.

В 1886 году я отправился в экспедицию, чтобы исследовать флору Кракатау, обильно разросшуюся после извержения вулкана. Эту чашу работы малайского мастера из региона Тринил я нашел в Сурабайе и купил ее, думая о Вас. Вы, конечно же, помните счастливые часы, которые мы провели вместе, пересекая Китайское море на борту посудины под командованием капитана Финча, любителя скримшоу. [39]Помните, как Вы восхищались коллекцией фигурок китобоев, изготовленных из челюстей кашалота, и капитан подарил Вам моржовый клык, на котором был искусно вырезан портрет коммодора Перри? [40]

Вы сохранили его? Я дарю Вам эту чашу на память (понятия не имею, в чем ее предназначение: возможно, это курильница или плевательница).

Джон Рескин Кавендиш.

P.S. Говорят, бриллиант теряет свой блеск, когда его владелец умирает. Уверен, что эти три не потускнеют, пока XX век не расцветет во всем его великолепии.

— Теперь вы понимаете, почему мне так тяжело ворошить прошлое. Я так и не смирился с трагической гибелью друга. Эта чаша — словно привет с того света, — произнес Кэндзи, аккуратно складывая письмо.

Виктор сочувственно кивнул.

Покинутая всеми покупательница, заскучав, вышла из магазина как раз в то мгновение, когда вернулся Жозеф, сгибаясь под тяжестью книг и покрытый пылью с головы до ног.

— Вот ваши «соловьи», [41]патрон. Трех томов не хватает.

— Для кого это? — спросил Кэндзи.

— Для Мобеша.

— Букиниста с набережной Конти?

— Ему нужно чем-то заполнить витрину… Жозеф, заверните их, я жду уже битый час.

— Вы ждете минут двадцать, — возразил Жожо. — И, кстати, патрон, как насчет моей газеты? — воскликнул он, показывая на карман Виктора.


Сверток с книгами оттягивал руку, но Виктору было не до того. Он должен был пройтись, проветрить мозги, и потому воспользовался первым попавшимся предлогом улизнуть от Кэндзи и Жозефа.

Развиднелось. Над набережной сияло голубое небо, редкие в это ранний час уличные торговцы раскладывали свой товар. Облокотившись о перила, Виктор рассеянно наблюдал за детьми, устроившими на берегу игру в «Матушку Гаруш». Мальчишка, стоя в центре нарисованного мелом круга, крикнул: «Матушка Гаруш выходит из дома!» — и бросился бежать за одним из игроков, стараясь коснуться его рукой. Дети смеялись, кричали, стегали «матушку Гаруш» свернутыми жгутом платками, и та вернулась «домой» ни с чем.

Шум и гам не отвлекали Виктора от размышлений. Его мучили две загадки: что означал визит Антуана дю Уссуа, который, несомненно, имеет какое-то отношение к леди Пеббл, и не связано ли недавнее ограбление с убийством этой женщины.

Вторая версия казалась Виктору перспективной. Он сразу же попал под обаяние Тайны. Ему нравилось пробираться на ощупь по лабиринту расследования, различить впереди слабый свет и двигаться к нему, пока тот не сделается ярким, возвещая выход — когда тьма и тени останутся лишь воспоминанием.

Но куда же приведет его эта странная история?


Орас Тансон, он же Здоровяк, он же Малый Формат, специалист по продаже Казена, [42]был одним из тех букинистов, кто не имел ящиков для книг, накрепко прикрепленных к парапету. [43]Когда Виктор заглянул к нему, он как раз выкладывал товар из своей повозки.

— Приветствую вас, Легри! А у меня отличная новость! Я, наконец, опубликовал мою книгу «Ненасытный спрут»! Призываю вас подписать петицию с требованием закрыть все большие магазины, это вопрос жизни и смерти! Иначе мелкой торговле конец. Спрут монополизации протянул щупальца к Парижу, и если мы не будем ему противостоять, он придушит нас прежде, чем мы успеем пискнуть: «Мама!».

Виктор сослался на важную встречу и обещал поставить свою подпись позже. Сгибаясь под тяжестью книг, он повернул обратно к улице Сен-Пер. Решено, сегодня после полудня он отправится в музей и, возможно, ему посчастливится найти этого Антуана дю Уссуа.

— Вы принесли книги обратно? — удивился Жозеф, принимая у него из рук сверток.

— Мобеша не было, я схожу к нему в другой раз. Книги пока сложите куда-нибудь в угол.

— Но ради них вы отвлекли меня от покупательницы! Зачем было все это выдумывать — пошли бы лучше прямиком в полицию. Рауль Перо наверняка мучается теми же вопросами, что и вы…

— Не ворчите, Жозеф, отнесите-ка лучше вашему собрату по перу томик Жюля Лафорга. Я посоветовал инспектору с вами побеседовать, — сказал Виктор.


Он не питал склонности к разглядыванию скелетов, и экспонаты, выставленные в новой галерее музея, не впечатлили его, как и набитые соломой чучела млекопитающих: слона, антилоп, жирафов.

В зале, посвященном рептилиям, птицам и коллекциям яиц, Виктор заблудился, а проходя мимо витрин с насекомыми, ускорил шаг, почувствовав тошноту при виде термитника, соседствовавшего с огромным осиным гнездом. Он справился об Антуане дю Уссуа у охранника, тот проводил его в зал антропологии, и Виктор бродил по нему уже почти час.

Он без всякого удовольствия осмотрел несколько голов кабилов, [44]отрубленных ударом ятагана и высушенных солнцем Африки, скрюченные перуанские мумии с открытыми в жутковатых ухмылках ртами. Скелет «готтентотской Венеры» — несчастной женщины, вывезенной из Африки, выставленной на ярмарке на потеху толпе и умершей в нищете, — вызвал в нем только горечь. Второй охранник, стоявший на посту около стеклянного колпака, под которым лежали челюсти древних людей, найденные Жаком Буше де Пертом [45]около Аббевиля, сообщил Виктору, что месье дю Уссуа, очевидно, сейчас в большом амфитеатре на конференции, организованной палеонтологом Альбером Годри.

У входа в зал горячо обсуждала что-то толпа студентов и профессоров. Слоняясь от группы к группе, Виктор увидел высокого мужчину лет сорока с густой шевелюрой и бородой в форме подковы, обрамлявшей довольно приятное, хотя и чуть одутловатое лицо. Он говорил громче остальных, и Виктор подошел ближе.

— Простите за беспокойство, но мне посоветовали обратиться к вам… Я ищу месье Антуана дю Уссуа.

Мужчина с интересом поглядел на Виктора.

— Он еще не пришел. Это на него не… Постойте-ка. Шарль!

К ним подошел молодой человек. Несмотря на то, что был одет по последней моде, он казался среди присутствующих чужаком. Загорелая кожа, чисто выбритый подбородок, прозрачные голубые глаза, упругая, решительная, но лишенная изящества походка — он напоминал крестьянина, заблудившегося в городе.

— Позвольте представить вам Шарля Дорселя, секретаря моего кузена Антуана. Меня зовут Алексис Уоллере, я профессор геологии. С кем имею честь?

— Виктор Легри, книготорговец, улица Сен-Пер, восемнадцать. Ваш кузен заходил к нам в лавку и выражал желание поговорить с моим компаньоном — месье Кэндзи Мори. Я предположил, что он хочет продать библиотеку…

— Неужели он решил расстаться со своими книгами? Очень странно. Какая муха его укусила, вы не знаете, Шарль?

— Нет… Продать книги — это вряд ли. Он бы мне сказал.

— Странно, что кузен запаздывает, — снова перевел взгляд на Виктора Уоллере. — Обычно он по-военному пунктуален. Мы с ним живем в одном доме, но у нас разное расписание. Быть может, у него встреча.

— Именно так, месье дю Уссуа в Медоне, с профессором Гере, — сообщил Шарль с некоторым раздражением. — Он составляет доклад для журнала «Вокруг света». Ловите момент, Алексис. Вы можете загнать месье Легри свои книжки и купить камни!

— «Загнать»! Когда вы только научитесь нормально выражаться? Я хочу их продать.

Шарль Дорсель уставился на Алексиса Уоллерса с откровенной неприязнью. Он говорил с легким акцентом, происхождение которого Виктору не удавалось распознать.

— Загнать или сбыть, главное — цена, не так ли? — И Дорсель подмигнул Виктору. — Месье Легри, глядите, — он указал на невысокого сутулого человечка с черным портфелем подмышкой, — это месье Лакасань, бывший смотритель музея. Он безуспешно разыскивает «Смешные драгоценные камни» Поклена, [46]у вас случайно не найдется этой вещицы?

— Нет ничего невозможного, — рассмеявшись, ответил Виктор. — Один клиент с пеной у рта доказывал мне, что автором «Рассуждения о методе» является не Декарт, а некий Картезий. [47]

— Мы это обсудим, — обронил Алексис Уоллере, — но месье дю Уссуа не имеет права опаздывать на занятия со студентами.

— Что ж, в таком случае, прощаюсь, — объявил Виктор.

У улицы Кювье он остановился, вернулся назад, придал лицу тупое выражение, подошел к сторожу и вцепился ему в рукав:

— Такие красивые часы… Я бы оставил их себе, да мой товарищ уверил меня, будто они принадлежат месье дю Уссуа. Мой долг вернуть их!

— Вам придется подождать, у месье в три часа начались занятия.

— Нет, дю Уссуа вернулся домой из-за приступа мигрени.

— Оставьте часы, я ему передам, — проворчал сторож.

— За кого вы меня принимаете, старина? Не то чтобы я не доверял вам, но на мне лежит моральная ответственность…

— А кто докажет, что вы сами, месье, не приберете часики себе?..

— Что?! — вскричал Виктор. — Вы осмеливаетесь сомневаться в порядочности Гийома Эльзевира, главногоспециалиста по термитам? Я запрещаю…

— Ну-ну, придержите коней, — проворчал сторож и сверился со списком. — Мсье дю Уссуа живет на улице Шарло, двадцать восемь.

Тут Виктор заметил выходящего из здания Алексиса Уоллерса и поспешил скрыться.


…Таша услышала, как в замочной скважине повернулся ключ, и поспешно спрятала письмо, которое уже выучила наизусть.

Она пересела к мольберту и изобразила глубокую сосредоточенность. Сердце глухо стучало в груди. Завтра! Завтра она бросится к нему в объятия — после стольких лет разлуки!

Она почувствовала, как губы Виктора коснулись ее волос и шеи, но не осмелилась повернуться, опасаясь, что он заметит, как она взволнована.

— Дорогая, переоденься. Мы ужинаем в ресторане. Ты пишешь портрет мадам Пиньо?

Виктор прошел к умывальнику, умылся, вытер лицо полотенцем, вернулся к Таша и обнял ее за талию.

— Давай съездим куда-нибудь вдвоем. Как насчет Бретани? Там прекрасный свет, ты сможешь писать на свежем воздухе.

— Я не… — она замялась, — Виктор, я уезжаю. Это такая удача, выставка… в Барбизоне, и…

— Когда ты узнала о ней?

— Совсем недавно.

— Может, мне поехать с тобой? Я бы фотографировал там пейзажи.

— Ты же занят в лавке.

Он кивнул и обнял ее еще крепче:

— Ну да, но ведь Барбизон — не в Америке.

— Дорогой, не обижайся, но ты ведь занимаешься фотографией в одиночку, кстати, как и расследованиями. Я — из того же теста.

— Понимаю, — сконфуженно произнес Виктор. — Прости, это сильнее меня, но я не испытываю ни малейшей симпатии к художникам, с которыми ты якшаешься.

— Именно поэтому тебе лучше со мной не ехать.

Виктор помрачнел, словно мальчишка, который потянулся за сладостями и получил по рукам. Ему хотелось постоянно видеть Таша, его восхищал каждый ее жест, каждое слово. Он испытывал неистовое желание обладать ею безраздельно и чувствовал, что, отпустив, утратит часть самого себя.

Таша же поняла, что решимость оставляет ее. Впервые она испугалась, что может потерять Виктора.

— Это всего на три дня, — прошептала она.

Они стояли лицом к лицу, и она уже готова была рассказать ему правду. Но тут он наклонился и поцеловал ее в щеку, избавив от необходимости принять решение.

— Давай-ка, одевайся.

Она улыбнулась. У него потеплело на сердце, и тревога улетучилась.


Месье Риве остановился у входа в церковь Сент-Эсташ, перекрестился и свистом подозвал пса, задержавшегося у уличного фонаря. Вечерний моцион приносил месье Риве много положительных эмоций. Он любил этот вечерний час, когда, поужинав в комнатке позади галантерейной лавки, которую держал вместе с супругой, ненадолго становился свободным человеком. Вместе с Милордом они бродили по улицам, в зависимости от настроения и дум выбирая разные маршруты. Иногда направлялись к рынку Лe-Аль, порой прогуливались по кварталу Маре, а в этот раз по взаимному согласию выбрали улицу Турбиго. «Прогулка с папой», как называл ее сам месье Риве, привела их к улице Гранд-Трюандри, с которой была связана легенда о несчастной девушке Агнесс Хельбик, жившей во времена правления Филиппа-Августа. Она решила, что возлюбленный предал ее, и утопилась. Месье Риве был любителем старинных трагических историй и, пока Милорд рысцой перебегал от фонарей к деревьям, вынюхивая собачьи новости, воображал себя героем какой-нибудь легенды.

Он прошел мимо Милорда, уткнувшегося носом в какое-то подвальное окошко, и собирался уже перейти улицу, но тут пес принялся яростно лаять. Месье Риве, заинтересовавшись, повернул обратно. Лай Милорда перешел в странное повизгивание.

— Что такое? Напал на склад колбасы?

Милорд подпрыгнул, обежал несколько раз вокруг хозяина и заскулил.

Месье Риве, кряхтя, наклонился и заглянул в подвал. Он с трудом различил в полумраке груду ящиков и каких-то предметов мебели.

Что-то зашевелилось там. Крысы. Они шныряли у кучи тряпья, очевидно, в поисках поживы. Откуда-то вышмыгнула третья, за ней — четвертая. В слабом свете уличного фонаря сверкнули острые зубы: видно, крысы нашли себе ужин. Месье Риве передернуло. Он вспомнил, что за сезон одна крыса приносит десять детенышей и что, как гласит все та же легенда, дети несчастной утопленницы были прокляты Всевышним: у них выросли усы, руки-ноги превратились в лапки, и их многочисленное потомство расселилось по сточным канавам.

— Пойдем, Милорд! Тут пируют только крысы.

И тут месье Риве разглядел, что именно с таким аппетитом грызут мерзкие создания: это была человеческая нога. Его взгляд скользнул дальше, и он увидел полы сюртука.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Вторник, 12 апреля

— Истинное чудо, верное средство! Достаточно помазать спинку кровати моим снадобьем с помощью вот этой кисти, и никаких клопов! Всего шесть су за флакон, месье, выгодное предложение!

Виктор увернулся от пузырька с желтоватой жидкостью, которую торговец с улицы Бретань совал ему прямо в нос, и ускорил шаг. Он направлялся к рынку Анфан-Руж, вход в который располагался между мясной и колбасной лавками.

Серый утренний свет едва просачивался сквозь пыльные стекла помещения рынка, окруженного шестиэтажными домами, так что казалось, он расположен на дне глубокого колодца. Там сновали торговцы, раскладывая на прилавках свой товар. Куда ни глянь, повсюду были освежеванные бараньи туши на крюках, свиные потроха, телячьи легкие.

Виктор почувствовал тошноту и присел на деревянный ящик, положив фотоаппарат на колени. Это была ручная камера, компактная, но надежная, с двенадцатью пластинами, которые можно было быстро менять после каждого кадра.

— Что же это вы, месье фотограф, пришли сюда на пустой желудок? Как насчет того, чтобы покрепиться? Глоток хорошего абсента из Понталье, всего пятнадцать сантимов, это вас не разорит. Пирожок бесплатно.

Виктор знаком отказался, не глядя на дородную усатую матрону, которая предложила ему выпить, переворачивая на жаровне румяные колбаски.

— Куда же ты, красавчик? Я не хотела тебя обидеть, честное слово. Нет, вы его видели? Пугливый, что твой причастник!

Виктор тем временем уже пробирался к выходу. Приветливая физиономия цветочницы вернула ему веру в людей, и он не заметил, что его сумка с пластинами для фотоаппарата приоткрыта. Посреди узкой улочки Дезуазо красовалась куча мусора, и Виктор, перепрыгивая через нее, придержал сумку за ремень. Раздался грохот. Пластины выпали и разбились. Брусчатку усеяли куски деревянных рамок и осколки стекла. Виктору оставалось только собрать их. Тощая девочка в платье не по размеру бросилась ему помогать.

— Осторожно, не порежься, — бросил он ей.

— Виви! — окликнул ее мужчина с повозки, запряженной ослом.

Собрав осколки, девчонка вернулась к нему. Виктор присоединился к ним, и все трое медленно двинулись по улочке.

— Коли это было зеркало, семь лет терпи неудачи, — заметил мужчина, подпрыгивая на козлах.

— Нет, обычное стекло, — ответил Виктор и улыбнулся, заметив, что девочка осторожно погладила его камеру.

— Какой красивый у вас волшебный фонарь, — прошептала она. — Вы фокусник, как месье Мелье? Я часто хожу к нему в театр, по утрам там бывают представления для детей!

— Нет, мадемуазель, я просто фотограф. Кстати, меня тоже зовут Виви… Виктор Легри.

— А я вовсе не Виви. Я — Иветта. [48]

— Ишь, наша маленькая графиня обиделась: старик-отец назвал ее Виви при всех! Я Леонар Дьелетт, коммивояжер.

— Коммивояжер?

Виктору понравилось лицо Леонара, густо заросшее угольно-черной бородой, на котором выделялись светлые глаза и внушительных размеров нос.

— Так и есть, месье. Коммивояжер, и горжусь этим. Раньше-то я был старьевщиком, таскался по Памплюшу [49]с корзиной за плечами и крюком в руке. Бывало, протопаешь двадцать километров вдень, пока найдешь, куда приткнуться, где перехватить кусок и поспать. А потом снова в дорогу. Вот вам слово, я проходил миль тридцать прежде, чтобы заработать хотя бы двадцать су. Домой приползал, еле держась на ногах, а на рассвете снова поднимался, чтобы разобрать товар. Я, конечно, был голодранец, зато свободный человек. А вот когда родилась Виви, сказал своей хозяюшке: пора, мол, менять карты. Потом бедняжка Лулу померла, а я за пять лет скопил деньжат и купил дело у папаши Гастона.

— Тоже мне, нашли место — трепаться посреди улицы! Ни пройти, ни проехать! — проворчал торговец, толкавший перед собой тележку с рыбой.

Леонар Дьелетт цокнул языком, и ослик побрел вперед.

— Его зовут Недотепа, — объяснила Иветта, показывая на ослика. — Он выносливый и послушный: никогда не упирается, пусть даже тележка нагружена доверху.

Виктор шел медленно, приноравливаясь к шагу девочки. Хотя Иветта была одета чистенько и даже немного кокетливо, она напомнила ему маленьких нищенок с полотен Мурильо.

Они свернули на улицу Бос, потом на улицу Пастурель.

— Куда вы направляетесь? — спросил он.

— На улицу Шарло. Там в домах есть мусорные ящики, папа вычищает их и моет, а консьержки дают ему за это ненужные вещи.

— Да, месье, выгодное это дело! Бывает, что и на кухне покормят. Простите за сравнение, но консьержка в доме все равно, что Бог-отец, а кухарки — ангелы-хранители. Всегда собирают мне остатки хозяйского обеда. Я им за это ношу воду, выбиваю ковры, а случится у кого интрижка с кучером, так и записки ношу.

— Вы позволите мне пройтись немного с вами? Я бы хотел сделать фотографии ваши и Ви… Иветты.

— Не вопрос, месье. Только вряд ли у меня найдется время позировать.

«Само Провидение послало их мне», — подумал Виктор: у него появился благовидный предлог войти в дом дю Уссуа. А фотография девочки завершит серию «Дети работают».

— Куда вам принести готовые снимки?

— Вы даже отдадите их нам? Вот уж спасибо-то! Нас легко найти. Проходите через квартал Доре, на полпути к улице Женнер сворачиваете к бульвару де ля Гар, идете через площадь Пинель — это в десяти минутах ходьбы от Ботанического сада. Рядом с нашей халупой живет предсказательница, она называет себя Сивиллой, но вообще-то ее зовут Корали Бленд.

— А я после полудня продаю булавки с черными головками на Монмартре, около того бара, где можно купить выпивку в автоматах, — добавила Иветта и, когда ее отец скрылся в подъезде, серьезно добавила: — Хотя не имею права.

— Права на что?

— Продавать булавки. Полицейские говорят, это попрошайничество. На той неделе они забрали Фонсину. Она плакала и не хотела ехать в участок. А ей сказали, что если она не перестанет приставать к прохожим и воровать, то плохо кончит. Это неправда. Она ни разу ничего не украла и честно зарабатывает себе на жизнь. И я тоже. Я беру пример с папы. Один раз консьержка подарила ему старое пальто, а в кармане оказались деньги. Немаленькая сумма! Так он их вернул.

— А где ты берешь булавки?

— Покупаю с утра в Лe-Аль, потом бегу к папе. А днем беру корзинку и еду на работу. На автобусе! Это так интересно! Как завижу полицейского, бегу в бар с автоматами и прячусь за бочками. А булавки я предлагаю только дамам! Иногда за них дают даже пятнадцать су.

Появился Леонард Дьелетт; передал дочери свертки, и она аккуратно сложила их на дно тележки. Виктор разглядел завернутые в газету две недоеденные котлеты и кусок рисового пирога, еще там были пробки и бутылки, склянки и губка — видно, из аптеки на первом этаже.

— Кинь-ка мне эти ботинки. Ну да, каши они просят, ровно голодный крокодил, зато кожа добрая. Можно сбыть их сапожнику.

Соседний дом оказался настоящей сокровищницей, принесшей Дьелетту обрезки фланели, старые простыни и лоскуты шерстяной ткани — там располагалась пошивочная мастерская. Старьевщик был доволен, он сказал, что отнесет все это портному, и тот сошьет ему лоскутное одеяло.

Покрасневший нос Леонара красноречиво говорил о том, что его попотчевали рюмкой-другой.

— У папы вечно пересыхает в горле, — заявила Иветта, — это дрянное пойло сожрет его печень.

Повозку обогнула светловолосая полная женщина в поношенном черном платье, что-то взволнованно бормоча себе под нос.

— Добрый день, мадам Бертиль! — воскликнул Леонар.

— Ох! Простите, я вас не заметила!

— Много хлопот?

— Нет, месье Леонар, страшное несчастье! Кто бы знал… Простите, я спешу. Оставила старика одного, пока ходила за покупками, а ему пора завтракать.

— Кто она? — спросил Виктор, показывая на женщину, которая поспешила прочь, не замечая, что чепчик съехал на бок.

— Это Бертиль Пио, кухарка в богатом семействе. Они живут в двадцать восьмом доме. Дю Уссуа. И где они только такую отыскали? Сердце у Бертиль золотое. Пару дней назад она угостила нас с Виви валованом [50]и тушеной говядиной…

— Я пройду вперед, — перебил его Виктор, — охота взглянуть на дом этих дю Уссуа.


Он оказался у дома номер двадцать восемь, красивого здания XVIII века, как раз в тот момент, когда Бертиль Пио пересекла вымощенный двор и исчезла в подъезде. Не успел Виктор взяться за дверной молоток, как из каморки у входа вышел консьерж.

— Удивлены, что я появился так быстро? Дар предвидения, месье, незаменим, когда надо распознать надоедливых посетителей и избавить хозяев от утомительных разговоров.

Консьерж — щуплый человечек ростом с двенадцатилетнего ребенка, в огромной шляпе, глядел на Виктора с высокомерием.

— Я вовсе не надоедливый посетитель, — запротестовал тот и уже открыл рот, чтобы представиться приятелем Леонара Дьелетта, но консьерж произнес, кивнув на фотоаппарат:

— Меня не провести! Вы пришли поглядеть на место убийства, я вас, бумагомарателей, за сто метров чую!

— Прямо-таки за сто? — пошутил Виктор. — Что ж, снимаю шляпу. Ваша взяла! Я действительно надеялся первым поведать о случившемся верным читателям «Пасс-парту».

— Вы и есть первый. И последний, — сурово произнес человечек, складывая руки на груди и всем своим видом демонстрируя, что никуда визитера не пустит.

— Что ж, нет так нет, — делано вздохнул Виктор. — Жаль, статья стала бы сенсацией. Фотография на первой полосе, на ней — вы, и подпись: «Консьерж дома, где произошло преступление».

Он повернулся, чтобы уйти, и тут же услышал ворчливое:

— Креву!

Виктор обернулся.

— Что вы сказали?

— Креву Мишель. Так меня зовут. Пусть они везде укажут мое имя.

— Это можно устроить, — пообещал Виктор, довольный, что его уловка удалась.

— Пишите, чего вы ждете? Я занимаю эту должность с восемьдесят шестого года. А до того служил солдатом. Да уж, меня помотало по свету! Кохинхина, Тонкин, Аннам, Формоза, Пескадор… Я сражался с Черными флагами [51]в Китае, ранен при осаде Ланг Сонна. Два года заново учился ходить — у меня протез, показать?

— Не стоит. Садитесь сюда, у крыльца. Не улыбайтесь и не шевелитесь. Как, вы сказали, вас зовут? По буквам, пожалуйста. Креву, через «е»?.. И кого же убили?

— Дю Уссуа, Антуана. Два «с». Эй, вы слышите?

Сердце Виктора так и подпрыгнуло.

«Убит Антуан дю Уссуа! Вот тебе и новая загадка!»

— Его близкие сейчас здесь? — спросил он безразличным тоном.

— Поехали в морг — все, кроме старика, отца мадам. Он слегка тронутый, не понимает, что случилось. Бедная мадам Габриэль! Хорошо, что рядом с ней кузен, месье дю Уссуа, он возьмет на себя все хлопоты. В каком жестоком мире мы живем! Месье был образованный человек, сотрудник музея! Полиция приехала утром, я был тут и все слышал. Месье уехал в пятницу, предупредив жену и секретаря, что отправляется в Медон. А вчера вечером его нашли мертвым с пулей в груди. Мадам Габриэль упала в обморок, услышав это известие. Мы с месье Уоллерсом уложили ее на диван.

— Где нашли тело?

— В каком-то подвале в квартале Лe-Аль. Портфель у месье украли, но, к счастью, в кармане его сюртука завалялся счет из прачечной. Иначе его нипочем бы не опознали.

— На каком этаже живут дю Уссуа?

— На втором. На цокольном этаже располагаются комнаты кухарки, мажордома и прислуги, а на первом живет издатель партитур. Этот небольшой частный дом называют Беранкур, и построил его тут в 1705 году месье де ля Гард, надо бы упомянуть его имя в статье.

Виктор навел объектив на белокаменный фасад и замер. Ему показалось, что за легкими муслиновыми занавесками мелькнуло чье-то лицо.


— Портфель! Шпион…

Фортунат де Виньоль резко отвернулся от окна и устроился в кресле напротив засиженного мухами псише. [52]Он пригладил редкие бесцветные пряди, поправил коричневый цилиндр, одернул желтый поношенный сюртук со слишком короткими рукавами.

— У этого славного шевалье благородный вид! Черт побери, мы выкинем предателей из королевства! Ваше Величество, если понадобится, я буду рыть землю зубами, но найду их! Клянусь святым крестом, я верну сокровища тамплиеров вашему наследнику! Ваша смерть будет отомщена!

Он преклонил колени перед портретом Людовика XVI, под которым лепились огарки свечей и ронял лепестки увядающий букет роз. Стены были сплошь увешаны портретами французских монархов. Мраморный туалетный столик украшали литография крепости тамплиеров и вычерченные от руки планы квартала Маре. Если не считать этих деталей, оживляющих интерьер комнаты, она больше напоминала берлогу карпатского медведя, чем апартаменты парижского аристократа. Повсюду валялось множество предметов, словно свалившихся через растрескавшийся потолок: у кровати — груда ржавых шпаг, на полу разбросана одежда и потрепанные книги, и все это, словно снегом, припорошено исписанными бумажками — тщательно сложенными, скомканными, свернутыми аккуратными квадратиками и даже порванными на конфетти.

Старик поднялся и потер поясницу: в дверь стучали.

— Кто там?

Вошла кухарка, поставила поднос на угол письменного стола.

— Ваш шоколад, месье. Позвольте мне прибрать, здесь же настоящий свинарник!

— Молчи, несчастная! Я не пущу тебя в свое святилище! Пусть это будет моей последней битвой! — И старик, схватив тупую шпагу, прорычал: — Смерть английской королеве, объявившей нам войну!

Бертиль Пио, привыкшая к подобным эскападам, невозмутимо пожала плечами и покинула кабинет. Но закрыв за собой дверь, тут же прильнула к замочной скважине. Зрелище, которое она увидела, вернуло ей бодрость духа, утраченную после смерти господина дю Уссуа.

Фортунат де Виньоль некоторое время бродил в задумчивости вокруг стола, как бы оценивая силы противника, затем удобно устроился в сером от пыли кресле. С выражением полнейшего безразличия на лице он налил в чашку дымящийся шоколад и, брезгливо оттопырив губу, наклонил над ним кувшинчик со сливками. К вящему ликованию Бертиль Пио, старик обратился к напитку с такой речью:

— Как, вы снова здесь, месье в белом парике?! Я, кажется, запретил вам появляться за моим столом! Это верх наглости! Как, вы смеете мне возражать?! Потише, любезный. Вам прекрасно известно, что вы мне запрещены. Моя печень и сосуды страдают от одного вашего запаха. Ищете, как бы навредить моему здоровью? Что ж, я поворачиваюсь к вам спиной.

Де Виньоль притворился, будто его до крайности интересует какой-то документ, но вскоре возобновил наступление:

— Что ты несешь, негодяй? Ах, ты явился только затем, чтобы просить у меня отставки? Скажите пожалуйста, а ведь вчера ты утверждал… Настаиваешь? Довольно болтовни! Исчезни, злосчастное питье, черт бы тебя подрал!

Бертиль Пио задыхалась от едва сдерживаемого смеха. Рука старика дрогнула, подобралась к чашке и ухватила ее за ручку.

— Что ж, сегодня я проявлю великодушие. Но это в последний раз, ты слышал? Если осмелишься появиться тут завтра, отправишься прямиком в раковину!

Фортунат де Виньоль торжественно осушил чашку, облизнул губы и вздохнул.

— Каналья, ты чертовски вкусен…

Представление закончилось, и Бертиль Пио поспешно отступила. Почти в тот же миг старик осторожно подкрался к двери, выскользнул за порог и на цыпочках двинулся по коридору к лестнице. Спустившись на первый этаж, он потрусил к вестибюлю, где располагался вход в подвал. Де Виньоль нырнул туда. На полке его поджидали свеча и коробок спичек.

Внизу, у лестницы, в нос ему ударил запах плесени. Просторный подвал с арочными сводами загромождали сундуки и поломанная мебель. Старик прошел в дальний угол к небольшой дверце, вставил тяжелый ключ в замочную скважину, повернул, толкнул дверцу и оказался в маленьком помещении, где стояло такое густое зловоние, что ему пришлось зажать нос платком.

— Немного денег, и все наладится…

Он шумно вдохнул понюшку табаку.

— А вот и вы, мои верные друзья… К ноге, ребята, к ноге… Артуа! Мортимер! Ногаре! А где Эвре? Держу пари, бегает по бабам… Ату его!

Он обращался к чучелам четырех собак — трем спаниелям и сеттеру, — стоящим у подножия алтаря, где горела свеча, лежала веточка самшита и стояли статуэтки святых. Де Виньоль заглянул в глубокое жестяное корыто, заполненное подтаявшим льдом. Там лежал окоченевший труп ретривера. Капельки воска, упавшие со свечи, застыли в воде расплывчатыми пятнами.

— Мой бедный Ангерран, держись. Еще два-три дня, и я раздобуду деньжат, чтобы заплатить таксидермисту.

И он вышел.

— Нет, я определенно должен пополнить запасы табака. Мошна не оскудеет, если я возьму шесть су. — Де Виньоль протиснулся к узкому шкафу, протянул руку, нащупал завернутый в ткань предмет, вытащил его, поставил свечу на стул, развернул сверток. Из его горла вырвалось хриплое карканье. Нет! Не может быть! Это чья-то злая шутка! Какой злодей мог… — Изыди, Сатана! Проклятье! Это… это…

Фортунат де Виньоль, охваченный ужасом, не мог подобрать слов. Весь дрожа, он уставился на омерзительный предмет.

— Нет! — взвизгнул он, содрогнулся от отвращения, забыв закрыть шкаф, быстро завернул предмет в кусок ткани, подхватил свечу и бросился вон из погреба.


Фортунат де Виньоль вернулся в свою комнату, тщательно запер дверь и положил зловещий сверток на газету «Девятнадцатый век». Он хотел было уже завернуть его в бумагу, но спохватился.

— Постой-ка, это может мне пригодиться, — с этими словами он развернул ткань, скрывавшую отвратительный предмет, и встряхнул ее над кроватью.

— На этот раз дело плохо, Фортунат, — сказал он, обращаясь к самому себе, — пора действовать, и незамедлительно, не то… Содом и Гоморра!

Он завернул в газету то, что скрывала ткань, и на цыпочках прокрался к кухне. К его удовольствию, она была пуста. Старик осторожно приоткрыл крышку мусорного бака, и через секунду сверток оказался погребен под картофельными очистками и куриными косточками.

Послышались неторопливые шаги Бертиль, и Фортунат поспешно вернулся в комнату. Сердце у него так и колотилось, но он ликовал. Благодаря своему бесстрашию он избавил домочадцев от ужасной участи. Старик не спеша вымыл руки, очищая себя от скверны, вылил мыльную воду в ведро, и тут взгляд его упал на кусок материи, которую он бросил на покрывало.

— Прекрасный шелк!.. Но следует быть осторожнее, осторожнее с роковым даром… Нужно себя обезопасить.

Он поклонился на юг, затем на восток, бормоча каббалистическое заклинание. Потом плюнул на ладони, потряс ими в воздухе, и только потом решился повязать узорчатую ткань на манер шейного платка. Погляделся в зеркало, поправил узел и, удовлетворенный, отошел к своему привычному наблюдательному пункту у окна.

Пока под недоверчивым взглядом консьержа шпион фотографировал тощую девчонку старьевщика, последний наполнял телегу добычей, изъятой из мусорных баков.

— Возвращайся в ад, к дьяволу! — пробормотал Фортунат де Виньоль, глядя на газетный сверток в его руках. И когда старьевщик, его дочь и ослик покинули двор, осторожно приоткрыл дверь.


Виктор уже собирался уходить, когда заметил странного старика, выскочившего откуда-то из-за угла ему навстречу.

— Кто это? — шепотом спросил он консьержа.

— Тесть покойного.

Виктор, протянув руку, устремился к этому персонажу, одетому по моде 1850-х годов: в приталенный сюртук желтого сукна, канареечный жилет, брюки в бело-бежевую полоску и сапоги со шпорами.

— Мои глубочайшие соболезнования, месье.

— Благодарю, вы очень добры, но не оплакивайте его: переселение в страну кротов прошло легко и безболезненно. Он лежит на льду, который меняют каждое утро.

Виктор, изумившись странным методам работы сотрудников морга, хотел было уточнить, что именно имеет в виду де Виньоль, и тут обратил внимание на его шейный платок.

«Похоже на…»

Воспоминание само пришло к нему. Слова Кэндзи насчет того куска японского шелка…

— Эти птицы… Это журавли или аисты?

— Ш-ш-ш! Не привлекайте внимание великого мастера ордена, ведь я обязан этим подарком самому Жаку де Моле. [53]Но теперь бояться нечего, ибо я провел над ним обряд экзорцизма. Скажите, у вас есть эстампы? — прошептал он, косясь на Бертиль Пио.

— Месье Фортунат, вам нельзя выходить из своей комнаты! — воскликнула та.

— А! Вы видите? Я заложник собственного зятя и племянника. Эти папские приспешники объединились против меня. Расскажите об этом миру, месье, и достаньте мне картинки обнаженных женщин для пополнения моей коллекции. У меня имеются прекрасные образчики, художники оценили бы. Ах, шестидесятые годы! Тогда дамочки были в теле, но без капли лишнего жира! — Это был камень в огород кухарки, которая уже теряла терпение.

— Месье Фортунат…

— Иду, иду. У меня была привычка пополнять свою коллекцию у Альфреда Кадара, торговца эстампами с улицы… улицы… Не забудьте обо мне, месье! Обнаженная натура!

Тут Бертиль Пио схватила его за руку и потащила в дом.

— Окажите услугу, месье! Не забудьте: обнаженная натура! — кричал тот.

Виктор, спрятав фотоаппарат в сумку, подошел к консьержу, безмолвно наблюдавшему за этой сценкой.

— А что, тело месье дю Уссуа действительно собираются забальзамировать?

— Я же говорил вам, старик тронутый. Он имел в виду своего пса.


Виктор вышел на улицу как раз в тот момент, когда на обочине остановился экипаж. Укрывшись за телегой с гравием, он увидел двух дам в вуалях, одетых в русском стиле; одна была стройнее и ниже, другая — выше и полнее. Вслед за ними из экипажа появился мужчина, которого Виктор сразу узнал: это был кузен Антуана дю Уссуа, которого он видел в музее.

Он подождал, пока все трое скроются в подъезде, и отправился восвояси. На улице Пикардии, возле руин башни тамплиеров, воспользовался тем, что движение было не слишком плотным, и пересек проезжую часть. Какой-то велосипедист с воплем «Берегись!» едва не сбил его, но Виктор и ухом не повел: его мысли были заняты шейным платком с изображениями долгоногих белых птиц.


Бросив небрежное «Добрый день!» Жозефу, который мужественно отражал атаку трех покупателей, Виктор поднялся в квартиру Кэндзи и постучал в дверь. Открыла ему Айрис, одетая в мужское кимоно из черного шелка.

— Отец в городе, покупает книги. Я собиралась принять ванну. Что у вас за вид! Входите же. Чаю?

Виктор молча последовал за ней в кухню и, когда она наполнила чайник, не осмелился сказать, что предпочел бы кофе. Он глядел, как она достает чашки и блюдца, поправляет скатерть, садится напротив, и со стыдом вспоминал, как поначалу считал ее любовницей Кэндзи, тогда как она оказалась тому дочерью и его собственной сводной сестрой. Очаровательная, дерзкая, прагматичная и мечтательная одновременно — эта девушка была неповторима. Виктора вдруг затопила горячая волна нежности. Когда он заговорил, голос его дрогнул:

— Как это странно… что мы с вами дети одной женщины… Благодаря вам я оказался связан с Японией.

— О, моя душа — не японка! Она англичанка — в том, что касается обычаев и традиций, и француженка — если говорить об идеалах. Знаете, отец лелеет мечту оформить мне французское гражданство. И уже предпринял для этого некие шаги.

— Отличная идея! Судьба готовит нам столько удивительных открытий… Подумать только — у нас с вами есть родственники в тысяче километров отсюда, в Стране Восходящего Солнца! Таинственной, мало кому известной, хранящей свои тайны с семнадцатого века…

— Ваши сведения безнадежно устарели, дорогой брат. Япония меняется. В 1889 году император Муцухито предоставил своему народу конституцию, разработанную по принципу британской. Конечно, ситуация с положением женщин в обществе все еще очень сложна, над этим нужно работать… Пейте чай, он уже почти остыл.

— Какая эрудиция! Вы меня поражаете. Очаровательная юная девушка и…

— Очаровательная! Видимо, вы, как и большинство мужчин, полагаете, что женщине достаточно быть очаровательной — и только.

— Нет-нет, вы неправильно меня поняли. Я лишь хотел сказать, что вы весьма образованны, хотя почему-то сопротивляетесь попыткам других пристрастить вас к чтению… Скажите, вы поддерживаете отношения со своим двоюродным дедом — тем, который прислал это… как его… фуросику для Кэндзи?

— Фуросику? Тонтон Ханунори Ватанабе перешел на Ту Сторону Реки в почтенном возрасте семидесяти девяти лет.

— Сожалею. Вы покажете мне его близнеца?

— Я ничего не знаю о существовании близнеца Ханунори Ватанабе.

— Вы меня прекрасно поняли, маленькая лиса. Я имею в виду фуросику.

— Ах, я поняла. Вы хотите рассмотреть узор этой ткани и подарить Таша платье в восточном стиле.

Виктор поднял брови, наморщил лоб.

— Как вы догадались?

— Перестаньте! Вам не удастся меня обмануть! Лжец, лжец, лжец!

При каждом слове «лжец» она шутливо била его кулачком в грудь, и он рассмеялся, впервые пробуя на вкус заговор между братом и сестрой.

— На помощь! Айрис, хватит! Неужели вы сомневаетесь в моих намерениях…

— Дорогой Виктор, почему вы оправдываетесь? У вас совесть нечиста? Что ж, как бы там ни было, я вас прощаю. Пойдемте.

И они вошли в комнату Кэндзи. Пока Айрис приподнимала матрас, Виктор разглядывал висевший на стене пейзаж: черепичные крыши Парижа, освещенные утренним солнцем. Он был благодарен Кэндзи за то, что тот повесил эту работу Таша у себя в спальне.

Айрис протянула ему сверток.

— В ней завернуты бумаги, касающиеся моего рождения, и письма моей… нашейматери.

Виктор взволнованно разглядывал фуросику, не разворачивая ткань. Ошибки быть не могло: белые аисты на ярко-бирюзовом фоне были в точности такие же, как на шейном платке Фортуната де Виньоля. Виктор молча вернул сверток Айрис, и та положила его на место.

— Благодарю вас за… содействие.

— За мое любопытство, которое позволило вам полюбоваться на такую же ткань, в какую был завернута похищенная чаша. Да-да, и не заговаривайте мне зубы, братец!

— О чем это вы? — прикинулся простачком Виктор.

Айрис только вздохнула.

— Бедняжка Таша! Она очень рассердится, когда узнает, что вы снова взялись расследование!

— Вы ей расскажете? — встревожился Виктор.

— Хм… Это зависит от вас. Я буду нема как рыба при условии…

— Это что, шантаж?

— При условии, что вы будете на нашей с Жозефом стороне.

— Послушайте, Айрис, это несерьезно. Жозеф — наш служащий.

— И я его люблю. Скажите на милость, чем служащий хуже художницы?

— Но это разные вещи, мы…

— Вы друг друга любите. И мы друг друга любим. Виктор, глагол «любить» спрягается во всех лицах, во всех временах, на всех языках.

Она ласково взъерошила ему волосы.

— Итак, нас — тебя и меня — связывает общий секрет. Не сердись, что я позволяю себе «тыкать»: англичанка во мне бунтует против французского «вы». Обещаю, я буду держать язык за зубами, ведь ты — мой старший брат, и я люблю тебя.

Виктор понял, что побежден. Айрис — такая хрупкая и такая сильная — оказалась более решительной, чем он сам. Их объединяла и делала союзниками общая черта характера: стоило им, подобно Одиссею, услышать сладкоголосых сирен, как оба они, вместо того, чтобы заткнуть уши, преисполнялись такого неудержимого любопытства, что с легкостью открывали самые неприступные двери.

— Я поддержу вас, — согласился Виктор. — В конце концов Жозеф — толковый парень.

— И талантливый писатель.

Виктор иронически усмехнулся и отправился вниз, к Жозефу, который потирал руки от радости: ему только что удалось продать неполное собрание сочинений Делиля. [54]

— Жожо, меня заинтересовала та визитная карточка, которую вы забыли передать месье Мори. Как выглядел тот, кто ее принес?

— Ох, патрон, вы хотите от меня слишком многого! Я-то не фотограф…

— Поскольку вы намерены заниматься сочинительством, вам необходимо развивать наблюдательность.

— Меня завораживает мир фантазий, а не реальность! Дайте-ка подумать… Ну, он, кажется, был вполне обычным, ничем не примечательным посетителем. Шляпа дыней, очки… Похож на буржуа или полицейского в штатском… Не особенно любезен.

— Да уж, ценные сведения. Он что-нибудь говорил о себе?

— Нет. Только то, что хотел бы встретиться с месье Мори. А чем он занимается?

— Зоологией.

— Он что — директор зоопарка? Как, вы сказали, его зовут?

— Антуан дю Уссуа, — проворчал Виктор, устраиваясь за столом и погружаясь в изучение каталогов.

Его не переставал занимать вопрос: каким образом у старого Фортуната де Виньоля оказалась ткань-фуросику? Не мог же он быть вором, который забрался в квартиру Кэндзи и унес чашу! Но тогда кто это сделал? Кто-то из его домочадцев? С какой целью? Виктору казалось, что перед ним забрезжил огонек — слабый, дрожащий, но дающий надежду размотать цепочку странных совпадений. Он просто изнывал от желания немедленно вернуться на улицу Шарло и пролить свет на это дело.

«Не глупи, ты рискуешь нарваться на полицию, — убеждал себя Виктор, — или тебя узнает консьерж, не говоря уже о кузене из музея, которого весьма удивит твое появление».

Так и не приняв решения, что предпринять, он задумчиво рисовал на бюваре карандашом птичку — тощую, с длинными лапками. «Ты столь же хорош в дедукции, сколь в рисовании. Если это аист, то ты… семилетняя девчушка!»


Цилиндр съехал набок, галстук сполз к плечу, кадило болталось из стороны в сторону: Фортунат де Виньоль проводил каббалистический обряд, бормоча что-то себе под нос. Внезапно его ухо уловило шум на улице. Шаги. Кто-то расхаживал взад-вперед. Стремительно темнело, небо набухло тяжелыми тучами. Фортунат осторожно отодвинул занавеску и обнаружил, что посреди двора стоят двое полицейских и с ними — высоченный мужчина в брандебуре. [55]Они о чем-то разговаривали с консьержем.

Мужчина в брандебуре поправил меховую шапку и легко взбежал по ступенькам крыльца.

— Черт побери! Гусар и с ним два шпика!

Не выпуская из рук кадила, Фортунат де Виньоль вдел ноги в растоптанные домашние туфли, прошаркал по вестибюлю, прокрался в конец коридора и одним глазом заглянул в приоткрытую дверь гостиной.

Его дочь Габриэль лежала на диване, прижав руки к сердцу. Люси, ее камеристка, горестно поджав губы, промокала ей глаза платочком.

— Вавилонская блудница! — прошипел Фортунат; он не выносил Люси.

Алексис Уоллере и Шарль Дорсель стояли у камина, повернувшись к человеку в брандебуре. Тот подошел к безутешной Габриэль.

— Примите мои искренние соболезнования, мадам дю Уссуа, и позвольте представиться: инспектор Лекашер. Понимаю, вам сейчас очень тяжело, но я задам всего пару вопросов. Простая формальность. Итак, ваш супруг ушел из дома в прошлую пятницу довольно рано?

— Да, он всегда выходит рано. В тот день он должен был забрать документы из музея, а потом уехать в Медон на четыре дня. С профессором Гере. Я поднялась в восемь. Мы позавтракали.

— Мы?

— Месье Уоллере, месье Дорсель, мадемуазель Робен и я. Мой отец не выходил из своей комнаты, он очень стар и немного не в себе. Он ни с кем не общается, кроме Бертиль Пио, нашей кухарки. Она готовит ему отдельно.

Фортунат, завернувшийся в тень, как в плащ, возмущенно сплюнул.

«Вот уж поистине дочерняя благодарность! Назвать меня сумасшедшим! Висельники! Тратят мои деньги, а мне приходится их выпрашивать… А этот жулик в мундире, чем он промышляет?»

Инспектор вытащил из кармана коробочку с леденцами и машинально переложил их из одной руки в другую.

— Что вы делали потом?

— Потом была примерка у… О, это невыносимо. Я так устала! Люси…

— Я вышла около девяти, — заговорила Люси Робен, — именно я приношу хозяину корреспонденцию. В одиннадцать я встретилась с мадам Габриэль на улице Рише — у мадам Кусине. Мадам заказала ей два платья на весну. Мы перекусили в городе и отправились за покупками. К семнадцати часам мы вернулись. Месье Уоллере и месье Дорсель работали здесь над диссертацией. Августина — это горничная — подала нам легкий обед, после чего я доехала на фиакре до улицы Виктуар — там у меня была назначена встреча с ювелиром мадам. Я вернулась к ужину. Боже правый! Бедный месье дю Уссуа! Подумать только, пережить столько опасностей в дальних странствиях и быть убитым в Париже! Как это ужасно! Инспектор, быть может, на этом закончим? Мадам устала…

— Разумеется, — ответил инспектор, — мое почтение, дамы.

Фортунат де Виньоль потрясенно сглотнул.

«Антуан убит?! Невероятно. Черт возьми, проклятие сделало свое дело».

— Инспектор, — произнес Алексис Уоллере, — вы подозреваете в убийстве моего кузена кого-то из членов семьи?

— Нет, конечно же нет, месье. Но дело в том… Понимаете, я должен составить полный отчет. Судмедэксперт установил, что смерть наступила примерно за шестьдесят два часа до момента обнаружения тела. Это отсылает нас к пятнице. Определить точное время смерти проблематично. Итак, в пятницу вы были здесь…

— Месье Дорсель и я весь день разбирали записи Антуана.

— Позвольте возразить, Алексис, — заметил Шарль Дорсель, — утром вы отсутствовали.

— Ах, да! Так и есть. Я встречался с коллегой на бульваре Сен-Жермен. Он подтвердит.

— А как насчет вас, месье Дорсель? — повернулся к нему инспектор.

— А я был тут. Спросите у прислуги.

— Хорошо, хорошо, — одобрительно пробормотал инспектор, засовывая леденцы обратно в карман, — не буду вам больше докучать. По моему мнению, месье дю Уссуа стал жертвой гнусного преступления, и…

— Прошу прощения, — перебил его Алексис Уоллере и распахнул дверь.

За ней кто-то стоял, вжавшись в стену.

— Фортунат, что вы тут вынюхиваете?

Фортунат де Виньоль подскочил, как ужаленный, и его шейный платок упал на пол. Он прижал кадило к груди и медленно попятился. Алексис расхохотался.

— Что это за запах? Никак, опиум?

— Смейтесь-смейтесь, господин фанфарон, — огрызнулся Фортунат, — хорошо смеется тот, кто смеется последним.

— Мы об этом еще поговорим, а сейчас вам пора спать, — сурово произнес Алексис, беря Фортуната под локоть.

— Изыди, интриган! Это все из-за той проклятой штуковины! К ней вообще нельзя прикасаться, слышишь? Господи, спаси и помилуй Твоего смиренного раба! Помоги мне найти способ уберечь всех нас от колдовства!

Фортунат почти беззвучно прошептал последние слова: ему не хватало воздуха. Он развернулся и поковылял прочь.

— Эй, Фортунат, постойте! Вы уронили…

В ответ раздался скорбный глас:

— Господи, скажи им, чтобы они никогда не трогали эту вещь! Скажи им!

Алексис наклонился, подобрал платок, глянул на него, скомкал и небрежно сунул в карман.

— Старик окончательно свихнулся, — тихо произнес женский голос.

Алексис вздрогнул и обернулся.

— Вы были здесь?

— Да. Инспектор решил сделать перерыв.

— Как Габриэль?

— Прилегла. Я распорядилась насчет церебрина.


…Фортунат проснулся с ощущением, что ему трудно дышать. В первый момент он подумал, что это любимый ретривер лежит у него на груди, и ему даже показалось, что он слышит шумное дыхание собаки. Старик хотел приласкать Ангеррана, но протянутая рука шарила в пустоте. Только тогда он вспомнил, что его верный друг лежит в подвале, на льду.

«Я последний».

Внезапно он почувствовал себя одиноким и смертельно уставшим. Волна ностальгии подхватила его.

«Ах! Если бы молодость знала, если бы старость могла! [56]»

Что за прелесть была эта Аделина, когда он встретил ее в театре на премьере «Чаттертона»! [57]А очаровательная Мими Роз из «Опера Комик»? Она так мило пела этот романс…

Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная! [58]

— дребезжащим голосом протянул Фортунат и принялся подсчитывать свои неисчислимые победы на любовном фронте, пока не добрался до скорбного поражения, после которого оказался в плену позднего брака с Мелен ле Эрон, принесшего неблагодарную и строптивую дочь. Воспоминание об Эрон [59]почему-то вызвало у него какое-то неприятное воспоминание. Цапля… аист… Кусок шелковой ткани, из которого он сегодня изгнал дьявола и сделал себе шейный платок. Где он?

Старик вылез из постели, зажег свечи, расставленные под профилем Людовика XVI, перетряхнул брошенную на ковре одежду. Ничего. Платок с аистами исчез.

Шорох за дверью. Фортунат замер.

— Кто там? — выдохнул он.

Тишина.

— Я знаю. Это он, — хриплым голосом произнес Фортунат.


Он крался по темной улице, тяжелая сумка оттягивала правое плечо. Неверный свет свечи падал на засыпанную мусором мостовую. Ноздри щекотал затхлый запах. Это убийство далось ему куда труднее, чем другие. Отдаться на волю Всевышнего оказалось так же трудно, как когда-то подвергнуть себя бичеванию. Он умел подвергать плоть умерщвлению, и рука его не дрожала — не пристало испытывать робость тому, на чьи плечи Небеса возложили столь священную миссию. Но сколько же слез он пролил перед тем, как принять свою избранность, какие бури бушевали в его душе! Иногда божественное откровение разжигало в нем ярость, звучало, как приказ. Подчиняться ему сделалось его моральным долгом. Но сегодняшнее убийство… Нет, оно далось ему непросто.

Вытянув шею, устало моргая, он вышел к реке, вдоль которой шуршали ветвями деревья. Тихое дыхание спящего города нарушали лишь плеск воды у опор моста да скрип баржи, пришвартованной к причалу, где прачки стирали белье.

Мимо проплыла лодка, направляясь к ратуше, и громкий стук весел заглушил тихий всплеск.

Он испытывал невообразимое облегчение оттого что удалось преодолеть отвращение. Однако дело еще не было завершено: предстояло замести следы.

Он шел довольно долго, пока не очутился в глубине заросшего одуванчиками двора.

Пещера. Влажная, зловонная. Ходили слухи, что во время строительных работ на территории, принадлежавшей когда-то храмовникам, здесь нашли гроб с телом человека в одеянии тамплиера. Судя по аграфу, [60]он был главой ордена.

Миссия еще не завершена. Но она станет великой победой.

Внезапно что-то задело его ногу. Крыса! Она проворно нырнула в дыру между камней. Идеальный тайник!

Он затолкал туда сумку, набрал полные пригоршни глины и замазал ею щель. И вышел на свежий воздух.

Силуэты двух человек вырисовывались на фоне стены церкви Сен-Жермен-л’Оксеруа. Мужчина осенил себя крестным знамением, бросил монетку в кружку для пожертвований, взял свечу и преклонил колени в молитве.

— Господи, Твое Евангелие да направит меня по пути истинному. Господи, вооружи Твоего посланника! Да выжгу я ту язву, что обезобразила Твое творение.

Прислонившись к колонне, он вынул из кармана «Священную историю» Теодора Бенара и принялся читать вслух:

— «И взял Господь глины, и создал тело первочеловека, и вдохнул в него бессмертную душу, и дал ему имя: Адам…»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Среда, 13 апреля

Стая чаек кружила над кучей мусора на набережной Жевр, лениво выбирая рыбьи кости. Одна из птиц склонила голову, разглядывая что-то в воде. В бледном свете зари чайка увидела какой-то темный предмет; быстрые волны словно передавали его друг другу и он, чуть покачиваясь, уплывал все дальше. Чайка взмахнула крыльями, взлетела, сделала несколько кругов. Она не решалась сесть на то, что казалось ей человеком. Расклевать эту тряпичную кожу, под которой скрывается плоть? А если человек вовсе не мертв? Слишком опасно. И чайка вернулась к куче отходов, течение же медленно несло труп к мосту Менял.


Легкий утренний свет окрасил стены мрачной каморки в розовато-золотистый цвет. Руки, перелистывающие тетрадь, исписанную детским почерком, остановились на странице, прикрытой листом промокательной бумаги.

Господи, Ты воздвиг на моем пути неисчислимые препятствия. Испытываешь ли Ты мою преданность Тебе? Я провел эту ночь в молитвах, я словно птица, залетевшая под крышу дома. Меня не сломить. Отныне и впредь я буду бороться со злом. Алчный союзник, оказавший мне помощь, горит в геенне огненной. Что до второго, то несколько денье развязали ему язык, и он поведал мне, как найти клеймо дьявола. Он никому не расскажет, страх заставит его молчать… Я обнажил меч, я готов к битве, Господи, призри посланника Твоего…

Если бы кто-то сказал Жозефу, что он когда-нибудь будет вешать месье Мори лапшу на уши, лишь бы улизнуть из магазина, юноша бы в это ни за что не поверил.

Но теперь молодой человек приготовил для хозяина заранее придуманную историю; боясь выдать себя, он зарылся лицом в носовой платок и начал так:

— Бесье Бори, бесье Виктор попросил бедя…

— Я не понимаю ни слова из того, что вы говорите. Уберите платок. У вас что, насморк?

— Нет, — ответил Жозеф, густо покраснел и спрятал платок в карман. — Месье Виктор попросил меня забрать Лафонтена, которого мы отнесли переплетчику две недели назад. Можно мне сбегать за ними на улицу Месье-ле-Пренс?

— Тогда захватите заодно мой каталог для месье Андрези. И поторопитесь, я должен уйти к десяти. У меня важная встреча.

Жозеф быстро влез в куртку, нахлобучил картуз. На кухне громыхала посуда. Значит, Эфросиньи нет дома. Успокоенный, он ушел. Жозеф хотел заскочить в свою квартиру на улице Висконти, чтобы убедиться, что там все в порядке, но едва вошел, как услышал стук в дверь.

— Вас никто не видел? — взволнованно спросил он у Айрис.

— А если и видел, что с того? Мне надоело играть в заговорщиков, можно подумать, мы террористы!

— Входите же!

— Ого, сколько книг и газет! Это все ваши?

— Они достались мне от отца.

Жозеф хотел уже провести девушку в свою комнату, но понял, что это неприлично. В комнату Эфросиньи? Еще того хуже. Остается только кухня.

Айрис с любопытством оглядела раковину, плиту и чугунный котелок, а потом попросила показать ей комнаты.

— Было бы разумнее… — замялся Жозеф. — Ну, я… Лучше…

Она наградила насмешливым взглядом.

— Жозеф, неужели в комнате опаснее, чем на кухне? — и побежала в комнату Эфросиньи.

— Это не спальня, а просто какая-то шкатулка! Ваша матушка все обила кретоном! [61]

— Это недорогой и прочный материал, — пояснил Жозеф, с облегчением отметив, что в комнате чисто. — Подождите! — крикнул он, но девушка уже впорхнула в его комнату.

Сгорая от стыда, он вошел следом. Его глазам предстало ужасное зрелище: разоренная кровать, скомканные подушки, на тумбочке — огрызок яблока и щербатая расческа. Восклицание «Так вот где вы мечтаете обо мне!» его добило. Айрис остановилась, восхищенно созерцая то, что казалось ей скромной обителью парижского отшельника.

— У нас мало мебели, это потому что мало места, вообще-то мы с мамой не спартанцы…

— Мне нравится, когда дома только самое необходимое, — заметила Айрис, плюхнувшись на кровать — единственный стул утопал под грудой одежды.

Смущенный Жозеф приоткрыл окно, не уверенный, что в комнате достаточно хорошо пахнет.

— Перестаньте суетиться, у меня уже голова закружилась.

— Я… обещал патрону вернуться через полчаса.

— Вы его боитесь или меня? Ну же, идите сюда.

Он несмело приблизился к кровати, и Айрис, схватив его за руку, усадила рядом.

Красный как рак, Жозеф искал пути к отступлению.

— Я делаю успехи в английском, — произнес он, — сейчас учу неправильные глаголы: arise, arose, arisen, awake…

Он больше ничего не успел сказать. Их губы встретились, пальцы переплелись. Прежде чем он осознал, что происходит, его рука сама принялась расстегивать корсаж Айрис. Оба тяжело дышали.

И тут в сознании Жозефа, словно бог из машины, [62]словно фараон, отсылающий Моисея прочь, возник образ матери. Вид у нее был весьма грозный. Он вскочил.

— Право, я должен бежать! — с жаром произнес он.

Айрис весело расхохоталась и протянула ему картуз, упавший на пол.

— Любимый, вы должны во что бы то ни стало убедить Кэндзи, что мы… что вы…

— Я попытаюсь. Вы возвращаетесь домой?

— Нет, я соврала отцу, что проведу час в Сен-Манде, так что он думает, что я ем пирожные в компании мадемуазель Бонтам. Я отправлюсь по магазинам, но все время буду думать о вас.


Жозеф бежал по улице, и ему казалось, что он парит над крышами Парижа.

Он купил у мальчишки-газетчика «Пасс-парту» и бодрым шагом вошел в книжную лавку, где его с нетерпением поджидал Кэндзи.

— Вот те на! Патрон, да вы прифрантились! Вот это галстук! А ботинки! Сияют так, что мне аж завидно. И туалетная вода… Лилия?

— Лаванда, Жозеф, лаванда.

Кэндзи поправил черный цилиндр, натянул перчатки цвета свежего масла, взял трость, увенчанную набалдашником в виде лошадиной головы и, подмигнув бюсту Мольера, направился к двери.

— Я ухожу. Не забудьте, в три часа мы встречаемся на улице Дрюо с полковником де Реовилем, это новый муж мадам де Бри. Ему нужен совет насчет приобретения манускрипта с миниатюрами. Затем он проводит нас на улицу дю Буа — в свой особняк, где хранит коллекцию сочинений на военные темы. Я рассчитываю заполучить их по сходной цене.

— Можете рассчитывать на меня, патрон!

— Кстати, а что Лафонтен, за которым вы ходили? Жозеф смущенно покраснел и невнятно пробормотал:

— Переплетчик не успел, он… э-э-э… слишком много заказов, он очень сожалеет.

Кэндзи удивленно взглянул на Жозефа, но решил, что разберется с этим позже.

Как только за ним, звякнув колокольчиком, закрылась дверь, Жозеф, воспользовавшись отсутствием клиентов, развернул газету. Его внимание привлекла заметка за подписью Вирус.

ТРУП В ЛЕ-АЛЬ

Установлена личность человека, чье тело было обнаружено недалеко от павильонов Бальтара господином Риве в понедельник в 11 часов вечера. Погибший — известный зоолог Антуан дю Уссуа — не так давно вернулся во Францию после длительной научной экспедиции на остров Ява. Он был убит выстрелом в упор из револьвера. Инспектор Лекашер допросил родственников жертвы и установил, что все они вне подозрения. Итак, мы имеем дело с одним из преступлений, число которых непрестанно…

Жозеф в смятении скомкал газету, не дочитав статьи.

«Зоолог! Дю Уссуа! Это же его имя стояло на той визитной карточке. Убит… А месье Легри расспрашивал меня вчера о нем. Похоже, патрон напал на след, это как пить дать. Если он надеется, что сможет, обвести меня вокруг пальца…».

Ему пришлось отвлечься, чтобы продать «Непосредственные данные сознания» Бергсона [63]и отделаться от печальной дамы, которая просила посоветовать ей книгу, возвращающую бодрость духа.

Тут вошел Виктор.

— Патрон, я похож на дурака? — с места в карьер набросился на него Жозеф.

— Да нет… не сказал бы.

— Тогда почему вы скрыли от меня, что этого вашего зоолога прикончили? — Жозеф потряс газетой перед носом Виктора.

— А, так вам уже все известно, — вздохнул тот, — и Шерлок Пиньо настаивает на сотрудничестве…

— …С Шерлоком Легри. Разумеется.

— Я как раз собирался просить вас о помощи.

— Так я вам и поверил! Ладно уж, я вас слушаю, месье Легри. Весь внимание.

— В этом месяце в Шотландии было совершено убийство. Жертва, леди Пеббл, знакомая месье Мори. Это она прислала ему чашу, которую унесли воры. Предмет этот не имеет очевидной ценности, однако, по всей вероятности, именно из-за него жестоко убиты Антуан дю Уссуа и леди Пеббл. А теперь слушайте внимательно, Жозеф. Я, кажется, знаю, где сейчас эта чаша, поэтому мне нужна ваша помощь. Вчера я видел одного старика, который может быть замешан…

— Патрон… я должен вам кое в чем признаться. Это не дает мне покоя. В пятницу вечером я закрывал магазин и уже вставил ключ в замочную скважину, когда какая-то женщина оступилась и упала. Я бросился к ней, а когда вернулся — связка моих ключей лежал на земле.

— Вас обвели вокруг пальца! Та женщина — наверняка сообщница вора. Или это просто совпадение?

— Не верится. Я, правда, никого кроме нее не видел, но спрятаться тут проще простого.

— А женщина, как она выглядела?

На лице Жозефа появилось виноватое выражение.

— Это вторая вещь, которая меня беспокоит. Помните, вас по телефону вызвали в Нейи? Так вот, тогда звонила тоже женщина. Теперь я думаю, что ей нужно было отослать вас подальше, вот она и назвала неверный адрес.

— С этим разберемся позже. А сейчас, прошу вас, бегом на улицу Шарло, в дом двадцать восемь. Это около рынка Анфан-Руж. Принесите…

— Анфан-Руж?

— Знаете, где находится Консерватория искусств и ремесел? [64]Так вот, это не там. Пойдете от нее вниз по улице Реамюр, потом — по улице де Бретань и придете на улицу Шарло.

Виктор открыл ящик стола, выудил оттуда стопку открыток, отобрал несколько и сунул в конверт.

— Передайте это для тестя Антуана дю Уссуа, его зовут Фортунат де Виньоль. Скажете — от фотографа.

— Патрон, но что будет, когда месье Мори заметит, что…

— Ничего он не заметит. Они в двух экземплярах. Ну, или придумаете что-нибудь. Помашите у этого де Виньоля перед носом открытками, и пусть расскажет, где спрятана чаша, которая была завернута в кусок японского шелка, который он носит в качестве шейного платка. И еще постарайтесь выяснить, действительно ли он не в своем уме.

— Проще некуда. Когда мне идти?

— Вам уже пора быть в пути.

— Но я не могу! Ровно в три я должен встретиться с месье Мори в аукционном доме!

— Сейчас еще нет и одиннадцати.

— А когда я пообедаю?

— Это меня не волнует. Вот, я набросал на скорую руку, как выглядит чаша: череп обезьяны на металлическом треножнике, украшенном бриллиантами. Жозеф, я в вас верю. Совать нос не в свои дела — ваше призвание.


«Ничего подобного, наглая клевета!», — возмущенно повторял про себя Жозеф, ожидая экипажа. Он оглянулся, зашел за дерево и вскрыл конверт.

То, что он увидел, заставило его задержать дыхание.

— Разрази меня гром! Вот это да…


Перед домом номер 28 на улице Шарло стояла телега, заваленная мебелью и тюками. Два крепких молодца с красноватыми физиономиями, кряхтя, тащили через двор пианино, носильщики сновали туда-сюда с ящиками в руках.

— Эй, вы там! Вы куда?

Путь Жозефу преградил маленький человечек.

— Я носильщик, — нашелся юноша и в доказательство своих слов схватил коробку со скатертями и салфетками.

Прижав ее к груди, он решительно двинулся к подъезду, ожидая, что его вот-вот остановят. Но ничего подобного не произошло. Жозеф беспрепятственно пересек холл, оставил там коробку и взбежал по лестнице, где столкнулся с горничной. У нее в руках был поднос с чайными чашками, из них поднимался пар.

— Прошу прощения, мадемуазель, у меня назначена встреча с месье де Виньолем, где мне его найти?

— На втором этаже. Я вас провожу.

— А еще я хотел бы принести семье свои соболезнования.

— Месье Уоллере и месье Дорсель поехали распорядиться насчет церемонии. К мадам приехал доктор. Простите, я спешу, мадам нужно выпить чаю, прежде чем отправиться на похороны. Идите по коридору, комната месье де Виньоля вон там, в глубине.

Это был не дом, а настоящий лабиринт. Жозеф шел и шел, а коридор все не кончался. Про какую комнату говорила горничная? Слева — пять дверей, справа — одна.

Он постучал наугад, и до него донеслось приглушенное: «Изыди, Сатана!». Жозеф прилепился губами к замочной скважине.

— Месье де Виньоль? Меня прислал к вам вчерашний фотограф. Он передал вам несколько открыток, я уверен, они придутся вам по вкусу.

— Подсуньте под дверь.

Жозеф наклонился и едва успел пропихнуть конверт в щель, как его тотчас утянули в комнату невидимые пальцы.

— Дьявол! Отлично! — воскликнул голос. — Входите!

Жозеф услышал, как за дверью двигают какую-то тяжелую мебель, затем — звук падения чего-то увесистого и скрип ключа в замочной скважине. В следующее мгновение он увидел хозяина комнаты: морщинистое узкое лицо, напоминающее мордочку хорька, и маленькие, живые глазки.

— Входите же, скорее. За мной охотятся, но я еще в состоянии выдержать осаду. Еще есть такие?

— Надо поискать, — невозмутимо ответил Жозеф, переступая порог.

— Дайте мне адрес этого достойнейшего мастера.

— Мастера?

— Фотографа.

— Улица Сен-Пер, дом восемнадцать, — проворчал Жозеф и тут же пожалел о том, что выдал ценные сведения.

На полу валялась бронзовая статуэтка Дианы, массивный буфет отодвинут от стены. Видимо, хозяин комнаты использовал его, чтобы загородить дверь.

— Черт побери! Как подчеркивают ее аппетитную попку эти черные чулки! Имя этого чудесного создания?

— Лa Гулю. Танцовщица из «Мулен Руж».

— Она и в самом деле такая сдобная штучка, эта плутовка? Ох, все бы отдал, чтобы ее сочные прелести согрели меня холодной ночью! Лучше сделаться добычей этой прекрасной вампирши, чем отвратительного Жака де Моле.

— Он вам угрожает? — поинтересовался Жозеф.

— Глупый мальчишка! Он жаждет моей смерти и вечного проклятия моей души с тех самых пор, как я вышел на след его сокровища! Вот и вчера ночью он слонялся тут, даже пытался стащить мой шейный платок. Если бы верный Ангерран не защитил меня, если б не натолкнул на мысль забаррикадироваться мебелью…

«Жак де Моле, Ангерран, [65]сокровища… Вот незадача, похоже, этот старый хрыч окончательно спятил!», — подумал Жозеф, лихорадочно соображая, как ему улизнуть.

— И где же можно встретиться с Ангерраном? — очень вежливо спросил он.

— О, я вас отведу к его ложу. Как раз пора его освежить.

И Фортунат де Виньоль, не обращая внимания на растерянность собеседника, приоткрыл дверь и высунул нос в щель.

— Бдительность — прежде всего. Надо проверить, свободен ли путь. Не хватало еще наткнуться на какого-то из этих негодяев… Иди за мной и помалкивай!

Он на цыпочках двинулся по коридору, Жозеф — за ним.

— Пока эта неряха закупает дичь на рынке, мы возьмем все, что нам нужно.

Они проникли на кухню. Старик ткнул пальцем в кусок льда в раковине.

— Хватай его, и бежим, — выдохнул он на ухо Жозефу.

Юноша коснулся прозрачной голубоватой поверхности и тут же отдернул руку.

— Пальцы сводит!

— Эх, ты, неженка!

Фортунат стянул с себя жилет, завернул в него глыбу льда, сунул Жозефу и подтолкнул его к узкой лестнице.

Когда они оказались в темном подвале и дрожащее пламя свечи осветило труп собаки — на вонь уже слетались мухи, — Жозеф почувствовал, что его мутит. Слабым голосом он спросил:

— Что… это такое?

— Доблестный рыцарь, перед тобой Ангерран, шестой обладатель сего славного имени!

— М-м… Вам не кажется, что благоразумнее было бы предать его тело земле — и без промедления, учитывая, в каком он состоянии? — произнес Жозеф, зажимая нос пальцами.

Фортунат де Виньоль задумчиво поскреб затылок.

— Видишь ли, я собирался сделать из него чучело, как поступил с остальными своими вассалами.

Тут Жозеф увидел четырех собак со стеклянными глазами, неподвижно сидящих у алтаря.

— Боюсь, уже поздно, — покачал головой он. — Из него теперь и прикроватного коврика не получится.

— Верно… Но мой верный друг заслуживал того, чтобы оказаться в компании своих соратников. Что ж, тогда похороним его!

И Фортунат, схватив лопату для угля, прислоненную к стене, вручил ее юноше.


Жозеф совершенно выбился из сил, вскапывая утоптанный земляной пол подвала, и весь взмок. Он мысленно проклинал отправившего его сюда Виктора. Наконец Фортунат счел, что яма достаточно глубока, бережно завернул усопшего друга в желтый жилет, опустился на колени и положил его на дно.

— Прощай, мой храбрый вояка. Если бы злодеи, что морят меня голодом, оставили мне хоть немного монет, твои останки были бы нетленны. Небо отказало мне в этой милости, зато побудило меня избавиться от этой проклятой чаши, украшенной изображением кота — сатанинского животного, столь любимого тамплиерами! Благодарю Тебя, Боже!

— Что еще за тамплиеры? — осведомился Жозеф, решив, что странный старик имеет в виду жителей квартала Тампль.

— Это рыцарский орден, основанный во время Первого крестового похода, дабы защитить пилигримов в их паломничествах по святым местам на Ближнем Востоке. Но воины-монахи, прельстившись властью и богатством, провалили миссию и стали исповедовать культ дьявола. Вот почему добрый наш король Филипп Красивый приказал их сжечь.

«Боже, — промелькнуло в голове Жозефа, — да он окончательно спятил!»

— Сокровище, о котором вы говорили… Оно принадлежало им?

— Молчи, глупец! Когда я откопал его, то передал потомкам Людовика Восемнадцатого, чтобы они восстановили монархию.

— А чаша с орнаментом из кошачьих голов… Она случаем не из черепа обезьяны сделана?

— Юноша, если бы ты не принес мне этот роскошный подарок… эту Ла Гулю, и не помог похоронить беднягу Ангеррана — я бы решил, что ты шпион де Моле!

— Ну нет, месье, вы уж меня не подозревайте понапрасну!

— Я своими глазами видел, как ее забрал старьевщик.

— Старьевщик? А где он живет? Небось, у черта на рогах?

— Понятия не имею. Может, неряха вам подскажет. Собирайтесь, нам пора обратно.

Мари Торн? [66]Наверное, это одна из служанок, решил Жозеф.

Поднявшись по лестнице, он столкнулся нос к носу с той самой горничной, что относила лекарство хозяйке, и спросил ее про Мари Торн. Та скорчила гримаску.

— Я здесь новенькая, не всех еще знаю по имени. Обратитесь лучше к Бертиль Пио, она сейчас стряпает обед.


Полная блондинка, сновавшая между кухней и погребом, была удивительно похожа на Эфросинью Пиньо, разве что выглядела лет на десять моложе.

— Прошу прощения, мадам, я насчет Фортуната…

— Держу пари, это он стащил у меня лед!

— Он… э-э-э… упоминал о горничной Мари Торн, и я…

— Нет здесь никаких нерях! Ох, у старика с головой день ото дня становится все хуже. Если так будет продолжаться, его придется отправлять в дом умалишенных. Нет здесь нерях, вся прислуга у нас очень аккуратная!

— Вы правы, мадам. Но, может, вы сумеете мне помочь. Я провожу опрос о вывозе ненужных вещей, и мне бы найти старьевщика, который приходит к вам. Я спрашивал консьержа, но…

— Ох уж этот консьерж! Чем меньше работает, там больше устает. Я вам вот что скажу: отправляйтесь к Леонару Дьелетту, он приходит сюда каждое утро. На редкость хороший человек. Живет на улице Доре. Вы меня простите, мне нужно потроха дожарить.

Консьерж так самозабвенно бранил грузчиков, что Жозеф беспрепятственно выскользнул на улицу.


Эдокси Аллар, раскинувшись на постели, любовалась подтянутой, поджарой фигурой Кэндзи. Он быстро одевался, и лицо его, как всегда, было непроницаемо.

— Чем собираешься заняться сегодня? — спросила она.

— Меня ждут в аукционном доме. Завтракать не останусь, я насытился вами.

Она рассмеялась, скрывая разочарование. Кэндзи был к ней внимателен и дарил подарки. Но в последнее время она чувствовала с его стороны некоторое охлаждение.

Эдокси оперлась на локоть, не замечая, что с ее плеч соскользнула простыня.

— Останься, — промурлыкала она.

Кэндзи вызывал у нее сильнейшее желание. Когда его не было рядом, воспоминания о нем мешали ей принимать ухаживания других мужчин.

Он тихонько вздохнул и мягко произнес:

— Эдокси, я большую часть жизни провел в одиночестве. Таков уж я есть, и теперь уже бесполезно пытаться это изменить.

— Интересно, все твои соотечественники так же бесчувственны?

— Я не бесчувственный. Что до японцев, то о них ничего не могу сказать: слишком давно я покинул родину.

— Но все равно следуешь традициям. К примеру, ненавидишь число четыре. А еще заставил меня передвинуть кровать, потому что она стояла изголовьем на север.

— Рот женщины не закроешь на замок.

— Опять эти твои изречения! — воскликнула Эдокси и запустила в него подушкой.

Кэндзи подавил смешок.

— Это народная мудрость. — Он подошел к ней. — Учитесь наслаждаться каждым мгновением, дорогая. Давайте лучше помолчим, тогда у нас не возникнет разногласий.

Эдокси прижалась к его груди. Она готова была мириться со странностями Кэндзи, лишь бы он время от времени приходил к ней. Их связь была достаточно эфемерна: они встречались лишь тогда, когда этого хотелось ему.

— Ты когда-нибудь любил?

Кэндзи молча смотрел на нее. Он понимал: ей хочется, чтобы он полюбил ее, но, увы, после смерти Дафнэ он забыл язык любви.

Эдокси отстранилась, взглянула на него из-под прикрытых век.

— Дорогая, у нас чудесные отношения, — ответил он на ее невысказанный вопрос. — Давайте не будем их портить.

— Прости.

— Не извиняйтесь. И давайте оставим эту тему. До свиданья, дорогая.


Полковник де Реовиль лихо подкрутил ус, а это означало, что он чрезвычайно доволен. Он читал только газеты — финансовые сводки и некоторые статьи из «Ревю иллюстрэ», но коллекционировал старинные рукописи: манускрипт XV века, который полковник рассчитывал заполучить, мог стать жемчужиной его коллекции. Он будет показывать свое сокровище гостям, когда настанет время для кофе: его новая жена вбила себе в голову, что непременно следует устроить салон в их квартире на улице Барбе-де-Жу. Она уже подружилась с Полем Деруледом, основателем Лиги патриотов, Эдуардом Дрюмоном, графиней де Мартель — той, что подписывает свои прелестные светские романы псевдонимом Жип, [67]и еще множеством известных художников и карикатуристов. Так что у полковника были основания горячо благодарить Кэндзи Мори.

«За сумму, которую он заплатил за эту ерунду, я бы мог снять себе квартиру», — думал Жозеф, разглядывая посетителей аукционного дома, толпившихся у двери. Он приметил румяного, недовольного щеголя — Бони де Пон-Жубера, его держала под руку молодая женщина с округлившейся фигурой.

— Ну и дела! Валентина! — тихонько воскликнул Жозеф. Его сердце дрогнуло, когда он вспомнил свои эротические мечтания об очаровательной племяннице графини де Салиньяк. Теперь они рассеялись без следа: Валентина вышла замуж за этого хлыща, а Жозеф встретил настоящую любовь. Что ж, ему отрадно было видеть, что мадам де Пон-Жубер уже беременна.

Вслед за полковником и Кэндзи он прошел мимо зала номер шестнадцать, где уныло лежали на полках «соловьи», и дал себе слово, что вернется в ближайшую пятницу к изучению приемов некоторых аукционистов, потому что это, как выяснилось, позволяет порой перевести совершенно безнадежные лоты в разряд весьма ценных. Для его будущей карьеры писателя-романиста это, безусловно, тоже окажется весьма полезным.

Ливень хлестал по мостовой. На улице Друо образовался затор из фиакров и купе. [68]Кэндзи вздохнул:

— Когда же наконец покончат с этими пробками? Про метрополитен нам твердят уже лет двадцать, не меньше, а воз и ныне там! Почему бы не использовать в Париже пневматические трубы?

— Те, что приспособлены для доставки телеграмм? Вы шутите!

— Ничуть. Я современный человек и верю в прогресс. Недавно я читал, что некое научное общество в Гамбурге разрабатывает средство передвижения, которое позволит перемещаться со скоростью два километра в минуту! О таком только мечтать можно!

— Я бы все-таки предпочел лошадей, — сухо ответил полковник.

Он нежно погладил рукопись.

— Прогресс, регресс… Знаю одно: в этом аукционном доме хранится столько грязных предметов, что после его посещения недолго и заболеть. Хорошо бы тут все продезинфицировать. Впрочем, наша столица и сама напоминает Авгиевы конюшни. А все из-за иностранцев, которых тут развелось пруд пруди. Вот, к примеру, полюбуйтесь!

Под проливным дождем от одного прохожего к другому метался мальчуган в замызганной шапчонке, украшенной потрепанным букетиком шерстяных цветов.

— Всего двадцать су за эту чудесную статуэтку, мсье… Это же совсем недорого… Пусть будет пятнадцать су…

Жозеф залился краской до самых ушей и взглянул на Кэндзи. До полковника внезапно дошло, что он ляпнул лишнее.

— Дорогой месье Мори, конечно же, я вовсе не имел в виду вас! Вы не имеете ничего общего с теми людьми, которые приезжают сюда и едят наш хлеб.

— Поставьте себя на их место, — невозмутимо отвечал Кэндзи. — Черная икра не всем по карману.

Движение возобновилось, колесо кареты попало в колею, обдав грязью маленького итальянца, который, не обращая на это внимания, продолжал уныло тянуть:

— Прошу вас, мсье, двадцать су за чудесную статуэтку… У меня есть мадонны, есть наполеоны… Это настоящий шедевр… купите, мсье! Две статуэтки за тридцать су, прошу вас…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Среда, 13 апреля, вечер

Он довольно долго стоял в начале пустынной улицы, в нескольких метрах от питейного заведения. Сквозь запотевшие стекла были видны силуэты людей, облокотившихся на стойку. Какая-то женщина приоткрыла дверь, выпустив на улицу смех и крики. Он вжался в стену. Женщина застыла на пороге, бормоча что-то под нос. Потом, хрипло расхохотавшись, направилась неверной походкой к товарной станции, куда поминутно прибывали поезда, выпуская клубы грязного дыма в белесое небо. «Посланник» продолжал наблюдать за кабаком.

Наконец оттуда вышел, пошатываясь, мужчина, и направился в ту же сторону, что и женщина. «Посланник» следовал за ним по пятам. Прямо перед ними вырисовывалось приземистое здание газового завода, как в «Бургграфах» Гюго. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и приблизился к мужчине:

— Леонар Дьелетт?

— Угу.

— Вчера, на улице Шарло, вы подобрали предмет, который выбросили по ошибке.

— А, точно. Я утром же велел Иветте вернуть кесарю кесарево.

— Уверены?

— Ну, разумеется, уверен! А как иначе? Мы люди честные. Ежели мы выгребаем мусор за буржуа, это не значит, что совести у нас нет. Я честно зарабатываю монету, а в том году Общество содействия сохранению имущества меня даже наградило, потому как я вернул деньги, забытые в выброшенном пальто. Коли не верите, ступайте в квартал Дюматра — я там живу — и сами поглядите!

— Кто такая Иветта?

— Дочка моя. Я ей говорю: эта штуковина, должно быть, денег стоит. Отнеси-ка ее обратно, покуда не хватились.

— Сколько лет Иветте?

— Одиннадцать.

— И вы ей доверяете?

— Я бы ей свою жизнь доверил! Она вся в отца.

— А как вы узнали, чья это вещица?

— Из-за «Девятнадцатого века» догадался, она в него завернута была. Эту газету читают только жители дома двадцать восемь по улице Шарло. Тамошняя кухарка уже три года заворачивает мне в нее остатки ужинов.

Леонар и «посланник» шли вдоль железнодорожных путей.

— Ваша дочь уже вернулась домой?

— Спит, поди — в такой-то час…

— Давайте зададим ей пару вопросов, — произнес «посланник», засовывая руку в карман.

— А если я не хочу?

— Захочешь, мой друг. Иди-иди, не то — видишь эту красотку? — я нажму на спуск и — оп! — прощай, Леонар!

— Да вы спятили!

Леонар, разинув рот, в ужасе уставился на пистолет и, попятившись, уперся спиной в перила, загораживавшие рельсы.

— Ладно, пойдем, — выдохнул он. — Без проблем.

«Посланник» покачал головой.

— Проблема — это ты. — И, резко шагнув вперед, он с силой толкнул старьевщика в грудь.

Леонар Дьелетт, безумно вращая глазами из-под упавшей на лицо гривы волос и хватаясь руками за воздух, перевалился через перила. Скатившись по насыпи, он растянулся на рельсах — и страшный крик вырвался у него, когда совсем рядом послышался гудок паровоза.

Серая тень скользнула за угол здания газового завода.


Тяжелые серые тучи повисли над кучкой жалких развалюх. Жозеф, измученный обществом старого дурака Реовиля, остановился, чтобы перевести дух. Ни один извозчик не согласился везти его в квартал старьевщиков, и ему пришлось топать пешком от самого Орлеанского вокзала. [69]Жозеф покосился на зловещего вида лачуги. Так, должно быть, выглядят разбойничьи вертепы. Молодой человек не испытывал радости при мысли, что, возможно, придется зайти в какой-то их этих домов.

«Что мне делать, Мари-Лy? Я пойду? Иль не пойду?» — невольно пришла ему на ум старинная детская песенка о девочке, которой не хочется идти в школу.

Жозеф тяжело вздохнул и побрел дальше по раскисшей дороге. Ему вспомнилось, что Айрис шепнула ему на ухо, когда он вернулся с улицы Фош: «Будьте благоразумны». Откуда она знает, куда и зачем он отправился? Месье Легри ей рассказал? Или она намекала на предстоящий разговор с ее отцом?

Погрузившись в раздумья, Жозеф и сам не заметил, как очутился в квартале Доре.

Несмотря на громкое название, [70]он не отличался ни богатством, ни красотой. Бывшего владельца этих мест звали Доре; он в 1848 году решил распродать часть своих земель и кое-какие постройки на них, чтобы свести концы с концами. Домишки, предназначенные для рабочих и их семей, привлекли внимание старьевщиков: арендная плата невелика, на клочке земли можно разбить огород… А вслед за старьевщиками сюда потянулись голодранцы всех мастей. Вскоре в квартале Доре появилось множество жалких хижин, сооруженных из досок, промасленной парусины и ржавых листов жести. Теперь эти «дворцы и усадьбы» занимали уже пять улиц и две площади, представляя собой целое мусорное королевство.

Окажись тут Жозеф средь бела дня, он бы оценил живописные крохотные дворики, заросшие вьюнком и клематисом, и покой, царящий на бедных улочках квартала: в отличие от «большого Парижа», драки здесь были редкостью. Но сейчас, в липком сумраке, который едва рассеивал свет газовых рожков, юноше было себя весьма неуютно.

Двери многих домов были открыты настежь, видимо, чтобы выпустить дым очага, и их обитатели сидели прямо на полу вокруг котелков с объедками.

Мужчин среди них было мало: должно быть, все они отправились на промысел с мешком за спиной, фонарем в одной руке и крюком в другой. На земляном полу хижин громоздились кучи мусора, ждущие сортировки, и жидкие охапки соломы, служившие жильцам постелью.

Жозеф подошел к желтому квадрату окна, в котором вырисовывался длинноносый профиль. Мужчина посасывал короткую трубку, время от времени сплевывая на землю.

— Добрый вечер, я ищу Леонара Дьелетта.

— Знать не знаю такого. Погоди, спрошу у брата.

Обитатели дома, у которого стоял Жозеф, жили поистине роскошно: у них были стол, стулья, лампа и две кровати. Четверо малолетних сорванцов проворно ели что-то со сковороды. Вокруг них суетилась мать.

— Эй, Раймон! Не знаешь, где тут живет Дьелетт?

— Прямо за перекрестком Дюматра. Заходите, приятель, пропустите с нами глоток-другой, потом я вас провожу. Вы оптовик?

— Я? Кхм… да, — ответил Жозеф.

— Послушайте, тогда, может, обсудим одно дельце? У меня тут куча солдатских башмаков на левую ногу. Вас это не заинтересует?

— Надо подумать.

Старьевщик тычком согнал мальчишку со стула, чтобы освободить место, а его жена расставила тарелки и наполнила три стакана красным вином. Жозеф нервно сглотнул: он плохо переносил алкоголь.

— Ваше здоровье, мсье, и твое, Эстев. Эй, не так быстро! Ты же не прочувствовал букет!

— Зато так это пойло скорей дойдет до печенок и хорошенько меня согреет!

Рыжеволосые братья-гиганты хлестали вино, а Жозеф вертел в руках свой стакан: по его представлениям, именно таким на вкус должен быть крысиный яд.

— Ну же, мой мальчик, пей!

И Жозеф осушил стакан одним глотком — как в детстве, когда мать заставляла его принимать рыбий жир.

Перед глазами у него все тут же заволокло красным туманом, но, переведя дыхание, Жозеф почувствовал прилив сил. Он встал, и комната поплыла перед ним. Ему пришлось снова сесть.

— Так вы старьевщики? — спросил он, надеясь потянуть время.

— Нет, приятель, я прежде всего каменщик! Уж и не припомню, сколько хибар я построил. Братец Эстев приехал мне подсобить, потому как в одиночку я уже не справляюсь. Я здесь и ростовщик, и нотариус, и адвокат, и мировой судья. Кто тушит пожар, когда горит все это барахло? Я! Кто распределяет наследство, когда умирает отец семейства? Тоже я! Тебе достанется железо — отдашь его литейщику; тебе — мину [71]костей, отнеси их клеевару или изготовителю пуговиц; тебе — корпия, пригодится бумагопромышленнику.

И Эстев, уже основательно согревшись, затянул песню:

В королевстве лампы и крюка

Правит всем старьевщика рука;

В королевстве никому не нужной дряни

Он один, с крюком и лампой, всеми правит.

Рыцарь лампы и крюка!

Рыцарь лампы и крюка!

— Заткнись, — проворчал Раймон. — И оставь бутыль в покое, мы идем проводить месье. А я заодно заверну к Сивилле, пора ей вернуть должок.

Они прошли почти весь квартал Доре насквозь. Жозеф представлял себя путешественником, оказавшимся в туземной деревне, за которой вырисовывается зеленая стена джунглей, куда еще не ступала нога белого человека. А вон там, вдалеке, несколько слонов — живое воображение Жозефа превратило в них поезда у Орлеанского вокзала.

Наконец они остановились у обшарпанного домика с единственным подслеповатым окошком.

— Конечная станция, выходим. Вот он, дворец папаши Дьелетта. Прощай, приятель, мы пойдем дальше.

Жозеф громко постучал в дверь, но никто не откликнулся. Может, хозяин спит? У него за спиной раздался вопль, Жозеф резко обернулся: братья вышибали дверь соседней хибары, невзирая на рыдания и мольбы одетой в лохмотья пожилой женщины.

— Не надо, я же околею от холода!

— А я тебя предупреждал, старая сова. Если завтра не принесешь деньги — снимем крышу. А если и послезавтра не заплатишь — прощайся с очагом!

— Упыри! — Женщина, упав на колени, хватала Раймона за ноги. Тот грубо оттолкнул ее. Жозеф, преисполнившись негодования, поспешил на помощь:

— Что вы делаете, разве так можно?! — вскричал он.

— Эстев, гляди-ка: мир перевернулся! С каких это пор должники превратились в жертвы?!

— Сколько задолжала вам эта несчастная?

— Два франка пятьдесят.

Жозеф вывернул карманы, выгреб оттуда всю мелочь и гневным жестом протянул Раймону.

Братцы отправились восвояси, а старуха рассыпалась в благодарностях, умоляя своего спасителя зайти на глоток вина.

Жозеф молча перешагнул порог. Женщина зажгла керосиновую лампу, и он разглядел ее изможденное лицо в обрамлении густых растрепанных седых волос. Убогая клетушка шесть на шесть метров была заставлена ящиками из-под фруктов.

— Устраивайтесь поудобнее, мсье, будьте как дома! Я вас попотчую домашней настойкой из перебродившего батата с сахаром.

Жозеф, скрепя сердце, пригубил пойло, от которого несло винным уксусом, и отставил стакан. Старуха горестно вздохнула.

— Мне хорошо живется здесь. Окна выходят в сторону улицы, и летом тут полно маков. Мой маленький рай… Только вот на этой неделе дела шли туго: ни одного клиента! А я уже слишком стара, чтобы спать под открытым небом.

— А… чем вы занимаетесь? — осторожно спросил Жозеф.

— Карты таро. Линии на ладонях. Я читаю будущее. Правда, сама — как сапожник без сапог: что будет с другими — вижу, а вот что станется со мной — не ведаю, тут я слепа, как крот. Паршиво, правда? Ах да, я ж не представилась. Меня звать Корали Бленд.

— Вы знакомы с Леонаром Дьелеттом?

Старуха искоса взглянула на Жозефа.

— Он еще не возвращался. И девчонки его что-то не видать. Недотепу-то — это их осел — я покормила. Наверное, пошли афиши сдирать.

— Зачем это?

— Так выборы уже прошли. А после них положено срывать афиши, наклеенные на стены и деревья. Большая часть старьевщиков голосует за кандидатов от радикал-социалистов. Матерь божья, да коли пухнешь с голоду, тебе плевать на важных шишек. Зато когда нужно снимать афиши, тут уже плевать на цвет плакатов. Впрочем, белые продаются лучше красных.

Растерянный Жозеф поднялся, чтобы уйти, но Корали Бленд ухватила его за рукав.

— Погодите. Сивилла читает по руке, точно в раскрытой книге. Мне нечем отплатить за вашу доброту, разве что я открою вам будущее.

Жозеф колебался.

— Спокойно, молодой человек. Дайте вашу левую руку. Левая — она связана с сердцем. Так… Линия жизни… Превосходно! Вы застанете первую половину двадцатого века! Теперь линия ума… Вы трудолюбивы, умны, упрямы, вы достигнете своей цели… Линия судьбы идет к холму Сатурна… Ба, да вас любит Венера! Отличная линия сердца, просто отличная. Любовь приведет вас на любую вершину!

— Что, это написано прямо на руке?

— Прямо на ладони.

— А как насчет ближайшего будущего?

На лице Корали Бленд мелькнул испуг, но Жозеф этого не заметил.

— Я вижу… вижу поезд… Он мчится… красный глаз светится во мраке… я вижу… человека, он едет далеко, очень далеко… Такой легкий, легче перышка… летит над рельсами… Все, больше ничего не вижу.

— Черт, надеюсь, в ближайшее время это не случится. Я, знаете ли, у нас в лавке просто незаменим. Но когда ко мне придет слава, мы с Айрис объедем весь свет, в точности как Филеас Фогг! [72]Почему бы и нет?..


Он стоял под окном с треснутыми стеклами и ждал, пока старая ведьма закончит вешать лапшу на уши молодому простофиле. Внезапно кровь просилась ему в лицо: а с какой стати этот тип околачивается возле дома старьевщика? Вряд ли он забрел в эту дыру только ради того, чтобы наведаться к гадалке.

«Выясни».

Он сжал кулаки. Никто не перейдет ему дорогу. Никто!

Наконец парень ушел, старуха заперла дверь, а «посланник» скользнул за угол дома, вне себя от ярости наблюдая, куда двинулся Жозеф.

«Старая обезьяна, грязная карга, ты плохо кончишь! А за тобой, любитель предсказаний, я присмотрю!».


Иветта в своем старом пальтишке, почти не спасающем от холода, стояла возле ослика, положив руку ему на шею. Лицо у нее было усталое, как у взрослой женщины, отягощенной множеством забот.

Виктор вертел фотографию в руках. Как ее назвать? «Смущение»? «Недоверие»? Наконец он нацарапал на обратной стороне. «Маленькая продавщица булавок разглядывает меня, прячась за хромоногим защитником. Апрель…».

Его прервал резкий телефонный звонок. Он снял трубку, прижал ее к уху и свободной рукой дописал: «…1892 года. Иветте всего одиннадцать лет…»

— Да, Жозеф… Да, я понял… Я знаю, что старьевщик живет в квартале Доре. Не сказал вам, потому что не думал, что тут может быть какая-то связь с… Браво. Спасибо, что позвонили. Завтра? Договорились.

Он повесил трубку, натянул пальто, выключил газ и пересек двор.

Когда он толкнул дверь мастерской, Таша заворачивала что-то в бумагу. Он поцеловал ее, потом спросил, кивнув на сверток:

— Что это?

— А, это одежда, которая мне уже мала. Хотела отдать подруге.

— Ты не забыла, что мы сегодня ужинаем в ресторане? Я заказал столик в…

— Черт, совсем вылетело из головы! Сказать по правде, у меня сейчас нет настроения… Все время думаю об этой выставке в Барбизоне…

— Когда ты туда едешь? — невольно вырвалось у Виктора.

Завтра, ты же знаешь. Вернусь в воскресенье вечером. Ох, любимый, ты сейчас выглядишь так, что мог бы стать моделью для художника, чья палитра состоит только из черных, темно-зеленых и свинцово-серых тонов с редкими проблесками оранжевого.

— Не разбираюсь я в живописи. О ком ты говоришь?

— Об Эль Греко.

— Ах, о «Снятии с Креста»! Что ж, благодарю за сравнение.

Таша расхохоталась.

— Прости, но ты действительно так выглядишь: мрачный, обиженный, подозрительный.

— Ну да, а еще слишком чувствительный, безумно влюбленный и ревнивый! Ты жестока ко мне, Таша. Я вечно боюсь упасть в твоих глазах.

— Зачем ты такое говоришь? Я никогда не полюблю другого.

— Правда?

— Правда, потому что никто не будет со мной так терпелив. Со мной трудно ужиться, а?

— Ты не бросаешь меня только поэтому?

— Дурачок! Только с тобой, и ни с кем другим я хочу прожить всю жизнь.

— Тогда выходи за меня.

— Нет уж, я не позволю тебе совершить такую ошибку, ты мне слишком дорог. Разве брак так уж необходим? Ну, зарегистрируют нас как мужа и жену, и я стану мадам Легри — что это изменит в наших отношениях? На тебя будут глядеть с жалостью и перешептываться за спиной: «Бедняга Легри, всем известно, что у его жены ветер в голове. Она же художница! Якшается с вольнодумцами!» Тебе это не понравится, уж я-то знаю. Куда благоразумнее оставаться твоей любовницей. Когда мужчина спит с такой как я — это нормально. Но когда он на ней женится…

— Да плевать я хотел, что о нас подумают…

— Ну-ну, успокойся. Может, не пойдем никуда сегодня? Останемся дома, я принесу твои мягкие туфли, мы немного почитаем, поболтаем у огня… Как тебе такой семейный вечер?

— Да разве я могу не согласиться? — прошептал Виктор, увлекая Таша в альков.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Четверг, 14 апреля

Туман, висевший над Парижем, начал постепенно рассеиваться, и полдень выдался холодным, но ясным. Виктор решил пройтись: ему не нравилось, что Жозеф, отправившийся в квартал Доре в поисках Леонара Дьелетта, наткнулся на запертую дверь, а потом еще долго бродил по грязным улочкам, спрашивая у прохожих, не видел ли кто старьевщика или его дочь. Никто не смог помочь ему. В итоге Жозеф провалил задание.

Что же случилось со Дьелеттом? Этот вопрос — как и многие другие — не давал Виктору покоя. Хоть бы с девочкой все было в порядке. Чем ближе он подходил к Монмартру, тем громче звучал его внутренний голос, подсказывавший, что жестокая смерть ждет всех, кто имеет хоть какое-то отношение к таинственной чаше.

Он остановился передохнуть у церкви Сент-Эсташ. Отсюда были хорошо видны крыши квартала Ле-Аль, напоминающие выщербленные зубы, вцепившиеся в небо. Над ними суровым часовым, стерегущим город от притаившихся в каждой подворотне демонов, возвышалась башня Святого Иакова. Виктору казалось, что демоны крадутся за ним по пятам, и в лошадином ржании за спиной ему чудился злобный хохот…

Он пробирался сквозь толпу уличных торговцев и гуляк, когда вдруг увидел знакомую маленькую фигурку.

— Иветта! — Он коснулся ее плеча, и она обернулась: он увидел старое, морщинистое лицо.

— Купите ленту, мсье.

Виктор помотал головой, поскользнулся на салатном листе, валявшемся у входа в грязную забегаловку, и официант на пороге громко расхохотался. Виктор ринулся к бару с автоматами, как утопающий к проплывающему мимо бревну.

Зазывала, оседлав стул, предлагал прохожим ознакомиться с революционным изобретением французской Ассоциации общественных водозаборных колонок. Вдоль стен располагались ряды бочонков — пунш, пиво, малага: достаточно было опустить монетку в специальную прорезь, чтобы стакан, подставленный под кран, наполнился тем напитком, который вы выбрали.

— Всего за каких-то десять сантимов вы получаете полную кружку или стакан! Наши автоматы работают точнее, чем часы: бросил монетку — получил напиток. И не думайте, что в бочонке кто-то сидит. Нет, мсье, это наука! Правда, ваш стакан сам собой не вымоется, это сделают нежные ручки мадемуазель Прюданс — так что не забывайте про чаевые. Ну же, месье, смелее, наши автоматы не кусаются!

Веселый зазывала впился взглядом в Виктора, приклеившегося к стойке. Но тот, не замечая его, обратился к мадемуазель Прюданс:

— Мадемуазель, вы случайно не видели девочку лет одиннадцати-двенадцати? Она продает булавки около вашего заведения.

— Не знаю. Может, и видала. — Женщина вяло приняла у него двадцать су.

— Когда она была здесь в последний раз? Это очень важно.

Прюданс посмотрела на него с подозрением:

— А вы, случаем, не из тех негодяев, что любят маленьких девочек? — напустилась она на Виктора.

Тот залился краской до самых бровей.

— Да как вы могли такое подумать!

— А что? Скажете, вы ее папаша?

— Прюданс, что там такое? — вмешался зазывала.

— Этот фрукт ищет Иветту.

— Иветту? Так ее еще вчера забрали в участок.

— В какой участок? — повернулся к нему Виктор.

— Какая вам разница? Все равно она наверняка уже в камере.

Виктор приподнял шляпу и вышел.

— Шляются тут всякие и ничего не покупают, — проворчал недовольно зазывала.


Он прислонил велосипед к стене, присел на корточки — якобы чтобы проверить, хорошо ли прокручиваются педали, и украдкой взглянул на книжную лавку «Эльзевир». Японец только что ушел. Тип, который шлялся вчера по кварталу Доре, сидел за прилавком и читал газету. Но утром он, выйдя из дома на улице Висконти, зачем-то долго бродил по городу, и только потом отправился в лавку.

— Вам нужна помощь? — раздалось у него над ухом.

Он вздрогнул от неожиданности.

— Нет, благодарю, я уже сам справился.

Он не стал поднимать головы и видел только, что рядом с ним остановились высокие черные ботинки, длинный фиолетовый плащ и накидка из шотландки.

— Даже не пытайтесь меня убедить, дорогая! — громко произнес визгливый женский голос. — Это только прибавляет лишних забот!

— Но, Рафаэль, подумайте хорошенько: еще лет шестьдесят назад наши деды и представить себе не могли, что можно разъезжать по дорогам на двух колесах. Уверяю вас, за велосипедом — будущее! Матильда, вы-то со мной согласны?

— Хельга права. Пешие прогулки вышли из моды. Человечество делает ставку на скорость.

Он втянул голову в плечи. Уберутся эти три синих чулка когда-нибудь или нет?

Наконец, черные ботинки удалились, за ними — фиолетовый плащ и накидка из шотландки. Он увидел, как они вплывают в книжную лавку. Приказчик поздоровался с дамами, устремился к полкам, набрал целую кипу книг, разложил на прилавке и бросился к столу, где стоял телефонный аппарат.

Поднес трубку к уху, тут же бросил ее на рычаг и поспешил к лестнице, ведущей наверх. Еще через минуту он спустился в обществе юной девицы, которая занялась покупательницами: приказчик тем временем натянул куртку, нахлобучил картуз и понесся к набережной Малакэ.

«Посланник» едва успел оседлать велосипед.


Виктор повесил трубку и посмотрел на фотографию Иветты. Жозеф должен во что бы то ни стало вызволить ее из полиции!

Когда он вышел из бара, слова мадемуазель Прюданс еще звучали в его сознании. В Лe-Аль он сообразил, что надо раздобыть денег, чтобы Иветту выпустили под залог. Он прокладывал себе дорогу между горами картофеля, башнями из тыквы и репы и кочанами капусты, пока, наконец, не оказался в дальнем углу рынка — там жались друг к другу десятка два ребятишек, которые пришли наниматься на работу. Виктор с жалостью разглядывал их — бледных и тощих, голодными глазами смотревших на горы еды. И тут в памяти Виктора всплыла долговязая фигура Рауля Перо с черепашкой на ладони. Отличная мысль! Надо просто послать к нему Жозефа, чтобы тот, справившись о здоровье Нанетты и литературных опытах самого Перо, выцыганил надлежащим образом оформленное постановление об освобождении из-под ареста.

Виктор взглянул на часы. В самом благоприятном случае Жозеф и Иветта появятся здесь не раньше пяти.

Он пересек двор и вошел в мастерскую Таша, где каждая мелочь, каждый предмет мебели и даже стены — всё напоминало о ней. Здесь они занимались любовью, лелеяли мечты, планировали будущее — и Таша полностью принадлежала ему. Тут стоял особенный запах: смесь скипидара и знакомых духов с оттенком ладана. Виктор вспомнил, как накануне сжимал Таша в объятиях, и улыбнулся. Даже царивший тут художественный беспорядок — и тот был ему по душе. Он прошел по следам Таша — разбросанным белью и обуви — до кровати и погладил ладонью простыни, из которых с таким сожалением выбрался несколько часов назад, когда Таша еще спала безмятежным сном младенца. Утром он всегда желал ее еще сильнее, чем вечером.

Он подобрал корсет и панталоны, валявшиеся на полу, расправил подушки. Под ноги ему порхнул листочек бумаги. Письмо. Виктор безотчетно пробежал взглядом по строкам, написанным уверенным квадратным почерком.

…Сгораю от желания сжать тебя в объятиях. После Берлина — такого строгого, застегнутого на все пуговицы, — я мечтаю сесть рядом с тобой за круглым маленьким столиком на веранде какого-нибудь легкомысленного кафе…

Письмо выскользнуло у него из рук и упало на кровать. Какое-то время Виктор слепо повиновался командам мозга: аккуратно свернуть кофточку, выбросить зачерствевший хлеб, помыть стаканы. Боль пришла неожиданно, застав его врасплох, и он застыл над раковиной со стаканом в руке.


Кляча медленно тащилась по многолюдной улице де Пирене, а потом и вовсе встала, пропуская стадо коров.

— Быстрее, быстрее! — нетерпеливо крикнула Таша, высовываясь из дверцы фиакра.

Часы, проведенные в издательстве, помогли ей скоротать время, но еще больше распалили нетерпение.

Фиакр свернул на улицу Партан, миновал больницу Тенон и покатил по улице де ля Шин. Здесь заканчивался Париж, спроектированный бароном Османом, [73]и начинался Париж Эжена Сю. В лабиринте извилистых улиц с экзотическими названиями, в этих тесных двориках нищета прятала свои язвы и струпья.

Лошаденка с трудом взобралась на пригорок и остановилась перед гостиницей с подслеповатыми окнами.

ОТЕЛЬ ДЕ ПЕКИН

Меблированные комнаты

Сдаются на месяц или на день

Таша выпорхнула из экипажа, сунула деньги хмурому кучеру и вбежала в пропахший вареной капустой вестибюль гостиницы. Толстая угрюмая женщина с волосатым подбородком, восседавшая за столиком, даже не улыбнулась в ответ на приветливое «бонжур» и только буркнула:

— Там он. Сидит, как истукан, с самого утра.

Таша, сжав в руках сверток, взбежала на второй этаж и постучала в дверь. Та тут же открылась, и Таша очутилась в объятиях мужчины. Она прижалась к нему, чувствуя себя такой хрупкой в его сильных руках. Он ногой захлопнул дверь. Матрона за стойкой возвела очи горе:

— Совсем стыд потеряли. Еще чуть-чуть, и придется вешать табличку «Бордель».

Инспектор Жозеф Пиньо толкнул железную дверь и оказался в просторном готическом зале с колоннами под мрамор, которые поддерживали своды из обработанного камня. Напротив него за стеклянной дверью находился кабинет бригадира. Справа располагалась комната для обысков. За ней — зарешеченные камеры.

Инспектор Жозеф Пиньо решительным шагом направился дальше. Из камер на него глядели мошенники всех мастей, карманники и проститутки. Быть может, таинственный убийца, терроризирующий Париж, один из них? Но никто не соответствовал описанию, данному свидетелями…

Пожилой полицейский дремал, сидя на стуле. Он вздрогнул от неожиданности, когда Жозеф сильно потряс его за плечо…

В этот миг над его ухом прозвучал мужской голос:

— Отойдите же вы в сторону!

Жозеф забыл о детективной истории, которую начал мысленно сочинять, и, взволнованный тем, что находится в главном здании полицейского управления, поспешно протянул записку сухопарому жилистому старику.

— Вы, наверное, ошиблись, юноша, я здесь посетитель, — крикнул тот, приложив руку рупором ко рту.

— Дедушка, нам сюда! — громко позвал его молодой человек в серой блузе.

— Не ори, я не глухой!

Жозеф прошел дальше, до конца мрачного коридора, к помещению с приоткрытой дверью, где суетились чиновники и солдаты муниципальной гвардии, записывая данные антропометрии на каждого задержанного и набрасывая их портреты. Жозеф застыл на месте, стараясь ничего не упустить. Но вот в комнату провели очередного заключенного, и дверь захлопнулась. Разочарованный, Жозеф присел на лавку.

— Что там с ними делают? — обратился он к сидящей рядом женщине.

— Ну, их выстраивают в ряд, прямо как в армии. Записывают имя, обыскивают, дают жетон с номером. Коли это утро, то каждый получает круглый хлебец.

— А если не утро?

— Тогда только половину. Ну вот, у кого есть сорок сантимов, те могут заплатить за простыни, а коли денег нет, то терпи четыре дня, покуда получишь. Моего-то муженька это не смущает: наши простыни давненько заложены в ломбарде. Ну так вот, потом к ним приходит писарь с блокнотом, и они отвечают на вопросы: как зовут, сколько лет, где родился, как звали отца и мать. Ох, и зачем им все это знать? Не смотрите на меня так, мсье, я говорю, что думаю.

— Продолжайте, — прошептал Жозеф, пытаясь запомнить каждое ее слово.

— Ладно. Их распределением занимается специальный комитет.

— Комитет?..

— Монахини из монастыря Марии-Иосифа. Делят их на две группы. Одних отправляют в одиночные камеры, других — в общие. А, вот и моя очередь! Я с вами не прощаюсь, месье, а то удачи не будет!

Ожидание затягивалось. Жозеф в полудреме вспоминал свой визит к Раулю Перо, крошечный кабинет с натертым паркетом, зелеными шторами и набитым книгами шкафом, подобающим скорее читальному залу, чем кабинету полицейского. Инспектор задумчиво листал «Жиль Блаз», с которым мечтал сотрудничать. Он радушно пожал Жозефу руку и стал расспрашивать его о том, выяснилось ли, что еще украдено на улице Сен-Пер.

Перо не отказал Жозефу в просьбе и нацарапал записку в тюрьму предварительного заключения при префектуре, а потом перевел разговор на свою излюбленную тему — о литературе. Черепашка Нанетта у него на столе тем временем равнодушно жевала лист салата.

— Молодой человек, вы долго тут будете сидеть? — услышал Жозеф и очнулся от воспоминаний, от неожиданности едва не свалившись со скамьи. Он машинально протянул записку полицейскому в штатском, и тот дважды перечитал ее, прежде чем хрипло произнести:

— Ладно, сейчас приведу, раз уж она — главный свидетель.


Через четверть часа он вернулся, ведя за руку тощую девчонку.

— Вот ваша Иветта Дьелетт. Поскольку она несовершеннолетняя, а вы не являетесь ее родственником, я обязан записать ваше имя и адрес, — он вытащил из кармана блокнот и кивнул Иветте: — Забирай свою корзинку, и чтоб я больше не видел, как ты торгуешь на улице.

Жозеф сжал ледяные пальчики девочки, и у него от жалости защемило сердце. Он чувствовал себя Жаном Вальжаном, только что вызволившим Козетту [74]из беды.

Они зашагали к набережной Орлож.

— Это папа вас за мной прислал? — спросила Иветта. Она щурилась от яркого света и испуганно сжимала воротник пальто.

Жозеф решил не говорить девочке о том, что ее отец так и не объявился.

— Нет, мой патрон, месье Легри. Да ты его знаешь, это он тебя фотографировал.

— Ах, да, у него такой красивый ящик! Он хороший. Я так испугалась, когда меня схватили. Просила отпустить, потому что папа будет волноваться. Но они заставили меня залезть в повозку, а там были мужчины… страшные, и женщины… такие, как мамаша Клопорт, которая пристает к мсье на бульваре. Я ночевала в общей камере, ужасно замерзла, а одна большая девочка хотела, чтобы я легла рядом с ней, потому что так теплее. Я не хотела, так она оттаскала меня за волосы и обзывалась… Мне хотелось умереть… — Иветта коротко всхлипнула, но не позволила себе расплакаться.

Жозеф украдкой вытер глаза и пробормотал:

— Бедняжка… А ты ходишь в школу?

— Можно подумать, что если ходишь в школу, ты честный человек. Та большая девочка, которую привезли вместе со мной, обворовала своего хозяина! А я никогда не краду.

— Ты не умеешь ни читать, ни писать?

— Умею читать… немножко. У папы есть книги. Я так глупо им попалась. Дама, которая заплатила за булавки, не захотела их брать, а шпик все увидел. Если б я знала, что так выйдет, не взяла бы у нее денег.

Жозеф потянул девочку к фиакру.

— Я отвезу тебя к месье Легри и мадемуазель Таша. Там ты поешь, отдохнешь, и тебе сразу станет лучше.


…Дыши глубже. Не спеши. Подумай хорошенько.

В конце концов Виктору удалось заставить себя успокоиться. Он уже не в первый раз подозревал Таша в измене, но до сих пор не видел реального соперника ни в одном из мужчин, с которыми она водила знакомство. Таша любит его, в этом он был уверен. Наверное, какой-то ее старинный друг пожаловал в Париж, и она спрятала письмо, чтобы не вызвать у него, Виктора, ревность.

«Спрятала? Нет. Она бы нашла тайник получше, чем изголовье кровати, на которой мы любим друг друга».

Когда Жозеф постучал в дверь, Виктору уже удалось совладать с собой. Иветту он приветствовал радостной улыбкой.

— Рад новой встрече с вами, мадемуазель. Жозеф, возвращайтесь в лавку и скажите Кэндзи, что я скоро приду. Благодарю вас, вы блестяще провели эту операцию.

— Знаете, патрон, что такое наше правосудие? Бездушная слепая машина, которая давит всех подряд: бездомных, стариков, детей, воров и убийц!.. А где мадемуазель Таша?

— Она… она в Барбизоне.

Сомнения с новой силой охватили Виктора. А если ее там нет? Если она придумала эту историю с выставкой, чтобы тайно встретиться с каким-то мужчиной? Как это выяснить? В памяти всплыло ненавистное имя. Нет, он не хочет думать о Морисе Ломье сейчас. А завтра сам с ним встретится.

Жозеф ушел.

— Ты есть хочешь? — спросил Виктор у Иветты.

— Ну… в общем, да, мсье.

— Ванная вон там, направо. Тебе нужно хорошенько умыться. И причесаться.

Но Иветта, оказавшись в ванной комнате, замерла, не смея ни к чему прикоснуться.

Виктор тем временем отправился разогревать фрикасе из кролика, приготовленное Эфросиньей. Он пододвинул круглый столик поближе к печке, убрал с него кисти и краски и накрыл скатертью.

— До чего красиво! — воскликнула Иветта. — Как на картинке в кондитерской!

— Садись.

Она присела на краешек стула, не решаясь притронуться к еде. Виктор отошел, притворившись, что перебирает эскизы, и украдкой обернулся: девочка с жадностью набросилась на еду.

— Хочешь добавки?

— Да!

Он подарил Иветте ее фотографию.

— Ой, это же я! Как забавно, картинка на бумаге… Это трудно сделать?

— Я тебе покажу.

— Папа, наверное, обо мне беспокоится, — дрожащим голоском сказала Иветта и испуганно поглядела на Виктора.

Что же ей сказать?

— Боюсь, он задаст мне трепку, — шепотом добавила она.

— За что? Полиция ведь…

— Да нет, не поэтому! Вчера папа сортировал то, что мы собрали, и нашел что-то вроде чашки. Она лежала среди вещей, которые нам дали на улице Шарло.

— Чашки? Какой чашки?

Сердце Виктора забилось сильнее.

— Чашка была с бриллиантами. Я ничего плохого не сделала, только… Папа сказал: «Черт возьми, да она, должно быть, стоит уйму денег! Наверное, попала к нам по ошибке». Он велел мне отнести ее мадам Бертиль и только потом идти на Монмартр. А я… Мне так хотелось конфет! Особенно тех, розовых и зеленых карамелек, которые продают около Лe-Аль. Я подумала, что никому эта чашка не нужна, ее ведь выкинули! И я… Я ее продала.

Виктор, нагнувшись к девочке, впился в нее взглядом.

—  Комуты ее продала?

Иветта перепугалась еще больше. Кусая губы, она захныкала:

— Не браните меня, пожалуйста! Если узнают, что я продала чашку, меня точно посадят в тюрьму! А я туда не хочу, не хочу!

Виктор подавил раздражение.

— Ты молодец, что сказала мне правду. Послушай, кто-то по ошибке выкинул эту… чашку. Я уверен, что хозяин ищет ее и хочет вернуть. Никто не знает о том, что ты ее продала. Но если ты мне расскажешь, кто ее купил, я постараюсь все уладить, понимаешь?

— Правда? Вы никому не скажете? Даже папе?

— Клянусь.

— Я продала ее торговцу, который иногда покупает у папы всякое старье. Его зовут Клови Мартель, живет в доме сто двадцать семь на улице Муфтар. Он мне заплатил всего двадцать су, потому что он считает, что чашка — барахло.

— Хорошо, Иветта, я сейчас позвоню кое-кому, а потом отведу тебя в магазин, где я работаю. Там о тебе позаботится моя сестра. Она очень добрая, вот увидишь. Но очень любопытная, как и ее отец. Он японец и разговаривает мало. Мы им скажем, что с твоим папой произошел несчастный случай и что он сейчас в больнице, ладно?

— Да, но… я не понимаю: если мсье японец — отец вашей сестры, то он и ваш отец, а вы вовсе не японец.

Виктор закашлялся.

— Это довольно запутанная семейная история. Погоди, я надену пальто, и пойдем.

Они вышли во двор. Виктор закурил сигару и выпустил большое облако дыма. А еще говорят, что дети простодушны. Да эти негодники соображают лучше любого взрослого. Конечно, они — легкая добыча для коварных людей. Но их болтовня способна вывести из себя. Ему вдруг привиделась Таша, кормящая грудью розовощекого младенца.

«С потомством мы торопиться не будем», — пообещал он себе.


Он ждал долго. Только через час из тюрьмы вышел уже знакомый ему молодой парень, служащий из книжной лавки, он вел за руку девчонку. Куда это они направляются?

Въехать в арку. Прислонить велосипед к пожарной колонке, притвориться, будто чинишь педаль.

По булыжнику двора простучали каблуки. Он повернул голову налево, приметил окошко в невысоком доме со стеклянной крышей — похоже, это мастерская художника или скульптора. Две фигуры — большая и маленькая — появились на пороге.

Большая сказала:

— Пойдем, Иветта.

«Посланник» улыбнулся.

Мужчина и девочка направились к улице Сен-Пер. Он проводил их взглядом, оседлал велосипед и поехал следом.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Четверг, 14 апреля, после полудня

Айрис удобно устроилась в глубоком кресле, положив ноги на пуфик. Она вышивала скатерть, рассчитывая заслужить расположение мадам Пиньо. После долгих колебаний в качестве узора были выбраны огромные цветы — такие невозможно найти в учебнике по ботанике, зато коралловая и шафрановая пряжа на фоне белого полотна смотрелась очень нарядно.

В дверь позвонили, и Айрис, отложив работу, поспешила в прихожую. Открыв дверь, она не сдержала возгласа удивления: на пороге стояли Виктор и тощая девчонка, которую он представил как дочь старьевщика, попавшего в больницу.

— У бедняжки не осталось никого на свете. Поскольку Таша в отъезде, я привел ее к вам: позаботьтесь о ней, пока ее отец не поправится.

— Конечно! А где ее вещи?

— Боюсь, только то, что на ней.

— Вовсе нет, дамы из общества милосердия раздавали нам одежду, но она осталась дома, — возразила Иветта.

— Ничего, я укорочу для тебя одно из моих платьев. Но сначала нужно перекусить. Ты любишь кексы? А оршад? Будешь миндальное печенье? Может, хочешь сначала помыться?

Иветта, онемев под градом вопросов, безропотно позволила отвести себя на кухню — к огромному облегчению Виктора, который поспешил спуститься в лавку.

— Возитесь с заказами?

Жозеф, красный, потный и растрепанный, упаковал три стопки книг. Судя по его виду, покупателей и заказов сегодня хватало.

— А где месье Мори?

— У портного. На подгонке, — буркнул Жожо.

Виктор рассказал ему об Иветте и про то, что сказал ей об отце.

— Понял, — кивнул Жозеф. — Спасибо, что предупредили. Ну что за дурацкая бечевка!

— Оставьте это на завтра. Сейчас нам гораздо важнее узнать, что же стряслось с Леонаром Дьелеттом.

Жозеф тут же выскочил из магазина, чтобы Виктор не успел передумать.


Кучер довольно мурлыкал что-то себе под нос: он два часа простоял на улице Сен-Пер — вот и вся работенка! А заплатили ему заранее — просто за то, чтоб не двигался с места! Единственное, что его смутило — это просьба спрятать велосипед внутри фиакра. Но щедрые чаевые того стоили.

«Посланник» прилип к окошку фиакра, спрашивая себя, долго ли продлится эта игра в «холодно — горячо».

Велосипедный руль упирался ему прямо в ребра, но он терпел. Что же предпринять? Пойти за приказчиком или остаться здесь, в укрытии, продолжая следить за домом, чтобы обрести недостающее в цепочке событий звено, которое приведет его к дьявольской чаше? Если компаньон притащил сюда девчонку, значит, он на верном пути!

«Уеду — потеряю из виду компаньона. Но вдруг они специально отправили приказчика куда-то, чтобы сбить меня со следа? Ну, уж нет, не на таковского напали. Мимо меня и муха не пролетит».


В убогом очаге тлел огонек, в котелке тихо булькало рагу из мясных обрезков по четыре су за фунт. Нынче вечером Корали Бленд позволила себе еще и печеную картофелину. Ослик Недотепа стоял на привязи рядом с хижиной и грустно поддевал мордой камешки, не найдя ни веточки чертополоха. Полуголый ребенок, ковыляя на неокрепших ножках, споткнулся и разразился громким плачем; к нему немедленно подскочила старшая сестра, взяла на руки, поплевала на юбку и вытерла грязь с его щеки. Потом оба замерли у котелка, жадно вдыхая запах рагу.

При виде Жозефа дети юркнули в уголок. Корали Бленд встала на пороге, уперев руки в боки.

— Опять вы!

— Ребятишки хотят есть. Подзовите их, я дам им монетку.

— Ну их, нечего зазря сорить деньгами. Эти бездельники готовы стянуть все, что плохо лежит. А их родители — вот уж кто настоящие трудяги! Вкалывают до седьмого пота: днем считают ворон, ночью плюют в потолок…

— Вчера вы были гораздо более приветливы…

Корали Бленд поджала губы, сломала сухую веточку и подбросила в огонь.

— Нет уж, увольте, мне неприятности ни к чему. Вот, сегодня — иду себе по бульвару де л’Опиталь, а тут мамаша Клопорт — хозяйка борделя, пузатая, что твоя бочка — возьми и назови меня мешком с костями. И еще говорит, мол, я пугаю ее девочек. Чушь! Не пугаю, а открываю им будущее! Я, в отличие от нее, нравственностью не торгую! Давайте руку. Десять су.

— Благодарю, одного раза с меня хватит. Леонар Дьелетт вернулся?

— Как сквозь землю провалился, вместе со своей девчонкой. — Она подошла ближе и прошептала Жозефу на ухо: — Кто-то шнырял возле их дома, так я повесила замок на дверь, мало ли что… Но вмешиваться в это я не буду, мне своих проблем хватает.

— Не дадите мне ключ от замка? Я хотел бы взглянуть…

— Еще чего! Замок-то, поди, новый, я надеюсь, Леонар мне за него заплатит.

— Двадцать су.

— Двадцать пять.


По каморке старьевщика словно пронесся смерч — на полу валялись какие-то кости, ржавые железяки, бумага и тряпки. Стол перевернут, два тюфяка, набитые сухими водорослями, брошены у порога, сундук с одеждой открыт и выпотрошен. Жозефа мутило от запаха старого ветхого тряпья, но он тщательно обыскал все. И не нашел никаких следов чаши. Ему припомнилось недавно прочитанное стихотворение:

Вот вам история о короле Туле

И чаше золотой, что в дар ему дала

Невеста верная — чтоб вспоминал Туле о ней…. [75]

«Кубок Туле»! Вот как он назовет свой следующий роман! Радуясь, что ему удалось ухватить музу за полу хитона, Жозеф вернул Корали Бленд ключ и удалился восвояси. Прорицательница дождалась, пока он отойдет подальше, и крикнула ему вслед:

— Вас ждет путешествие! Долгое, очень долгое путешествие! Из тех, откуда не возвращаются!


— Графиня, время позднее. Пора закрываться.

— Месье Легри, вам удастся выставить меня только после того, как вы отыщете для меня «Мертвую любовь» Максима Фромона и «Воспитанницу Экуэна» Мэри Саммер, — заявила Олимпия де Салиньяк. — В отличие от Пьера Лоти, утверждающего, что по душевной лености он вообще не читает книг, мыинтересуемся литературой.

Виктор устало пожал плечами.

— У нас этих романов точно нет.

— Но послушайте, Максим Фромон и Мэри Саммер — весьма известные авторы!

— Что ж, я закажу для вас эти книги.

— Так я вам и поверила! Снова будете кормить меня пустыми обещаниями…

Звякнул дверной колокольчик. Вошел Жозеф и с мрачным видом потряс перед Виктором газетой. Но тот, не обращая на него внимания, рылся на полках, безуспешно пытаясь найти что-нибудь для графини де Салиньяк, чтобы та отвязалась от него. Его взгляд зацепился за пеструю обложку в куче книг, отложенных для букинистов.

— Вот, держите. «Преступление в Вирье-сюр-Орк». [76]Думаю, это именно то, что вам нужно. Шестьдесят сантимов.

— О нет! Вы всерьез полагаете, что это подходящее чтение для женщины в положении?

— А кто в положении? — оторопел Виктор.

— Моя племянница. Валентина. Но что это с вашим помощником, у него пляска святого Вита? [77]

— Дело касается моей кузины Иветты, — свирепо произнес Жозеф.

— Кого? Кузины? — графиня удивленно навела на него лорнет.

— Я пришел сообщить патрону, что необходимо срочно решить вопрос о том, где она будет жить. Ее отец…

И Жозеф выразительно поглядел на книгу «Преступление в Вирье-сюр-Орк».

— Что ж, раз у вас неотложные семейные дела, я вас покидаю, — и графиня покинула магазин, с негодованием хлопнув дверью.

— Патрон, плохо дело! — прошептал Жозеф. — Как только чаша исчезла, старьевщик погиб!

— Что?

— Глядите! — Жозеф протянул ему газету.

ЧЕЛОВЕК ПОПАЛ ПОД ПОЕЗД

Вчера обходчик железнодорожных путей наткнулся на изуродованный труп недалеко от Орлеанского вокзала, поблизости от газового завода…

— Почему вы решили, что это Дьелетт?

— Потому что это произошло в двух шагах от квартала Доре, а еще потому, что Корали Бленд это предвидела. Она сказала дословно вот что: «Я вижу… вижу поезд… Он мчится… красный глаз светится во мраке… я вижу… человека, он едет далеко, очень далеко… Такой легкий, легче перышка… летит над рельсами… Все, больше ничего не вижу». Сначала я подумал, что она говорит о моем будущем, что это я куда-то поеду; она даже крикнула мне вслед: «Вас ждет путешествие! Долгое, очень долгое путешествие! Из тех, откуда не возвращаются!». Старуха казалась испуганной. Патрон, клянусь, она что-то видела! И это точно не несчастный случай: в лачуге старьевщика все перерыто.

— Тс-с-с! Держите рот на замке. И спрячьте подальше газету.

— Но как нам теперь быть с девочкой?

— Пару дней она побудет здесь. Потом придется рассказать ей все и принять меры… Бедняжка!

— А чаша?

— Оказывается, Иветта ее продала. И я как раз собираюсь разыскать этого человека.

— Кроме шуток?

— Я похож на шутника? Я отправляюсь к этому торговцу сию же минуту. До скорого, Жозеф.


Улица Муфтар шла полого под уклон. Моросил противный дождь. На мокрой брусчатке расплывались оранжевые пятна света от газовых рожков. Виктор не знал, где именно находится дом номер 127, и ему пришлось пройти всю улицу — от Пантеона до маленькой площади, окруженной домами с облупившимися стенами. Из одного из них вышла девочка и остановилась рядом с торговкой. Покосившиеся фасады, между которыми были натянуты веревки со свежевыстиранным бельем, казалось, склонялись друг к другу, перешептываясь.

Искомый дом оказался напротив церкви Сен-Медар. Там на втором этаже располагались редакция журнала «Ля Револьт» и меблированные комнаты, а на первом — питейное заведение, где за длинной стойкой, уставленной разнокалиберными бутылками, сидели студенты, рабочие, девицы и сутенеры.

В этот час зеленая фея абсента принимала своих подданных. Время от времени кто-нибудь хрипло затягивал песню.

Хозяин заведения невозмутимо протирал стаканы и каждые несколько минут добавлял костяшку домино к тем, что вытянулись в линию на стойке. Когда Виктор спросил его, где можно найти Клови Мартеля, тот лишь поднял брови, не отрываясь от игры, которую вел сам с собой.

— Меня заверили, что он живет здесь, — настаивал Виктор.

Хозяин что-то невнятно пробурчал.

— Да не ищи ты его, он давно уже свалил. Пойдем лучше ко мне. Останешься доволен! — игриво обратилась к Виктору высокая женщина в алой кофточке, едва прикрывавшей пышную грудь. Слишком яркие губы, слишком толстый слой пудры на щеках щеки — она была похожа на потрепанную куклу…

— Где он?

— Ты что, оглох? Я же сказала, он свалил. На деревянном колоколе. [78]

— Заткнись, Эйфелева Башня! — рявкнул хозяин.

— А что такого, Люлю? Если месье проведет ночку в моем гнездышке, ты тоже получишь навар. Всем известно, что Клови слинял, не заплатив тебе ни су.

— Верно говоришь, но ничего, я знаю, где его найти.

— Где? — оживился Виктор.

— А какая мне корысть вам помогать?

Виктор перегнулся через стойку.

— Отвечайте, пока прошу по-хорошему. Могу и поколотить так, что мало не покажется.

— Полегче, приятель. Клови по воскресеньям торгует на рынке Сен-Медар. Может, пропустите стаканчик? Я угощаю.

— Спасибо, не надо.

— Ну, пойдем же, я развлеку тебя по полной программе, — прошептала Эйфелева Башня.

— Не стоит мадам, — бросил Виктор, отступая к дверям.

Холод пробирал до костей. Виктор засунул руки в карманы. Краем глаза он заметил неподалеку велосипедиста, который, присев на корточки, возился с задним колесом. Виктор поспешил на улицу Монж.

«Посланник» выпрямился, проводил его взглядом и зашел в пивную.

Холмистая улица Шаронн заканчивалась темной пастью тупика, ощерившейся убогими лачугами, похожими на расшатанные зубы. За палисадниками стояли несколько фургонов; вокруг костров репетировали свои номера бродячие циркачи. В начале улицы Нис появилась девушка, толкая перед собой шарманку на колесах. Она вошла во двор неприметного двухэтажного дома, поставила шарманку под навес и украдкой заглянула в мутное окно. В комнате было тихо. Должно быть, старый боров напился и заснул.

Девушка осторожно поднялась по шатким ступеням, перешагнув через скрипучую пятую, остановилась перед дверью и прислушалась, различив голоса. Значит, старый боров все-таки не спит, болтает с кем-то. Вот и хорошо, значит, он не услышит, как она пробирается по лестнице к себе на чердак.

Анна Марчелли тихо прикрыла за собой чердачный люк и зажгла керосинку. Она целый день таскала по улицам тяжелую шарманку, спину у нее ломило, она вся продрогла. В этом городе ей всегда было холодно, даже когда светило солнце. Она мечтала вернуться в Италию, в теплый Неаполь, где изумрудные волны лижут берег и оборванные босоногие дети носятся по улицам с веселым смехом, пусть даже животы у них подводит от голода. Она и сама когда-то бегала так, пока ее отец, наслушавшись рассказов о богатой, процветающей столице Франции, не вбил себе в голову, что они найдут там счастье. Они собрали нехитрый скарб и перешли через Апеннины.

— Вот увидишь, Анна, мы обязательно разбогатеем. Париж — самый прекрасный город на свете, люди там щедрые! Моя музыка и твой голос принесут нам славу!

Славы они так и не дождались, и всё, чего добились — это темного, продуваемого ветрами чердака, который сдал им по сходной цене скряга Ахилл Менаже (впрочем, отец называл его благодетелем).

— Che freddo! [79] — прошептала Анна.

Спустя полгода после прибытия в город своей мечты ее отец умер от чахотки. Ему не было и тридцати пяти. Ахилл Менаже оплатил мессу и похороны — по самому дешевому разряду.

— Это Господь покарал его, — бормотал он, гладя Анну по голове.

Она отдала Менаже долг. Стократно. Так что даже сейчас, ловя на себе взгляды мужчин, чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

Прошло восемь лет. Все эти годы она пела романсы на улицах и получала побои от Менаже — и это вместо обещанного отцом золотого дождя.

Она тихонько запела:

Время летит, летит,

Но любовь ему не унести… [80]

Ей едва минуло девятнадцать. Вся жизнь впереди, все еще может измениться.

Анна придирчиво оглядела себя в мутном зеркале, висевшем в изголовье убогой постели: светло-карие глаза, тонкий нос; из-под чепчика выбиваются пряди густых волос. Она заметила, что синий фартук на бретелях снова пора штопать. Этот фартук вместе с белой блузкой и красной юбкой был ее рабочей одеждой. Анна повесила пальто на спинку единственного стула, достала из шкафа миску с чечевичной похлебкой и поставила ее подогреваться на керосинку. Окинула взглядом портреты Верди и Гарибальди, приклеенные к стене: она купила их у торговца эстампами на набережной Конти.

…Отставив пустую миску в сторону, девушка подошла к маленькому алтарю, сооруженному в память об отце: ракушечные бусы и три камушка, подобранные на склоне Везувия, были разложены вокруг потрепанного блокнота, в котором Луиджи Марчелли записывал партитуры своих произведений. Не считая этих сокровищ, ее имущество составляли кувшин, лохань, немного посуды и белья. А жалкое жилище принадлежало старому борову. Его надтреснутый голос доносился до нее снизу.

Анна встала на колени, словно пробку из бутылки, вытянула из половицы круглый сучок и приникла ухом к отверстию. Вот лысый череп Ахилла Менаже. Вот мятый шапокляк, прикрывающий макушку незнакомого субъекта. В руках у него какой-то металлический предмет со сверкающими камнями. Ахилл Менаже вынул из кармана две монеты. Шапокляк отрицательно качнулся из стороны в сторону. Ахилл Менаже добавил третью. На этот раз сделка состоялась. Шапокляк получил свои деньги и ушел; старый боров подошел к окну, дождался, пока тот скроется из виду, и тоже выскользнул за дверь. Анна бросилась к люку, приоткрыла его и проследила, как хозяин крадется по лестнице. Вот он присел у пятой скрипучей ступени, приподнял доску и засунул под нее что-то. Выпрямился, не спеша вернулся в дом и минут через десять вновь вышел на улицу, одетый в теплое пальто.

«Сегодня четверг, — сказала себе Анна. — По четвергам он ходит в бордель на улице Петион. Ага, значит ты угрожал сдать меня полиции за то, что у меня нет бумаг, да?»

Она выскользнула на лестницу, подняла доску, вытащила то, что было спрятано под ней, и засунула внутрь шарманки.

«Сначала я тебя обворую, а потом убью, мерзавец!».

Ненависть согрела ее, и вскоре она заснула.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Пятница, 15 апреля

Воркование голубей на крыше возвестило о наступлении утра. Анна съежилась под тонким одеялом: ее комнатушку продувало насквозь. В слуховое окно над кроватью, покрытое мелкими каплями дождя, падал тускло-серый свет.

Анна застонала. Ну почему нельзя, как по волшебству, перенестись в Неаполь, где она всегда просыпалась в благословенном тепле!

Надо вставать и идти на улицу, толкать перед собой шарманку, вертеть ручку и петь — чтобы заработать хоть несколько су. Всё: рывком откинуть одеяло, вскочить и быстро-быстро одеться.

Анна натянула блузку и юбку, вздрагивая от прикосновения холодной ткани. Накануне она засунула одежду под матрас, но это не дало результата. Девушка зажгла керосинку, поставила на нее кастрюлю с водой, отрезала ломоть черствого хлеба и стала медленно жевать его, стараясь растянуть подольше. Когда вода нагрелась, Анна умылась, тщательно расчесала волосы, заплела в косу и спрятала под чепчик. Она уже собиралась сварить кофе, сожалея о том, что у нее осталась лишь одна чайная ложечка драгоценного мокко, купленного за безумные деньги, когда внизу прозвучал громкий сухой щелчок. Анна вздрогнула. Потом присела на корточки, вытащила сучок из половицы и заглянула в дырку. Увидев на полу какую-то темную кучу тряпья, она не сразу поняла, что это ее «благодетель», Ахилл Менаже.

Он дернулся и затих. Анна заметила смутный силуэт, тут же пропавший из поля зрения. Наступила тишина. Девушка слышала только стук собственного сердца. Молясь, чтобы тот, кто напал на хозяина, не догадался, что наверху кто-то есть, она затаила дыхание. Послышался стук, скрежет, царапанье: кто-то методично обыскивал комнату. Интересно, Ахилл мертв или просто без сознания?

Бежать отсюда, бежать немедленно!

Не вставая с пола, Анна дотянулась до люка и медленно открыла его. Спустилась вниз. Несколько минут стояла, почти не дыша, прежде чем на цыпочках пробраться к лестнице. Перешагнула пятую скрипучую ступеньку, пробежала по двору и, дрожа от ужаса, понеслась прочь, остановившись только на углу улиц Нис и Шаронн.

Над палисадниками раздавались звуки гитары — яростное, надрывное фламенко.


Когда Кэндзи уставал, его и без того узкие глаза превращались в щелочки, и он становился похож на кота. Он рассеянно поглаживал рукоять трости, откинувшись на спинку сиденья, и наблюдал законными жандармами перед казармами на площади Монж.

— Не понимаю, зачем вы притащили меня сюда в такой ранний час, — пробормотал он, открывая дверцу фиакра, чтобы выпустить табачный дым.

Только Кэндзи мог опознать чашу. Виктор решился позвонить ему в десять вечера и, утаив истинную роль Иветты в истории с пропажей чаши, рассказал, что во время визита к дю Уссуа кухарка сообщила ему, что эта вещь была случайно выброшена вместе с мусором и попала к антиквару.

— И вот вчера мне удалось, наконец, выяснить, где можно найти этого человека, — закончил Виктор.

— Ваши расследования вечно приходятся на самое неудобное время суток. Если не в полночь, то на рассвете.

— Если сова хочет съесть мышь, ей не след спать. Вы сами мне это говорили.

— Не смейте цитировать мне мои же пословицы! — делано возмутился Кэндзи, довольный тем, как хорошо приемный сын усвоил его уроки. — Раз уж вы нанесли визит владельцу той карточки, могли поставить в известность меня — ведь это ко мне он приходил. Кстати, как вы раздобыли его адрес? На карточке ведь он не указан.

— Очень просто. Я говорил вам, что отправился в музей естественной историй.

— Вы разговаривали с этим господином?

— Нет, его там не было. Но я выяснил, где он живет, — ответил Виктор, решив умолчать о том, что Антуан дю Уссуа убит.


Кучер высадил их у церквушки Сен-Медар, на паперти которой, словно воробьи, теснились нищие.

Чем выше поднимались Виктор и Кэндзи по улице Муфтар к Пантеону, тем больше становилось прохожих. Из коллегии иезуитов высыпали студенты, заигрывая с молоденькими служанками, которые глазели на платья и шляпки в витринах магазинов.

Кэндзи о чем-то глубоко задумался. Виктор полагал, что это связано с чашей, но он ошибался. Вчера, вместо того, чтобы нанести визит портному, Кэндзи отправился на улицу Месье-ле-Пренс к переплетчику Пьеру Андрези.

Узкая витрина мастерской с едва приметной вывеской, втиснувшейся между мебельным складом и мрачным четырехэтажным домом, была завалена образцами кож и тканей. Но когда вы переступали порог, то с удивлением обнаруживали, что очутились в огромном помещении с громоздкими столами, печатными станками и специальными приспособлениями для изготовления корешков. От запаха клея и дубленых кож першило в горле. На полках разложены инструменты: фальцбейны, [81]ножи для резки бумаги, пунсоны [82]и многое другое, необходимое для переплетных работ.

Заправлял тут подвижный человек лет шестидесяти со снежно-белой шевелюрой и серо-зелеными глазами, настоящий мастер своего дела. Он радушно приветствовал Кэндзи, но, услышав про два тома Лафонтена, которые якобы несколько дней передал ему Виктор Легри, удивленно покачал головой: «Понятия не имею, о чем это вы». Кэндзи настаивал, переплетчик отпирался, огорчаясь, что клиент ставит под сомнение его слова. В конце концов Кэндзи принес ему извинения: должно быть, книги забыли принести.

Когда он покинул мастерскую, сомнения захлестнули его с новой силой. Он решил позвонить мадемуазель Бонтам — убедиться, что та встречалась с Айрис в среду утром. Недоумение хозяйки пансиона подтвердило его подозрения. Жозеф и Айрис солгали ему в один и тот же день и час — следовательно, они провели это время вместе.

Кэндзи не спал всю ночь в поисках доказательств своей неправоты и убедился, что их ему не найти. А тут еще эта поездка в шесть утра. Кэндзи шагал рядом с Виктором, то зевая во весь рот, то яростно сжимая челюсти — в зависимости от того, что брало в нем верх: усталость или злость.

Они миновали узкую улочку с приземистыми домами. Во дворах громоздились кучи мусора, среди которых бродили люди с огромными корзинами и крюками.

— Тряпки!

— Железо!

— Бумага!

Все, что имело хоть малейшую ценность, вываливали вдоль тротуара и продавали за несколько — максимум пятнадцать — су. Дамские шляпки соседствовали с ракушками, какие прикрепляют на головные уборы паломники; рядом с кучкой ржавых гвоздей валялся ворох старого белья, платья и рваные пальто. Неряшливо одетые женщины хватали жалкие лохмотья, вырывая их друг у друга из рук. Кэндзи невольно пришло на ум, что сам он скорее остался бы в костюме Адама, нежели ввязался в драку с этими гарпиями.

Верзила в ободранной шубе и русской шапке-ушанке из кролика схватил Кэндзи за рукав и принялся нахваливать свой товар:

— Сюда, сюда! Распрощайтесь с зубным камнем! Все стулья в вашей столовой [83]останутся при вас! А вот это снадобье прочистит вам кишки получше клизмы! А это раз и навсегда избавит от вшей! А вон то…

Кэндзи с трудом вырвался из цепких рук торговца и нагнал Виктора, который с любопытством разглядывал стопку старых книг и газет. Торговка — смуглая мартиниканка с толстыми косами, уложенными на висках наподобие бараньих рогов, низким густым голосом приговаривала:

— Выбирай, выбирай, цыпленочек! Скину четверть цены.

— А где мне найти Клови Мартеля? — осведомился Виктор.

— Иди вон туда. В такой дождливый день он из-под своего навеса и шагу не сделает.

Кэндзи и Виктор, отчаянно работая локтями, пробрались сквозь толпу и вскоре оказались в тупичке перед столиком с товаром, принадлежащим двум косоглазым сестрам-близнецам. Молоденькая покупательница с приклеенной к губе сигаретой, в красном платке на шее, провела пальцем по лезвию старого перочинного ножа.

— И они называют это «пером»! Да эта рухлядь древнее моей бабки! Рукоятка совсем сгнила. Только дотронулась — она возьми и тресни!

Зеваки, столпившиеся здесь же, загоготали.

— Ежели не получается открыть руками нож со стопором, умные люди открывают его устричным. Так что ты сама виновата. У нас первоклассный товар! — вскинулась одна из близнецов.

— Ты со своим первоклассным товаром меня надула, старая кошелка, — крикнула девчонка, — отдавай обратно мои деньги!

— Держи карман шире, — ухмыльнулась вторая сестра.

— Ну, жабы, вы у меня сейчас попляшете! Дьявольское отродье!

Виктор и Кэндзи поспешили отойти. Отыскать Клови Мартеля не составило труда: его невероятных размеров и невероятного же пурпурного цвета нос, выдающий пристрастие к алкоголю, был заметен издалека. Высокий, тощий, с костистым подбородком и пушистыми бакенбардами, Мартель грыз спичку и с интересом наблюдал за потасовкой. Кэндзи окинул взглядом сокровища, разложенные у его ног: ночная ваза, зуб нарвала, две шляпные булавки, скверная копия «Джоконды», щипцы для колки орехов…

— Когда эти милашки закончат выдирать друг у друга волосы, я наконец смогу разложить весь свой товар. Даю слово, если вы не отыщите у меня того, что вам нужно, я сверну лавочку и уеду из города!

— Как насчет чаши из обезьяньего черепа, украшенной бриллиантами и изображением кошачьей головы? — спросил Виктор.

Клови Мартель глядел на них с невинным недоумением.

— Вот так задачка! Где ж мне добыть такую штуковину? В «Кристофле», [84]не иначе.

— Вы ее уже добыли. У дочери некого Леонара Дьелетта. Но на самом деле она принадлежит вот этому месье, — и Виктор показал на Кэндзи.

— Я? Я ничего не покупал. Не знаю никакого Дьелетта. И вообще — что, свободный обмен товаром уже запрещен?

— Где чаша?! — не отступался Виктор.

— Понятия не имею, о чем вы толкуете! Где она, где она… Где-то во Франции, должно быть! И вообще, дайте мне спокойно работать, я тут не ворон считаю.

Кэндзи сделал шаг вперед и бесстрастно произнес:

— Повторяю еще раз. Чаша была украдена у меня. А продажа краденого преследуется по закону.

— Ах, вот как вы запели! Я здесь уже десять лет и никто — никто! — не обвинял меня в том, что я торгую краденым! Давайте, зовите шпиков, пусть обыщут меня и убедятся. Эй, Абель, ты слышал? — обратился он к толстобрюхому торговцу вином, — Господь свидетель, голова у меня дырявая, но все свои сделки, всю выручку и все товары я помню наизусть. Обвиняя меня, вы оскорбляете всех представителей нашей славной профессии!

Вокруг уже собиралась толпа, одобрительным гудением поддерживая Мартеля.

— Все верно, мы живем в свободной стране! — выкрикнул здоровяк-старьевщик.

Виктор шепнул Кэндзи:

— Этот тип нам зубы заговаривает.

А Клови Мартель, почувствовав себя увереннее, завопил:

— Что мне сделать, чтобы вы поверили мне? Перерезать себе глотку? Спрыгнуть с колокольни Сен-Медар?

Кэндзи посмотрел на него с презрительной усмешкой.

— А ты, китаеза, чего склабишься? Хочешь, чтобы я тебе зубы вышиб? Проваливайте оба, пока целы!

— Не связывайтесь с ним, — тихо сказала Виктору незаметно подошедшая мартиниканка, — он с утра выпил столько, что у него в брюхе впору киту плавать. Так мы ж не все такие. Не зовите шпиков, не надо. Вы чего ищете?

— Украденную вещь.

— Не надо было обвинять Клови в воровстве, вы все испортили.

— Но ведь он, скорее всего, продал эту вещь, — вздохнул Виктор. — А вы случайно не знаете, с кем он обычно имеет дело?

— Дайте подумать. Коли это что-то ценное, Клови мог сбыть товар своему дружку.

— Он здесь?

— Ну, нет, он у нас помоечный аристократ. У него дом с островерхой крышей.

— Где?

— Хотите, чтобы мамаша Дуду стала доносчицей? — проворчала маркитантка, не спуская глаз с кошелька, который Кэндзи достал из кармана.

— Постарайтесь вспомнить, мадам, прошу вас.

— Ну ладно уж, — милостиво согласилась мартиниканка, засовывая купюру в рукав, — у него тут лавка неподалеку. Его зовут, как того грека, храброго вояку, которого убили, потому что доспехи не закрывали ему пятки. Это я в книжке прочитала. Обхохочешься! Наш-то Ахилл Менаже не из смельчаков. Так вот, его лавка, она на улице Нис, рядом с улицей Шаронн… Номер дома-то я забыла, но лавка там одна.

— Ешьте рыбу. Это улучшает память, — посоветовал Кэндзи, и они с Виктором направились на поиски улицы Нис.

Ссора тем временем прекратилась: близнецы обхаживали очередного покупателя, а торговец в русской шапке-ушанке во всю силу легких рекламировал уникальный, потрясающий, волшебный эликсир молодости:

— Нанесите на седые волосы, мсье, и — оп! — вы скинули десять-двадцать лет! Пять су, мсье, он вас и от «гусиных лапок» избавит!

Кэндзи замедлил шаг. Виктор изумился.

— Неужто вы верите его россказням?

— Я верю вашим. Дьелетт… Ведь это фамилия девочки, которую вы поручили заботам Айрис? — И, усмехнувшись потрясению, отразившемуся на лице Виктора, японец продолжил: — Боюсь, вам придется повторить свой рассказ. И, прошу вас, не упускайте детали… Да что это с вами, Виктор? Советую вам мясную диету, она отлично приводит в тонус и успокаивает нервы. Давайте поужинаем сегодня в «Фуайо», но прежде предупредим Жозефа и навестим этого Ахилла Менаже.


Он потерял счет времени.

«Я провалил свою миссию. Господи, я провалил свою миссию и потерял Твое доверие!».

Он перерыл весь дом, заглянул в каждую щель, перетряхнул барахло — безрезультатно. Вот только кому, интересно, принадлежит найденная на чердаке женская одежда?

Где найти Ахилла Менаже, ему подсказал носатый старьевщик с улицы Сен-Медар. Пришлось сунуть тому деньги, да еще припугнуть. Вкупе это сработало безотказно: тот сразу же выложил все, что знал.

— Улица Нис. Вам нужен Ахилл Менаже. Этот прощелыга отслюнил мне всего ничего за ту штуковину, сказал, что бриллианты фальшивые.

Менаже отошел к праотцам. Из него теперь ничего не вытянешь. Эх, не следовало его убивать… Я идиот! Он в отчаянии смахнул с полки горшочки для горчицы.

На лестнице перед домом послышались шаги, кто-то постучал в дверь и крикнул:

— Месье Менаже, вы дома?

Затаив дыхание, он вжался в стену.

— Закрыто, — констатировал второй голос, — что ж, зайдем в другой раз.

Он осторожно отвел засаленную занавеску и увидел, как две мужские фигуры спускаются по лестнице и выходят на улицу.

Его сердце подпрыгнуло. Это ощущение дежа-вю… Нет, не ощущение! Это они! Откуда они узнали? Носатый болтун рассказал?

«Нужно было прикончить его, да только слишком людно было на улице. А эти двое, похоже, знают больше, чем я!».

Японец и его компаньон исчезли из виду.

Скорее к велосипеду! Не теряй их из виду, это твой последний шанс!


Анна Марчелли была так напугана, что выскочила из дома в чем была. Теперь она потерянно бродила по кварталу Попенкур, дрожа от холода. Булочники, молочники и зеленщики уже снимали ставни с витрин. В лавки заходили простоволосые женщины с корзинами в руках; бойкие мальчишки разливали в жестяные бидоны молоко; рабочие начинали день с чарки дешевого вина.

Анна брела куда глаза глядят. Без привычной шарманки она чувствовала себя такой уязвимой. Ей казалось, что все с неприязнью рассматривают ее, осуждая за трусость.

Пробило девять. Она вошла в церковь Сент-Маргерит, куда, бывало, они с отцом заходили помолиться. После его смерти она взяла за правило хотя бы раз в неделю появляться здесь — сама толком не зная, зачем. Строгая снаружи, внутри церковь была расписана итальянскими мастерами Сальвиати и Джордано, а за коринфскими колоннами стояло несколько статуй, одна из которых напоминала Анне отца. Девушка вставала на колени, закрывала глаза и поверяла статуе все свои надежды и разочарования. Сегодня она рассказала об ужасной сцене, разыгравшейся утром. Закончив свою торопливую исповедь, Анна открыла глаза и увидела отечески протянутые к ней руки статуи… Это помогло ей прийти в себя, и она решила вернуться на улицу Нис — забрать шарманку и кое-что из вещей, пока не обнаружили тело Ахилла Менаже. А может, он вовсе не мертв — его стукнули по голове, он потерял сознание и теперь уже пришел в себя.

На улице Бафруа она нащупала в кармане монетку и купила круассан. В сырой мгле расплывались очертания повозок, колес, забегаловок… Какой-то тип схватил ее под локоть и предложил угостить, а потом развлечься. Анна вырвалась и ускорила шаг. Вдалеке виднелась Июльская колонна, золотой Гений на ее вершине [85]тщетно старался расправить крылья и взлететь к темному небу. Срезая дорогу, девушка миновала здание Национальной компании по производству автомобилей. Под каштаном, возле жаровни, в которой полыхало оранжевое пламя, сгрудились рабочие в куртках с медными пуговицами, грея над огнем руки. Анна машинально перевела взгляд на свои пальцы, красные от холода. Она тоже с наслаждениям протянула бы их к теплу, но подойти не решилась. Вдоль узкой дороги, ведущей к заводу, росли чахлые деревья. На девушку вдруг навалилась страшная усталость. Голова закружилась, и она остановилась, стараясь восстановить силы.

На мостовую упали первые капли дождя.


Он смотрел, как ливень хлещет по окнам домов. Из своего укрытия — он спрятался под навесом магазина, где продавались старинные музыкальные инструменты, — невозможно было различить, покончили ли японец и тот, другой, с основным блюдом. Каждый раз, как открывалась дверь ресторана «Фуайо», он надеялся, что это выходят они. Но его снова и снова ждало разочарование.

Он терпеливо ждал, стараясь не обращать внимания на холод и промозглую сырость.

В животе урчало. Дождь мало-помалу стих, на улице показались редкие прохожие.

Вот наконец показались и эти двое. Пешком дошли до перекрестка.

Он следовал за ними в отдалении, делая вид, что глазеет на витрины.

— Думаете, это удачная мысль?

— Я в этом убежден — после всего, что вы мне рассказали… Предположим, мы не знаем смерти Антуана дю Уссуа… — ответил Кэндзи.

— Но о ней писали в газетах.

— Мы их не читали. Он оставил мне записку с просьбой о помощи. Естественно, меня интересует, о чем шла речь.

— А как вы узнали, где он живет?

— Проще простого, Виктор. Он сам мне это сказал. Я не собираюсь ставить вам палки в колеса и постараюсь соответствовать представлению обывателей, которые путают Японию и Китай.

— И каково же это представление?

— Я буду вкрадчив, загадочен, стану то и дело кланяться и благодарить хозяйку по-японски: Arigato okamisan.

Виктор возвел очи горе.

— Невозможно понять, когда вы шутите, а когда говорите серьезно!

— Я более чем серьезен. Эта странная история разожгла во мне любопытство. Извозчик! На улицу Шарло.

— Я с вами, — сказал Виктор.

«Посланник» дал фиакру отъехать подальше и нажал на педали. Он вернется к дому на улице Нис завтра на рассвете.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Пятница, 15 апреля. После полудня

Дверь открылась, и они вошли в просторную прихожую, стены которой были украшены китайскими эстампами. Горничная, украдкой разглядывая Кэндзи, забрала у них пальто. Они прошли по нескончаемым коридорам и оказались в другой прихожей. Лакей в ливрее пригласил их в гостиную.

Тут стояли два дивана абрикосового цвета. Рисунок на гардинах — сюжеты из греческой мифологии — повторялся на обивке стульев. Перед камином располагались четыре кресла, освещали помещение старомодные масляные лампы, в которых нужно было постоянно подкручивать фитиль. Пианино с неизменными фотографиями в рамках, у окна — дубовый стол.

У камина стояла стройная женщина в черном шелковом платье. Кэндзи вежливо поклонился. Она подала ему изящную руку и предложила сесть. Он снял шляпу и опустился на стул, невольно отметив фолианты в кожаных переплетах, выстроившиеся в книжном шкафу.

— Вы были знакомы с моим мужем?

— Увы, нет, мадам. Он оставил мне визитную карточку, когда я был в отъезде, — ответил Кэндзи.

Габриэль дю Уссуа пробежала глазами по нацарапанным на обороте карточки строчкам.

— Даже не представляю, что он имел в виду, — прошептала она, — муж никогда не посвящал меня в свои дела.

— Простите, мадам, но почему вы говорите в прошедшем времени. Когда месье дю Уссуа…

— Месье Мори, мой бедный супруг покинул нас. Он был убит… Пуля попала точно в сердце.

— Боже правый, какой ужас! Убийцу нашли?

— Полиция ведет расследование.

В гостиную вошли двое мужчин. Первый, лет сорока, высокий, щегольски одетый, казался чем-то разочарованным. Второй, гораздо моложе, гладко выбритый, хитровато улыбался.

— Месье Мори, месье Легри, позвольте вам представить Алексиса Уоллерса, кузена моего покойного супруга, и его секретаря Шарля Дорселя.

На лице Уоллерса появилась легкая улыбка.

— Дайте-ка догадаюсь. Мори, Мори… Вы не итальянец, это уж точно. И не китаец, их фамилии просто невозможно произнести! Японец? О, хотел бы я исследовать эту загадочную страну с ее гостеприимством и прелестными женщинами — чего еще желать европейцу…

— Боюсь, вы приукрашиваете действительность.

— Месье Легри, а с вами, если мне не изменяет память, мы встречались в музее.

— Совершенно верно.

— Чем обязаны чести видеть вас здесь?

— Господа хотели поговорить с Антуаном, у них есть какие-то общие знакомые, — ответила Габриэль дю Уссуа.

— Леди Фанни Хоуп Пеббл, — уточнил Кэндзи, — сестра моего близкого друга.

— Жаль, — произнес Алексис Уоллере, — ничем не могу вам помочь. Кузен не имел обыкновения откровенничать со мной. А с вами, Шарль?

— Нет, — коротко ответил молодой человек.

— Да что с вами, Шарль? У вас такой кислый вид, будто вы постились несколько дней.

— Я сейчас разбираю путевые заметки месье дю Уссуа. И постоянно думаю о нем… Не могу примириться с тем, что его больше нет. Мадам Габриэль, Люси вернула вам перевод статьи из «Вокруг света»?

— Милый Шарль, вы прекрасно знаете, что Люси уехала ухаживать за своей захворавшей тетушкой. Я вам об этом говорила, не притворяйтесь.

— Я подумал, что она, быть может, оставила вам статью…

— Послушайте, Шарль, сейчас не самый подходящий момент!

Алексис Уоллере сурово посмотрел на Дорселя, но тот не опустил глаз.

В гостиной повисло неловкое молчание. Виктор спросил, показывая на фотографии:

— Это вы снимали? Отличная работа.

— Нет, это фотографировал Антуан. На Яве, за несколько недель до ужасного извержения вулкана.

— Кракатау? — уточнил Кэндзи.

— Вы там тоже были, месье?

— Нет, в 1883-м я был в Европе. Но новость о катастрофе меня потрясла. Я отлично знаю Зондские острова, у меня там много друзей.

— Сама не понимаю, как мы пережили этот кошмар. Ужасные воспоминания никогда не изгладятся из моей памяти, — прошептала Габриэль дю Уссуа.

— А где были вы? — спросил Виктор.

— Мы жили недалеко от резиденции генерал-губернатора Голландской Ост-Индии, [86]в Буитензорге. Это рядом с Батавией. Антуан изучал поведение орангутангов, и мы собирались на Борнео. Все началось в одно из воскресений августа. После полудня до нас донесся слабый грохот, будто отдаленные раскаты грома. Мы решили, что надвигается гроза, да и воздух сделался горячим и влажным. Чуть погодя мы увидели вдалеке алое пламя. Взрывы становились все сильнее и к пяти часам достигли апогея. Извержение длилось всю ночь. Если бы я не видела все это своими глазами, ни за что бы не поверила, что гора, которая находится в сотне километров, может, сотрясаясь, вызвать дрожь земли так далеко от себя. В семь утра раздался грохот такой силы, что в доме попадали лампы, а окна и двери захлопали. Затем внезапно наступила оглушительная тишина, небо потемнело. Тучи пепла, исторгнутые Кракатау, окутали все непроницаемой пеленой. К девяти небо стало совсем черным, словно окно дома, в котором потушили свет. Той ночью погибли тридцать тысяч человек.

Виктор, не отрывая взгляда от губ Габриэль дю Уссуа, вспоминал фантастические истории, которые Кэндзи рассказывал ему, когда он был ребенком: «В голубых горах Явы живут летающие драконы. Когда встает жгучее солнце, они, словно огромные летучие мыши, кружат над древними крепостями, воздвигнутыми на склонах вулканов… Иногда драконы хватают человека и уносят. Так они унесли и принцессу Сурабайи…»

— Габриэль, позвольте мне удалиться? Я чувствую себя совсем разбитым, — произнес Шарль Дорсель.

Мадам дю Уссуа отпустила его.

— Простите его, месье, — обратилась она к гостям, — Шарль был крайне предан моему супругу и теперь в свободное время разбирает его бумаги.

— А мои усилия, Габриэль, для вас ничего не значат? — обиженно поинтересовался Алексис Уоллере. Он курил сигару, и голубоватый дымок окутал ореолом его голову. Кэндзи деликатно кашлянул и переменил позу.

— А что было дальше? — спросил Виктор.

— Часть острова Кракатау исчезла в глубинах океана. В результате извержения образовалась гигантская волна высотой тридцать шесть метров. Она обрушилась на восточное побережье Явы и смыла десятки деревень. Огромные волны возникли не только в Индийском океане, но и в Тихом, и в Атлантическом. Эти фотографии сделаны до катастрофы.

— Я знаю, — сказал Кэндзи, — я был там в 1860 году вместе с братом леди Пеббл. Остров тогда покрывали густые леса, такие роскошные, что мне казалось, будто я в раю. После катаклизма в разных странах по всему миру наблюдались странные явления. Помните, Виктор, в 1883-м, когда мы собирались открыть свой магазин, в Париже и других регионах Франции люди видели странное свечение. Думали, это пожары.

Кэндзи поднялся.

— Примите мои искренние соболезнования, мадам, и простите за неурочное вторжение — я всего лишь хотел познакомиться с вашим мужем и узнать, о какой услуге он просил меня.

— Быть может, ваша общая знакомая леди Пеббл подскажет вам, — заметил Алексис Уоллере. — Если что-то выясните, дайте нам знать.

— Непременно, — пообещал Кэндзи. — Спасибо, что приняли нас.


Нечасто Жозеф с такой яростью орудовал метелкой из перьев. От стопок книг поднимались сероватые облачка, щекотавшие ноздри Эфросиньи, и она раздраженно выговаривала сыну:

— Что с тобой, мальчик мой? Можно подумать, эта пыль — твой злейший враг! Мало того, у девчонки — кстати, где ее подобрали? — началась инфлюэнца… Между нами говоря, зря мадемуазель Айрис вызвала этого доктора Рейно: его хваленые лекарства — все равно что мертвому порка.

— Надо говорить: мертвому припарка, мама, — раздраженно поправил Жозеф.

— Неважно, суть-то одна. Так вот, для лечения инфлюэнцы есть только одно действенное средство.

— Сироп из улиток, что ли?

— Вовсе нет! «Куриное молоко». [87]

— Меня сейчас стошнит.

— Еще бы — размахивать метелкой с такой силой.

Жозеф сжал зубы, борясь с желанием накричать на мать. Господи, что ей здесь нужно? Сидит за прилавком уже полчаса, будто толстая курица, которая ревностно охраняет яйцо.

«И это яйцо — я», — мрачно подумал Жозеф.

Хоть бы Айрис спустилась! Но нет, она не отходит от Иветты.

«Покинут всеми, оставлен наедине с маман! В такую погоду покупателей ждать нечего, да и на скорое возвращение месье Мори и Виктора рассчитывать не приходится…».

Метелка в руках Жозефа плясала сарабанду. [88]Эфросинья снова чихнула, схватила зонтик и бросилась к двери:

— Уж лучше град, чем пыль!

Жозефу стало стыдно: он хотел было ее остановить, но тут в магазин вошли Виктор и Кэндзи, вымокшие до нитки.

— Вас хоть выжимай, — заметил Жозеф, довольный их появлением.

— Где Айрис? — сухо осведомился Кэндзи, стряхивая со шляпы капли воды.

— Наверху. Иветта кашляет, и она вызвала доктора.

— Заприте магазин на ключ и присоединяйтесь к нам. Все равно ни одно дело без вас не обходится, — бросил Кэндзи, — а я пока выпью стаканчик саке.

— Какая муха его укусила? — удивленно спросил Жозеф у Виктора.

— Ш-ш-ш! Наше расследование продвигается.

«И мы теперь ведем его втроем? — удивленно подумал Жозеф. — Неужели Виктор и Кэндзи держат меня за равного?» Впрочем, японец бросал на него не слишком приветливые взгляды…

Виктор вкратце рассказал о визите в дом дю Уссуа и добавил:

— Мне показалось, что внезапная смерть супруга не слишком опечалила прелестную мадам дю Уссуа. А кузен Алексис бросал на нее весьма нежные взгляды…

— Думаете, они любовники? — спросил Жозеф.

— Кто знает? Может, любовники. А может, сообщники… — ответил Виктор. — А еще есть секретарь…

— Серая мышь, — отрезал Кэндзи.

— Я уверен, перед нами специально разыграли спектакль. Они действуют сообща.

Кэндзи поджал губы.

— В таком случае их импровизаторские способности не знают равных, ведь им не было известно о нашем визите заранее. Я внимательно наблюдал за ними. Когда упомянул имя леди Пеббл, никто из троих и бровью не повел. Возможно, мы зря их подозреваем. Да и в чем, в похищении чаши? В убийстве леди Пеббл и Антуана дю Уссуа?

— Не забудьте про Леонара Дьелетта. Итак, по-вашему, за всем этим стоит некто, к кому ведут все нити?

— Не знаю, — покачал головой Виктор, — у нас несколько подозреваемых.

— Точнее, пять, патрон. Еще внезапно уехавшая камеристка и спятивший старикан с его собачьими чучелами и разговорами о сокровище тамплиеров. Вдруг главный — это он?

— Ясно одно: кто-то охотится за моей чашей. Осталось только понять, почему. Что в ней особенного? Нам надо хорошенько это обдумать. Кстати, в письме сестра Джона Кавендиша намекала на проклятие, связанное с чашей, — вмешался Кэндзи.

— Ява! — вскричал Жозеф. — Чашу привезли с Явы, так? Джон Кавендиш купил ее шесть лет назад. Антуан дю Уссуа, перед тем как вернуться в Париж, где его и убили, тоже путешествовал по Индонезии и бывал на Яве. Интересно, сопровождали ли его в этой поездке жена, кузен, секретарь, камеристка или этот безумный старик?

— Жозеф, вы — гений дедукции! — лицо Кэндзи просветлело.

— Что вы, патрон, не стоит преувеличивать мои способности. Я лишь припомнил присущие преступникам ходы и комбинации. Возможно, их двое, и они обеспечивают друг другу алиби. Фортунат де Виньоль и его дочь, например, или же мадам дю Уссуа и кузен Алексис, или Алексис и секретарь… Черт возьми! Конечно же, когда та женщина шлепнулась на мостовую прямо у нашего магазина, она отвлекала мое внимание от сообщницы! А та тем временем сделала отпечаток с ключей!

— Почему вы думаете, что женщин было две? — спросил Виктор.

— Одежда в русском стиле. Мадам Баллю сказала, что странная посетительница была одета нелепо и вычурно, а уж у нашей консьержки глаз наметанный. А вы, мсье Виктор, сами упоминали о двух дамочках, выряженных по русской моде, так что я сделал логичный вывод о…

— Это могли быть и двое мужчин, переодетые женщинами, — заметил Кэндзи. — Замолчите хоть на секунду, я не могу сосредоточиться.

Он вынул из портфеля письмо Джона Кавендиша, развернул его и принялся перечитывать. Виктор, откинувшись на спинку стула, произнес:

— Мы еще не обсудили способы убийства. Леди Пеббл застрелена из револьвера. Как и Антуан дю Уссуа. Оба преступления совершены одно за другим. Первое — в Шотландии, второе — здесь, в Париже. Необходимо выяснить, не пересекал ли кто-то из обитателей дома на улице Шарло в последние пару недель Ла-Манш.

— А Леонар Дьелетт, патрон? Думаете, его застрелили перед тем, как столкнуть на рельсы?

— Кэндзи, а вы что думаете?

Кэндзи, помолчав, вполголоса читал письмо Кавендиша.

— Скримшоу, — прошептал он, мысленно перебирая товар, разложенный на земле на улице Сен-Медар, и в памяти у него всплыло воспоминание о зубе нарвала.

«Клови Мартель… Ахилл Менаже…».

— Жозеф!

— К вашим услугам, патрон!

— Я хочу понять, в чем секрет моей чаши. Прошу вас, навестите завтра Ахилла Менаже. Он наверняка будет дома. Я могу рассчитывать на вас?

— Как на родного брата, месье Мори!

Кэндзи аккуратно сложил письмо.


День клонился к закату. Анна так и осмелилась вернуться на улицу Нис. Ее преследовало страшное видение: Ахилл Менаже лежит на полу в нелепой позе, как сломанная марионетка, а над ним нависла черная тень, словно огромный паук, который вот-вот вцепится в свою добычу.

Девушка припомнила, что один из приятелей ее отца, когда не мог найти другого пристанища, пользовался ночлежкой. Она была устроена лет двадцать назад и предоставляла кров всякому нуждающемуся, независимо от возраста, пола и вероисповедания. Бедняки говорили, что приходить туда нужно между семью и восемью часами вечера, тогда тебе укажут место для ночлега и выдадут одеяло. Анне стыдно было идти туда, но она так замерзла и проголодалась, что все-таки побрела к бульвару Шаронн.

По обеим сторонам дороги высились грязные здания с торчащими на крышах трубами. Дом под номером 122 относился к Двадцатому округу. Он состоял из двух низких корпусов, и в его широко раскрытую дверь тек бесконечный поток людей. Лишившись работы, а затем и жилья, они отправлялись бродяжничать. Были здесь и женщины: молодые оборванки, прижимавшие к груди младенцев, и старухи в лохмотьях.

Анна заняла очередь за стариком в черном сюртуке и цилиндре, знававших лучшие времена. Опустив голову, он перешагнул порог ночлежки, и человек лет сорока, заносивший постояльцев в список, насмешливо крикнул ему:

— Вечер добрый, господин профессор!

«Профессор» заполнил листок и направился в дальний конец коридора, где находилась отдельная комната с пятью кроватями, предназначенная для привилегированных обитателей ночлежки.

— Они никогда не меняют белье, — пробормотал мужчина, которому выделили место в общей комнате.

— И ты еще жалуешься?! Скажи лучше спасибо, что помогли тебе найти работу. Пошевеливайся, ты тут не один! — прикрикнул на него управляющий.

Мужчина удалился, ворча что-то про бездушных чинуш, а управляющий любезно обратился к Анне:

— Вы новенькая? Запишите здесь ваше имя, возраст и профессию. Поскольку сегодня суббота, вам предоставят спальное место не на четыре, а на три ночи. Дамская комната на втором этаже слева. Можете умыться, потом спускайтесь в столовую.

Анна поднялась по лестнице и отыскала помещение, где были раковины, мыло и полотенца. Когда она привела себя в порядок и спустилась в столовую, распоряжавшаяся там женщина выдала ей кусок хлеба. Несмотря на приветливость персонала ночлежки, Анне казалось, будто она угодила в тюрьму.

Она присела на краешек скамьи и принялась есть, разглядывая обитателей ночлежки.

В их распоряжении были и книги, и бумага, и чернильницы, но они предпочитали обсуждать свои беды-злосчастья. Анна с горечью подумала, что ей-то и писать некому: ни родственников, ни друзей. Только черная тень, которая поджидает ее там, на улице Нис. Кстати, как бы забрать оттуда свою шарманку?

Управляющий и смотрительница сообщили женщинам, что завтра им выдадут новую одежду, горячий суп и, если необходимо, справку, чтобы они могли устроиться на работу. Затем зачитали правила проживания и пригласили присоединиться к краткой молитве.

Когда Анна увидела тридцать кроватей, застеленных сероватыми одеялами, ей захотелось повернуться и убежать. Но куда? Она огляделась. Какая-то молодая женщина баюкала младенца, другая штопала юбку. Анна немного успокоилась и опустилась на кровать. Старуха, лежавшая справа, то и дело заходилась в приступах грудного кашля. Анна прижалась щекой к пахнущей дешевым мылом подушке и вскоре уснула.


Виктор сидел в вольтеровском кресле, в бессильной ярости сжимая кулаки. Жаль, что он не нашел времени задать несколько вопросов Морису Ломье! Время от времени он бросал гневные взгляды на стенные часы, раздражавшие его своим назойливым тиканьем. Казалось, оно становилось все громче и громче, заполняя всю комнату. Виктор отвернулся, словно надеясь, что проклятое письмо исчезнет. Но оно, разумеется, никуда не делось. Он взял его, хотя ему казалось, что бумага жжет пальцы. Развернул.

Дорогая, милая Таша!

Вот видишь, я пишу тебе по-французски, потому что теперь это твой язык. Я рад, что все у тебя хорошо. Благодарю за милое письмо. Что касается денег, не беспокойся, я выпутаюсь. Приеду в Париж в среду вечером и остановлюсь в недорогой гостинице «Отель де Пекин» — мне ее посоветовали. Я сгораю от желания сжать тебя в объятиях и увидеть твои успехи в живописи. Я давно жду этой минуты, но, как ты знаешь, обстоятельства были против меня. После Берлина — такого строгого, застегнутого на все пуговицы, — я мечтаю сесть рядом с тобой за круглым маленьким столиком на веранде какого-нибудь легкомысленного кафе… О Париж! Жизнь прекрасна! Недаром у нас говорится: «Во Франции я счастлив, как бог [89]».

До скорого свидания, дорогая.

Старый, горячо любящий тебя безумец.

Виктор перечитывал письмо снова и снова. Странное чувство охватило его: будто тело осталось в кресле, а сам он, легкий, невесомый, парит где-то высоко. Он не мог пошевелиться.

А потом на него набросилась боль. В горле встал ком, руки дрожали. Ревность накатывала волнами, казалось, он в ней вот-вот утонет. Он знал мужчин, которые не придавали значения чувствам, и считал себя одним из них — скользил от одного романа к другому, не заботясь о том, что творится в душе подруг, следуя лишь собственным желаниям, подчиняясь привычке. Так было до встречи с Таша.

Что это за «старый безумец»? Таша как-то раз упомянула об одном из своих бывших возлюбленных — скульпторе из Берлина. Неужели Ганс? А кто же еще? Что с того, что он женат, Таша любила его.

Виктор сложил письмо и сунул в карман. Зря он его прочитал. Разочарование сменилось угрызениями совести, а потом — уверенностью, что ему не пережить утрату Таша.

Он пытался убедить себя, что она отправилась в Барбизон, и нашел этому тысячу доказательств. Какой бы придумать предлог, чтобы оправдать свой визит к Ломье и при этом не выглядеть идиотом?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Суббота, 16 апреля

Сон пошел Анне на пользу. Она отдохнула, согрелась, ее накормили сытной гороховой похлебкой, она почистила обувь и даже получила от администрации теплую накидку — пожертвование какой-то богатой дамы. Пора было возвращаться к себе. Однако стоило ей выйти на улицу, как в животе у нее словно лег холодный камень. Страх вернулся отголоском ночного кошмара, в котором Ахилл Менаже с окровавленным ртом гнался за ней, а потом превратился в ворона с острым клювом. Анна проснулась вся в поту на заре холодного серого дня. Соседку по-прежнему бил кашель.

Не зная, как поступить, Анна прислонилась к стене. Она сразу же замерзла. Руки, судорожно сжимающие края накидки, казались двумя белыми пятнами на черной ткани.

Мимо нее быстрым шагом прошел мужчина. Остановился, повернулся, окинул ее оценивающим взглядом.

— Малышка, что-то у тебя усталый вид. Ночка выдалась жаркая, а? Бьюсь об заклад, у тебя еще остались силы! Пойдешь со мной?

Анна, разом очнувшись, бросилась к булочной, гневно крикнув:

— Отвали, скотина!

Буржуа, разозлившись, обратился к прохожим:

— Вы видели, как она приставала ко мне? Бесстыжая!

И он попытался ухватить девушку за рукав. В этот миг из булочной вышел высокий молодой человек.

— Аттила! — воскликнул он с сильным акцентом уроженца юго-востока и, схватив буржуа за воротник, отшвырнул его в сторону. Тот поспешил прочь, а спаситель Анны поглядел на нее и, приподняв шляпу, произнес: — Святая Женевьева!

Анна, окончательно сбитая с толку, не решалась и рта раскрыть. Не хватало еще, чтобы и этот прицепился к ней.

— Не бойтесь, я в здравом уме. Просто вы точь-в-точь — героиня моей пьесы, именно такой я себе ее и представляю!

— Пьесы? — несмело переспросила Анна.

— Драма в пяти актах под названием «Святая из Лютеции»! Еще две сцены — и я завершу мой труд! — гордо объявил незнакомец и откинул назад длинные волосы.

— О, так вы писатель?

— Матюрен Ферран, драматург, — усмехнулся он и поклонился так низко, что Анна не удержалась от улыбки.

— Пресвятые угодники, вы улыбаетесь! Может, мне стоит сменить жанр и вместо трагедии написать комедию?

С этими словами он извлек из кармана булку, разломил пополам и протянул половину Анне.

— Так с кем я имею честь беседовать, о прелестная незнакомка?

— Меня зовут Анна Манчини.

— Ага. Вы землячка Данте и Ариосто! Могу ли я пригласить вас во французское кафе, мадам… или мадемуазель?..

— Мадемуазель.


Они сели за круглый столик в глубине полупустого зала. Хозяйка, пышная блондинка, поставила перед ними две огромные чашки горячего кофе, сливки и две тартинки на блюдце, потому что, объяснила она, ей нравится подкармливать художников и поэтов.

— Благодарю, мадам Нобла! Непременно приглашу вас на премьеру моей пьесы в «Театр Франсе»! [90] — Матюрен ущипнул ее за пухлую щеку.

Дождавшись, пока хозяйка вернется за стойку, он шепнул Анне:

— Она уверена, что как только я прославлюсь, немедленно на ней женюсь. Насчет второго она ошибается.

Он рассмеялся и отпил кофе. Анна, сама не зная почему, испытывала доверие к этому длинноволосому чудаку. Поэтому, когда он спросил, чем она занимается, без колебаний ответила:

— Музыкой. Хожу по улицам и исполняю под шарманку итальянские и французские песенки. Кое-какие из них написал мой отец. Когда я пою — пусть даже при этом стою по колено в грязи, — мне так хорошо… Хочется, чтобы все, кто слушают меня, были счастливы. Иногда они принимаются подпевать — о, это такая награда для меня!

— Как я вас понимаю! Со мной творится то же самое, когда я пишу. Я уношусь в мир фантазий. Порой скачу галопом по лесам и степям с криком «Н-н-но!» и сражаюсь с врагами. Порой я — святая Женевьева и уговариваю жителей Лютеции покаянием и молитвой отвести от города полчища варваров. Пожмем друг другу руки, ибо наша встреча неслучайна!

Анна несмело коснулась его твердой, горячей ладони.

— Да вы совсем замерзли, — покачал головой Матюрен. — Это никуда не годится. Мадам Нобла, принесите нам коньяку!

Анна запротестовала, но Матюрен настоял, чтобы она сделала хотя бы глоток. Она поморщилась и закашлялась, а он рассмеялся.

— Я и сам вчера чертовски замерз в своей конуре. Пришлось отправиться к коллеге по лицею Вольтера. Я там наставник.

— Наставник?

— Наставник, воспитатель… Увы, неделю назад меня уволили. Нечего, мол, было читать ученикам аморальный рассказ. Они называют аморальным — Мопассана! Правда, я еще продавал школярам лотерейные билеты. Тому, кто вытянет счастливый номер, должна была достаться моя шляпа… Ба! Жизнь — череда невзгод, к которым нужно относиться философски. Найду другую работу. Черт, я все болтаю, а вам, должно быть, пора возвращаться к шарманке.

Анна помрачнела.

— К сожалению, моя шарманка… осталась дома, а я боюсь туда возвращаться. Сегодня я спала в ночлежке.

— Понимаю… что ж, влюбленные ссорятся, это бывает. — Он задумчиво пощипывал бородку.

— Нет, вы не понимаете… Вчера утром я завтракала, когда…

— Ни слова больше! Это ваша тайна. Итак, как я уже сказал, угля у меня маловато, но какое-никакое жилье есть. Не «Гранд-Отель», конечно, зато с видом на площадь Сент-Андре-дез-Ар. Если пообещаете сидеть тихо, как мышка, пока я сражаюсь с александрийцами, приглашу вас разделить со мной кров. Да, у меня еще есть целый мешок картошки! Вы можете занять кровать, а с меня довольно и кресла. Ну, что скажете?

— Лучшего предложения я еще не получала.

— Тогда вперед, мадемуазель Анна!


Всю дорогу Виктора терзали невеселые мысли. Он старался не думать о цели поездки, но невольно снова и снова возвращался к ней — так пациент изнывает в ожидании диагноза. «Серьезно ли я болен? Я поправлюсь?» — спрашивает он себя.

Внутренний голос шептал Виктору, что ревность придает его отношениям с любимой остроты, она словно приправа к блюду. Таша наслаждалась его ревностью подобно тому, как он — каждым новым расследованием. Без этого жизнь казалась бы скучноватой.

На соседней церквушке перекликались колокола, бледное солнце освещало пригорок, где гуляли парочки. Они пили вино в ожидании танцев и толпились у лотков уличных торговцев, сметая колбаски и пирожки.

На улице Толозе Виктор повернул направо. Толкнув двери бистро «Бибулус», путь к которому указывала табличка с надписью «К поддатой собаке», — дорогого его сердцу заведения, в котором он часто встречался с Таша, пока она не переехала на улицу Фонтен, — Виктор почувствовал, как у него сладко кольнуло в груди. В нос ударил знакомый запах дешевого пива, а вот обстановка тут изменилась. Фирмен, трактирщик, заменил табуреты и бочонки, служившие столами, на круглые столики и плетеные стулья. На стойке красовалась кофеварка. На полках выстроились рядами пузатые и плоские бутылки, стаканы и сияющие чистотой чашки. Помещение освещали не керосиновые лампы, как раньше, а газовые рожки.

— Ave, Фирмен! Помните меня?

Толстый краснолицый мужчина поправил очки.

— Мсье Легри! Amen! Давненько вы к нам не заглядывали!

— Здесь все так изменилось…

— Я женился, мсье Легри, вот и все объяснение. Супруга моя — редкая чистюля. Мне-то по душе старые добрые времена, но нельзя же и масло купить, и деньги сохранить. [91]

— Я ищу Мориса Ломье, он тут? — небрежно спросил Виктор, косясь на узкий коридор, ведущий в мастерские художников.

— «Телемская обитель» осталась в прошлом.

Моя супруга устроила там бильярдный зал. Что ж поделаешь! Кстати, я скоро сделаюсь отцом!

— Мои поздравления, Фирмен. А вы случайно не знаете, где мне найти Ломье?

— Он обосновался в доме пятнадцать по улице Жирардон, это рядом с аллеей де Бруйяр. Его я тоже давненько не видал…

Виктор поблагодарил и вышел. Ему на ум невольно пришло услышанное когда-то от Кэндзи изречение: «Неизменны только перемены».

«Да уж, конец этого суматошного века полон перемен! — думал он. — Не проходит ни дня, чтобы не появилась какая-нибудь техническая новинка. Чувствуется, что новое столетие уже стучится в дверь… Наверное, это естественный процесс: зерно падает в землю, дает росток… Да что это со мной, неужели ностальгия?..»


Окна квартиры Мориса Ломье выходили в сад, полный розовых кустов и кошек. Виктор долго барабанил в дверь, пока тягучий голос не произнес:

— Кто там?

Виктор назвался, дверь медленно приоткрылась, потом замерла, будто не решаясь показать хозяина: растрепанного и полураздетого.

— Вы? Вот так сюрприз! Входите. Старина, вы прервали сатурналию, которая заставила бы покраснеть маковое поле!

Они прошли в комнату, где единственным предметом мебели была старая кровать. Из-под скомканного одеяла свешивались длинные черные кудри. На стенах темнели сырые пятна. Ломье натянул брюки и заляпанную краской блузу.

— Мы тут замерзнем. Давайте пройдем в мастерскую.

Он повернулся к кровати:

— Мими, набери-ка воды. А потом сбегай на улицу Норвен за двумя порциями супа. Или тремя? — обратился он к Виктору, но тот отрицательно покачал головой. — А зря. Во-первых, суп бесплатный, а во-вторых, картофель и сало придают сил дожить вечера.

Соседнюю комнатушку заполняли холсты всевозможных размеров, на большинстве из которых была изображена восхитительная обнаженная брюнетка. Стиль Ломье напоминал Гогена, отличаясь, пожалуй, большей прозрачностью.

«Похоже на передержанные, размытые фотографии», — подумал Виктор.

Ломье приоткрыл заслонку печи, чтобы усилить тягу, а через несколько секунд открыл дверцу и подбросил угля.

— Итак, что привело вас ко мне?

— Желание кое-что прояснить. Таша говорила о какой-то выставке в Барбизоне… Я бы хотел поехать туда и присоединиться к ней, но не уверен, правильно ли запомнил, где это…

— Барбизон? Вполне вероятно. Таша давно перестала со мной откровенничать. В любом случае, вы можете быть довольны: я предложил ей вместе расписывать стены у Поля Фора, а она отказалась!

— Уверяю, я здесь не при чем.

Ломье только пожал плечами.

— Да вам стоит нахмуриться и — оп! — она поступает так, как вы хотите. Я знаю, вы не питаете ко мне симпатии, Легри, но можете быть уверены, я вам не соперник. Конечно, в свое время я пробовал закинуть удочку, но… потерпел фиаско.

Виктор моментально воспрянул духом.

— А что, она вас бросила? — осведомился Ломье.

— С чего вы взяли?

— Если она сбежала от вас, может статься, ей просто не хватает воздуха, вот и все.

— Вы что-то от меня скрываете!

Ломье расхохотался.

— Да нет, дружище, я невинен, как тот ягненок из басни. А вот вы — тиран и собственник. Я всего лишь пытаюсь открыть вам на это глаза. Кстати говоря, подобное бегство для влюбленных бывает полезнее, чем самая пылкая страсть.

Он подбросил в печь угля и продолжил:

— Поверьте, я знаю, о чем говорю. Я много наблюдал за людьми и делал выводы. Совместная жизнь достойна уважения, но это дело нелегкое. Таша в вас по уши влюблена и — как ни печально это признавать! — хранит вам верность. Но вы, как и многие счастливчики, вот-вот профукаете свое счастье…

— Избавьте меня от советов, прошу вас. Вы ушли от ответа.

— На какой вопрос? Ах да, Барбизон-зон-зон! Слушайте, если Таша сказала вам, что она там выставляется, значит, так оно и есть. Вместо того чтобы болтать тут со мной, прыгайте в первый же поезд и — вперед! Раз сомневаетесь, проверьте. И не забудьте фотокамеру. Если уж вам не повезет в любви, хотя бы получите фотографию адюльтера. Это сейчас модная тема. А теперь простите, мой желудок требует обеда.

Виктор распрощался и вышел. Его переполняли ликование и злорадство одновременно. Явное раздражение Ломье грело ему душу.

«Таша по уши в меня влюблена!»

Он прошелся по аллее Бруйяр, ощущая такую радость, что у него даже закружилась голова.

И зачем он пошел к этому старому развратнику? Ведь, по сути, Ломье не сказал ничего такого, чего не знал сам Виктор. Теперь можно вернуться на улицу Фонтен и ожидать возвращения Таша. А по дороге заскочить в «Пасс-парту»: глядишь, и расследование сдвинется с мертвой точки. Что же все-таки случилось с Леонаром Дьелеттом?

Он услышал мяуканье и поднял голову. На низкой стене сидел тощий черный кот и что-то говорил ему на своем кошачьем языке.


…Анна Марчелли разглядывала комнату. На полу громоздились стопки книг, рядом с колченогим столом приткнулось продавленное кресло, в углу была уродливая печь, а полосатое покрывало на кровати напоминало арестантскую робу. Глаз радовало только крошечное слуховое окошко: можно было облокотиться на подоконник и смотреть, как снуют люди по площади Сент-Андре-дез-Ар.

Анне казалось, что она в раю. Усталость и страх бесследно исчезли, растворились в ярком солнце этой апрельской субботы. Она сама удивлялась тому, как благотворно подействовала на нее атмосфера тесной комнатушки.

Матюрен, примостившись за столом, лихорадочно покрывал листы бумаги неровными строчками. Покусывая кончик пера, он замирал на секунду, потом снова принимался писать, бормоча:

— «Очей твоих темное золото…». Нет, не рифмуется. «Твоих очей жемчужное сиянье…». Да, хорошо. «Твоих очей жемчужное сиянье и бледный свет серебряной луны…».

Иногда он откладывал перо и рассказывал Анне о своей юности в Бордо, о мечте поехать в Париж, о ссоре с отцом, который настаивал, чтобы сын изучал право вместо того чтобы тратить время на всякую ерунду. Матюрен подчинился его воле и целый год жил на двести франков в месяц (пятьдесят франков — за комнату, сорок сантимов — бифштекс с бульоном). Каждое утро он шел в колледж, где зубрил законы. Но в конце концов срезался на экзаменах и бросил постылую юриспруденцию ради высокого искусства. Разгневанный отец резко сократил ему содержание, и Матюрену пришлось искать подработку: он побывал и носильщиком на рынке Лe-Аль, и истопником в префектуре, и расклейщиком афиш, и классным надзирателем…

— Быть может, мои пьесы все-таки когда-нибудь будут поставлены, кто знает… Главное — я ни о чем не жалею! Я был узником, точно джинн в бутылке — а теперь пробка вылетела! Мое богатство — свобода! — кричал он во все горло.

Анна подавила вздох. Свобода… А кто позаботится о еде, о керосине, об угле? Сырая картошка — это не еда.

— Эврика! — вдруг воскликнул Матюрен и продекламировал:

Твоих очей жемчужное сиянье

И бледный свет серебряной луны

Меня согрели и околдовали,

Как жар огня в объятьях зимней тьмы.

Он повернулся к Анне, ожидая одобрения.

— Очень красиво, — согласилась она. — Послушайте, я привыкла сама заботиться о себе. Я не буду мешать вашему вдохновению и вернусь домой за шарманкой. Благодаря вам ко мне вернулись силы. Я пойду петь, и, быть может, мне удастся немного заработать, чтобы купить еды нам на ужин.

— Мне бы не хотелось, чтобы о Матюрене Ферране кто-то мог сказать, будто он позволяет женщине содержать себя!

— Что вы! Я просто люблю свою работу. До вечера.

Дверь за ней закрылась.

— Увижу ли я ее снова? Я никогда не пользовался успехом у женщин. А жаль, такая прелестная крошка… «Твоих очей жемчужное сиянье… твоей груди упругое тепло…» Что у нас рифмуется со словом «тепло»?..


На первом этаже массивного дома на улице Гранж-Бательер в редакции «Пасс-парту» стояла обычная суматоха. Низенький, упитанный человечек с заложенной за ухо сигаретой спокойно втолковывал длинному субъекту в венгерке, сосавшему леденец.

— Любезный инспектор, позвольте вам заметить: читателей не интересует, что Пруссия отмечает семьдесят седьмой день рождения Бисмарка, что на двенадцать французов приходится одна собака, что рост австрийской великанши Розиты составляет двести сорок пять сантиметров… Тиражи нам это не поднимет! То ли дело симпатичное преступленьице… Вы понимаете, о чем я?

— Месье Гувье, я не дурак. Отныне, если вы заведете себе осведомителя в префектуре, его немедленно переведут в провинцию.

Исидор сладко улыбнулся инспектору Лекашеру.

— Мне на это плевать. Дворцовая площадь кишит осведомителями, выбирай любого. Наши читатели будут смаковать заметки о растяпах-полицейских, и все тут. Профессор, сотрудник музея естественной истории, убит выстрелом из револьвера, а его останками полакомились крысы! Отличная выйдет заметка, не хуже чем о взрывах, совершенных анархистами.

Инспектор Аристид Лекашер в ярости потряс коробочкой с леденцами, молча повернулся и пошел к выходу. Он был уже у дверей, когда заметил мужчину в черном пальто.

— Виктор Легри! Да что же это такое: вы ходите за мной по пятам!

— Добрый день, инспектор. Как поживаете? Вы, я вижу, держитесь стойко. Это вызывает уважение.

— Вы о чем?

— О сигаретах, — пояснил Виктор, кивая на коробочку с леденцами.

— А вы, месье Легри? Надеюсь, покончили с криминальными расследованиями? — язвительно поинтересовался инспектор.

— Я занимаюсь исключительно продажей книг.

— Не верю ни единому вашему слову, месье Легри. Вы готовы на все, лишь бы удовлетворить свое любопытство. Прощайте.

Виктор приподнял шляпу и направился в кабинет главного редактора.

Антонен Клюзель, он же Вирус, метался среди журналистов и типографов, раздавая указания.

— Месье Клюзель, куда поместить заметку о краже в музее Клюни? Ну, про охранника, который унес галльские монеты?

— Заткни ею какую-нибудь «дырку». А на первой полосе дайте заголовок крупным шрифтом:

«МЕСЬЕ БЕРТЛО [92]РАСКРЫВАЕТ СВОИ ТАЙНЫ!». Дети мои, мелинит и динамит — сосцы, питающие современность! Это интересует и сенаторов, и депутатов, и уличных торговцев! Пусть они думают об этом перед тем, как идти баиньки, пусть видят это в ночных кошмарах, пусть дрожат от страха днем! Элали, милочка, что это вы считаете ворон? Записывайте! И остальные — тоже! Мне нужно интервью Бертло. Все на штурм института, Сената, его дома! Делайте что хотите и как хотите — но вы обязаны добыть его авторитетное мнение по поводу происходящего в столице. Спросите, что он думает о завтрашнем дне, о послезавтрашнем, вообще о производстве взрывчатых веществ. И как насчет «Пособия для анархиста», которое продается повсюду, словно конфеты? Велика ли грозящая нам опасность? Что общего у наших анархистов с русскими нигилистами? Все на охоту! Вперед!

Антонен Клюзель, отдуваясь, промокнул лоб носовым платком, опрокинул рюмку коньяка и только тогда заметил Виктора:

— О, какие люди! Вы слышали? Мы не сидим без дела, а? Преступление — это именно то, что нужно читателю в мягких домашних тапочках, уютно устроившемуся в кресле. Что привело вас ко мне?

— Хотел уточнить одну деталь…

— Простите, но я ужасно спешу. Вирус должен набросать портрет Равашоля. Его вот-вот осудят, и он отправится на свидание с Шарлоттой. [93]Вжик — и голова долой! Легри, вы можете обратиться к Гувье. — И он выбежал из кабинета, хлопнув дверью.

Виктор, подойдя к Исидору Гувье, хлопнул его по плечу.

— Мсье Легри! — воскликнул тот, оборачиваясь. — Как поживает ваш детективный роман? Изнываю от желания прочитать его.

— Чем слабее огонь, тем нежнее будет мясо. Уверен, вы слышали о том типе, старьевщике из квартала Доре, которого нашли на рельсах у Орлеанского вокзала?

— Ну да. До сих пор неясно, то ли это несчастный случай, то ли самоубийство, то ли убийство. А что?

— Хочу узнать, стреляли ли в него.

— Ну-у, тело в таком состоянии, что работники морга могут до конца дней своих развлекаться, собирая его по кусочкам. Вообще, если хотите выяснить насчет огнестрельного ранения, спросите у мадам Ирмы. А кстати, а зачем вам это? Собираетесь добавить вкусную главу к своему роману?

— Спасибо за помощь, Исидор, я в долгу не останусь.


Жозеф сидел у себя в комнате и любовался вечным пером, которое Айрис привезла ему в подарок из Лондона. Конечно, он был рад, что участвует в расследовании на равных с Виктором и Кэндзи, но ему хотелось увидеться с Айрис, а это никак не получалось. Он задумчиво вертел перо в руках, мечтая о том, как напишет новый детективный роман с лихо закрученным сюжетом. А гонорар пойдет на покупку пишущей машинки — не хуже той, что у месье Мори. Только у Жозефа это будет не «Ламбер», а «Ремингтон». И юноша мысленно произнес текст рекламы, которую прочитал в газете «Иллюстрасьон»: «Невероятно простая в использовании, надежная, быстрая!».

Он решительно начертал на первой странице чистой тетради:

Вот уже пять лет Фрида фон Глокеншпиль безуспешно искала следы сокровища тамплиеров. Стояла полночь. На черном небе сверкали молнии. Внезапно ее мастиф принялся яростно рыть землю.

— Фу, Элевтерий! — прикрикнула она.

Всю дорогу до улицы Нис Жозеф придумывал, что же такое учуял пес, и в нем крепла уверенность, что это был человеческий скелет. Наконец он подошел к стоящему на краю пустыря дому. На фасаде белой краской было написано:

АХИЛЛ МЕНАЖЕ

Антиквариат и подержанные вещи

Чуть ниже висел листок бумаги с объявлением:

Закрыто

В случае необходимости обращайтесь в дом № 4

В страхе увидеть ту же картину, что и в лачуге Леонара Дьелетта, Жозеф осторожно толкнул дверь. Она оказалась незаперта.

Тут действительно царил беспорядок. А пахло, как в помещении, куда несколько дней никто не заходил.

«Видно, покупатели, если и забредут сюда, то случайно», — решил Жозеф, глядя на покрытые пылью груды хлама: тут были и деревянный манекен, и сундук моряка с откинутой крышкой, и медная плевательница, и изрядно траченная молью лошадка на колесиках, и несколько ночных ваз, и горшочки для горчицы. А еще наковальня, веер для андалузского танца и множество разнообразных тростей и тросточек: из слоновой кости, эбенового дерева, черепахового панциря и бамбука. Чаши с головами кошек тут не было.

Жозеф скрупулезно обыскал каждый угол, прежде чем признать поражение. Потом, поскольку владелец магазина и не думал появляться, вышел во двор, исследовал его и дошел до двухэтажной хибары. Бросив взгляд на навес, под которым печально стояли велосипед и шарманка, юноша поднялся по темной лестнице. Пятая ступенька громко скрипнула у него под ногами.

«Посланник» подскочил. Шаги… Кто-то идет сюда. Напасть первым? Он затаил дыхание.

Дверь была приоткрыта. Жозеф сделал шаг в комнату и застыл на пороге. Здесь все было перерыто, точно так же, как в хижине Дьелетта.

— Месье Менаже?

Юноша прошел во вторую комнату с узким окошком. Там царил полумрак. Из буфета все вывалено на пол, кровать в беспорядке.

— Месье Менаже, вы тут?

«Посланник», который стоял, вжавшись в стену, за открытой дверью, выскользнул из комнаты, поднялся по лестнице, бесшумно открыл чердачный люк. Детская забава для того, кто привык поддерживать себя в отличной физической форме.

Жозеф сделал еще пару шагов и увидел человека. Тот лежал на спине, одна рука закинута за голову. Остекленевший взгляд яснее ясного говорил, что он мертв. Жозефа прошиб холодный пот.

«О нет! — мысленно воскликнул он, — только не это, пожалуйста, нет!».

Стараясь справиться с отвращением и страхом, он осторожно протянул руку и взялся за пальто покойника. Вот оно — темное пятно крови на груди.

И тут Жозеф замер: ему послышался какой-то шум. Нет, все тихо. Он сделал шаг назад и снова услышал какие-то звуки. Юноша бросился к окну.

К лестнице шла темноволосая женщина в темной накидке.

Жозеф попятился, споткнулся, упал на пол, заполз под кровать. Голова у него кружилась, зубы стучали от страха. Мелькнула глупая мысль: «Тут, должно быть, полно клопов». Взгляд снова упал на труп Менаже.

«Успокойся, держи себя в руках», — сказал себе он.


Он услышал на лестнице легкие, явно женские шаги. Ступенька почему-то не скрипнула. «Ага, значит, эта дамочка частенько здесь бывает», — догадался Жозеф.

Вскоре он увидел маленькие ножки в ботинках. Женщина шла прямо на него. Она остановилась в нескольких сантиметрах от тела Менаже. Жозеф затаил дыхание. Ботинки развернулись и направились к двери. На этот раз ступенька протяжно застонала.

Жозеф выбрался из-под кровати и приклеился к окну: женщина уходила, толкая перед собой шарманку. Юноша бросился на улицу. Незнакомка направлялась в сторону улицы Шаронн.

«Посланник», выждав немного, спустился по лестнице, заглянул во двор, под навес: шарманка исчезла.

Скорее к велосипеду.

Так, один за другим, они достигли улицы Шаронн: женщина с шарманкой, служащий из книжной лавки и он, «Посланник».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Воскресенье, 16 апреля, полдень

Мадам Баллю вынесла на улицу стул и теперь, запахнув теплое пальто, грелась на солнышке, наслаждалась заслуженным отдыхом и глазела на прохожих.

Появилась Эфросинья Пиньо с корзиной, полной яблок. Отдуваясь, поставила ее не землю.

— Бедняжка, что же вы таскаете такие тяжести? — с сочувствием заметила мадам Баллю. — Это очень вредно для почек.

— А то я не знаю! — раздраженно буркнула Эфросинья. — Я бы попросила сына помочь, да только он занят: крутит шуры-муры.

— Ну, это нормально в его возрасте, не все же ему за материнскую юбку держаться!

— А я что, против? Пусть ухлестывает за кем угодно, если ему так хочется, — проворчала Эфросинья, растирая поясницу.

— Ну-ну, полноте, я же вижу, как вы за него волнуетесь. Кстати, когда выйдет его новый роман? Я уже предвкушаю увлекательное чтение.

— Мой Жожо — лентяй, каких свет не видывал! Знаете, кого он обхаживает? Дочку месье Мори!

— Не может быть! — поразилась мадам Баллю.

— Еще как может! Представляете, что будет, если эти двое натворят глупостей? Придется мне нянчить внуков — полушарантонцев-полуяпонцев! [94]

— Так вы из Шаранты? Хорошо там, поди: устриц много.

— Откуда? Там нет никакого моря. Я погляжу, вы с географией не больно-то ладите.

— Да? Ну и ладно. Отличные яблоки у вас в корзине! Почем брали? Мне вот тоже дорого обходится эта дыра у меня под носом, — и она показала на свой рот. — Сколько в нее ни клади, все мало.

— Да вы угощайтесь. Яблоки я купила у знакомого торговца в Лe-Аль. Он мне их почти даром отдал.

Мадам Баллю не заставила себя упрашивать. Она взяла сразу несколько яблок и снова уселась, а Эфросинья подхватила корзину.

— Я бы вам помогла донести, но что-то притомилась, ноги прямо гудят, — произнесла консьержка.

— Не подскажете, где тут студия фотографа? — раздался незнакомый голос.

Эфросинья и мадам Баллю одновременно повернулись к женщине в черном шерстяном пальто и покачали головами.

— Здесь нет такой.

— Но мне дали этот адрес: улица Сен-Пер, дом восемнадцать!

Кумушки переглянулись.

— Должно быть, это какая-то ошибка, — предположила мадам Баллю.

— Да нет же, у меня и письмо есть для фотографа, который живет в этом доме!

— Погодите-ка! Это, наверное, для месье Легри.

— Отлично, значит, я пришла по адресу. На каком этаже он живет?

Эфросинья сомневалась, что Виктор дома. Насколько ей было известно, он отбыл в Девятый округ к той, кого именовал своим «предметом обожания». Быть может, дама передаст послание через месье Мори, «будущего тестя моего Жожо», добавила Эфросинья про себя.


Айрис оставила Иветту, чтобы открыть дверь. Кэндзи не было дома, но она пообещала передать ему письмо, как только он вернется. Эфросинья, инстинктивно симпатизируя приветливой, миловидной гостье, предложила ей кофе. Айрис попросила ее чувствовать себя как дома, извинилась и вернулась к постели больной.

— Вы далеко живете? — спросила Эфросинья.

— Я пришла сюда пешком с улицы Шарло, там живет моя матушка — она сдает стулья напрокат в Люксембургском саду. Ее там называют мамашей Талон. Ну, я и сказала себе: «Бертиль, ты сможешь убить одним выстрелом двух зайцев: и матушку навестить, и письмо передать».

— Вас зовут Бертиль? Красивое имя. А я Эфросинья. Раньше торговала зеленью, теперь служу тут кухаркой.

— Неужели? Вот так совпадение — я тоже кухарка. В доме семьи дю Уссуа.

— И сколько у вас едоков?

Бертиль принялась загибать пальцы:

— Шесть… нет, теперь пять. Один умер. Ну, и слуги, конечно.

— С ума сойти! А я-то жалуюсь, что мне тяжело на всех готовить…

— Ничего, я справляюсь. Хотя порой, конечно, приходится повертеться. То мясо потуши, то приготовь жаркое по-бургундски, то подай особый соус… Уж вы-то знаете, приготовить соус — такая морока. Зато правду говорят: под соусом любое блюдо сойдет.

— И что, ваши господа довольны?

— А то! Едят так, что за ушами трещит. И все толстеют. Немудрено — я готовлю луковый соус с мукой.

— Мне приходится сложнее — мадемуазель, которую вы только что видели, вообще не ест мяса, представляете! Только овощи! Вот и выкручиваешься — придумываешь всякие блюда, — пожаловалась Эфросинья.

— А вы попробуйте добавить в овощи чуток отваренного мозга, и увидите: все добавку будут просить, — посоветовала Бертиль и поднялась, несмотря на уговоры Эфросиньи посидеть еще.


«Голодное брюхо глухо», — вспомнил Жозеф известную пословицу. Он уже устал слушать грустные песенки итальянки.

Прогулка получилась долгой: от пригорода Сент-Маргерит аж до Латинского квартала. Девушка завела свою шарманку на площади Бастилии, а потом шла с ней до набережной Сены, под мостами, к Нотр-Даму — откуда спешно ретировалась, завидев полицейских.

На улице Эколь-де-Медсин она наконец остановилась у дома номер один и зашла в лавку, где торговали подержанной одеждой. Там итальянка пару минут поговорила с хозяином — папашей Бланкаром, которого чаще называли папашей Монако, и он прилепил ей на шарманку листочек с названием своей лавки. Жозеф понял, что это давало девице право стоять здесь столько, сколько ей заблагорассудится.

Он провел два часа, укрывшись за тележкой торговца фиалками, страдал от голода и жажды, но переносил трудности стоически, считая своим долгом найти объяснение ужасному зрелищу, которое открылось ему в доме Ахилла Менаже. Жозеф верил в Бога, и потому не боялся покойников — когда речь шла о смерти естественной. Но убийство — совсем другое дело! К тому же его мучило чувство вины оттого, что он вот так взял и бросил тело старьевщика. Наконец он не выдержал:

«Итальянка явно не собирается уходить. Если я потороплюсь, то успею позвонить в полицию и сообщить об убийстве».

«Посланник» отпрянул в тень арки. Какого черта этот сопляк ошивается здесь? Куда он вдруг побежал? Ах, в кафе. Понятно. Видимо, в туалет.

Он тоже не отказался бы от посещения этого заведения. Какая глупость с его стороны — обыскать все комнаты в доме старьевщика и упустить из виду сарай и навес! Эта омерзительная вещь, эта скверна — она внутри шарманки.

Жозеф подошел к телефону, висевшему на стене, нажал на рычаг и замер в мучительном ожидании. Наконец раздался резкий звонок. Жозеф снял трубку, зажал нос и гнусавым голосом произнес заранее заготовленную фразу:

— Алло? Это полиция? Инспектора Перо, пожалуйста… Да, это крайне важно. Его нет? У меня срочное сообщение. В доме номер четыре по улице Нис в квартале Попенкур обнаружен труп.

Он залпом выпил стакан гренадина и бегом вернулся на улицу Эколь-де-Медсин.

«Уф, итальянка по-прежнему тут. Слава богу. Ого! Да ей накидали кучу монет! Когда же она, наконец, уйдет?».

Когда девушка смолкла и направилась со своей шарманкой вниз по улице, Жозеф поспешил следом. Через полчаса они очутились на узкой и темной улочке Сен-Северен. Из приоткрытой двери дома донесся запах съестного. Жозеф заглянул в окно и сглотнул слюну, увидев людей, толпившихся вокруг двух здоровенных котлов и что-то накладывавших себе на тарелки. Итальянка, оставив шарманку снаружи, зашла к булочнику, купила хлеба на четыре ливра, заскочила к угольщику и в винную лавку. Затем пересекла площадь Сен-Мишель, миновала кафе, полное студентов и проституток, прошла, толкая перед собой шарманку, между верениц фиакров и омнибусов, остановилась у фонтана с барельефами, на которых были изображены драконы, сунула покупки внутрь шарманки и направилась в сторону площади Сент-Андре-дез-Ар.

В начале одноименной улицы она нырнула в подъезд покосившегося домишки.

Жозеф колебался. Зайти следом? Заговорить с ней? Но под каким предлогом? Или лучше подождать ее здесь? А может, вернуться на улицу Сен-Пер? Нешуточный голод заставил его выбрать третье.

«Посланник», радуясь, что парень, наконец, убрался, проскользнул в дом. Сердце его забилось сильнее: Вот она, шарманка, стоит под лестницей. Он уже протянул к ней руки, когда услышал чьи-то шаги на лестнице, и ушел ни с чем, вне себя от ярости.


Матюрен Ферран, растроганный тем, что Анна целый день пела на улицах, чтобы заработать им на ужин, спустился вниз, открыл чулан, закатил в него шарманку, запер и снова поднялся к себе.

В котелке уже варилась картошка, наполняя комнату аппетитным ароматом.

— Нарежьте хлеб, откройте вино. Ой, керосин почти кончился. Завтра куплю.

— О, прекрасная фея домашнего очага, вы моя принцесса! Ай! — Забыв про скошенный потолок, Матюрен ударился об него макушкой.

— Садитесь и поешьте, — приказала Анна, протягивая ему тарелку.

Котелок быстро опустел. Они отставили тарелки, поглядели друг на друга и расхохотались.

— Черт побери, оказывается, я просто умирал с голоду! Вы — моя счастливая звезда! Которая вот-вот закатится, — добавил он, заметив, что Анна клюет носом. — А ну-ка марш в кровать!

Дождавшись, пока он отвернется, она стянула с себя юбку и блузку и скользнула под одеяло. И, уже засыпая, почему-то вспомнила, как отец целовал ее в лоб и задувал свечу.

— Спокойной ночи, — прошептал Матюрен, устраиваясь в кресле поудобнее.

Лунный свет падал на стоящую на столе чашу, которую Анна забрала из дома старьевщика Менаже, и ее металлическое подножие отсвечивало серебром. Анна изо всех сил зажмурилась, но оранжевое пятно — огонек свечи — по-прежнему жгло изнутри веки. Она взглянула на чашу, и ей отчего-то стало очень страшно.

— Матюрен, вы не спите?

— М-м-м…

— Не могли бы вы лечь со мной рядом? Я ужасно замерзла.

— О… вы… вы уверены?

— Да.

Матюрен осторожно улегся в кровать. Его охватило непреодолимое желание обнять Анну.

А она, не подозревая о его чувствах, сразу успокоилась и принялась рассказывать ему о своих горестях: о смерти отца, об ужасной жизни в доме Менаже, о том, как его убили у нее на глазах и она украла чашу.

— Согрей меня, — прошептала она.

Рука Матюрена, гладившая ее волосы, скользнула ниже. Она вздрогнула, ощутив его длинные пальцы на своем плече, и крепче прижалась к нему. Кровать под ними скрипнула.

— Сейчас мы оба окажемся на полу, — выдохнул он.

Анна прижала палец к его губам.


«Памятник надо поставить тому, кто придумал жареную картошку!» — подумал насытившийся Жозеф.

Он скомкал пустой бумажный кулек, выбросил в урну и зашагал вдоль длинной вереницы фиакров, выстроившихся у бульвара Шарло.

На улице Фонтен Жозеф остановился под газовым рожком, тщательно вытер жирные пальцы и, поколебавшись, развернул письмо, которое Айрис, когда он вернулся на улицу Сен-Пер, попросила срочно передать Виктору: она сказала, что послание принесла кухарка из дома на улице Шарло.

«Я имею право знать, ведь мы с месье Мори и Виктором расследуем это дело вместе».

Господин фотограф!

Немедленно приходите, я должен рассказать вам нечто чрезвычайно важное. Но — услуга за услугу: я жду от вас по меньшей мере еще пять-шесть картинок из тех, что вы передавали мне.

Ваш покорный слуга,

барон Фортунат де Виньоль.

Жозеф присвистнул.

— Вот тебе и старый маразматик! В молодости, должно быть, не пропускал ни одной юбки!

Он сложил письмо и понял, что как ни устал, должен вернуться на улице Сен-Пер и рассказать Виктору обо всем, что случилось сегодня.

Его встретила Айрис, одетая в красивое кимоно, и, после того как они обменялись целомудренным поцелуем, пообещала, что, пока отца нет дома, она напечатает на его неприкосновенной пишущей машинке фирмы «Ламбер» пролог к «Кубку Туле».

Когда Жозеф постучал, Виктор надевал голубую рубашку с накрахмаленным воротничком и манжетами, шерстяные брюки и бархатный жилет. Он крикнул юноше, чтобы тот подождал пару минут, а когда открыл дверь, тот ахнул:

— Патрон, да вы шикарно выглядите! Постойте-ка, вы и бабочку надели? Ну и дела!

— Надеюсь, вы пришли не за тем, чтобы восхищаться моим внешним видом. Вам удалось встретиться с Менаже?

— Ну… можно сказать, что я с ним встретился, да только это дохлый номер.

— Что вы хотите этим сказать?

— По квартире старьевщика словно пронесся табун лошадей. И кроме того…

— Что такое?

— Он мертв. Получил пулю в сердце. Я анонимно позвонил инспектору Перо.

— И правильно сделали, — задумчиво произнес Виктор. — Мне жаль, что так вышло, Жозеф. Хотите чего-нибудь выпить?

— Нет, патрон, спасибо. И вот еще что. Пока я был у Менаже, туда приходила девушка. Увидела тело, испугалась и убежала. Она взяла с собой шарманку и бродила с ней по городу весь божий день. Она итальянка, поет неаполитанские песенки. Я проследил за ней и выяснил, что она живет в доме номер три на улице Сент-Андре-дез-Ар. Не знаю, имеет ли она какое-то отношение к этим смертям, но…

— Браво, Жозеф! Вы настоящий Шерлок Холмс. Может быть, чаша у девушки?

— Если так, мы это выясним. Завтра чуть свет я буду у ее дома. О, чуть не забыл! — и Жозеф вытащил из кармана письмо Фортуната.

— Должен признаться, патрон, я его прочитал, — виновато произнес он.

Виктор почесал затылок.

— Что ж, у нас общее дело и одна цель. Как вы смотрите на то, чтобы заскочить к старому развратнику?

— Патрон, он меня пугает. Эти его чучела в подвале и безумные речи…

— Что ж, если вы боитесь, я сам этим займусь.

— Боюсь?! Я?! После всего, с чем я сегодня столкнулся?

— Отлично. Тогда бегите к нему, передайте от меня подарок и внимательно выслушайте его рассказ. Постарайтесь заодно выяснить, есть ли среди членов семьи меткие стрелки и не ездил ли кто-нибудь из них в недавнем прошлом в Англию. А я отправлюсь на улицу Сент-Андре-дез-Ар. Как вам такой план?

— Я восхищен вашим организаторским талантом, патрон. А теперь мне пора, не то мать раскудахчется.


Решение Виктор принял быстро, но на душе у него было неспокойно. Таша. Она скоро вернется. Хватит ли у него решимости высказать ей все, что камнем лежит у него на сердце?

«Прекрати об этом думать. Твоя беда в том, что ты все анализируешь, пытаешься объяснить каждую мелочь, учитывая при этом только собственное восприятие. Пусть Таша выскажет свое мнение. Если между нами возникли какие-то вопросы, мы решим их вместе».

Он снял нарядный жилет и расхаживал по квартире, сжимая его в руке. Ревность снова запустила в него острые когти. Наконец он вышел, пересек двор и открыл дверь мастерской, заполненной сумеречными тенями. Зажег лампу, подошел к окну. На улице носились наперегонки мальчишки столяра, играли в «Кошку на дереве», [95]их звонкий смех метался между домами. Виктору не хотелось ужинать. В девять он развязал галстук и растянулся на кровати. Взгляд упал на знакомую подушку, у него перехватило дыхание, и он сердито смахнул ее на пол. Внезапно на смену ревности пришла злость, злость и обида на Таша, которая делала его несчастным.

Что он ей скажет? Что прочитал письмо, что все знает, но «ты свободна, дорогая, и можешь уйти к своему возлюбленному»? Вздор!

Он заставил себя сосредоточиться на таинственной чаше. Что в ней такого, из-за чего можно убить?

Кэндзи Мори, в небрежной позе сидя в кресле, смотрел на него с улыбкой и, казалось, вот-вот произнесет одну из своих любимых поговорок. Виктор резко отвернулся от портрета, написанного Таша пару лет назад. Что за нелепая мысль повесить его напротив кровати! Он встал, схватил одну из блузок Таша и набросил на картину.


В половине десятого Таша открыла дверь. Лампа едва освещала комнату. Таша подошла к кровати. Виктор спал, лежа на спине и закинув руки за голову. Он даже ботинки не снял. Таша пару минут стояла неподвижно, чувствуя, как сердце заходится от нежности, потом осторожно тронула Виктора за плечо. Он открыл глаза и сел.

— Это ты… Как прошла выставка?

Ей очень хотелось рассказать ему всю правду, но она обещала молчать.

— Ни одну из моих работ не купили, — произнесла она наконец.

Он смотрел, как она раздевается, и думал, как сильно ее любит. А потом сжал в объятиях и сказал себе: «Ты мне солгала».


— Мне пора, — Эдокси поправляла перед зеркалом шляпку, украшенную крупным бантом.

— Встретимся в четверг утром?

Она старалась выглядеть равнодушной, но не удержалась и расплылась в улыбке.

— Я тебе позвоню, милый.

Ей хотелось еще раз напоследок прижаться к Кэндзи, но она сдержалась, помня, как он не любит открытого проявления эмоций, и, послав ему воздушный поцелуй, упорхнула.

Как только дверь за любовницей закрылась, Кэндзи встал с постели, накинул халат и упал в уютное мягкое кресло. Он воспитывался в христианской семье, но был далек от догм и ритуалов. Жизненный опыт привел его к собственному пониманию той стороны бытия, о которой принято говорить полунамеками. Он мог часами наблюдать за видениями, созданными собственным воображением, но никогда не позволял пустым мечтаниям отравлять его жизнь. Контролировать чувства и эмоции и в то же время не перегораживать плотиной разума их вольный поток — таким было его кредо.

Кэндзи не спеша оделся и похлопал по карману, чтобы удостовериться в том, что блокнот с пословицами и афоризмами на месте. Ему не давало покоя словечко из письма Джона Кавендиша: оно трепетало в голове, взмахивая, точно бабочка крылышками, двумя слогами: Три-нил, Три-нил… Интуиция подсказывала Кэндзи уцепиться него и позволить провести себя в потаенный уголок памяти.

Он закрыл глаза и начал вспоминать. Путешествие в крытой повозке под проливным дождем. Китайское кладбище, возле которого колымага увязла в грязи. Радушный прием со стороны жителей кампонга, которые, угостив их ампо, танцевали тандак. [96]Он вспомнил и прелестную Пати, ее нежную кожу, смуглые плечи и груди, очертания пышных бедер под саронгом, густые волосы, украшенные цветами. Во всех историях, которые она рассказывала ему полушепотом, фигурировал крис — национальный кинжал с клинком ассиметричной формы, с помощью которого вершили правосудие. Тихий голос девушки смешивался с журчанием воды.

— Река Соло, — прошептал Кэндзи.

Он перелистал записную книжку и вспомнил книгу «Таинственные истории и неведомые народы» Виктора Тиссо: [97]

«Тринил. Деревушка на севере острова Ява, у подножия вулкана Лаву-Кукусан, на берегу реки Соло. В период муссонов река выходит из берегов, и Тринил часто страдает от наводнений…».

Кэндзи вздохнул. Ему никогда не забыть прелестное лицо своей первой женщины, хотя он провел с ней всего одну ночь. Уезжая от нее на рассвете, он обещал вернуться. Кто знал, что судьба занесет его северный остров, почти всегда окутанный холодным туманом…

Он встал, подошел к телефону, запросил Лондон и снова сел, размышляя об Айрис и Жозефе. И почему интерес дочери к этому юноше так его раздражает? Потому что он опасается, что тот может разбить ей сердце?

Зазвонил телефон. Кэндзи проинформировал собеседника о предмете своих поисков и продиктовал адрес лавки «Эльзевир».

Что ж, ответ на вопрос он получит только послезавтра. Придется подождать.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Воскресенье, 17 апреля

Жозеф, насвистывая, пересек рынок Анфан-Руж. Мимо лотков сновали хозяйки с корзинами, явившиеся с утра пораньше закупить продукты. Мрачного вида торговец предлагал прохожим приобрести мазь от укусов клопов. Тучи на небе разошлись, и на сердце у Жозефа тоже посветлело: Айрис сказала, что любит его! Не удержавшись, он купил у толстой торговки две колбаски, а вот от абсента отказался, несмотря на настойчивые уговоры. Подкрепившись, он вытащил из кармана большой конверт, который Виктор велел передать Фортунату де Виньолю.

«Открой», — шепнул Жозефу внутренний голос. И он не стал противиться искушению. В конверте оказался набор открыток с изображениями обнаженных женщин — в анфас, со спины, в профиль, стоя и лежа.

«Да уж, за такие картинки он мне все выложит», — сказал себе Жозеф и решил, что поступит по-умному: один ответ — одна картинка. Это будет честный обмен. Он аккуратно сложил открытки обратно в конверт и отправился дальше.

— Эй вы, господин в шляпе! — Жозеф остановился и послал свою самую ослепительную улыбку злюке-консьержу, стоявшему на страже у ворот частного дома. — Меня матушка к вам отправила. Велела передать мадам Бертиль, что топинамбур принесут вечером.

Его уловка сработала, Мишель Креву пропустив его в дом.

«Черт возьми, — выругался Жозеф, оказавшись внутри, — как мне потом найти дорогу обратно? Это не коридоры, а настоящий лабиринт».

Он поднялся по лестнице, тут же заблудился, толкнул первую попавшуюся дверь и оказался в комнате, стены которой были сплошь увешаны гримасничающими масками.

Жозеф услышал голоса, доносящиеся из холла, принялся искать выход и наткнулся на дверь, скрытую гардиной. Он осторожно приоткрыл ее: посреди салона стояли двое.

— Дорогая Габи, — устало произнес высокий мужчина, — согласитесь, это просто смешно.

— Что именно? — спросила дама, усаживаясь за пианино.

— Да то, что вы изображаете перед всеми домочадцами скорбь… О нет, умоляю, только не «Похоронный марш», ненавижу Шопена!

Дама опустила крышку и повернулась к мужчине. Она улыбалась. Происходящее явно ее забавляло.

— Да что случилось с вашим чувством юмора, Алексис? Вы такой угрюмый!

— Не буду отрицать. Вы, похоже, получаете удовольствие, обрекая меня на воздержание. А я…

— Мой бедный друг, вам незнакомо чувство меры… Антуана только что похоронили, а вы думаете лишь о…

— Именно об этом, моя прелестная фарисейка! Почему бы в один прекрасный день не совершить то, в чем нас давно подозревают все и каждый?

— Я… — Женщина, не договорив, повернулась к кому-то, вошедшему в комнату, его лица Жозеф не видел — только спину. — Что вам угодно, мой милый Дорсель?

— Сегодня во второй половине дня меня не будет…

Вдруг Жозеф услышал приближающиеся шаги.

Они становились все отчетливее, а потом прошли мимо. Жозеф выглянул в коридор — пусто. Зато в отдалении слышались голоса, явно указывающие на то, что комната Фортуната де Виньоля находится где-то там:

— Месье Фортунат, ваша дочь дала мне четкие указания: вам запрещается нюхать табак, а также курить, иначе вас оштрафуют.

— Молчи, потаскуха! Я скорее сдохну от голода, чем дам ей хоть один су!

— Мне-то что, — обиженно бросила Бертиль Пио. — Но вот когда вы спалите весь дом…

Жозеф выждал пару минут, пока она уйдет, нашел нужную дверь и постучал.

— Чертово отродье! Изыди, неряха! Иди, начищай свои котелки! Назвать меня поджигателем…

— Месье де Виньоль, это я, помощник фотографа. Принес вам подарок.

— А, это вы! Очень рад. Входите же, юноша. Вижу, наша неряха-посудомойка все-таки передала ему мое послание.

— Должен сказать, мой патрон не совсем понял, что вы хотели сказать.

Жозеф протянул Фортунату первую открытку. Тот жадно впился в нее взглядом.

— Прелестное создание… Увы, годы не щадят меня, и в своей немощи я более не могу поднять копье! Не мешайте, юноша, я должен сосредоточиться, — приказал Фортунат.

Он преклонил колени перед портретом Людовика XVI, пробормотал короткую молитву и поднялся.

— Мой юный друг, на сердце у меня неспокойно. Обещайте передать вашему патрону то, что я сейчас расскажу, слово в слово.

— Клянусь честью.

— Мне отчаянно не хватает денег. Не осталось ни понюшки табаку, кормят меня прескверно, не выпускают из дома. Я взываю к вам о помощи! Но что еще хуже…

Фортунат порылся в ворохе одежды, сваленной на полу, и извлек оттуда предмет, смутно напомнивший Жозефу орудие пытки.

— Гляньте-ка сюда… Что это, по-вашему?

— Э-э-э… корсет?

— Браво. Безукоризненно сшит, не правда ли? Стягивает талию «в рюмочку». У той, которая его носила, талия была не более пятидесяти сантиметров, я мог обхватить ее руками!

— К чему вы клоните?

— Терпение, мой добрый друг, терпение! Важна каждая деталь. Благодаря этому корсету подчеркивается линия бедер. Потрогайте его. Жесткий, а? Он делает фигуру необыкновенно изящной, поддерживает грудь и… Да вы меня не слушаете!

— Что вы, я весь внимание.

— Повторяю, каждая деталь чрезвычайно важна. Взгляните на вышивку сиреневым шелком — это ее цвет. Ах, сколько раз я подсматривал, как она раздевается! Она прекрасно знала, что я шпионю за ней, чертовка, и гасила свечу, прежде чем снять нижнее белье! А потом к ней приходил мужчина, и я крепко зажимал уши, чтобы не слышать, как они задыхаются в пылу страсти. Глядите, — настаивал Фортунат, суя корсет Жозефу под нос.

— Не вижу ничего необычного.

— Да вот же. Вышитая божья коровка, у нее на спинке семь черных пятнышек. Такая же татуировка с божьей коровкой была у нее на левом плече.

— О ком вы толкуете?

— О порочной Далиле, обрезавшей волосы несчастному Самсону. Ах, мой юный друг, этот танец с покрывалами…

— Тысяча извинений, но…

— Как вы объясните тот факт, что нижняя юбка — вот она, взгляните, — а еще эти подвязку и корсет с вышитыми инициалами «Л. Р.» я нашел в пещере на улице Пуату? Я был там во время своей последней вылазки.

— Понятия не имею.

— Я тоже. А она, между прочим, уже пять дней как пропала.

— Да кто же? — Жозеф терял терпение.

— Люси Робен. Камеристка моей дочери. Весьма странно. Уж не дьявол ли сыграл со мной шутку, подкинув ее одежду как раз туда, где были найдены останки одного из магистров ордена? Что думаете, юноша?

Интересно, спятивший старик говорит правду или выдумал эту историю? Жозеф взглянул на грушевидное лицо на портрете, висящем над камином. Покойный Луи-Филипп. [98]Юноша раздумывал над тем, как бы ему направить разговор в нужное русло.

— Не могу найти всему этому разумного объяснения, — признался он. — Потерять одежду в таком месте? Эта Люси Робен, верно, рехнулась.

— Считаете, что я тоже сошел с ума? Нет, нет и нет! Я говорю истинную правду и пребываю в здравом рассудке, юноша. Никому из этой семейки нельзя доверять, я вам точно говорю. Черт подери! Вы меня оскорбили и заплатите за это. Где моя аркебуза?

«Еще немного, и мне придется спасаться бегством, — мрачно подумал Жозеф. — Нет, пока задание не выполнено, ни шагу назад!».

— Месье, почему бы нам сначала не поговорить о ставке? Защитить свою честь вы сможете и позже.

— Что ж… и какова она, ваша ставка?

— Ваши ответы на мои вопросы… в обмен вот на это, — и Жозеф показал старику вторую открытку с обнаженными нимфами.

— По рукам!

— Кто из ваших близких в недавнем прошлом бывал на Яве?

— Все, черт бы их побрал! Оставили меня на попечение бестолковой прислуги — на целых четыре месяца. И все ради того, чтобы изучать приматов. Гиббоны и орангутанги для них важнее, чем старейший член семьи!

— Мне нужны имена.

— Габриэль, моя дочь. Ее муж Антуан — тьфу на него. Кузен Максим — размазня! Секретарь Шарль — вот кто отличный малый. Ну, и вавилонская блудница.

Жозеф протянул Фортунату третью открытку.

— А кто из них ездил в Англию?

— Англия… Давайте-ка лучше выпьем, мой друг, за короля Франции! И не упоминайте при мне о проклятом Альбионе. Мой двоюродный дед погиб в Трафальгарской битве! К чертям англичан!.. Антуан наведывался туда время от времени, ездил на свои обезьяньи конференции. Ах, юноша, знали бы вы, как мне тяжело без табака! Без него в голове туман и мысли путаются. Мою дочь Габриэль околдовали… Я много рассказал вам, хоть вы и простолюдин. Знайте, я сумею себя защитить. Рапирой и пистолетом!

— Вы и стрелять умеете?

— Ха! Да в тридцатом году я обстреливал мятежников из укрытия! [99]И дочку свою, Габриэль, научил обращаться с оружием… Ну, молодой человек, вам пора. А я пойду за своей стаей: сигнал к травле дан! Ату!

— Последний вопрос. Кто еще, помимо вашей дочери, умеет стрелять?

— Все. Скажу по секрету, их любимым занятием на Яве было изрешечивать пулями насаженные на колья дыни. Да-да, даже вавилонская блудница не отставала… Дыни, черт возьми…

Жозеф удрал, не дожидаясь продолжения.


«Посланник» наконец заметил белобрысого помощника книготорговца и тут же бросился к витрине магазина, в которой все отражалось, как в зеркале. Он не сомневался, что белобрысый пришел, чтобы сменить своего патрона, сидящего в засаде и наблюдающего за домом девчонки.

Перед прилавком толпились первые покупатели, а мальчишка, подручный мясника, засучив рукава и вооружившись лопаточкой, выкладывал на поднос свиное сало, пытаясь придать ему форму поросенка.

«Посланник» наблюдал за книготорговцем и его помощником, а на прилавке тем временем появились бараньи окорока, завернутые в бумагу а-ля воротник Медичи. [100]С такого расстояния трудно было разобрать слова, но белобрысый помощник явно узнал что-то важное, потому что говорил, отчаянно размахивая руками. О чем он докладывал книготорговцу?

«Господи, сжалься надо мной и прекрати мои мучения! Сделай так, чтобы эти нечестивцы указали мне путь к амулету дьявола!».


— Ну, что с итальянкой? Вы ее видели?

— Нет, Жозеф. Я торчу здесь с шести утра. Из дома выходили женщины, но среди них не было ни одной с шарманкой. Думаю, девушка отправится на заработки после полудня. А как ваш визит к месье де Виньолю?

— Вас ждет сюрприз. Антуан дю Уссуа был рогоносцем. Я случайно стал свидетелем нежного тет-а-тет, которое не оставляет в этом никаких сомнений. Жена Антуана изменяла ему с неким Алексисом.

— Вот так новость. Что-нибудь еще?

— Нет. Старый маразматик так меня допек, что я и сам едва не рехнулся. В следующий раз, патрон, идите к нему сами. Я — пас!

И Жозеф передал Виктору сумбурные ответы старика, из которых следовало, что у каждого из обитателей дома имеется по дюжине скелетов в шкафу. Виктор задумался. Женская одежда, найденная в пещере на улице Пуату, — что все это значит?

— Она точно принадлежит горничной?

— Так утверждает старик. Ее зовут Люси Робен, он показал мне ее инициалы, вышитые на одежде. А еще божью коровку с семью пятнышками. Я вам точно говорю: он спятил, но при этом умело использует свое безумие. Он выложил мне всю эту чушь… словно бросил кость собаке, чтобы отстала. А уж в собаках он разбирается. И еще…

Виктор кивнул. Он внезапно вспомнил реплику мадам дю Уссуа насчет камеристки: «Уехала, чтобы ухаживать…». За кем?

— Так… Да, секретарь спросил, когда… Когда она уехала? — пробормотал он, щипая себя за ус.

Жозеф лишился дара речи. Месье Легри плевать хотел на все его старания. Виктор, видимо, что-то почувствовав, поднял на него взгляд и не удержался от улыбки — до того комично-негодующий вид был у его помощника.

— Итак, у нас появился новый подозреваемый — горничная может оказаться убийцей, — сказал он примирительным тоном. — Возможно, она только сделала вид, что исчезла. Ладно, я возвращаюсь на улицу Сен-Пер, вернусь сюда в шесть вечера. А вы глядите в оба, Шерлок Пиньо!

— Эй, постойте, они все ездили на… И еще я есть хочу! — возмутился Жозеф.

— Вспомните принцип месье Мори: хочешь есть — ешь, — бросил Виктор, запрыгивая на нижнюю ступеньку омнибуса.

Жозеф надулся. Он вообразил себя жертвой злобного тирана и пока наслаждался, представляя, как лежит, истекая кровью, а вокруг собирается толпа, не заметил Анну с шарманкой.


Инспектор Рауль Перо вернулся в контору. Он потянулся, снял ботинки, огорченно вздохнул, поглядев на дырявые носки, и принялся массировать себе ступни. Затем ослабил узел галстука, развязал его и бросил на стул. Он бы сейчас не отказался от глоточка чего-нибудь подкрепляющего. Вспомнилась фраза Жюля Жанена: [101]«Журналист войдет в любую дверь при условии, что потом найдет выход». Он заменил «журналист» на «полицейский» и с надеждой подумал о том, что недалек тот день, когда он покинет ряды служителей закона. Впрочем, работа в полиции приносила ему тысячу восемьсот франков в год, оставляя время для занятий сочинительством.

Когда у входа появились два стража правопорядка со зловещей ношей, инспектора разобрало нездоровое любопытство. Он приподнял простыню с лица покойника и почувствовал, что сейчас упадет в обморок. Нечасто он так близко видел смерть. Увиденное окончательно убедило его как можно скорее покончить с карьерой полицейского.

Рауль Перо снова надел ботинки и закрыл окно. Полицейский участок располагался в темном, узком помещении на нижнем этаже огромного жилого дома и состоял из караульного помещения, четверть которого занимали здоровенная печь и стол, за которым Шаваньяк и Жербекур играли в «морской бой», и из по большей части пустовавшей камеры. Чтобы добраться до удобств, нужно идти к папаше Арсену, державшему скромный ресторанчик. Там же можно было пропустить стаканчик-другой дешевого вина. Из-за ошибки одной канцелярской крысы телефон установили прямо на стене кабинета инспектора — крошечной комнатки, которую он обставил на свой вкус.

Инспектор занимал должность уже шестнадцать месяцев: он старался относиться к своим обязанностям добросовестно, хотя этот район, населенный мелкими торговцами и рабочими, был таким сонным болотом, что единственными более или менее значимыми делами стали ограбление книжного магазина на улице Сен-Пер и задержание одного бедолаги-сумасшедшего, который искал жену, бродя по улицам в одних носках. Его отправили в лечебницу.

Жизнь, похожая на один нескончаемый день, текла своим чередом, и от скуки избавляли только частые ссоры, «морской бой» и черепашьи бега.

Так что, когда утром 17 апреля в участок явилась делегация прачек и рыбаков, Рауль Перо и четверо его коллег поняли: случилось что-то из ряда вон выходящее. Выяснилось, что на рассвете папаша Фигаро, который занимался стрижкой собак, обнаружил труп — его прибило течением к опоре моста Искусств.

Рауль Перо называл такие совпадения законом парных случаев. Накануне в участке раздался телефонный звонок, и неизвестный сообщил, что в Одиннадцатом округе, в доме на улице Нис лежит труп. И действительно — прибывшие на место полицейские обнаружили тело старьевщика, убитого выстрелом в сердце.

В дверь постучали. Вошел, теребя в руках кепи, бледный Антенор Бюшроль.

— Паршивая у нас работенка, шеф… Мы осмотрели тело и отправили его в морг. Женщине лет двадцать пять — тридцать. У нее дорогое нижнее белье с инициалами «Л. Р.». На плече татуировка в виде божьей коровки. Ее убили выстрелом в сердце, а потом тело бросили в реку.

— Бедняжка, видно, она питала слабость к жучкам, — заметил Рауль Перо и тотчас сложил четверостишие:

Божье создание,

Кончены страдания.

Жизнь — одно мгновение,

Декаданс и тление.

— Верно подмечено, шеф! Там пришел какой-то господин, хочет вас видеть.

— Пусть войдет.

Рауль Перо поспешно завязал шнурки на ботинках. В дверях показался Виктор Легри.

— Месье Легри, рад вас видеть! Принесли список украденного?

— Нет, я хотел лично поблагодарить вас за то, что вы помогли освободить девочку. Это вам. — И Виктор протянул инспектору книгу.

— Жюль Лафорг! «Феерический собор»! [102]Благодарю вас, это чудесный подарок! Ах, как жаль, что мы не можем поболтать в свое удовольствие! Я должен идти: у нас убийство.

— Да что вы? Это объясняет суматоху у вас в участке и толпу зевак снаружи.

— Труп выбросили в Сену. Бедняжка… Маленький жучок, божье создание, должен был принести ей удачу, но увы… Мне надо бежать в морг. Врач, осмотревший тело, сказал, что женщину убили выстрелом из пистолета.

— Божье создание… Вы имеете в виду божью коровку? — воскликнул Виктор.

— Да, у нее такая татуировка на плече. Надеюсь, это поможет нам установить личность.

Виктор, объятый лихорадочной дрожью, наклонился к инспектору:

— Прошу вас, окажите мне милость. Я сочиняю детективный роман, и, если бы вы посвятили меня в детали расследования, это бы мне так помогло…

— Как?! Месье Легри, вы тоже пишете?! Ну и совпадение! Что ж… я подумаю, что можно для вас сделать, не разглашая тайну следствия. Можете на меня рассчитывать.


Таша удалось убедить его, что никакая опасность ему не грозит, и он согласился в полдень покинуть «Отель де Пекин».

— Кто обратит на тебя внимание? В этом городе тысячи иностранцев! Ты не такая уж важная шишка, как тебе кажется.

Стояла прохладная, но солнечная погода, и они просто прогуливались без цели — совсем как в прежние времена. Прошлись по бульвару Менильмонтан и потом шли через весь Одиннадцатый округ, болтая о том о сем. У канала Сен-Мартен об почувствовали усталость и уселись на скамейке на набережной Жемап, недалеко от госпиталя Сен-Луи.

Молча наблюдали за прачками, смотрели, как солнце поблескивает на мокрых вальках, прислушивались к их ритмичным ударам. Поблизости разгружали лодки, казавшиеся черными пятнышками на фоне синего неба с черточками заводских труб.

— Тебе не холодно? Малышка, ты ведешь разгульную жизнь.

— Ты ничего не знаешь про мою жизнь, — сердито ответила Таша.

Мимо них скользила по воде парусная шлюпка. Двое мальчишек, с трудом удерживая равновесие, бегали по ней друг за другом с кормы на нос и обратно.

— Я боюсь этого путешествия! Отчего у меня нет привычки к морю? Будь я такой, как эти сорванцы, пришел бы в восторг от предстоящей одиссеи, — сказал он и рассмеялся, но тут же помрачнел: — Да что теперь об этом говорить! Все равно я не могу уехать.

— Мне так жаль! Я сделала все, что могла, но мне не удалось собрать и четверти нужной суммы. Обещаю, ты получишь билет самое позднее в конце мая. Издатель пообещал, что заплатит, как только я представлю половину иллюстраций к книге Эдагара По, а еще я надеюсь выручить хоть что-то за картину, выставленную в галерее «Буссо и Валадон». Но если бы ты принял мое предложение — проблема была бы уже решена!

— Нет.

— Виктор — человек широких взглядов и наверняка согласится одолжить тебе денег…

— Нет.

— Эти акции… Он не сам купил их, а унаследовал от отца, и уже не раз предлагал мне обналичить.

— Ты представляешь, что будет, если ты скажешь ему, кому предназначены деньги?

— Он куда более щедр, чем ты думаешь! — воскликнула Таша.

— Ты сама наивность. Как бы там ни было, я не притронусь к его грязным деньгам. Биржа отвратительнее, чем самый мерзкий бордель.

— А ты сам бел и чист, как первый снег? Кто бросил жену и дочерей на произвол судьбы?

— Не смешивай личную жизнь и политику.

Таша вскочила, вне себя от гнева.

— Пока мужчины не начнут применять к семье те же революционные теории, которые провозглашают на улицах, ничего в этом мире не изменится!

— Ты такая хорошенькая, когда сердишься!

— Перестань обращаться со мной, как с девчонкой!

Она быстро пошла прочь, не оглядываясь. Перед ней вырастали уродливые силуэты фабрик, покачивались мачты пришвартованных к пристани лодок У Ла Виллетт в нос ударил затхлый запах тины.

Там он и догнал ее, задыхаясь.

— Ну чего ты злишься, малышка?

— Прости, но ты несправедлив к Виктору. Быть может, он буржуа в социальном значении этого слова, но у него доброе сердце. Только благодаря ему я почувствовала себя во Франции как дома.

— Любовь ослепляет тебя. Ты его идеализируешь. Твой Виктор отлично устроился: ты возишься у плиты, а он избавлен от какой-либо ответственности за тебя.

— Неправда! Он умолял выйти за него замуж. Это я отказала ему.

— Отчего же? Сделалась бы парижской матроной, супругой почтенного буржуа.

— С тобой невозможно разговаривать!

Они стояли перед бойнями Ла Виллетт. В воздухе стоял запах крови. По длинной грязной улице сновали мясники с освежеванными коровьими тушами. Таша едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.


Виктор увидел молодую женщину с шарманкой лишь около восьми вечера. Она пересекла площадь и вошла в дом номер три на улице Сент-Андре-дез-Ар. Виктор хотел было подойти к ней, окликнуть, но решил, что лучше подождать. Она — их единственный шанс найти чашу. Когда девушка снова вышла на улицу, на этот раз вместе с длинноволосым парнем в берете, Виктор последовал за ними.

Среди студентов, толпившихся у пивных, многие были в старомодных вычурных костюмах — широких куртках или пелеринах, перехваченных на талии поясом, узких облегающих трико и с длинными волосами. Таким образом они бунтовали против условностей, жертвуя карьерой во имя свободы, и бросали вызов благопристойным парижанам.

Спутник итальянки, видно, был из их числа: он то и дело срывал с головы берет, приветствуя единомышленников, и поглядывал на свою спутницу с немым вопросом. Но она каждый раз отрицательно качала головой.

Виктору не составило труда затеряться в толпе и проследовать за парочкой. На углу улицы дез Эколь они вошли в кафе «Ле Вашетт». Виктор медлил, размышляя, войти ли следом, и его то и дело толкали входившие и выходившие посетители. Наконец он принял решение и толкнул дверь.

Почти все столики оказались заняты, но ему удалось найти свободное местечко недалеко от итальянки и ее длинноволосого спутника: Виктор уселся за один столик с каким-то пьянчугой в старой шляпе с обвисшими полями. Несмотря на то, что сосед по столику довольно громко храпел, Виктор слышал все, о чем разговаривали девушка и парень.

К ним подсел тип с бородой до самых глаз, и парень в рембрандтовском берете представил его своей спутнице как Тримуйя, поэта. Тот поинтересовался, успешно ли продвигается работа над «Святой из Лютеции».

— Она скоро даст отпор захватчикам. А сейчас там зима 451 года, гунны встали лагерем в Мелуне. Аттила сжимает кольцо окружения, Лютеция охвачена паникой, жители хотят бежать. И вот тут вступает Женевьева:

Друзья, молитесь!

Молитвою спасетесь, вооружитесь верой.

Не тронет враг Парижа! Господь убережет!

— Господь — и Анна, моя муза, — закончил Матюрен с волнением в голосе.

Тримуйя впился взглядом в итальянку и принялся теребить бороду.

— Мадемуазель, вы просто вылитая Ника Самофракийская. Только у вас голова на месте.

— Ну а ты что сейчас пишешь? — поинтересовался Матюрен.

— Начал поэму на злободневную политическую тему. Называется «Кризис на Елисейских Полях».

Слетело колесо с повозки министерства:

Конь с норовом в парламент запряжен.

Не знает власть, какое нужно средство,

Чтоб обуздать…

Декламацию прервал официант с двумя чашечками кофе по четыре су. Тримуйя смолк и снова запустил пальцы в бороду.

— Что будешь пить? — обратился к нему Матюрен.

— Если я закажу ликер из черешни, это не сильно ударит по твоему карману?

— Ничуть. Оскар! Один черешневый ликер. Это все Анна! Она не только моя вдохновительница, благодаря ей у нас завелись деньги. Ты знаешь, у нее чудный голос, она прекрасно поет. Кроме того — опять же благодаря ей — нам досталась одна старинная штуковина, которая поможет дотянуть до конца месяца.

Виктор замер. Старинная штуковина? Чаша из обезьяньего черепа? Он даже привстал, движимый безотчетным порывом немедленно расспросить итальянку, но тут вернулся официант.

— Ваш ликер! Хороший выбор, месье, сейчас самое время начинать праздновать. Первое мая на носу.

— И что?

— А то, что анархисты попотчуют нас грандиозным фейерверком. Берегитесь петард!

Виктор допил свой кассис. Матюрен извлек из кармана сверток и развернул его, предложив Анне и Тримуйя угощаться.

— Негоже пить на пустой желудок.

— Колбаски! Да ты и впрямь напал на золотую жилу! — И Тримуйя охотно присоединился к трапезе, добавив: — Пить вообще вредно. Возьми хотя бы Верлена: он скоро доконает себя алкоголем. Вчера вечером набрался так, что еле передвигал ноги. Устроил скандал в церкви Сен-Северен, орал, что ему немедленно нужно исповедаться… Ночь провел в участке.

Виктор, горячий почитатель «Давно и недавно», [103]был готов воспользоваться моментом и присоединиться к беседе.

Неожиданно послышались громкие голоса и смех, в «Ле Вашетт» появился импозантный мужчина с моноклем, в крылатке и цилиндре, в сопровождении целой свиты горлопанов. Он потребовал домино и котлету.

— Это еще кто? — тихо спросила Анна.

— Жан Мореас. На самом деле его зовут Пападиамантопулос. [104]Поэт. Гений. Выглядит щеголем, и притом настоящий джентльмен…

— Он вчера сказал фразу, которая меня порядком развеселила: «Опирайтесь как можно крепче на свои моральные принципы, в конце концов они не выдержат и согнутся». Прошу меня простить, я хочу с ним поздороваться, — сказал Тримуйя и встал из-за стола.

— Иди и ты, — подбодрила Матюрена Анна.

— Нет, я робею перед Мореасом. К тому же с ним Гюисманс и Баррес, [105]а Баррес…

Анна смутилась. Она еще никогда не бывала в таком странном обществе: преподаватели без учеников, адвокаты без практики, врачи без пациентов сидели за столиками в кафе и беседовали о литературе. В воздухе висело плотное облако табачного дыма, и у девушки першило в горле. Она отвернулась и встретилась взглядом с симпатичным молодым человеком. Ей стало не по себе. Отчего он так пристально ее разглядывает? Зачем это он поднялся со своего места и идет к их столику?

Виктор занял место Тримуйя и сразу перешел к делу:

— Позвольте представиться: меня зовут Виктор Перо, я инспектор полиции. Мадемуазель, вы можете поведать мне один секрет.

Анна побледнела. Ее рука нащупала широкую ладонь Матюрена и сжала ее.

— Я прошу вас оставить мадемуазель в покое, — грозно произнес тот.

— Я не отниму у вас много времени. Я знаю, она ни в чем не виновата. Ей не грозит никакое обвинение… если она согласится сотрудничать.

— Почему мы должны верить, что вы на самом деле из полиции? — не сдавался Матюрен.

— Хотите пройти со мной в участок?

— Что вам от меня нужно? — прошептала Анна.

— Скажите, что вы сделали с чашей, украшенной изображением кошачьей головы?

Анна и Матюрен испуганно переглянулись.

— Эта девушка по моему совету продала ее этим утром старику, который занимается резьбой по кости.

Сердце Виктора упало.

— Сегодня утром вы выходили из дома? С шарманкой?

— Выходила, но без нее. Чтобы отнести чашу резчику.

«Идиот! — обругал себя Виктор. — Ты выслеживал женщину с шарманкой, а она была без нее; прошла у тебя перед носом, а ты ее и не заметил».

— Как зовут резчика? — спросил он.

— Настоящего имени я не знаю, но кличут его Оссо Буко. Он эмигрант-итальянец. Обычно торгует своими поделками возле всяких кафе, иногда продает картины.

— Где его найти?

— Я сама долго его искала и нашла недалеко от кафе «Прокоп», — ответила Анна.

— Он часто захаживает в «Академию бочонков» — это заведение на улице Сен-Жак, — добавил Матюрен. — но только днем. Как только солнце заходит, отправляется восвояси.

— А где он живет?

— Не знаю. Месье, мы с Анной были уверены, что эта чаша — просто дешевая безделушка. Иначе мы непременно сообщили бы…

— Кому? — не удержался Виктор.

— Нам удалось выручить за нее всего три франка и шесть су.

— У вас талант увиливать от неудобных вопросов, — горько констатировал Виктор и встал.

На самом деле всё не так уж и плохо. Теперь он знает, где искать чашу.

— Я свободна? — спросила Анна.

— Оставайтесь в доме на улице Сент-Андре-дез-Ар. Там вы будете в безопасности.

Сидевший за соседним столиком и делавший вид, будто дремлет, «посланник» вскочил и ринулся к дверям, толкнув Виктора. Отвратительный предмет у резчика по кости. Какая ирония судьбы! Быть может, если его мерзкая форма изменится, это сведет на нет злую силу, и в его уничтожении уже не будет смысла.


Через некоторое время он сидел в своей комнате, склонившись над книгой.

«…Посему ночь будет вам вместо видения и тьма — вместо предвещаний; зайдет солнце над пророками и потемнеет день над ними…» [106]

Он захлопнул книгу, погасил лампу и некоторое время сидел в темноте и тишине, предаваясь размышлениям. В древние времена, когда свершилось невыразимое, люди услышали глас Господень. Ныне он прозвучит громче, чем когда-либо.

Время пришло.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Понедельник, 18 апреля

В первый понедельник после Пасхи книжная лавка «Эльзевир» была закрыта. Рано утром Виктор позвонил Кэндзи, сообщил о результатах расследования и сказал, что после полудня собирается наведаться на улицу Шарло, а потом разыскать резчика по кости. Кэндзи призвал Виктора к осторожности и попросил держать его в курсе новостей.

Он повесил трубку и глубоко задумался.

— Мсье… можно с вами поговорить? — окликнул его тихий голос. Иветта, бледная, одетая в белую ночную рубашку, слишком широкую и длинную для нее, походила на маленькое привидение.

— Вам лучше вернуться в постель, — пробормотал Кэндзи. — Где мадемуазель Айрис?

— В ванной… Ваш друг фотограф сказал, что папа в больнице — но это неправда.

— Знаю, — ответил Кэндзи, накидывая девочке на плечи свой редингот.

— Представляю, как он на меня сердится! Мне надо домой.

— Вам здесь не нравится?

— Нравится, но… папа, должно быть, повсюду меня ищет.

— Нет-нет, его… его предупредили и… — Кэндзи запнулся. Рано или поздно придется сказать Иветте о том, что она больше никогда не увидит отца.

Его спас телефонный звонок.

— Ложитесь в постель, я отвечу на звонок и потом поднимусь к вам. Ну-ка, быстро!

Иветта, помедлив, положила редингот на стул и вышла.

— Алло? Это вы! Спасибо, что позвонили. Записываю.

Прижав трубку плечом к уху, Кэндзи наспех нацарапал в книге заказов:

Дюбуа. Голландец. Зимой случилось наводнение, был вынужден остановить поиски. Теперь потихоньку возобновляет. Ставки высоки. Зимой 1891 года он…

На губах Кэндзи появилась чуть заметная улыбка.


Дул сильный свежий ветер. Пахло весной. Слева от рынка Анфан-Руж, на улице Шарло, дремал, пригревшись на солнышке, бродячий торговец. С той минуты, как Виктор занял свой пост, наблюдая за домом номер двадцать восемь, разложенные перед ним чулки, носки и перчатки привлекли внимание лишь малыша в матросском костюмчике с ладошками, липкими от лакрицы. Из дома вышла женщина с корзиной, заметила торговца и подошла ближе.

— Сколько стоят перчатки?

Торговец лениво приоткрыл глаза и пробормотал:

— Десять су.

Судя по описанию Жозефа, это была кухарка дю Уссуа.

— Мадам Бертиль Пио? — осведомился он, когда женщина с сожалением отошла от торговца.

Она обернулась и узнала в нем того, кто приходил к старику.

— Я собираюсь нанести визит месье де Виньолю и…

Виктор взял ее под локоть и потянул внутрь рынка — на противоположной стороне улицы он заметил долговязую фигуру инспектора Лекашера.

— Что вы себе позволяете! — возмутилась Бертиль Пио, выдергивая руку.

— Простите, мадам, просто вон тот малыш уже собирался схватить вас за пальто — а руки у него испачканы.

Кухарка направилась к лотку с овощами и принялась выбирать лук-порей.

— Зачем вам этот старик? Господь свидетель, я привыкла, что он несет галиматью, но сейчас он окончательно выжил из ума. Верно, это смерть месье дю Уссуа так на него подействовала…

Продавщице не понравилось, что кухарка уж слишком придирчиво выбирает товар, и Бертиль Пио отомстила тем, что купила овощи у ее конкурента — старика в темной одежде. Виктор терпеливо ждал, пока она наполнит корзину.

— Он носит траур по своей жене, — улыбнулась Виктору Бертиль Пио, — но картофель и лук у него отличные.

— Вы так и не рассказали, что же случилось с месье де Виньолем.

— A-а, ну да. На рассвете он, как обычно, спустился в подвал. Бормотал молитвы, сидя рядом со своими жуткими псами, набитыми соломой, а когда потянулся за свечой, над его головой просвистела пуля. Он бросился наверх, вереща что есть сил. Мадам Габриэль — надо сказать, она женщина суровая, — отчитала его, да и месье Уоллере рявкнул, что еще одна такая выходка, и он запрет старика в подвале. Только месье Дорсель, который всегда был добр к бедному месье де Виньолю, усадил его в кресло и принялся расспрашивать, что стряслось. Месье Фортунат пришел в себя и рассказал про выстрел. Позвали доктора, и он прописал старику двойную дозу успокоительного.

— А если он говорил правду? — предположил Виктор.

— Месье Уоллере спустился в подвал, обыскал там все, но не нашел ничего подозрительного. Заболталась я с вами, мне уж пора.

— Погодите, еще один маленький вопрос. Люси Робен ладила с хозяевами?

— Почему «ладила»?

— Она разве не уехала?

— Да, но скоро должна вернуться. Помяните мое слово: эта девица притворяется недотрогой, а на самом деле кокетка, каких поискать! Она их всех завлекала по очереди: сначала месье Антуана, потом — месье Уоллерса. И даже старика!

— А месье Дорселя?

— Не-е-ет, он вздыхает о мадам Габриэль. Но, кажется, ей больше по вкусу кузен.

— А вы, кажется, его недолюбливаете.

— Мне нравится только месье Дорсель. А месье Уоллере любит распускать руки.

И Бертиль отошла к прилавку мясника.

«Ошибаетесь, — подумал Виктор, — горничная уже никогда не вернется в дом на улице Шарло».


В наглухо застегнутом твидовом пиджаке, полосатых брюках и клетчатой шляпе Кэндзи был так похож на английского денди, что Эфросинья не сразу его узнала. Сама она вырядилась в желтое платье с пышными рукавами и широкополую шляпку с большим бантом, напоминающем пропеллер.

— Я иду на мессу в Сен-Сюльпис. Если вы ищете Жозефа, то он у себя. Марает бумагу вместо того чтобы сходить на исповедь. — И, ругая сына за атеизм, мадам Пиньо бочком протиснулась в дверь.

Кэндзи нашел Жозефа в подавленном настроении. Муза покинула его, и он глядел на перо и чернильницу с таким выражением, словно ждал от них спасения.

— Патрон! Какая неожиданность! Вы еще ни разу к нам не заглядывали. Простите, у меня тут беспорядок, сейчас я освобожу для вас место.

— Не беспокойтесь, я постою. Итак, вот каковы наши новости.

Кэндзи вкратце рассказал Жозефу все, что узнал от Виктора. Он был рад, что отложил болезненный разговор с Иветтой. Айрис отведет девочку посмотреть «Волшебный источник» — последнюю фантастическую иллюзию Жоржа Мельеса [107]в театре «Робер-Уден». Иветта развлечется, а Айрис будет лишена возможности общаться с Жозефом.

— Боже правый, опять убийство! Он что, маньяк? Хоть бы месье Легри нашел этого художника-костореза, мы бы тогда увидели бы, что к чему!

— Увидели, что к чему… — задумчиво повторил Кэндзи. — Кстати, Жозеф, вы что, считаете, я ничего не вижу?

Жозеф даже привстал от удивления.

— Но патрон… о чем вы? Я сделал что-то плохое?

— Надеюсь, что нет. Но было бы прискорбно, если бы бесстыдный флирт с моей дочерью завел вас слишком далеко!

Жозефу показалось, что у него остановилось сердце.

— Месье Мори, слово «флирт» здесь неуместно. Это Любовь!

— Это вы так утверждаете.

— Единственный наш проступок состоит в том, что мы оба ответили на зов сердца, — заявил Жозеф, который очень кстати вспомнил фразу из любовного романа, украдкой позаимствованного у матери.

Кэндзи тяжело вздохнул.

— Что ж, следите за тем, чтобы зов сердца не увел вас за рамки приличий. Не забывайте, Айрис несовершеннолетняя и к тому же на редкость ветреная и взбалмошная особа.

— У вас странное мнение о собственной дочери, патрон.

— Я знаком с ней дольше, чем вы. Ее легко воспламенить — она загорается быстро, как сухая солома, и так же быстро гаснет. Айрис завораживают ею же придуманные химеры.

— Химеры?! Так вот за кого вы меня держите? За чудовище! — с горечью возопил Жозеф.

— Не передергивайте. Я вовсе не имел в виду вашу наружность. Но вы столь же романтичны, как и Айрис, и готовы примерить роль Квазимодо, мечтающего об Эсмеральде…

— Вот!

— Что?

— Квазимодо! Благодарю вас, патрон, теперь я знаю, что вы обо мне думаете.

— Полно, Жозеф, оставьте. Вы уверены, что производите на женщин впечатление.

— Я помню, что всего лишь жалкий служащий. Но даже собака вправе смотреть на епископа.

— А я — отец Айрис, и мой долг — оберегать ее от душевных порывов, которые могут оказаться пагубными. Кроме того, я отвечаю и за вас. Вы оба слишком юны и понятия не имеете…

— Мне уже двадцать два года! Исполнилось четырнадцатого февраля. Быть молодым — это что, преступление?

— Нет. Но иногда — серьезное испытание, — заключил Кэндзи.

Он был доволен собой — кажется, роль строгого отца ему удалась. Кэндзи вспомнил о недавно появившейся седине и решил, что надо будет подкрасить волосы.

— Если вас интересует расследование, возвращайтесь в книжный магазин после полудня, — бросил он, идя к выходу, — мы, вероятно, узнаем о чаше кое-что новое.

— Мне все равно, — обиженно отозвался Жозеф. «Он презирает меня, — думал юноша, — ну ничего, поглядим, что он скажет, когда мой второй роман сделает меня героем дня!»

И он с яростью набросился на бумагу:

Элевтерий работал лапами, продолжая рыть сырую плотную землю. Чутье еще никогда не подводило его. Внезапно его когти чиркнули по человеческому черепу… Фрида фон Глокеншпиль вскрикнула от ужаса…

Небо затянуло серыми тучами. Холодный ветер, словно метлой, смел консьержей, которые переговаривались у дверей домов, а начавшийся ливень прогнал посетителей кафе с террас.

Он укрылся от непогоды под навесом бакалейной лавки, ругая себя за то, что в голову ему пришла та же идея, что и книготорговцу. Тот уже битый час торчал у «Прокопа», ожидая, когда же наконец явится Оссо Буко.


Дождь мало-помалу стих, и на улице снова появились прохожие. Вечерами у «Прокопа» было оживленно — тут собирались молодые литераторы, привлеченные именем художника и куплетиста Казальса, [108]друга Верлена. А вот днем кафе пустовало, не считая нескольких любителей пива и кюммеля. [109]

Устав топтаться на одном месте, Виктор решил расспросить официанта об итальянце. Тот лишь пожал плечами и ответил, что макаронник не приходит сюда по расписанию, он бродит повсюду, продавая свои безделушки на террасах кафе «Источник», «Вольтер», «Золотое солнце» и «Академия», что на улице Сен-Жак.

Виктор отправился к бульвару Сен-Жермен, прошел улицу Дюпюитрен, перекресток и оказался на улице Эколь-де-Медсин, по которой тек поток студентов, играя на тромбонах и офиклеидах: [110]они праздновали Пасху. Извозчики и пешеходы, встречаясь с процессией, снимали шляпы, то же сделал и Виктор. «Посланник», ехавший за ним на велосипеде, последовал его примеру.

На узкой улочке Сен-Жак, упиравшейся в фасад дома в стиле Людовика XIV, находилась крошечная лавочка продавца ликеров и настоек. Виктор огляделся, не заметил никого похожего на резчика-итальянца и окончательно пал духом. Но все же решился зайти в лавку и расспросить хозяина об Оссо Буко.

Вдоль стен громоздились уложенные друг на друга бочонки; несколько посетителей, усевшись на табуретах за деревянными столами, внимательно слушали буржуа в рединготе, который увлеченно рассказывал что-то, энергично размахивая руками. Виктор подсел за стойку, заказал стакан белого сансерского и спросил у хозяина, долговязого тощего субъекта, который раскрыв рот внимал словам оратора, не появлялся ли здесь человек по имени Оссо Буко.

— Не мешайте, видите, я слушаю. Спросите у его приятеля, вон он сидит. — И хозяин ткнул пальцем в сторону оборванца с приплюснутым носом, грустно созерцающего пустой стакан.

Виктор, прихватив свое вино, пересел за столик, пристроившись между оборванцем и лохматым черно-коричневым псом неопределенной породы, который тоже сидел на табурете.

— Простите за беспокойство, месье… — начал он.

— Никаких месье. Зови меня Ма Гёль, [111]так меня все здесь кличут. Купи мой портрет, а? Вот, на выбор: Ма Гёль перед Пантеоном, Ма Гёль рядом с Сорбонной, Ма Гёль на выходе из церкви Сен-Жермен-де-Пре после вечерней службы. — И он развернул перед носом Виктора веер безобразных карикатур.

Заплатив, Виктор выбрал ту, на которой был изображен углем человечек с огромной головой, рассматривающий в лорнет корчащуюся в конвульсиях церковь.

— Очень оригинально. Знаете, я хочу купить одну из вещиц, которыми торгует ваш друг Оссо Буко.

— Я бы для начала промочил горло.

— Вот, угощайтесь, — Виктор придвинул ему свой стакан.

Пока Ма Гёль потягивал вино, Виктор изучал ремесленников, уличных торговцев, увядших женщин и поэтов-неудачников, составлявших аудиторию оратора. Тот, наконец, закончил свою длинную речь, поклонился и сел; ему тут же налили ликеру из бутылки на полке над бочками.

— Браво, Кубель! Просто восхитительная нудятина. Как обычно, — проворчал Ма Гёль и пояснил: — Этот Кубель, он немного ученый, немного астроном, немного сомелье и даже немного повар — одним словом, занимается всем понемногу. — Ма Гёль зашелся в кашле, сделав слишком большой глоток вина.

Виктор хлопнул его по спине, и тот, отдышавшись, продолжил:

— Вам нужен Оссо Буко? Везет же этому тупице и бездари! Все ученики художников за ним бегают Чего они нашли в его роже? Чем она лучше моей? Кончится тем, что в Люксембургском музее все святые будут на одно лицо. Мало того — сейчас с Буко пишут Верцингеторикса. [112]

— Кто пишет?

— Один художник, как его… Жорж… фамилию я забыл, какая-то птичья.

— Муано? Алуэтт? Пенсон? Мезанж? [113]— предположил Виктор.

— Нет! Вертится в голове, вот… сейчас… Буврей, [114]точно!

— Ага, Жорж Тимон-Буврей, ученик Фернана Кормона. [115]А где его мастерская?

— Где-то в богатом квартале недалеко от Ла-Мюэтт.

Виктор распрощался и вышел на улицу.

«Посланник» наблюдал за ним, прижавшись к стене красивого дома в стиле Людовика XIV, и решился оседлать велосипед, только когда книготорговец сел в фиакр. Он словно нарочно издевался над «посланником», вынуждая того опять крутить педали, не жалея ног. И куда же он направился? Выяснить можно только одним способом — следовать за ним по пятам.


Виктор вышел на площади Пасси и свернул на улицу с тем же названием. Он расспрашивал прохожих о Тимон-Буврее, пока наконец ему не подсказали, что тот живет на улице Рафаэль.

Квартал и правда оказался зажиточным, с красивыми домами. Здесь было тихо и спокойно, время от времени из боковых улочек выезжали велосипедисты. Мысли Виктора вернулись к двум загадочным событиям последнего времени — украденной чаше и письму, найденному у Таша. Внезапно они странным образом соединились, и перед его внутренним взором возник жуткий образ: на металлическом основании зловещей чаши вместо обезьяньего черепа — голова Таша, на ее губах играет улыбка. Он остановился и крепко зажмурился, прогоняя чудовищное видение.

Наконец он увидел роскошный дом Жоржа Тимон-Буврея. Виктор так устал, словно прошел пешком через всю столицу, но взял себя в руки и бодрым тоном попросил мажордома сообщить хозяевам о его приходе. Тот с недоверчивым видом прочитал его визитную карточку, помедлил, но в конце концов проводил в маленький салон, посоветовав сидеть смирно и не шуметь; минут через пятнадцать у натурщиков будет перерыв, и хозяин его примет.

Комната больше напоминала склад реквизита, чем салон. Тут было оружие всех эпох, начиная с древности: напротив бомбарды [116]выстроились рогатины и дубинки; мушкеты, алебарды и арбалеты соседствовали со шпагами и другим холодным оружием. Вдоль стен были расставлены манекены, закованные в латы и шлемы. Виктор заметил, что краешек гобелена, украшающего одну из стен, чуть колышется. Он поднялся, подошел ближе — там оказалась приоткрытая дверь, и он увидел часть мастерской художника.

Взгляд приковывало огромное полотно, изображающее военный лагерь: горящий костер, греющиеся у него солдаты, одетые в наполеоновскую форму. Позади, на подмостках, стояли пятеро натурщиков. Время от времени кто-нибудь из них устало облокачивался на перила. Если усы и брака [117]еще оставляли место для сомнений относительно того, кого они изображали, то чучело петуха, которое держал на руке самый пожилой из них, подтверждало: это галлы.

— Я устал как собака, с меня хватит, — заявил старик с петухом.

— Еще пару минут. Не шевелитесь, — холодно ответил голос откуда-то справа.

Виктор осторожно приоткрыл дверь шире и увидел сухопарого человека лет сорока в офицерской форме. Он стоял на верхней ступени стремянки с палитрой в одной руке и кистью в другой, словно капитан на мостике.

— Людоед, — пробурчал натурщик, изображавший Верцингеторикса.

Мэтр спустился на пару ступеней, чтобы нанести еще несколько мазков (Виктор заметил, что на нем удобные зимние ботинки), и мрачно объявил пятнадцатиминутный перерыв.

— Костюмы не испортите! — крикнул он натурщикам, которые поспешно стягивали парики.

Виктор вернулся в салон и подкараулил их, когда они выходили во дворик. Он сразу заметил итальянца в белом, как у судьи, парике и тронул его за плечо.

— Вы — Оссо Буко?

Старик с оскорбленным видом смерил его взглядом и хрипло произнес:

— Не так дерзко! Ты обращаешься к защитнику Герговии! [118]

Остальные натурщики расхохотались и принялись зажигать трубки и сигареты.

— Жаль, что нельзя устроить сражение между галлами и римлянами, — усмехнулся один из них, — я бы поставил пару франков на Цезаря!

Оссо Буко сплюнул и отошел с Виктором в сторонку.

— Вчера вы получили от вашей соотечественницы некий предмет, который принадлежал моему другу. Я говорю о чаше, сделанной из черепа. Я готов выкупить его у вас. Назовите цену.

— Откуда у вашего друга эта дрянь и зачем она ему?

— Это семейная реликвия.

— Ничего себе! Я бы предпочел быть сиротой, чем расти в семье, у которой такие реликвии. Чаша была у меня, не стану отрицать. Я думал сделать из нее пепельницу. Но когда понял, что это такое, поспешил от нее избавиться.

Виктор удивленно наморщил лоб.

— Вы что, выбросили ее? Лучше бы вернули девушке!

— Почему выбросил? Просто не хотел хранить у себя. Не хватало еще, чтобы меня сочли людоедом! Этот Тимон-Буврей нанял меня за три франка в день — тогда как французы получают по пять! Обычно меня пишут в костюме бретонского рыбака или отшельника. А когда я не отдаю себя на растерзание мазилам, продаю мои маленькие поделки — мне хватает на пот-о-фе. [119]

— Погодите, при чем здесь людоедство?

— Я вырезаю вещицы из бедренных и теменных костей, коленных чашечек, позвонков. Делаю ложечки для горчицы, пепельницы, подушечки для полировки ногтей из костей крупного рогатого скота. Но скорее сдохну, чем осмелюсь использовать кости человека! Это не только безнравственно, но и запрещено законом!

— И все равно мне непонятно…

— Чаша вашего друга сделана из черепа ребенка. Черт, какая мерзость!

— Ребенка?! Вы с ума сошли, это обезьяний череп!

— Вчера вечером я для верности показал ее одному студенту-медику. Его вердикт однозначен: это человеческий череп. Так что я продал ее моему соседу с улицы Удон, его можно найти на мясном рынке.

— Как его зовут?

— Эспри Боррез. Думаю, он уже сбыл ее своему кузену. А этого ищите на ярмарке железного лома.

— Бульвар Ришар-Леонар?

— Точно. Около Бастоша.

И Оссо Буко опустил в карман монетку в четырнадцать су.

— Благодарю за пожертвование. Приходите на бульвар Сен-Миш, я вырежу для вас ушную лопаточку или крючок для накалывания бумаг.

Виктор покинул дом художника. Что за странное дело! Каждый раз, когда кажется, что чаша Джона Кавендиша вот-вот попадет ему в руки, она снова ускользает! Похоже, найти Грааль и то проще! Нужно рассказать все Кэндзи, и чем быстрее, тем лучше.

И он поспешил к улице Пасси, стараясь выкинуть из головы мысли о Таша. «Посланник» неотступно следовал за ним.


Они условились встретиться у железнодорожного вокзала Венсенн. Кэндзи и Жозеф приехали первыми и теперь в ожидании Виктора лакомились жареными каштанами, наблюдая за текущим мимо потоком пассажиров.

Жозеф обратил внимание на молодого человека в шляпе-канотье, с гвоздикой в петлице и букетом лилий в руках. К нему подбежала девушка в светлом платье, и Жозеф отвернулся, не в силах спокойно глядеть на счастье, которое не нужно было прятать. Доведется ли ему когда-нибудь вот так, прилюдно, демонстрировать свои чувства к Айрис? Он с укором взглянул на Кэндзи, но тот невозмутимо жевал каштаны. Вот из-за кого им приходится довольствоваться мимолетными поцелуями в комнатке позади книжной лавки! Кончится тем, что Айрис, как и Валентину, выдадут за какого-нибудь хлыща!

Неподалеку остановился фиакр, втиснувшись между группой жандармов и омнибусом, и Виктор, выйдя, поднял трость, привлекая внимание Жозефа и Кэндзи. Перекинувшись парой слов — суть дела он успел изложить по телефону, — они направились к бульвару. Солнце снова вышло из-за туч, подсушило брусчатку, и она тут же покрылась тонким слоем пыли.

Они дошли до ярмарки, откуда доносился аппетитный запах жареного мяса. Здесь были подвешены на крюках окорока, колбасы, ветчина. Жозеф застыл перед прилавком, и Виктору пришлось взять его под руку:

— Скорее, у нас мало времени!

Вокруг царила веселая ярмарочная суматоха.

— Попробуйте мой крепинетты! [120]Тают во рту!

— Это не просто заливное, это пища богов!

— Кто еще не попробовал мои колбаски?

— Хочу смородиновый сироп! — ныл мальчишка, дергая за руку отца, который склонился над прилавком с кровяной колбасой.

Торговцы и торговки в национальных костюмах своих регионов надсаживали глотки, отрезая огромными ножами ломтики ветчины и окорока и предлагая на пробу прохожим.

Виктор рассматривал таблички с именами торговцев.

— Кэндзи! — внезапно позвал он и показал на коленкоровую ленту, на которой была намалевана вереница поросят и зеленая надпись:

ЭСПРИ БОРРЕЗ

Король туренских [121] шкварок Париж,

XVIII округ, улица Удон, дом 12

Жозефа угощала паштетом хорошенькая продавщица из Франш-Конте.

— Только попробуйте, мсье! Вы никогда еще не ели такой вкуснотищи!

Виктор вернулся, схватил своего помощника за рукав и увлек к прилавку, где их нетерпеливо ждал Кэндзи.

Им не пришлось долго искать месье Борреза: этого здоровенного громогласного детину с красной рожей было видно и слышно издалека.

— Подходите ближе, месье! Изволите сыру? Или предпочитаете паштет из гусятины?

— Мы хотим получить чашу, которую вам продал некий Оссо Буко. Он намекнул, что она, вероятно, находится у вашего кузена.

— Старый прохвост попал в яблочко! Я и впрямь толкнул ее Жану-Луи Дигона, как только случай представился.

— Как его найти?

— Должно быть, он тут со своим товаром. Вы его сразу узнаете: у него черная повязка на глазу, вылитый пират.

Жозеф с горечью покидал ветчинный рай во имя куда менее привлекательного царства железа.

Вдоль аллеи вытянулись серые хибары старьевщиков, порой их товар был разложен прямо на земле, и толпа текла между ними медленным тонким ручейком. Как Виктор ни старался, идти быстрее не получалось.

— Кто мне объяснит, почему всех тянет сюда, словно магнитом? Я еще понимаю — еда… Но что интересного в этом барахле? — недоумевал Жозеф.

— Абсолютно с вами согласен, — ответил Кэндзи. — Это лишь подтверждает мое мнение о том, что западному человеку присуще набивать свой дом ненужными вещами. Едва избавившись от тарелки, доставшейся от двоюродной прабабушки, он тут же покупает бюст Жан-Жака Руссо. Вещи странствуют из одного дома в другой.

— Человек по природе своей страшится пустоты, — пробормотал Виктор, борясь с искушением подойти поближе к фотографическим принадлежностям, расставленным между лоханками и флаконами на одном из лотков.

Но Кэндзи уже пожалел о своих словах, потому что теперь не мог свернуть к книгам в надежде обнаружить редкий экземпляр — его друг и коллега как-то раз нашел на ярмарке издание Мольера с иллюстрациями Буше.

Через пару минут им пришлось замедлить шаг, потому что впереди идущие останавливались, глядя на девушку в модных ботиночках, забравшуюся на кучу ящиков и звонким голосом предлагавшую купить ключи, замки, кастрюли и кочерги — вдвое дешевле, чем в любом магазине! Жозеф со смутным волнением уставился на ее щиколотки в шелковых чулках, тряхнул головой и отвел взгляд в сторону.

— Патрон! Вон наш одноглазый!

Жан-Луи Дигона продавал всё что ни попадя — от пуантов до чучела крокодила. В данный момент он раскладывал перед собой потрепанные зонтики.

— Десять франков! Пять франков, мадам, отдаю по дешевке! Спицы жесткие, как ваш корсет, малышка! Вот этот месье не даст соврать, — кивнул на Кэндзи одноглазый, обращаясь к пышнотелой матроне.

Кэндзи, наклонившись, взялся за свою чашу:

— Сколько?

— О-о-о, месье, это чрезвычайно ценный предмет домашней утвари. Редкая жемчужина в моей коллекции! Экзотический сосуд, в котором патагонский охотник смешивал яд, чтобы смочить наконечники своих стрел и отправиться выслеживать пекарей [122]в лесах Амазо…

— Сколько? — повторил Кэндзи, с деланным пренебрежением глядя на чашу.

Одноглазый, которого так бесцеремонно прервали посередине вдохновенной импровизации, замолчал и спустя пару секунд произнес:

— Десять франков.

Кэндзи протянул деньги.

— Вы… вы не торгуетесь?

— Не вижу смысла. Ведь это чаша из самой Патагонии, разве нет?

— Подождите, я вам ее заверну.

— Сойдет и так, — бросил Кэндзи и отошел от прилавка.

Жозеф готов был обнять одноглазого — так восхитило его красноречие торговца. Он еще несколько минут слушал его, разинув рот, а потом бросился догонять Виктора и Кэндзи.

— Послушайте, вы переплатили за вашу патагонскую чашу, — пропыхтел он, — это всего лишь дурацкая подделка. Считай, выброшенные деньги!

Кэндзи, не замедляя шага, ответил:

— Вы полагаете? Что же не сказали раньше, когда я ее покупал? Тем хуже для вас — вычту эту сумму из вашего жалованья.

Обида и ярость захлестнули Жозефа. Он шел молча, проговаривая про себя отповедь Кэндзи:

«Раз так, патрон, завтра утром я отдам вам деньги, а потом увезу вашу дочь!»

Он не слышал, как Виктор посоветовал ему не обращать внимания на слова патрона, сказав, что это просто шутка, и не заметил велосипедиста, который на полной скорости несся им навстречу. Когда тот промчался мимо, едва не сбив с ног Жозефа, юноша очнулся и послал ему вдогонку длинное ругательство. И тут велосипедист наехал на Кэндзи. Мелькнула рука, вырвала кубок, велосипед набрал скорость, резко затормозил перед рельсами и упал на мостовую под негодующие крики пассажиров империала. Велосипедист вскочил, прижимая к себе чашу, и, обогнув омнибус, бросился наутек. Виктор — за ним. Кэндзи, выбравшись из толпы, побежал следом. Жозеф был последним в этой процессии, он отчаянно лавировал между фиакрами и повозками, не обращая внимания на проклятия, которые неслись ему в спину. Куда бежит этот воришка?

«Боже правый! Да нет, не настолько же он идиот…».

Вор бежал прямиком к Июльской колонне. Он что, хочет взобраться наверх? Охранник, раскинув руки, перегородил вору проход. Раздался выстрел, охранник завопил, вор исчез. Виктор тоже.

Второй выстрел.

Пуля ужалила Виктора в правый бок, он крутанулся на месте. Кэндзи, не заметив, что Виктор ранен, бросился за похитителем внутрь колонны, вверх по винтовой лестнице. Виктор несколько секунд не двигался. Он понял, что произошло, только когда к нему подбежал Жозеф:

— Патрон!

Виктор с усилием приподнялся, оперся о стену, пошатываясь, встал на ноги. Он попытался расстегнуть ремень и снова упал, прижав руку к ране. Голова у него кружилась, в глазах потемнело.

— Патрон, вы ранены?!

— Ничего серьезного, царапина… Кэндзи…

— Патрон, вы истекаете кровью, вам нужен врач!

Виктор, собравшись с силами, приоткрыл глаза и увидел искаженное страхом лицо Жозефа.

— Вы… нужны Кэндзи, — выдохнул он.

— Патрон!

— Бегите же… скорее…

Голоса вокруг… Внезапно накатившая слабость, почти приятная… жутковатый шепот, похожий на шелест листвы… И — пустота.


На лестнице было просторнее и светлее, чем ожидал Жозеф. Мысли о месье Легри, который истекал кровью там, у подножия колонны, удвоили его силы, но, одолев двести сорок высоких ступеней, он начал задыхаться, и голова кружилась так, словно он выпил пойла, которым его потчевали в квартале Доре. Выбежав наружу и оказавшись на открытой площадке на вершине колонны, он в растерянности заметался, не зная, куда двигаться дальше. Кровь бешено стучала в висках, пот заливал глаза, перед ними плыли разноцветные пятна.

Он услышал приглушенный вскрик и, побежав на голос, увидел невероятную сцену: Кэндзи боролся с вором, перехватив его руку с пистолетом. Жозеф застыл на месте, не в силах шевельнуться. Вор вдруг перестал сопротивляться и обмяк, но спустя долю секунды резко дернулся назад и ударил Кэндзи коленом между ног. Тот согнулся от боли и выпустил его руку, а противник двинул его ботинком в висок. Жозеф услышал щелчок: к шее Кэндзи был приставлен револьвер, и палец уже нажимал на спусковой крючок. Жозеф одним движением он сорвал с себя куртку, бросился вперед, накинул ее на голову вору и дернул назад. Прозвучал выстрел, но пуля прошла мимо Кэндзи, а пистолет отлетел в сторону.

Вор боролся так отчаянно и с такой злобой, что очень скоро выпутался из куртки, толкнул Жозефа, сдавил ему горло и, поставив подножку, повалил на пол. Он оседлал юношу и нанес ему прямой удар. Жозеф, не чувствуя боли, вцепился противнику в волосы, оттянул его голову назад, и тот ослабил хватку, но тут же снова навалился на Жозефа, прижимая к перилам и норовя перекинуть через них. Юноша извивался, стараясь высвободиться, он чувствовал, что его голова, плечи и груди уже висят в пустоте. Внизу было пятьдесят два метра до отливающей металлическим блеском ленты канала Сен-Мартен; Жозеф видел кажущийся таким маленьким пригород Сент-Антуан и ярмарку. Он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, отчаянно замолотил руками, последним страшным усилием восстановил равновесие, схватил противника за плечи и столкнул вниз.

Он не видел, как тот падает. Но потом еще много месяцев ночной кошмар вползал в уютное гнездо его сна, и перед глазами вставали летящий вниз человек и неподвижное тело у подножия колонны.

Кэндзи очнулся и увидел перед собой серо-голубое небо.

— Месье Мори! Месье Мори! Очнитесь! — взывал к нему Жозеф.

Голова у Кэндзи гудела. Он стряхнул оцепенение, попытался встать и тут же согнулся от резкой боли.

— Благодарю вас, Жозеф, я обязан вам жизнью, — слабым голосом произнес он, прижав руку к низу живота. — Помогите-ка встать…

— Патрон, это ужасно, я… я убил человека! Я столкнул его вниз! Это тот самый, в темных очках, кто передал для вас визитку от месье дю Уссуа… Боже правый, я убийца!

— Успокойтесь, мой мальчик, вы всего лишь защищались. Где чаша?

— Здесь ее нет. Должно быть, упала вместе с ним. — Жозеф с укоризной посмотрел на Кэндзи. Как можно думать о какой-то чаше, когда месье Легри, быть может, уже мертв!


Искалеченное тело Шарля Дорселя лежало на мостовой лицом вниз. Из кармана куртки выпала разбитая на куски чаша Джона Кавендиша. Маленькая кошачья голова откатилась к ногам маленькой девочки, которая проворно подобрала ее и сунула в карман — а ее мать истерически закричала, прижимая к себе ребенка. «Это будет мой талисман», — решила девочка.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Среда, 20 апреля

Инспектор Лекашер вел себя так, будто пришел только для того, чтобы оценить интерьер комнаты: он ходил взад-вперед, останавливался около овального письменного стола, гладил его полированную поверхность, наклонялся к гравюрам, разложенным под стеклом, рассматривал рисунки Таша. Виктор, полулежа в постели, наблюдал за инспектором, на лице которого читался с трудом сдерживаемый гнев.

Наконец инспектор отправил в рот целую горсть леденцов и застыл, облокотившись о ночной столик. Виктор, чувствуя себя неуютно, беспокойно дернулся и не смог удержаться от стона.

— Вам больно, месье Легри? Мне вас ничуть не жаль. Посеешь ветер — пожнешь бурю.

— Избавьте меня от нравоучительных пословиц в стиле месье Мори.

— Кажется, его любимая: «Слово — серебро, а молчание — золото». Я весь вечер пытался выяснить у него, что вы трое делали на верхушке Июльской колонны. Но он словно воды в рот набрал. И между прочим, ваш помощник — тоже.

— Жозеф пережил шок.

— Еще бы! Пусть этот ваш верный Санчо Панса скажет спасибо, что его не обвинили в убийстве! И посоветуйте ему на будущее утолять жажду приключений сочинением романов! Что до вас, то я надеюсь, ранение послужит вам уроком. Чудо, что вы вообще остались живы.

— Позвольте не согласиться: пуля попала в хронометр, который отец подарил мне в детстве, чтобы приучить к пунктуальности. Я хранил его в ящике стола и уже почти забыл о нем, а недавно разбирал свои вещи и решил носить с собой.

— Вы водили за нос полицию! Во-первых, проводя свое расследование, вы самонадеянно подвергали смертельному риску нескольких людей, в том числе и себя самого, и в результате один-таки погиб! Во-вторых, хотя обещали оставить детективную деятельность, снова помешали следственным действиям. Мало того, вы издевались надо мной, месье Легри, и этого я вам не прощу!

— Я никогда бы не позволил себе…

— Хватит! Сказать вам, где я только что был? На улице Шарло, в доме двадцать восемь: Ваши визиты, как и визиты вашего помощника, стали предметом пересудов у прислуги Я имел долгую беседу с мадам дю Уссуа, но не выяснил ничего, что проливало бы свет на случившееся. Интуиция подсказывает мне что она лжет. Мадам дю Уссуа настаивает на том, что убийца был эмоционально неустойчив, поэтому, узнав, что любовница-камеристка изменила ему, застрелил ее и выбросил труп в Сену.

— Камеристка? Вы говорите о Люси Робен?

— Да! Когда труп с татуировкой в виде божьей коровки, фигурально выражаясь, упал ему прямо в руки, инспектор Перо вспомнил о вашем неожиданном визите в полицейский участок Седьмого округа. Мадам дю Уссуа, которую я пригласил на опознание после того, как Бертиль Пио рассказала мне об исчезновении Люси Робен, подтвердила, что утопленница — ее камеристка.

— Что ж, тайна раскрыта. Тривиальная любовная история, — заметил Виктор, но тут же пожалел о своих словах: инспектор вытащил из кармана хорошо знакомую ему вещь.

— А это, по-вашему, что такое? Нашли рядом с телом человека, упавшего с Июльской колонны.

Виктор, стараясь изобразить удивление, посмотрел на погнутый маленький треножник.

— Понятия не имею…

— Нет, вы когда-нибудь окончательно выведете меня из себя… Кто такой Фортунат де Виньоль, вы тоже понятия не имеете?

— Разумеется нет.

— Я показал ему этот предмет — после того как его дочь заявила, что не знает, что это такое. Так вот, он подпрыгнул на месте и сказал, что узнает сокровище тамплиеров, о существовании которого он вам говорил. По его словам, это — часть некой проклятой чаши, спрятанной в глубине старого шкафа… как вы думаете, кем?

— Сдаюсь. Говорите.

— Великим магистром ордена, самим Жаком де Моле! Когда я упомянул ваше имя, месье де Виньоль принялся что-то сконфуженно бормотать про «шикарные картинки» — я цитирую — в обмен на услуги, имеющие отношение к вышеупомянутой чаше. Кухарка Бертиль Пио подтвердила его слова и добавила, что по просьбе хозяина относила письмо фотографу с улицы Сен-Пер. И после этого вы еще продолжаете утверждать, что ничего не знаете о чаше?

Виктор надолго задумался, а потом со вздохом признался:

— Вы правы, я имею ко всему этому отношение.

— Мошенник! Жулик! Лицемер! — взорвался инспектор. — Я не поверил Фортунату де Виньолю насчет сокровища тамплиеров — он же чокнутый, это очевидно! Но вы и ваш помощник Жозеф явно искали то, что было украдено у вас из квартиры! Рауль Перо доложил мне об ограблении.

— Инспектор, Кэндзи действительно был очень расстроен пропажей «Французского кондитера» и «Правил выживания» барона Стаффа, но я клянусь, что…

— Избавьте меня от ваших клятв. Я более чем уверен, что если этот загадочный предмет возбудил ваше любопытство, значит, вы определенно с ним связаны. Но всякий раз, когда пытаюсь поговорить с вашим окружением, я наталкиваюсь на стену молчания! Все держат язык за зубами, все! Даже дочь вашего компаньона и кузен этой мадам дю Уссуа!

Инспектор Перо сунул треножник обратно в карман, делая вид, что отказывается от попыток распутать тайну, но Виктор понимал, что это лишь передышка перед новой атакой, поэтому и глазом не моргнул, когда инспектор, подойдя к нему вплотную, четко проговорил:

— Ахилл Менаже.

— Это кто-то из ваших знакомых? — с невинным видом переспросил Виктор.

— Старьевщик с улицы Нис. Девятый округ. Кто-то анонимно позвонил моему коллеге Раулю Перо и сообщил об убийстве Менаже. Пуля в сердце. Третья жертва, убитая аналогичным способом. Приехав, полицейские обнаружили, что в доме Менаже все перевернуто вверх дном и в его лавке тоже кто-то побывал. Но он торговал только грошовым барахлом. Так что же искал убийца?

— Может, вы это выясните, инспектор?

— Мы допросили юную неаполитанку, шарманщицу, которая жила в доме Менаже, а потом внезапно перебралась в Латинский квартал. Увы — добрая дюжина студентов и местных поэтов утверждают, что плясали с ней сардану [123]в день убийства.

— Сардану? Вряд ли. Скорее сальтареллу. [124]

— Не перебивайте! Когда я упомянул о вас, итальянка смутилась. Но и от нее я не добился ни слова! Она тоже что-то скрывает! Вы что, опаиваете женщин любовным зельем, чтобы сделать своими соучастницами?

— Наверное, все дело в моем природном обаянии, — скромно потупил взор Виктор.

Инспектор грозно воздел кверху указательный палец.

— Ничего, я найду горшочек с розами, [125]попомните мое слово! И тогда вам придется несладко!

Лекашер нахлобучил меховую шапку и направился к двери. У порога он обернулся:

— Ваша рана причиняет вам страдания?

— Нет. Только когда смеюсь.

— В таком случае желаю вам отлично повеселиться.

— Благодарю, инспектор. А вы все еще разыскиваете оригинальное издание «Манон Леско»?

Инспектор подобрел.

— А у вас оно есть?

— Насколько мне известно, нет. Но я постараюсь о нем разузнать.

Дверь захлопнулась. Виктор прикрыл глаза: этот визит его порядком утомил. Он обдумал услышанное от инспектора. Итак, Лекашеру неизвестно еще о двух убийствах: леди Пеббл и Леонара Дьелетта. Бертиль Пио не рассказала об интересе Жозефа к кварталу Доре. Картинка пока не складывалась, в ней не хватало отдельных фрагментов: в частности, причины такого пристального интереса убийцы к чаше. Быть может, удастся выяснить что-нибудь у Габриэль дю Уссуа… Надо нанести ей визит.

Несмотря на резкую боль, Виктор откинул одеяло и встал, но тут дверь тихо отворилась.

— Я так и знала! Как только полицейский ушел, ты решил удрать. Доктор Рейно запретил тебе подниматься! — воскликнула Таша.

Виктор с обреченным видом улегся обратно в постель.

— Я всего лишь хотел размяться, у меня все тело затекло.

Таша поправила одеяло и погладила Виктора по щеке, разрываясь между гневом и нежностью.

— Тебя могли убить. Почему ты так неосторожен? Ты меня больше не любишь? Представь, каково бы мне было, если бы с тобой что-то случилось?

Ее голос дрогнул, и Виктора это тронуло. Справившись с волнением, он произнес:

— Не надо, Таша. Ты не настолько привязана ко мне. Если бы я умер, ты бы утешилась довольно быстро. Расстроилась бы, конечно, но… Я прочитал вот это. — И он протянул ей сложенный вчетверо листок бумаги.

Она испугалась. Что он себе напридумывал?

— Виктор, ты с ума сошел!

— Нет, дорогая, я в здравом уме. Ты часто встречаешься с художниками… многих давно знаешь, они сыграли определенную роль в твоей жизни. Ничего удивительного, что ты не смогла окончательно порвать… например, с Гансом.

— Ганс?! При чем тут он?

— Я повторяю: ты свободна. И вольна распоряжаться собой. И, хотя мне трудно это принять, я сознаю, что не имею никакого права на… Что с тобой?

По мере того, как он говорил, на ее лице расплывалась улыбка. Она расхохоталась, потом расплакалась.

— Виктор, ты что, опять меня приревновал?! Я говорила себе: ревнует — значит любит. Но сейчас, после почти двух лет совместной жизни…

— Не совместной, а параллельной, — уточнил он.

— Какая разница! Ты до сих пор мне не доверяешь?! Это так больно!

— А знаешь, какую боль причинило мне это письмо?!

Таша вынула из потрепанного кожаного портмоне фотографию темноволосого мужчины лет пятидесяти в шляпе и показала ее Виктору. Потом перевернула снимок, и Виктор прочитал на обратной стороне несколько строк, нацарапанных карандашом:

Tsu dir, mayn zis-lebn, tsit dokh mayn harts. [126]

Посылаю тебе из Берлина мой портрет. Скоро напишу подробное письмо.

Твой любящий отец

Пинхас.

Виктор сглотнул. Он узнал почерк.

— Я солгала тебе, это правда, — сказала Таша, пряча фотографию, — не было никакой выставки в Барбизоне. Просто отец просил никому не рассказывать о его приезде — даже тебе. Его ищет царская полиция, и он никому не доверяет.

— Таша, прости меня! Я идиот. Я должен был доверять тебе…

Она пожала плечами и продолжила:

— Если ты будешь постоянно бояться потерять меня, в конечном итоге потеряешь себя.

— Дорогая, торжественно клянусь, с подозрениями покончено! Отныне я…

Она приложила палец к его губам.

— Не торопись. Тебе предстоит серьезное испытание. Я уезжаю.

— Нет!

— Моя мама, Джина, сейчас в Берлине. Она больна. До сих пор о ней заботилась ее сестра Ханна, но сейчас та при смерти. Моя сестра Рахиль замужем, она живет в Кракове, отец уезжает в Америку. Кто позаботится о Джине? Мне придется поехать к ней — и, возможно, надолго. Потом я привезу ее сюда. Ты… ты мне очень нужен.

Он поймал ее за руку и горячо обнял.

— Я идиот. Как это по-русски — дурак? Я куплю тебе билет в Берлин и дам денег, чтобы устроить твою матушку в Париже и помочь твоему отцу с отъездом. Только обещай, что вернешься ко мне.

Они снова обнялись, не замечая, что дверь приоткрылась. Кто-то деликатно кашлянул.

— Прошу прощения, но мне пора возвращаться в отель, — произнес хриплый голос.

Таша отстранилась от Виктора, ее щеки вспыхнули. Мужчины обменялись изучающим взглядом. Пинхас был в точности таким, как на фотографии, только одет по-другому: в бархатные штаны, блузу и кепку.

— Итак, это вы вскружили голову моей дочери! Должен сказать, вы склонны к авантюрам и притягиваете внимание полиции, как собака — блох. А я бы предпочел держаться от нее подальше.

— Таша сказала, что вы собираетесь в Соединенные Штаты. Я бы с радостью помог вам.

Пинхас подмигнул дочери, и та снова покраснела.

— Понимаю… Хотите от меня избавиться, верно?

— Папа! — укоризненно воскликнула Таша. — Прошу тебя, перестань!

— Я ничего ни у кого не прошу, — с достоинством произнес Пинхас. — И привык справляться сам. А твой приятель просто пытается завоевать мою симпатию.

Виктор сел на кровати. Грудь снова заболела.

— Ничего подобного. Я люблю Таша, а вы — ее отец.

— Вы в точности такой, каким она вас описывала. Ладно уж, я приму вашу помощь. Несмотря на сомнительное происхождение этих денег.

— Хотите, чтобы я перед вами оправдывался? Извольте. Я действительно распоряжаюсь акциями, унаследованными от отца. Но не спекулирую на бирже. Моя профессия — книготорговец, и нет ничего предосудительного в том, как я зарабатываю на жизнь.

Таша молча улыбнулась ему. Пинхас насмешливо произнес:

— Месье Легри, я верну вам долг, как только смогу. По правде говоря, я надеялся выпутаться из этой неприятной ситуации, не прибегая к помощи дочери, ибо, как гласит еврейская пословица, «когда отец помогает сыну, оба улыбаются, а когда сын помогает отцу — оба плачут».

— Папа, не будь таким циником, прошу тебя! — воскликнула Таша.

Пинхас потрепал ее по щеке, и Виктор вдруг увидел, как они похожи, хотя у отца волосы были темно-каштановые, а у дочери — рыжие.

— Месье Легри, я уехал из России в 1882 году, после волны погромов, и долгие годы не получал от родных никаких известий. Мои политические взгляды сделали невозможными их поиски, я не имел права подвергать их опасности, потому что слишком дорожил ими: они могли погибнуть по моей вине. Какое-то время я жил в Вильно, где вступил в организацию, которая готовила забастовки рабочих-евреев.

— Подумать только, такого безбожника, как ты, почитали в Иерусалиме и Литве за пророка! — рассмеялась Таша, явно годясь отцом.

— Вы поддерживаете бомбистов? — насторожился Виктор.

— Вовсе нет, я осуждаю терроризм. И категорически против насилия. Мой идеал — справедливость… Но в царской России в отношении евреев применяют жестокие репрессии… Не щадят ни женщин, ни детей. У властей четкий план: треть иудеев обратить в православие, треть убить, остальных заставить покинуть страну. За последние десять лет Одесса, Киев и десятки других городов стали ареной кровавых расправ. Цивилизованный мир возмутился. Был создан комитет помощи иудеям, бегущим из России, его возглавил Виктор Гюго. Я, в свою очередь, организовывал сбор средств. Тайная полиция выследила меня, и мне снова пришлось бежать — на этот раз в Берлин. Там мне удалось увидеться с Джиной, моей женой. Я хотел остаться там и заботиться о ней, но она настаивает, чтобы я нашел для себя более надежное укрытие.

Он тихо вздохнул, отвернулся, взял из стоящей на столе вазы розу и вдохнул ее нежный аромат, словно надеясь рассеять печаль.

— Бывают обстоятельства, которые сильнее чувств, — прошептал он, вытащил из кармана газету и протянул ее Виктору.

— «Либр Пароль»? [127]Что это?

— Новая газета, рупор антисемитизма. Учтите, месье Легри, женившись на моей дочери, вы рискуете нажить себе серьезных врагов.

— За кого вы меня принимаете?!

— За влюбленного. Во Франции пока еще не практикуется физическая расправа над евреями и нет декретов, ограничивающих их права… но всякое может случиться. Люди с древнейших времен нуждались в козлах отпущения, чтобы изгонять собственных демонов.

— Но, папа, мы в демократической стране, Франция — республика, здесь соблюдают права человека. То, о чем ты говоришь, здесь невозможно!

— Ты в это веришь?

— Да, — бросила Таша, выходя из комнаты.

Повисло неловкое молчание.

— Вы знаете легенду о Мелюзине? — спросил Пинхас.

— О фее в обличье получеловека-полузмеи?

— Да, на ней лежало заклятье: она превращалась в змею от талии и ниже каждую субботу. Она согласилась выйти замуж за Раймондина, основателя дома Лузиньянов, при условии, что он никогда не будет входить по субботам в ее спальню. Но Раймондин был слишком любопытен и, подглядев однажды за женой, принимавшей ванну, увидел ее змеиный хвост.

— Вы прекрасно знаете французскую мифологию.

— Я художник. В юности мне нравилось иллюстрировать народные легенды и сказки. Знаете, чем закончилась история о Мелюзине?

— Она испустила душераздирающий крик и исчезла навсегда. Я понимаю, к чему вы клоните, но уверяю вас, я не Раймондин.

— Будьте бдительны, Виктор. Таша — дочь, достойная своего отца. Ей нужна независимость, не то она сбежит.

— По-моему, именно это сейчас и происходит. Мне кажется — и вы это подтверждаете, — что я ничего не могу с этим поделать.

Пинхас крепко сжал Виктору руку.

— Месье Легри… Виктор… Сделайте ей предложение. Благодаря вам она может заниматься любимым делом, и я вижу: она очень выросла как художник… Спасибо вам.

Пинхас ушел, а Виктор, потирая ладонь (рукопожатие отца Таша оказалось крепким), с удовольствием вспоминал его сказанные на прощание слова. А потом решительно поднялся с постели.


Габриэль дю Уссуа медленно положила на круглый столик школьную тетрадь.

— Я была уверена, что ваш друг или вы, месье Легри, нанесете мне визит.

Она предложила ему сесть на оттоманку, а сама устроилась в кресле напротив.

— Инспектор сказал, вы были ранены. Как себя чувствуете?

— Все в порядке. Пуля только задела меня.

Платья оттенка лаванды очень шло к матовой коже и темным волосам Габриэль.

— Бедняга инспектор, — произнес Виктор, — ему почти ничего не удалось выяснить о чаше.

— А вам, месье Легри?

— В тот день, когда едва не простился с жизнью, я видел ее собственными глазами и хотя бы знаю, как она выглядит. Суть в другом: что это такое?

— Шанс для моего мужа приобрести известность и, вероятно, славу. А прежде всего — избавиться от тоски, — ответила Габриэль дю Уссуа.

— С трудом представляю себе, чтобы эта топорно сработанная вещь из черепа…

— Выслушайте меня, и вы все поймете. Еще в самом начале нашей совместной жизни Антуан был горячо увлечен теориями трансформистов. [128]Он часто ездил в центральную и восточную Африку, изучая горилл и шимпанзе, которые, если верить Дарвину, являются далекими предками человека. Вам известна эта гипотеза?

— Весьма приблизительно.

Габриэль дю Уссуа снисходительно улыбнулась.

— Антуан специализировался на орангутангах — в переводе с малайского это слово означает «лесной человек», — и предпринимал длительные экспедиции на Яву, Борнео и Суматру. Во время одной из таких поездок, осенью 1889 года, он впервые услышал о некоем Эжене Дюбуа, некогда читавшем лекции по анатомии в университете Амстердама, а затем увлекшемся палеонтологией. В местечке Ваджак тот обнаружил череп, отличавшийся от всех, какие видел ранее. Тогда Антуану не удалось встретиться с Дюбуа лично, но, вернувшись в Париж, он с интересом прочитал записи немецкого профессора зоологии, Эрнста Хейкеля, который настаивал на существовании еще одного звена между высшими обезьянами и человеком. Хейкель назвал его «питекантропом», то есть «человеко-обезьяной». Вы следите за моей мыслью?

— Стараюсь. Но почему поиски проводились не в Африке, а в Азии?

— Эрнста Хейкеля потрясло сходство между эмбрионом человека и гиббона — а Голландская Индия — родина гиббонов. Эжен Дюбуа продолжил научные изыскания Хейкеля и подал заявку на должность военного врача в одну из колоний. Он поехал туда вместе с женой.

Габриэль встала, открыла шкаф, достала бутылку коньяку, налила в бокал и протянула Виктору. Сама она расхаживала взад-вперед по комнате.

— Антуан был очень увлеченным человеком. Я многое прощала ему за это, хотя со временем мы охладели друг к другу. Он быстро пришел к выводу, что череп, найденный Дюбуа, принадлежит питекантропу.

— Я начинаю понимать, что было дальше…

— Антуан добился, чтобы его снова отправили в экспедицию в Голландскую Индию, которая и состоялась прошлым летом. Формально тема его исследований осталась прежней: жизнь орангутангов в привычной среде обитания. Мне, моей горничной Люси Робен и Алексису Уоллерсу разрешили сопровождать Антуана. Шарля Дорселя муж нанял секретарем уже на Яве в 1888 году, и с тех пор тот жил с нами под одной крышей.

— Так главные действующие лица этой истории собрались вместе, — отметил Виктор.

— У двоих второстепенные роли, месье Легри, — поправила его Габриэль. — На сей раз Антуан был твердо намерен встретиться с Дюбуа и уговорить раскрыть цель исследования. Шарль Дорсель, который бегло говорил по-голландски, должен был облегчить эту задачу. Дюбуа перенес раскопки в окрестности деревни Тринил, богатые ископаемыми третичного периода и плейстоцена — благодаря реке Соло.

— Простите мое невежество, но что такое плейстоцен?

— Так называется начало четвертичной эры.

Габриэль снова села и наклонилась к Виктору, демонстрируя декольте.

— Вам интересно знать, что было дальше?

— Э-э… Конечно.

— В сентябре 1891 года был найден третий верхний правый коренной зуб примата. В октябре военные инженеры, которых привлекли к раскопкам, нашли еще один зуб и череп существа, которое Дюбуа назвал антропопитеком. — Она чуть улыбнулась. — Это вид, промежуточный между обезьяной и человеком.

— Палеонтология похожа на криминальное расследование: и там и там в конечном счете находят труп, — пробормотал Виктор. — Так что, Дюбуа охотно комментировал свою находку?

— Куда там! Он оказался крайне неразговорчив и обсуждал с Шарлем Дорселем только зубы орангутанга. Мужу пришлось подкупить местных жителей, которые работали на раскопках, чтобы они снабжали его информацией.

— Проверенный метод, я его тоже частенько использую.

— Мой муж мечтал опередить Дюбуа и первым найти недостающее звено — то есть, череп, слишком маленький для человека и слишком крупный для обезьян того региона.

— Понимаю. Такой трофей прославил бы его.

— Судьба, казалось, дала нам шанс: один молодой яванец рассказал Антуану, что его отец, резчик по кости, откопал в 1886 году череп, похожий на тот, что нашел Дюбуа, и установил его на маленький металлический треножник, украшенный бриллиантами и кошачьими головами. Получилась курильница.

— Чаша Джона Кавендиша…

— Простите?

— Нет, ничего. Прошу вас, продолжайте.

— Курильницу он продал китайскому торговцу из Сурабайи. Антуан немедленно поехал к нему, и тот сказал, что, в свою очередь, перепродал курильницу. Покупатель был убежден, что это старинная вещь, и заплатил за нее рубином размером с ноготь. Это был ботаник, остановившийся в отеле «Амстердам». Антуан отправился в отель и в списках постояльцев нашел его имя. — Габриэль дю Уссуа наклонилась к Виктору еще ближе и прошептала: — Джон Кавендиш.

— Ваш супруг посвящал вас в подробности своих поисков? — осведомился Виктор, не поднимая глаз со своих ботинок.

— Только мне он и мог довериться. Алексиса, который не отходил от него ни на шаг, мечтая разделить его славу, Антуан презирал. Шарль Дорсель был ему больше не нужен. Увы, у моего мужа была дурацкая привычка вести дневник. Когда в декабре мы вернулись в Париж, Антуан написал письмо Джону Кавендишу, который жил у своей сестры, леди Фанни Хоуп Пеббл. Она ответила, что ее брат скончался в Париже в 1889 году. Тогда Антуан решил воспользоваться случаем — в Лондоне должна была состояться научная конференция, — и съездить в Эдинбург, в окрестностях которого проживала эта дама.

— Но за месье дю Уссуа следили, и когда он уехал от леди Пеббл, направившей его к Кэндзи Мори, ее убили.

— Ах! Так вы об этом знаете. Тогда вам, должно быть, известно и то, что убийца леди Пеббл убил и моего мужа.

— А также Люси Робен, Леонара Дьелетта и Ахилла Менаже. Он пытался прикончить и меня, и месье Мори, в чем почти преуспел. Неужели причиной всех этих преступления Шарля Дорселя было только честолюбие?

— Нет, вовсе нет. Сначала я подозревала Алексиса. Но когда увидела труп Люси… она ведь была любовницей Шарля, мне стало страшно за себя и своих близких. И не напрасно: несмотря на глубокую привязанность, которую Шарль питал к моему отцу, он пытался убить и его.

— Значит, история с выстрелом в подвале — правда?

— Вы меня удивили, месье Легри! Я-то было поверила, что вы всеведущи. Да, Шарль стрелял в моего отца, но, к счастью, тот вовремя наклонился, и пуля просвистела мимо, угодив в глаз одного из чучел.

— Ваш секретарь убивал одного за другим, а вы хранили молчание!

— Мне искренне жаль, что вы подверглись опасности. Я собиралась вызвать полицию позавчера, но вы меня опередили.

— Расследования, подобные этому — мое хобби.

— Самое забавное, что чаша, скорее всего, оказалась бы для нас бесполезной. Алексис — я ему все рассказала — это подтвердил. Антуан полагал, что достаточно одного черепа, чтобы объявить о существовании питекантропа и сделать себе имя в научных кругах. Но оказывается, необходимо предоставить и другие кости скелета, чтобы доказать, что череп действительно принадлежит не обезьяне. Кроме того, резчик по кости наверняка удалил купол черепа, чтобы сделать курильницу, да и надбровные дуги, скорее всего, отсутствуют…

— Так и есть. Я видел чашу.

— Антуан погиб напрасно. А я после его смерти продолжала питать ложные надежды, — с горечью произнесла Габриэль.

— После гибели мужа вы боялись за свою жизнь и потому молчали, это понятно. Но неужели вы рассчитывали договориться с убийцей?

— Я умею ладить с мужчинами, месье Легри, — ответила Габриэль, поправляя платье на груди.

— Вероятно, так думала и несчастная Люси Робен.

— Я из другого теста.

— Но чем вызвана такая жестокость по отношению к тем, у кого находилась чаша? Почему Дорсель не мог просто забрать ее?

— Ответ кроется в его прошлом. Он родился в 1868 году в Нимеге, маленьком голландском городишке, и был старшим из троих детей. Его мать, бельгийка по происхождению, во всем повиновалась мужу, лютеранскому пастору самого пуританского толка. Когда мальчику было десять лет, пастора отправили миссионером в Голландскую Индию, и семья поехала вместе с ним. Через некоторое время Шарля отослали к одному пастору из Батавии, у которого он продолжил учиться теологии. 27 августа 1883 года случилось извержение вулкана Кракатау, вся семья Шарля Дорселя погибла, и это оставило в его сердце незаживающую рану.

— И все же из-за такого не становятся убийцами.

— Это зависит от того, чему учат ребенка, месье Легри. По мнению наставника, оказавшего на Шарля огромное влияние, извержение Кракатау символизировало начало Апокалипсиса. Шарль отличался ригоризмом, который оставался его истинным кредо даже тогда, когда сам смеялся над ним вместе со мной и Антуаном. Он даже писал проповеди, но, понимая, что это его не прокормит, отправился служить в армию. Как-то раз, на одном из приемов, он представился Антуану, и тот его нанял…

— Вы не догадывались о том, что его психика неустойчива?

— Шарль отличался импульсивностью. Иногда у него случались приступы гнева. Но перед ним трудно было устоять. Мы считали его чуть ли не сыном, не подозревая, что он чувствует себя призванным исполнить некое мистическое предназначение. Он мечтал встретиться с родными в раю… Принимая во внимание его образование, логично предположить, что он ненавидел трансформистов за их теории, считал богохульством и ересью теорию о том, что человек произошел от обезьяны. Антуан же был ее убежденным сторонником. И все же Шарль до поры до времени держал себя в руках. Час пробил 27 марта, когда он случайно оказался свидетелем теракта, напугавшего весь Париж.

— 27 марта… Взрыв на улице Клиши! Понимаю, это вызвало эмоциональное потрясение и разбудило мистические воспоминания.

— Именно. Шарль почувствовал себя избранным. Еще коньяку, месье Легри?

— Нет, спасибо. Продолжайте.

— Вчера я заходила в его спальню и нашла там дневник. Записи касаются не только поездки в Шотландию по следам Антуана, там есть и весьма экзальтированные строки.

Габриэль подошла к круглому столику, взяла тетрадь, вернулась в кресло и протянула ее Виктору.

— Посмотрите сами, месье Легри.

Округлые синие буквы налезали друг на друга и переплетались, словно крошечные осьминоги.

27 марта

Сегодня утром грохот оглушил меня, потряс все мое существо. Гнев Господень вновь обрушился на нас…


2 апреля

Мы прибыли в Лондон на конгресс Национального географического общества. Прочитал заметки Антуана. Какой позор! Меня мучает совесть, я не спал всю ночь.

Виктор медленно перелистал тетрадь. На одной из страниц он прочел:

7 апреля

Мы в море. Дело сделано, старая дама упокоилась в мире. Она не страдала. Раздобыл имя и адрес человека, у которого находится проклятая вещь: месье Мори, дом 18, улица Сен-Пер.


9 апреля, воскресенье

Победа! Богомерзкая вещь у меня в руках! Люси считает, что камни, которыми украшено ее основание, представляют огромную ценность. Ее глупость меня огорчила. Спрятали эту мерзость в подвале, в старом шкафу…


12 апреля, вторник

Были в морге. Габриэль в слезах, Люси держится молодцом, Алексис делает вид, что убит горем, но я знаю, в глубине души он ликует, ведь теперь путь к сердцу Габриэль свободен. Я верю, Господь не допустит их сближения…

Приходил инспектор. Сказал, что это гнусное преступление. Когда старик уронил платок, Алексис его поднял, и Люси узнала ткань, в которую была завернута богомерзкая вещь. Спустились в подвал: она пропала! Люси мне лжет? Господь велит избавиться от этой порочной женщины. Жаль, она так красива и не раз приносила мне радость…

Шарль писал мелким почерком, буквы прыгали перед глазами Виктора. Он переждал мгновение, глубоко вздохнул.

Почтенный старец признался мне, что выбросил в помойное ведро то, что считал проклятой чашей тамплиеров! Узнай тамплиеры о нашем договоре, они бы точно отомстили. Прощай, Люси.


14 апреля, четверг

Книготорговец ищет Клови Мартеля, старьевщика из Сен-Медара. Благодарю Тебя, Господи, Ты указал мне путь! Я расчистил Твои поля и избавил их от дурной травы, которой поросло царство сатаны.

Да преумножится слава Твоя! Эта отвратительная вещь не достанется никому… Господи, дай меч возмездия посланнику Твоему!

— Этот «посланник» следовал за вами повсюду, словно тень, — заметила Габриэль, заглядывая в тетрадь через плечо Виктора, — он ездил на велосипеде.

— Теперь я припоминаю… Пару раз я видел его… Но велосипедов сейчас так много, я и сам подумываю купить себе. Вы правы, я был недостаточно внимателен.

— А Шарль был умным и ловким человеком.

— Неужели вы не заметили в его поведении ничего подозрительного?

— Он, несомненно, был одержим, но умел хранить самообладание. Кроме того, отклонения в психике есть у всех без исключения. Случай с Шарлем Дорселем показал, насколько пагубным может быть влияние религиозных фанатиков. Что ж, месье Легри, теперь мы все знаем. И я хотела бы обо всем этом как можно скорее забыть. — Габриэль поправила прическу, взглянула на Виктора и мягко улыбнулась. — Поэтому, дорогой месье Легри, я думаю, инспектору незачем знать подоплеку этой истории. Пусть лучше вы, я, Алексис и ваши друзья останемся единственными хранителями тайны.

— Я тоже так считаю. Боюсь, мне немного нездоровится. Я бы вернулся домой и прилег.

— В добрый час. Вы поступаете весьма благоразумно.

Она проводила его до двери.

В вестибюле Виктора настиг Фортунат де Виньоль.

— Мошенник… я вас узнал. Это вы присылали мне изображения крутобедрых красоток. Принесли еще?

— Нет, я случайно оказался…

— Ах, у вас было свидание с коварной Габриэль. Будьте осторожны, она не перед чем не остановится! Даже перед отцеубийством!

— Ошибаетесь, ваша дочь никогда бы…

— Она считает меня безумцем, но это не так. Ее врач подсунул мне наркотик, чтобы я все забыл, но я настаиваю, это она пыталась меня убить.

— Убийцей оказался Шарль Дорсель, — спокойно произнес Виктор.

Его слова привели Фортуната в негодование.

— Шарль?! Вы обвиняете малыша Шарля? Единственного во всем этом проклятом семействе, кто всегда меня защищал? Изыди, приспешник дьявола! Ты прикинулся фотографом, чтобы втереться мне в доверие, но наступит день, когда ты за все заплатишь, мерзкий Жак де Моле! Уходи и не смей возвращаться, я дорого продам свою жизнь!

И старик, поспешно вернувшись в комнату, захлопнул за собой дверь. Виктор вздохнул. Возможно, добровольное затворничество убережет его от психиатрической клиники. Виктор решил при первой возможности прислать ему еще жизнеутверждающих и пикантных картинок.

Фортунат де Виньоль, стоя за занавеской, с горечью наблюдал, как идет к воротам его поставщик нимф и гурий. Через двор пробежал черный кот. Испуганный старик, решив, что это сам дьявол явился ему в одном из своих обличий, упал на колени перед изображением Людовика XVI и принялся бормотать заклинания.


Виктор вернулся к себе и увидев, что Таша нет дома, вздохнул с облегчением: она не узнает о его побеге. Не успел он улечься в постель, как услышал тяжелые шаги, и на пороге появилась Эфросинья с плетеной корзиной, в которой лежали метелки для пыли и прочие приспособления для уборки.

— Добрый день, месье Легри. Вы, можно сказать, стояли на пороге чистилища, а мы вынуждены прозябать…

— Откуда у вас вдруг такой оптимизм? — с иронией поинтересовался Виктор.

— А как вы думали: не щадя сил воспитываешь сына двадцать два года, а теперь его вот-вот потеряешь!

— Неужели Жожо так плохо? — испугался Виктор.

— Он в добром здравии, если вы это имеете в виду. Конечно, на него сильно подействовало то, что он болтался на вершине колонны, прямо у ног Гения свободы, да еще тот тип упал и разбился насмерть у него на глазах… Но дело не в этом: вчера вечером месье Мори согласился на брак Жозефа и вашей сестры. Еще бы, ведь он обязан моему сыну жизнью, — произнесла Эфросинья с похоронным видом.

Виктор подскочил в кровати, забыв о ране, и вскрикнул от боли.

— Жозеф и Айрис поженятся?!

— Обручатся. В следующем году, сразу после дня рождения моего сына, то есть после четырнадцатого февраля. А свадьбу сыграют еще через полгода.

— Не могу сказать, что я одобряю решение месье Мори. Но вы правы, если бы не Жозеф, Кэндзи мог погибнуть. Но я вас не понимаю: если до обручения еще пятнадцать месяцев, значит, вы не так уж скоро расстанетесь с сыном. Да и после будете видеться каждый день.

— Месье Легри, меня другое заботит! Я ведь мечтала, чтобы он женился на француженке!

— Ну и дела, — удивился Виктор, — а что, Айрис, по-вашему, не француженка?

— Я против нее ничего не имею. Она хорошенькая, с образованием и все такое. Но коли у них пойдут дети…

— Они могут получиться несколько узкоглазы. Зато акцент у них будет самый что ни на есть французский. Вы ведь сами из Шаранты, ведь так?

— Точно, месье Легри. Вся моя семья из Ангулема.

— А вы знаете, что графство Ангумуа присоединили к французской короне только во время правления Филиппа Красивого, потом оно отошло Англии, потом Франция вернула его себе, а Франциск Первый отдал в удел своей матери, Луизе Савойской. Эти земли перебрасывали, словно мяч, из рук в руки! Так что вам не стоит презирать мою сестру из-за ее происхождения.

— Я никого не презираю, что вы! Дело в другом…

И Эфросинья внезапно расплакалась.

— Ну-ну, успокойтесь, — проворчал порядком уставший Виктор.

Эфросинья вытерла слёзы и громко высморкалась.

— Понимаете, отец Жозефа… был женат, когда мы полюбили друг друга. Потом его жена заболела, и он поклялся мне, что если она умрет, женится на мне. Но сам умер прежде нее. Хвала Всевышнему, он признал Жозефа и дал ему свою фамилию. На я-то так и осталась Курлак! — пробормотала Эфросинья, складывая огромный носовой платок.

Виктор подавил смех.

— Так вот что вас мучает? Вы не говорили об этом Жозефу?

— Как я могла?! Он бы стал меня презирать.

— Вам нечего стыдиться. Жожо любит вас и примет правду. К тому же на Айрис женится он, а не вы!

— Ох, месье Легри, спасибо вам, утешили старуху. У меня прямо камень с сердца упал!

— Сходите к Таша, там есть водка. Выпейте стаканчик и полежите немного… если, конечно, патриотическое чувство позволит вам принять такое предложение от франко-англичанина, который сожительствует с молодой эмигранткой из России…

— Ох, месье Легри, мне так стыдно за свои слова!

— Ну все, идите, я устал, — буркнул Виктор и закрыл глаза.

Эфросинья на цыпочках вышла из комнаты, и он тут же уснул.


Проснувшись, он увидел Кэндзи. Тот улыбался.

— Я бы еще вчера пришел, да только Таша меня не пустила. Как ваша рана?

— Поскорей бы сняли чертовы швы.

— Терпение. «Деревья скоро садят, да не скоро с них плод едят».

— Звучит ободряюще. А как вы?

— Ерунда, несколько синяков… Правда там, где не следует.

— Мадам Пиньо рассказала мне про Жозефа и Айрис.

— Я очень благодарен Жозефу, но решил по возможности оттянуть это событие.

— Понятно. А знаете, я сегодня днем нанес визит Габриэль дю Уссуа. Разгадка тайны у меня в руках. Хотите узнать подробности?

— Разумеется. Надеюсь, в вашем рассказе промелькнет имя Эжена Дюбуа… Закройте рот, муха залетит.

— Откуда вы знаете?

— Перечитывая письмо Джона Кавендиша, я наткнулся на название местечка Тринил. В юности, во время путешествия на Яву, я останавливался там и в свободное время рассматривал фрагменты скелетов гиббонов, собранные местными жителями на берегу реки Соло. Интуиция подсказала мне позвонить другу из Национального географического общества. Он живет в Лондоне и многое знает о Юго-Восточной Азии. Он-то и рассказал мне об Эжене Дюбуа, который занимался археологическими раскопками. Я понял, что моя чаша могла заинтересовать Антуана дю Уссуа в связи с исследованиями Дюбуа.

— В детстве, увидев что-то забавное в нашем магазине или на улице, я с нетерпением ожидал вашего прихода, рассчитывая удивить вас своей историей. Но всякий раз меня постигало разочарование: не знаю, как — может, вам сам черт помогает, — вы всегда знали хотя бы ее часть!

— Вот именно, только часть. А вот развязка была мне неведома. Я и теперь узнаю ее только от вас. Мы прекрасно дополняем друг друга, как вы считаете?

Виктор кивнул.


— Неужели даже мне нельзя рассказать, что случилось?

— Даже вам, Айрис. Я поклялся в этом месье Мори, когда просил вашей руки.

Айрис скорчила недовольную гримаску, но утешила себя тем, что после обручения у Жозефа не будет от нее тайн.

— Жаль только, мне запретили использовать материалы этого расследования в романе. Что ж, придется довольствоваться версией о сокровищах тамплиеров. Все лучше, чем ничего.

— А вам сегодня удалось поработать? — Айрис подошла к прилавку, за которым сидел с угрюмым видом Жозеф. Он печально посмотрел на тетрадь в сафьяновом переплете, которую накануне подарила ему возлюбленная.

— Нет. Ни строчки. Наверное, я больше ни на что не гожусь. Айрис… вы не перестанете меня уважать?

— Уважать? Жозеф, я люблю вас!

— Да, но уважение тоже играет роль. А ведь я — убийца.

— Вовсе нет! Инспектор Лекашер вам сто раз повторил: это была самозащита! Мой милый, вы ведь спасли моего отца!

— Ваш милый? Вы это серьезно?

Их губы соединились.

— Надо задвинуть защелку, — прошептал Жозеф, и в эту минуту звякнул дверной колокольчик.

Запыхавшаяся, красная Эфросинья опустила на пол корзины и протянула сыну большой прямоугольный сверток из плотной бумаги.

— Подарок от мадемуазель Таша к вашему обручению. Она уезжает и боится, что задержится надолго.

Заинтригованный Жозеф перерезал бечевку. Приятно самому получить посылку после того, как всю неделю упаковывал их для других. Он увидел знакомое лицо, загадочный взгляд, «гусиные лапки» в уголках глаз…

— Папа! — возликовала Айрис, заглянув ему через плечо. — Портрет, который мне так нравится! Как мило!

Жозеф промолчал, не разделяя ее радость.

«Ты меня больше не любишь?» — хотелось спросить Эдокси, но она вспомнила, как Кэндзи честно признался в своей неспособности испытывать эмоциональную привязанность, и вслух произнесла:

— Ты меня больше не хочешь? Прости, ты, должно быть, устал. Отдыхай, а я пока приму ванну.

Кэндзи, запрокинув руки за голову, вытянулся на кровати.

— Это не так, дорогая. Дело в том, что… меня ударили в низ живота, так что на какое-то время нам придется воздержаться от…

— Ударили? Ты… подрался?

— Ну да, можно сказать и так.

— Ты? С трудом могу себе это представить. Тебе очень больно?

— Давайте сменим тему. Идите-ка сюда, у меня для вас есть подарок.

Кэндзи положил на прикроватный столик маленький футляр. Эдокси поспешно раскрыла его и увидела ожерелье из крошечных золотистых бусин, внутри которых, казалось, плясали блестки.

— Янтарь! Как красиво! Ты такой щедрый!

— Я подумал, что оно пойдет к вашим темным волосам. Видите ли, Эдокси, со мной произошло приключение, после которого я начал снова ценить жизнь и понял, что хочу прежде всего давать, а не получать. И… я знаю способы ублажить возлюбленную, — прошептал Кэндзи, засовывая руку под черный крепдешин платья Эдокси. — Идите ко мне, ложитесь рядом. Ванна подождет.


Граница между сном и реальностью стерлась. Виктор странствовал в мире, где становились возможными самые безумные приключения. Нежная рука приподняла одеяло, прохладное тело прижалось к его разгоряченному. Что это, ночные химеры?

— Просыпайся, любовь моя. Нет, не шевелись, а то повязка сползёт…

Он поворчал для порядка и отдался ласкам Таша, убаюканный ночным дождем, который барабанил по крышам Парижа.

ЭПИЛОГ

Вторник, 10 мая 1892 года

Под застекленным сводом Восточного вокзала белыми лентами тянулся пар. Состав дрогнул, поезд готов был тронуться. Сквозь толпу проталкивались носильщики. Громко гомонил взвод саперов, отправлявших на учения. Послышались крики: «Да здравствует армия!». Аплодисменты перекрыл свисток локомотива.

Таша, лавируя между тележками с багажом, бежала к своему вагону. Виктор нес за ней чемодан, втайне мечтая, чтобы что-нибудь помешало ее отъезду. Еще десять минут — и поезд повезет Таша к первой важной остановке на ее пути — Страсбургу.

— Нашла! — воскликнула она и обернулась.

Виктор подошел к ней, бросил взгляд на мальчишку-газетчика.

— Тебе купить что-нибудь почитать в дорогу?

Она покачала головой.

— Нет, не надо.

Он отнес чемодан в вагон и вышел наружу. Таша медлила взойти на подножку: она только сейчас осознала, что ее ждет разлука с любимым.

Звуки бравурного военного марша смешивались с криками провожающих и шумом работающего локомотива. Эта какофония раздражала Виктора: морщинка на лбу, след бессонных ночей, стала резче. Таша с тревогой посмотрела на него и провела рукой по его лицу, словно стараясь разгладить морщинку, а потом пальцем притронулась губам.

— Маленькая моя, — прошептал он, крепко прижимая ее к себе.

Он закрыла глаза, перевела дыхание.

— Я очень волнуюсь.

— Все будет хорошо. Ты приедешь к Джине, будешь о ней заботиться, а потом привезешь ее сюда. Только постарайся вернуться поскорее.

— А ты обещай, что будешь вести себя хорошо. И никаких расследований!

— Это все, что тебя беспокоит? А женщины?

— Ограничься общением с Айрис и Эфросиньей.

Виктор шутливо нахмурился и помог Таша подняться в вагон, поддержав за локоть.

— Иди уже, я ненавижу прощаться, — проворчал он.

Но она снова спустилась на перрон. Их губы соприкоснулись, и в этот момент какое-то многочисленное семейство бросилось на штурм вагона. Виктор подтолкнул Таша к подножке.

— Я напишу! — крикнула она, и проводник захлопнул дверь.

Раздался пронзительный гудок. Вагон дернулся, поезд тронулся. Виктор шел по платформе вслед за ним, постепенно ускоряя шаг и не сводя глаз с Таша, прильнувшей к окну. Поезд набрал скорость, Виктор перешел на бег, потом остановился, вытер глаза и двинулся прочь.

Теперь, когда Таша уехала, на него навалилась усталость и охватило единственное желание — спать. Он взял фиакр, и вскоре мерное покачивание на рессорах убаюкало его. Он откинулся на спинку сиденья и задремал.

…Проснулся он внезапно. Фиакр стоял у перекрестка, на котором образовался затор. Виктор услышал, как девичий голос с итальянским акцентом протяжно выводит:

Порой, когда на сердце тяжело,

Я выхожу из дома и брожу

По улицам Парижа моего…

Виктор высунулся из окна и узнал Анну Марчелли. Она вертела ручку шарманки возле фонтанчика Уоллеса, [129]а рядом стоял неуклюжий верзила — как его… Матюрен Ферран. Когда девушка допела куплет, он подхватил, слегка фальшивя:

На грязных улицах девчонки и мальчишки

Играют в прятки, в мяч и в «кошки-мышки»,

Рисуют угольками дождь и солнце… [130]

Виктор хотел было окликнуть их, но не успел — фиакр снова поехал.

Увиденная сценка успокоила Виктора. Значит, Анна и этот студент по-прежнему вместе. Зловещие события, в которые оказалась вовлечена девушка, изменили ее жизнь к лучшему. Он подумал об Иветте и ее ослике. Вчера они переехали на улицу Шарло: Габриэль дю Уссуа решила взять девочку к себе. Тоже не такой уж плохой исход, хотя, конечно, Иветта очень переживала из-за гибели отца. Что до Недотепы, то ему определенно повезло: теперь он будет бродить на свободе, подобно Модестине, ослице Стивенсона, [131]а мог бы томиться в конюшне префектуры Третьего парижского округа. Мысли Виктора перенеслись к Пинхасу: его корабль уже, должно быть, на подходе к Нью-Йорку, и вскоре он увидит в тумане над Гудзоном статую Свободы.

Всю предыдущую неделю в Париже шли дожди, на неровной брусчатке двора образовались широкие лужи. Виктор решил заглянуть в мастерскую. На веревке, протянутой между акацией и окном второго этажа, сушилось белье, ветер раздувал простыни, словно паруса трехмачтового парусника.

Виктор вошел в мастерскую, зажег лампу, вдохнул знакомый аромат росного ладана, любимых духов Таша. Снимая редингот и собирая разбросанные по полу кисти и тюбики масляной краски, он строил планы на ближайшее будущее: купить велосипед; побродить по кварталу Доре с фотоаппаратом; помочь Кэндзи с составлением каталога; разобрать фотографии Иветты. И вдруг поймал себя на том, что тихонько напевает:

Порой, когда на сердце тяжело,

Я выхожу из дома и брожу

По улицам Парижа моего…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В 1892 году в возрасте ста одного года скончался последний участник Трафальгарской битвы. «Старики уходят, а сменить их некому», — с горечью пишет по этому поводу журналист Орельен Шолль.

Весна выдалась поздней. После пасхальных каникул погода оставалась почти по-зимнему холодной. Хроникер «Пти журналь» вопрошал: «Неужели не будет конца взрывам на улицах и столкновениям на почве политики? Такое впечатление, что в высших эшелонах власти тоже царит анархия!».

Парижане не осмеливаются ходить в театры и отсиживаются дома. Все вспоминают о первых терактах в Лондоне, о судебных процессах в Риме, об арестах в Венгрии, не говоря уже о нигилистах царской России.

11 марта 1892 года взорван жилой дом на бульваре Сен-Жермен. Одной из жертв стал президент суда Бенуа, который в мае 1891 года возглавлял процесс над анархистами Дардаром и Декамом, которых обвиняли в сопротивлении полиции. Декам был осужден на пять лет, Дардар — на три года.

15 марта 1892 года бомбу бросили в окно казармы Лобо, а 27 марта взрывом разрушен жилой дом на улице Клиши, где жил генеральный адвокат Було, принимавший участие в том же судебном процессе.

Эти теракты подготовил человек по имени Франсуа Клавдий Кёнигштайн, более известный как Равашоль (девичья фамилия его матери). Он был франко-голландцем, в 1892 году ему исполнилось тридцать три. Полиция схватила его после доноса Жюля Леро — молодого официанта из ресторана «Вери».

25 апреля, накануне суда над Равашолем, бомба взорвалась в «Вери». Погиб его хозяин, а один из посетителей был тяжело ранен. «Берификация», — написали об этом в «Пэр пенар», одном из изданий анархистов.

Французский писатель, мыслитель-мистик Леон Блуа в своем литературном дневнике «Неблагодарный нищий» описывает этот взрыв и празднование в мае очередной годовщины открытия Америки Колумбом, а также излагает теорию о том, что микробы — выдумка, а на самом деле человеку вредят демонические силы.

Тем не менее к микробам отнеслись со всей серьезностью: 2 апреля проведена массовая вакцинация против туберкулеза, и следующей зимой в Париже заболеют инфлюэнцей всего 2 тысячи человек против 6 тысяч, переболевших ею в 1891 году. Аукционные дома и рынок Карро-дю-Тампль объявили рассадниками заразы, и полицейские продезинфецировали все эти помещения сернистой кислотой.

Альфонс Бертильон опробует свой метод, впоследствии названный бертильонажем, на анархистах — при поимке Равашоля и для доказательства его вины. В результате появляется монография сэра Фрэнсиса Гальтона [132]«Отпечатки пальцев», которая в первом десятилетии XX века произведет революцию в методах полицейского расследования.

Изобретен дизельный двигатель. Генри Форд выпускает первый автомобиль. Ипполит Маринони, известный инженер и изобретатель, усовершенствует типографские машины, увеличивая скорость печати оттисков.

Любитель свежей прессы теперь может выбирать из 250 иллюстрированных периодических изданий; еженедельно продается до 100 тысяч экземпляров журнала «Иллюстрасьон». Лоренц [133]формулирует теорию электричества, магнетизма и света. Жюль Верн в романе «Замок в Карпатах» описывает изобретение будущего — телевизор. Инженер Франсуа Хеннебик впервые использует в строительстве зданий железобетонные конструкции. В Ньюхевене проводятся испытания нового пулемета, что позволяет французской армии смело выступить против его высочества Беганзина, короля Дагомеи. [134]

26 апреля начинается суд над Равашолем. Дворец Правосудия охраняет полиция. Обвинение требует смертной казни, но защитник Равашоля мэтр Лагасс добивается смягчения наказания, и подсудимого приговаривают к каторжным работам. Однако через два месяца в Монбризоне на втором судебном заседании за убийство 93-летнего отшельника, совершенное 18 июня 1891 года в Шамбле, Равашолю выносят новый приговор: смертная казнь. Отшельник просил милостыню, но не тратил ее на себя и жил в нищете. Добычей Равашоля стали три тысячи франков.

Казнь состоялась 11 июля 1891 года в 4 часа утра.

Когда с лидером анархистов было покончено, Париж вздохнул с облегчением. В театре Шатле с успехом идут «Дети капитана Гранта»; бомонд собирается в «Гранд Опера» послушать «Вильгельма Телля» Россини и показать себя. В моде русский стиль: длинные «московские» блузы, перехваченные «византийским» ремнем, широкие, до локтя «русские» рукава, роскошные восточные ткани, которые называют «кремлевскими». На ярмарке хлебобулочных изделий даже продают пряничных «царей», а зазывалы кричат: «Попробуйте русско-французскую дружбу!».

Париж в то время считается самым зеленым городом в Европе, он может похвастаться наибольшим количеством деревьев. И нищих, которых в 1982 году в городе насчитывается 41 тысяча, причем 4 400 из них — в Одиннадцатом, самом густонаселенном и самом бедном округе Города Света. [135]

Условия труда рабочего класса постепенно улучшаются. 2 ноября 1892 года, после пятилетних дебатов между Сенатом и Палатой депутатов, принят закон, запрещающий детям в возрасте до тринадцати лет работать на предприятиях и в шахтах. Рабочий день сокращен до десяти часов для несовершеннолетних и до одиннадцати — для женщин. Обе эти категории трудящихся имеют право на еженедельный выходной. Но хотя за исполнением этого закона должна следить армия инспекторов труда, образующих целое министерство, на большинстве предприятий он исполняется плохо или не исполняется вовсе.

В департаменте Тарн четыре месяца бастуют шахтеры. В сентябре к ним присоединяются рабочие заводов по производству сахара из свеклы, возмущенные понижением зарплаты: 50 сантимов за изготовление 100 килограммов сахара вместо 60 сантимов, как было раньше.

Журналист Жюль Гюре, известный своими интервью с Эмилем Золя, Ги де Мопассаном, Анатолем Франсом и другими великими писателями, пишет в газете «Фигаро»: «Капитализм превратил рабочего в машину, а буржуа — в пассивного держателя акций. Основываются новые колонии, появляются молодые государства, но потребности людей не учитываются, и малейшая попытка сопротивления жестоко подавляется; происходит перепроизводство товаров… В результате во всем мире развиваются социалистические идеи, их исповедуют и танцовщица канкана Нини, и писатель Морис Барре, и даже папа Римский…».

И действительно, папа Лев XIII публикует энциклику о положении трудящихся, в которой возвещает о том, что «республика — столь же законная форма правления, как и прочие».

Продолжается скандал вокруг Панамского канала.

Промышленник Эмиль Делайе, инженер с опытом создания паровых двигателей, 19 ноября заявляет о намерении наладить во Франции производство легковых автомобилей.

Несколькими днями ранее при загадочных обстоятельствах умирает известный археолог Саломон Рейнах, возбуждено уголовное расследование.

Выходят в отставку министр финансов Морис Рувье и премьер-министр Эмиль Лубе, начинается противостояние «сокрушителя министерств» Жоржа Клемансо и ярого шовиниста и реакционера Поля Деруледа.

Многие устали от натурализма Пьера Лоти и проповедуют возвращение к религиозным догмам. Самого Лоти тем не менее принимают в члены Академии, и в феврале выходит в свет «Призрак Востока», о которой «Ля Ви Паризьен» едко отзывается: «Пьер Лоти, последний академик, написавший когда-то роман о своем увлечении турчанкой, решил рассказать о нем вновь».

Выходит в свет «Разгром» Эмиля Золя, в книжных магазинах появляются «Мертвый Брюгге» Жоржа Роденбаха, «Перламутровый ларец» Анатоля Франса, «Блюдолиз» Жюля Ренара, [136]«Пеллеас и Мелизанда» Метерлинка, эссе «Франция и Бельгия» Виктора Гюго, «Интимные литургии» Поля Верлена. У читателей помоложе популярны «Подводная война» — фантастический роман Жоржа ле Фора и, конечно, «Замок в Карпатах». Что до Поля Бурже и Марселя Прево, [137]то они остаются искушенными знатоками женских сердец и беспощадными критиками светскости.

В моде муслин, многочисленные нижние юбки, ленты и кружева. Корсет затягивается все туже, это орудие пытки вызывает у женщин мигрени, боли в желудке, выкидыши… Артистка оперетты Анна Жюдик пишет: «Я благодарна корсету за то, что он ежедневно дает мне радость: мучения, которые он приносит, — ничто по сравнению с наслаждением, которое испытываешь, избавляясь от него каждый вечер». Корсет становится даже объектом сатиры:

Сельское хозяйство погибает,

Промышленность корчится в муках:

Так туго Мелин [138]затянул в корсет

Сосцы Франции, дающие нам жизнь.

На эти сосцы можно полюбоваться на полотне «Вторжение» Вильяма-Адольфа Бугро, крупнейшего представителя салонного академизма: художник изобразил полуобнаженную женщину, окруженную голенькими пухленькими херувимами.

Любители живописи охотно посещают и выставки «Наби», или «Пророков» — группы французских художников, стремившихся отделиться от академической школы: Тулуз-Лотрек пишет «Женщину в черном боа»; Моне выставляет галерее Дюрана-Рюэля [139]«Тополя». Певицу Иветту Гильбер, актеров Бенуа Коклена и великую Сару Бернар изображают на плакатах, рекламирующих слабительное средство «Жеродель».


Утром 28 сентября 1892 года все тротуары от Больших бульваров до Площади Республики буквально завалены новым печатным изданием «Журналь» — и к десяти утрам продано 200 тысяч экземпляров. Основателем газеты был журналист из Нанта Фернан Ксо, который, разработав систему крайне выгодных договоров, собрал у себя известнейших писателей того времени: Эмиля Золя, Ги де Мопассана, Леона Доде, Эдмона Ростана, Жана Ришпена, Октава Мирбо, Жана Лоррена, Анри Бека, [140]— такого не удастся больше ни одной еженедельной газете.

8 ноября 1892 года, в самый разгар забастовки в Кармо, [141]некий молодой человек, переодетый женщиной, пронес бомбу в штаб-квартиру горнорудной компании на авеню Опера. Консьержка вовремя обнаружила бомбу, которую отвезли в полицейский участок на улице Бонзанфан, где она и взорвалась, убив секретаря и троих полицейских. Парижан снова охватывает страх перед террористами.

«Мы превращаемся в пещерных людей!» — восклицают парижане, которые, однако, выбираются время от времени поглядеть в Музее естественной истории на челюсти своих далеких предков, обнаруженные археологом Буше де Пертом. Возможно, они уже читали «Вамирэх» Жозефа Анри Рони-старшего; [142]возможно, вспоминают строки из его же романа «Ксипехузы», но теперь все знают о том, что умение пользоваться верхними конечностями развило мозг человека, который когда-то был точно таким же, как у высших млекопитающих. В конце XIX века совершаются важные археологические открытия, совершенствуется научно-исследовательский метод. Наибольший резонанс получают три работы: «Происхождение человека и половой отбор» Чарльза Дарвина, впервые опубликованная в 1871 году, «Учение о развитии организмов» Эрнста Геккеля (1872 год) и его же «Антропогения, или История развития человека» (1874 год).

Новым теориям яростно противостоят представители ортодоксальной науки и церковнослужители, которые отвергают теорию эволюции; в доказательство своей правоты они даже устанавливают даты событий, о которых говорится в Книге Бытия. Так, сотворение мира, по их мнению, относится к 4963-му, а Всемирный потоп — к 3308 году до Рождества Христова. Между официальной наукой и Церковью разгораются ожесточенные дебаты, суть которых иллюстрирует высказывание католического философа графа Жоржа-Мари де Местра: «Книги Бытия достаточно для того, чтобы узнать о начале мироздания. Принять идею о том, что человек может являться дальним потомком обезьяны, означает отрицать существование Бога, а это ведет к агностицизму — то есть ереси».

Эрнст Геккель, изучив теорию Ламарка, выдвигает предположение о существовании промежуточного звена между высшими приматами и современным человеком и называет это существо питекантропом. Однако никто понятия не имеет, где искать этого человека-обезьяну. [143]У Эрнста Геккеля, пораженного сходством между эмбрионами человека и обезьяны, появляется идея о том, что промежуточное звено между этими видами можно найти в регионах, где еще встречаются примитивные гиббонообразные.

Молодой двадцативосьмилетний голландский ученый Эжен Дюбуа, преподаватель анатомии Амстердамского университета, увлеченный работами Геккеля о предке человека, задается целью найти доказательство существования промежуточного звена между человеком и обезьяной на индонезийском архипелаге — родине гиббонов. В 1887 году он устраивается военным хирургом в госпиталь Паданга на острове Суматра и в свободное время занимается раскопками.

Осенью 1981 года на острове Ява, недалеко от деревушки Тринил, на берегу реки Соло Дюбуа находит третий верхний правый коренной зуб человека-обезьяны, а спустя несколько недель — верхнюю часть черепной коробки с выраженными надбровными дугами, слишком большой для обезьяны и слишком маленькой для человека. В следующем году Дюбуа удается отыскать бедренную кость предполагаемого питекантропа, который, по его заключению, жил около полумиллиона лет назад.

В 1984 году Эжен Дюбуа публикует работу под названием «Pithecanthropus erectus» («Питекантроп прямоходящий»), а годом позже выступает с докладом на конгрессе по зоологии в городе Лейдене, предъявляя найденные образцы светилам антропологии. Некоторые из них с энтузиазмом признают в находке ископаемого человека-обезьяну, другие считают, что это обычная обезьяна, третьи вообще сомневаются, что кости принадлежат одному и тому же существу.

Жесткая критика заставляет Дюбуа скрывать свои находки, и хотя вплоть до 1900 года некоторые из коллег, проводивших раскопки на Яве, присылают ему ящики с окаменевшими останками, он никому их не показывает (гораздо позже, в период с 1936 по 1941 год, палеонтолог Густав Генрих Ральф фон Кенигсвальд найдет еще три черепа и нижнюю челюсть питекантропа). Эжен Дюбуа закончит свою карьеру преподавателем минералогии в Амстердамском университете.

В наши дни питекантропа более не считают отсутствующим звеном эволюции, потому что доказано: его скелет — это скелет хотя и примитивного, но человека. К тому же теперь известно, что человечество зародилось гораздо раньше, чем полагали Дарвин и Геккель.

Леопард из Батиньоля

Смежит веки Париж,

И тишь

Нарушает во тьме

Стон стен.

Жюль Жуй «Стена», 1872

Кто повелел начать кровавую расправу?

Виктор Гюго. «Крик». Из сборника «Грозный год», 1872

Посвящается тем, без кого писатель Клод Изнер не появился бы на свет:

Рахили и Пинхасу, Розе и Жозефу, Этья и Морису.

Борису.

Нашим друзьям-букинистам с набережных Сены

ПРОЛОГ

Париж, весна 1891 года

В третьем этаже распахнулось окно, и сполохи солнечного света на стеклах привлекли внимание прохожего. Подняв голову, он увидел женщину, наклонившуюся к горшку с геранью; рядом с хозяйкой собака, просунув нос меж прутьев фигурной решетки, наблюдала свысока за положением дел на улице Ласепед. Женщина повела над геранью леечкой. Кап-кап — полилось на тротуар.

Труп лежит ничком. На застиранной синей блузе расплывается темное пятно, струйка тянется от него, и капли летят в канаву, окрашивая воду в розоватый цвет. Холодеющие пальцы касаются приклада винтовки Шаспо с прилаженным штыком. Винтовку подхватывает солдат в серой шинели. Штык вонзается в тело, которое уже покинула жизнь. Солдат упирается в мертвеца ногой, чтобы выдернуть застрявшее острие…

Собака гавкнула — и видение истаяло. Прохожий ускорил шаг, словно хотел ускользнуть от прошлого. Тщетно. Едва он ступил на улицу Грасьёз, у него на глазах лошадь, тащившая груженую телегу, споткнулась и рухнула на колени. Потеряв точку опоры, телега покатилась под уклон, хомут потянул кобылу вперед. Животина воспротивилась было, замолотила копытами, но, побежденная, встала и покорно поплелась дальше.

Кишмя кишит пехота на подступах к развороченной баррикаде. Взятые на прицел коммунары бросаются врассыпную, на бегу срывая со штанов красные ленты — метки верной смерти. Тяжелая митральеза опрокидывается в ров, по которому бредет гнедая кобыла. Душераздирающее ржание перекрывает залпы и визг пуль, но еще громче крики: «Версальцы!» Проносится волна заполошного бегства, оставляя за собой шапки, фляги, походные мешки, портупеи — мусор. Как будто город вывернул тысячи каменных карманов…

Прохожий прислонился спиной к витрине кондитерской лавки, закрыл глаза. Челюсти сжались, сдерживая рыдание. Прочь! Раз и навсегда избавиться от видений! Когда же они перестанут терзать его?! Столько лет минуло — неужто время не в силах справиться с этим ужасом?..

Вокруг злополучной упряжки уже собралась толпа любопытствующих. Владелец груза при попустительстве околоточного и зевак подбадривал лошадку добрым словом, а кучера погонял кнутом.

Прохожий снова двинулся в путь, и вскоре тишина на улочке Эстрапад принесла некоторое умиротворение в его душу. Он прошел мимо кузницы, вдыхая запах разогретого железа; миновал прачечную и красильную мастерскую. Из булочной выпросталась разносчица хлеба, навьюченная четырехфунтовыми буханками.

Бродячая торговка, впряженная в тележку со снедью, драла глотку:

— Капуста! Репа! Пуд картошки! А вот кому зелень? Нарвала при луне, продаю на солнышке! — Волосы, накрученные на папильотки, и платье из линялого ситца свидетельствовали о том, что их владелица знавала лучшие времена. Когда прохожий уступал ей дорогу, торговка подмигнула ему и выкрикнула: — А вишни каковы — алые-спелые! Первые в году, не припоздайте попробовать!

— Дороговаты будут, — бросила кумушка, которая шла навстречу.

— Дамочка, да где ж вы дешевле найдете? — обиделась торговка. — Поди редкое лакомство-то. А сережки из них — куда там рубинам!

Прохожий зашагал дальше, невольно напевая себе под нос:

Время вишен любил я и юный, и зрелый,

С той поры в моем сердце рану таю… [144]

Израненные фасады зданий, мостовая черна от пороховой копоти, под окнами — разломанная мебель. На площади Эстрапад выстроилась расстрельная команда версальцев из Национальной гвардии — сабля на боку, триколор на рукаве. Стволы «шаспо» нацелены на офицера коммунаров в фуражке с двойным серебристым кантом.

— Пли!

Грохот фиакра на улице Сен-Жак вырвал прохожего из очередного кошмара. Женщина лопатой сгребала с мостовой лошадиный навоз, распугивая воробьев и голубей. Из кабачка в помещении обувной лавки, которую держал на улице Сен-Жак овернский предприниматель, вывалился пьянчужка, дохнул прохожему в лицо винным перегаром:

— Видал?! Чё тока не удумают деляги-безделяги, чтоб половчей обуть работяг!

Прохожему вдруг тоже захотелось выпить. Он собрался уже войти в заведение овернца, но его взгляд притянула рекламная афиша: смазливая брюнетка подкручивает фитиль лампы, красный абажур жарко полыхает на сине-зеленом фоне.

САКСОЛЕИН

Керосин наивысшего качества!

Безопасен, прозрачен, без запаха,

самовоспламенение исключе…

На афише, как на палимпсесте, неожиданно проступает нижний, не до конца стертый временем слой.

Долгий список на серой стене, шесть колонок, сотни имен:

АРЕСТАНТКИ

В Версале…

Босой старик — ступни в язвах и порезах — валяется у порога ликерной лавки, перегородив тротуар. Полицейский агент, присев рядом, засовывает старику в рот горлышко бутылки; вокруг радостно гогочут. У стойки в кафе версальские офицеры и гражданские с довольными рожами громогласно тостуют за победу, звенят бокалы. На пустыре по улице Эколь не прекращаются расстрелы. [145]Медленно отползает фургон; дверца болтается на ветру, и внутри видны сваленные в кучу тела. Жандармы, в мундирах с надраенными пуговицами заставляют жителей квартала разбирать баррикаду. Женщина воет над трупами с проломленными черепами. Солдат наотмашь бьет ее по лицу.

На улице Расина взвод держит на мушке съежившегося у стены подростка. Его обвиняют в том, что он спрятал в канализационном люке горсть патронов, чтобы отвести подозрения от отца. Офицер вскидывает руку:

— Отставить!

К мальчишке прикладами подталкивают какого-то попрошайку, тот упирается и орет:

— Да чтоб у вас повылазило! Зуб даю, со жмура я их снял, эти чертовы годиллоты. [146]

— К стенке!

«К стенке!» —

Капитан бубнит,

Рот закускою набит,

Сам упился в стельку.

«К стенке!» [147]

Прохожий понял, что сражаться с прошлым бесполезно — не утопишь его, не одолеешь. Кабак овернца остался позади.

На аллеи Люксембургского сада просеивали солнечный свет кроны каштанов, тени растекались лужицами. Малышня в матросских костюмчиках гоняла обручи под взором каменного льва, стерегущего лестницы Обсерватории. Опустившись на скамейку, прохожий вместе со львом принялся следить за прихотливыми маршрутами обручей: легкий толчок палочкой — и деревянное кольцо возобновляет бег. Двадцать лет назад здесь тоже были дети…

Женщина прижимает к груди младенца. Ее лицо неподвижно — настолько мертво, что похоже на гипсовую маску. Она только что увидела мужа в толпе арестованных. Несчастная бросается к нему, но удар прикладом слишком силен — она теряет равновесие и выпускает ребенка из рук…

Подкатился обруч, наткнулся на башмак прохожего и, качнувшись, неспешно завалился плашмя.

Статуи слепо таращатся на заваленные трупами лужайки. Из здания Сената тянется бесконечная вереница бледных, перепуганных людей. Их ведут к большому пруду — коммунаров и схваченных по навету соседей простых горожан; тех, у кого руки замараны, и тех, кто стал жертвой обстоятельств. «Шаспо» плюются смертью. Первые ряды приговоренных падают и вскоре исчезают, погребенные под новыми пластами мертвецов. Кровь разливается морем, в крови тонут солдаты, которые убивают, убивают, не перестают убивать. Морги и кладбища уже повсюду: Военное училище, казармы Лобо, тюрьма Мазас, парки Монсо и Бют-Шомон, Рокет, Пер-Лашез. Мебельные фургоны вывозят трупы. Париж воняет падалью.

Восемь дней. Это длилось неделю. Каждое утро благонамеренные горожане собирались у. Нового моста поглазеть на очередную казнь. На бойню. Двадцать тысяч расстрелянных в столице — таков итог работы военных трибуналов и уличных расправ.

Восемь дней — им не затеряться среди тысяч других, прожитых человеком, который сидит на скамейке в Люксембургском саду. Память об этих восьми днях будет преследовать его до последнего вздоха.

Пороховая гарь, алые брызги, ненависть, расстрельные стены. Людей убивали у любой вертикальной поверхности.

И что же, сойти с ума? Или найти стену, чтобы совершить своеправосудие?..

По глади большого пруда заскользила лодка под парусом, и в барабанные перепонки ударили раскаты музыки, перекличка веселых голосов, смех, жалобный мотивчик:

Забава на грош, скупым не будь.

Всем хороша милашка —

Сладка, как забывашка. [148]

Забудься и забудь!

Забыть? Невозможно. Надо действовать. Нет иного способа избыть гнетущее бремя — око за око, зуб за зуб.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Два года спустя

Воскресенье 11 июня 1893 года

Поезд вытряхнул на перрон дюжину любителей гребного спорта в полосатых фуфайках и соломенных шляпах и шумно перевел дух, пустив вверх длинную струю пара. Полосатые фуфайки создали на минуту затор в вокзальных дверях, вырвались на волю и гурьбой устремились к набережной. За ними поспешили нарядные отцы семейств с нарядными женами и детьми. Последним перрон покинул низенький упитанный буржуа в клетчатой мелоне. [149]

Буржуа направил свои стопы к мосту Шату, не удостоив взглядом искрящуюся на солнце реку, которую ранняя в этом году весна и едва начавшееся, но более жаркое, чем обычно, лето уже запрудили судами и суденышками. Взревел тягач. Буржуа промокнул лоб платком, помешкал, раскуривая сигару, и вразвалочку зашагал дальше.

На открытой террасе харчевни «Фурнез», расположенной в самом центре острова, [150]сидел стройный мужчина и, потягивая пиво, не сводил глаз с приближающейся пузатой фигуры в клетчатой мелоне. Впрочем, на какое-то время его отвлекли парочки, выплясывавшие под тополями у эстрады, где трое музыкантов наяривали польку. Затем, отбивая ногой ритм, он залюбовался яликом, тонким и острым, как стрелка у изгиба Сены. Но его внимание вскоре снова сосредоточилось на толстяке, который уже вскарабкался по ступенькам на террасу.

— Секунда в секунду! — констатировал мужчина за столиком, отставив пивную кружку. — С вами не расслабишься! — И, тотчас расслабившись, непринужденно потянулся.

— Чертово солнце! Я весь взмок, — пропыхтел буржуа. — Тут найдется тихое местечко — поболтать с глазу на глаз?

— Я зарезервировал отдельный кабинет на втором этаже.

Они пересекли обеденный зал, где суетились половые, разносившие корюшку во фритюре, жареную картошку и кувшины белого вина, поднялись на один лестничный пролет, отыскали кабинет в дальнем конце коридора и, устроившись за столиком лицом к лицу, уставились друг на друга.

У владельца клетчатой мелоны была румяная физиономия с набрякшими веками и красными прожилками, кудрявые волосы и седоватые бакенбарды — он походил на раскормленного пуделя.

«Вот уж не зря пузана наградили погонялом Барбос», — хмыкнул про себя стройный, который мог похвастаться орлиным носом и светлыми усиками, воинственно подкрученными вверх. В его повадке было что-то кошачье, и он определенно обладал природным обаянием, которое наверняка обеспечивало ему успех у женщин. С лица этого человека не сходило полунасмешливое-полуснисходительное выражение, так что казалось, он если не сейчас, то в следующий миг рассмеется. Впрочем, в отличие от пухлого компаньона, у него и не было причин для уныния.

— Надо бы свистнуть официантишке — я спешу, — проворчал Барбос, раздавив каблуком окурок сигары.

— Не суетитесь, уважаемый. Я тут завсегдатай, сейчас нас обслужат по высшему разряду. А пока выкладывайте, что за дело у вас ко мне.

— Халтура — не бей лежачего. За всё про всё — две сотни.

— Что именно требуется? — подобрался блондин.

— Свинтить портсигары.

— А вы не заливаете, уважаемый? Две сотни за какие-то портсигары?

— Они из янтаря. Хочешь упустить выгоду, Даглан?

— Сколько портсигаров вам нужно?

— Штук пятьдесят. Прихватишь больше — тащи, не пропадут.

— Где взять барахлишко?

— Ювелирный магазин Бридуара на пересечении улиц Пэ и Дону. Если загребешь там еще какого фуфла — не сливай сразу, потерпи.

Дверь открылась, и вошли двое половых. У одного на подносе красовалась жареная индюшка, у второго в тесноте да не в обиде соседствовали бокалы, тарелки, бутылка мюскаде и салатница с жареной картошкой. Как только все было стремительно расставлено на столе, птица разделана, а вино разлито по бокалам, гарсоны испарились.

— Угощайтесь, уважаемый.

Барбос присвистнул:

— Однако! — Покачав головой, он вонзил вилку в индюшачью ногу и хмыкнул: — Ежели ты, шельмец, так швыряешься деньгами, неудивительно, что у тебя в карманах частенько ветер гуляет, как говорят.

— О, наконец-то я вижу улыбку! Но должен признаться, эта индюшка мне ничего не стоила. Все проделано силой мысли — тут со мной никто не сравнится!

В активе Фредерика Даглана действительно были навыки и дарования, каковых с избытком хватило бы на десяток отборных мошенников. В свое время он специализировался на подлоге изделий из серебра, затем прошел курсы повышения квалификации у собирателя пожертвований, отличался наблюдательностью, владел методой поиска сведений и был наделен затейливым воображением. Кроме того, Даглан на зубок знал уголовный кодекс и превзошел науку шифров, чем обеспечил своим посланиям полную конфиденциальность и оградил себя от любопытных читателей на случай перехвата.

— Стало быть, эта индюшка досталась тебе даром? Ну-ка, ну-ка, поделись, такие байки меня забавляют, — пробубнил Барбос, заталкивая в рот изрядный кусок поджаристой индюшачьей шкурки.

— Итак, вчера, — охотно начал рассказ Даглан, — околачиваюсь я во Дворце Правосудия — у меня была забита стрелка с корешком. Торчу, значит, там, и вдруг появляется — кто бы вы думали? Сам главный судья Ламастр, ну тот жирняга, который судейским молотком орудует что твой плотник и любого ни за грош доведет до каторги. И что же он бухтит своему собрату? «Вот незадача, часы дома забыл! А ведь это неудобственно — не знать точного времени на заседании. Присяжным только дай волю — до ночи шушукаться будут». Как говорится, имеющий уши да услышит! А я, надо сказать, с господами магистратами не один день знаком, так что и адресок любого из них раздобыть не закавыка. Короче, я сваливаю и, разжившись по дороге роскошной жирной индюшкой за пару денье, звоню в дверь обиталища дражайшего судьи Ламастра…

— Хитрая бестия! — фыркнул Барбос, опрокидывая в глотку бокал вина.

— Открывает мне его холуй, а я холую излагаю: «Господин главный судья Ламастр изволили приобрести по дороге в суд эту восхитительную индюшку и велели сюда доставить — желают завтра отведать ее с трюфелями на обед. И еще его превосходительство по забывчивости оставили дома свой хронометр, так просили им в суд принести и вознаграждение мне за это посулили». Оцените, уважаемый, тот факт, что я продемонстрировал безупречные манеры!

— Я оценил тот факт, что ты конченый прохвост.

— Короче, холуй помчался к хозяйке. Мадам Ламастр индюшку приняла, вручила мне мужнины часы без опаски и пятьдесят сантимов на чай. Вот и все вознаграждение. Ну не жмоты эти судейские, а?

— И что ты сделал с часами, негодник?

— Немедленно загнал! Выручил, правда, всего сорок франков, хотя они стоят не меньше тысячи. Но времена нынче тяжелые, уважаемый, скупщики совсем стыд потеряли, дурят нашего брата трудягу только так.

— А с индюшкой-то что?

— О! На выручку чудо-птице я сегодня спозаранку отрядил своего корешка. Она, бедняжка, к тому времени была насажена на вертел, жарилась на медленном огне и уже обретала тот волшебный золотистый оттенок, каковой столь приятен взору всякого гурмана. «Мадам! — возопил мой корешок, явившись к супруге месье Ламастра. — Его превосходительство главный судья прислал меня за индюшкой, потому как вор, укравший его часы, пойман и суду нужны улики». Довод сей показался мадам Ламастр настолько убедительным, что она тотчас сняла птичку с вертела и доверила ее заботам моего корешка. А тот без промедления слинял с добычей, ибо негоже заставлять судей ждать. Ну, так как вам моя индюшка?

— Чертовски вкусна, пройдоха ты этакий! — признал Барбос, сотрясаясь от хохота. Отсмеявшись, толстяк вытер рот салфеткой и заработал зубочисткой. — Так я могу на тебя рассчитывать? — напомнил он о деле.

— Когда вы хотите получить портсигары?

— В следующее воскресенье, здесь, в тот же час.

— Недели мало…

— Справишься. Да, вот еще что. Если вляпаешься — держи рот на замке, понял? Меня ты не видел и знать не знаешь.

— Будьте покойны, уважаемый. Когда Фредерик Даглан дает слово, сам сатана не заставит его это слово забрать, даже если будет щекотать вилами у себя в аду. А сейчас промочите-ка глотку еще разок да возвращайтесь к индюшке — не выбрасывать же жратву. И кстати, не рассчитывайте, что в следующее воскресенье я попотчую вас такой же!


В тот же день, ближе к вечеру

Церковь Святой Марии в квартале Батиньоль треугольным фронтоном и дорическими колоннами напоминала древнегреческий храм. К ее апсиде примыкал сквер с искусственным гротом, водопадом и даже миниатюрной речушкой, впадавшей в озерцо. Из сквера открывался вид на железнодорожные пути, на озерце резвились утки, а вокруг него прогуливался Фредерик Даглан с ящиком для письменных принадлежностей на ремне, перекинутом через плечо. На крышке ящика проступал полустершийся герб: золотой леопард на лазурном поле.

Даглан обмозговывал ситуацию: «Двести франков за кражу портсигаров, пусть и янтарных, — что-то слишком щедро. Похоже, у пузана тут свой интерес. Надо будет его прощупать, нельзя же оставлять тылы без пригляда…» Он остановился около смотрителя сквера. Старый инвалид в изношенном мундире поприветствовал знакомца по-военному:

— Здравия желаю, мсье Даглан!

— И вы не хворайте, капрал Клеман. Ну как оно? Урожай хороший?

— Соска, палка от обруча, швейная игла и номер «Журналь амюзан». Эх, мсье Даглан, и ведь что самое прискорбное — ни на минутку не присядешь передохнуть, иначе выставят вон, давно уж говорят, что староват я для такой работы. А я, однако, дело свое знаю! Да только когда работяге за шестьдесят перевалит, любой приказчик его обузой считает. Мне же в конце августа ровно шесть десятков и стукнет — уволят как пить дать. Жена уж совсем извелась. Сынок у нас — портняжка в ателье Гуэна, гроши домой приносит, да еще дочка подрастает… Хотя, конечно, пенсия мне военная полагается как инвалиду — крошечная, но как-нибудь протянем… Ах да, мсье Даглан, я ж не поблагодарил вас за вишню! Жена обрадовалась, вишня-то в нынешнем году совсем дорогая, так жена обещает варенья наварить, а для вас настоечку на водке сделает.

— Полно вам, Клеман, мне эта вишня ничего не стоила.

— Все одно спасибо. А сейчас куда, мсье Даглан? Тоже небось на работу?

— Ну да, у меня-то она не пыльная — сиди меню переписывай. К ужину рестораторы приспосабливают то, что осталось с обеда. Тунец под зеленым соусом у них превращается в тунца под майонезом, помидоры в масле — в помидоры фаршированные и так далее. Такие вот чудеса! — Даглан сунул в руку старику монету. — Скромное вспомоществование, папаша Клеман. И не переживайте, по миру вы не пойдете и в ломбард дорожку не протопчете — я за этим прослежу.

— О нет, мсье Даглан, я не просил милостыни!

— Милостыни, папаша Клеман? Обидеть меня хотите? Жизнь — это бег с препятствиями. В свое время мне помогали их одолевать, теперь мой черед помогать людям.


Пятница 16 июня

Перемазанный штукатуркой каменщик миновал конюшни предприятия братьев Дебриз, что у церкви Святого Дионисия на улице Шапель. У входа в местный кабак он вымыл руки под краном, из которого ломовые извозчики обычно наполняли ведра водой для лошадей. Пахло творогом и парным молоком. Каменщик надвинул поглубже картуз, пересек круглую площадку возле котельной и вышел на улицу Жан-Котен, застроенную разновеликими зданиями.

Местный мальчишка колотил мячом о забор. Мяч отскакивал и колотил мальчишку. Когда каменщик проходил мимо, шалопай заговорщически подмигнул ему и заголосил:

Генерал Клебер [151]попал впросак —

В ад угодил, а там тот же пруссак! [152]

Ругнувшись сквозь зубы, каменщик свернул во двор облезлого дома. В подъезде неторопливо одолел несколько лестничных пролетов. На третьем этаже окинул взглядом дверь, достал из кармана отмычку, просунул ее в замочную скважину и, подцепив язычок, осторожно нажал. Дверь открылась.

В первой комнате небольшой квартиры его ждали внушительных размеров платяной шкаф, стол, застекленные книжные полки, четыре стула и печка. Каменщик снял башмаки и принялся за дело.

В шкафу не оказалось ничего, кроме двух сюртуков, жилета, трех пар брюк да пары простыней. Осмотр книжных полок тоже не принес искомого результата. Тщательно обшарив всю комнату, каменщик перешел в спальню. Незастеленная кровать, ворох грязного белья, мусорное ведро… Он брезгливо взялся за матрас, приподнял его — и замер. На пружинах лежал коричневый портфель.

Каменщик достал из портфеля пачку бумаг, быстро пролистал, затем внимательно изучил первую в стопке и изумленно ахнул:

— Проклятье! Вот мерзавец! — От гнева перехватило дыхание. Он попытался справиться с собой. — Так, спокойствие…

За окном не унимался шалопай:

Кто обчистит вам карманы и подрежет кошельки?

Мы, фартовые ребята из ватаги Рикики! [153]

Каменщик отодвинул занавеску, понаблюдал некоторое время за двумя кумушками, сплетничавшими во дворе, затем спрятал бумаги обратно в портфель, пристроил его на прежнее место, придирчиво удостоверился, что не оставил никаких следов своего пребывания в квартире, и, не забыв про башмаки, вышел на лестничную клетку. Защелкнув замок с помощью той же отмычки, он сбежал по ступенькам.

У основания лестницы Фредерик Даглан обулся. Когда он завязывал шнурки, его руки дрожали.


Суббота 17 июня

Магазины на улице Пэ опустели в мгновение ока — настал обеденный час. Служащие и работницы всех мастей ринулись в набег на дешевые закусочные Больших бульваров. Портнихи и приказчики модных заведений, шляпницы и канцелярские крысы лихо работали локтями, прокладывая себе дорогу в толпе, толкая друг дружку и клерков банка «Лионский кредит», решивших сперва выкурить сигаретку у входа в родную контору, а уж потом воздать должное тушеному мясу в каком-нибудь ресторанчике. Полицейские важно прохаживались, пялясь на девиц, которых то и дело выносило течением с тротуаров на мостовую. Означенные девицы, прислуживавшие в ателье, все в светлых блузках, черных юбках и разноцветных башмачках, были юны и явлены в изобилии. Под козырьком у входа одной из лавок пристроилась белошвейка и, не обращая внимания на зубоскальство маляра — тот совсем извертелся на своей стремянке, — неспешно заедала круассан плиткой шоколада.

Мало-помалу оживление стихло. Толпа схлынула, остались только газетчица в киоске, довольствовавшаяся коврижкой на рабочем месте, привратник, вооруженный метлой, и мальчишка в фартуке, вяло протиравший витрину ювелирной лавки под надзором стража порядка.

Аккурат напротив полицейского агента остановилась двуколка, запряженная мулом. Возница, юноша лет семнадцати-восемнадцати, сдернул картуз:

— Простите, господин полицейский, не подскажете, как найти ювелирный магазин Бридуара?

— Да вот он, — ткнул тот пальцем в сторону витрины, которую только что тер мальчишка в фартуке: нельзя сказать, чтобы она сияла как новенькая, но мальчишка, похоже, счел свою миссию выполненной и сбежал.

— Ой мамочки! Закрыто! — схватился за вихры возница. — А я им сейф должен доставить, сегодня утром крайний срок, во второй половине дня не смогу… Слушайте, а если я его вот тут, у дверей, пристрою, никто ж не уволочет, верно? При вас-то не осмелятся!

Полицейский нерешительно поскреб щеку, но в итоге согласился:

— Ладно, парень, оставляй. Продавцы с обеда придут в половине второго.

Сейф был незамедлительно выгружен из двуколки и установлен у порога лавки вплотную к дверям. Приказчик не позаботился опустить охранную решетку — то ли слишком торопился на обед, то ли рассчитывал на стража порядка.

— Тяжеленный, а? Свинцовый, что ли? — поинтересовался полицейский.

— Мраморный! Безмерно вам благодарен!

Двуколка выкатилась на улицу Гайон и, на полном ходу разминувшись с двумя фиакрами и омнибусом, свернула на улицу Шуазеля.

Полицейский агент Состен Котре к своим обязанностям относился с похвальным рвением, тем более примечательным, что оно никак не соответствовало жалованью, ибо похвала не имела материального воплощения. В качестве моральной компенсации он позволял себе помечтать, созерцая несессер с янтарным набором курильщика, выставленный в витрине лавки Бридуара между кубком из позолоченного серебра и сапфировым гарнитуром. Состен представлял, как пускает дым дорогого табака прямо в бородатое лицо комиссара Пашлена, своего начальника, и воображал, как тот лопается от зависти к нему, глядя на мадам Жюльену Котре в сапфировой диадеме, дефилирующую по полицейскому участку.

Вот и на сей раз месье Котре так замечтался, что не заметил, как через три четверти часа та же двуколка остановилась у края тротуара. Юноше из службы доставки даже пришлось похлопать его по плечу, чтобы привлечь внимание. Курьер, впрочем, тотчас извинился за дерзость и объяснил свое повторное появление:

— Такая невезуха, перепутал сейфы! Хозяин меня вздует! Но теперь уж я привез тот, что надо. Не будет ли господин полицейский любезен помочь мне заменить сейф?

Второй неподъемный куб занял место первого, а Состен Котре, отдуваясь и утирая пот, проклял судьбу, занесшую его на этот участок.

— Черт побери, ну и весит же! Опять, что ли, мраморный?

— Ну конечно! Только этот, видите, розовый, а тот черный. Страшно вам благодарен, господин полицейский!

Состен Котре, массируя поясницу, пригорюнился: он знал, что седалищный нерв не замедлит отомстить ему за услужливость.


Понедельник 19 июня

У конторки книжной лавки «Эльзевир», что в доме 18 по улице Сен-Пер, управляющий Жозеф Пиньо, примостившись на стремянке, читал вслух всякую всячину из «Пасс-парту». Старался он ради хозяина, Виктора Легри, ибо мнил своим долгом держать его в курсе событий. Сам Виктор до подобного чтива никогда не снисходил, полагая изложенные в газетах факты досужими сплетнями.

В час тридцать служащие ювелирного магазина Бридуара обнаружили, что произошло ограбление. Как ни странно, исчезли только принадлежности для курильщиков. Остается загадкой, почему налетчики обошли вниманием бриллиантовые браслеты, жемчуг, дорогие часы и ювелирные изделия. Еще удивительнее то, каким чудом полицейский агент Состен Котре, дежуривший на пересечении улиц Дону и Пэ, ничего не заметил, хотя утверждает, что глаз не сводил с витрины. Можно лишь посоветовать владельцу лавки купить ему очки!

Второй сейф оказался заполненным песком. По предположениям комиссара Пашлена, вор сидел в первом сейфе со съемной стенкой. Он вырезал в двери ювелирного магазина круглое отверстие, достаточно широкое, чтобы пролезть через него в торговое помещение. Завладев добычей, негодяй вернулся в сейф, установил на место вырезанный круг, замазал контур мастикой и закрасил быстро сохнущей краской. После этого ему нужно было лишь дождаться своего сообщника, которому надлежало заменить сейф.

— Ловко проделано, а, патрон? Однако стоило ли так стараться ради каких-то трубок и портсигаров… — Подняв взгляд от газеты, молодой человек с неудовольствием убедился, что Виктор Легри погружен в изучение списка заказов. — Вы меня не слушаете!

— Ошибаетесь, Жозеф, я ловлю каждое ваше слово. Эта мелкая кража напомнила мне историю побега Гуго де Гроота.

— А кто он?

— Голландский юрист семнадцатого века. Его приговорили к пожизненному заключению в замке Лёвенштайн. Считалось, что сбежать оттуда невозможно, и Гуго де Гроот вроде бы смирился — испросил дозволение скрасить дни в неволе чтением и стал выписывать книги в таком количестве, что новые приносили, а прочитанные уносили в сундуке. Спустя два года, проведенных в темнице, Гуго решился бежать: он спрятался в сундуке и вскоре оказался за крепостной стеной. Видите, Жозеф, чтение — путь к свободе.

— Да уж… А при чем тут портсигары?

— Собственно, ни при чем… Постойте-ка, ведь вы должны были нынче утром доставить графине де Салиньяк «Славься, отечество» Пьера Маэля? [154]

— Я выполнил ваше поручение, хоть это и не доставило мне удовольствия! Что ж такое творится, нет больше доверия к честным труженикам? Вы превращаетесь в диктатора, патрон! — Жозеф гневно схватил ножницы и принялся вырезать статейку о краже, бормоча: — Усомнился во мне патрон, усомнился. Коли так пойдет и дальше, всё брошу — и в деревню, в глушь, в поля, туда, где трава зеленее!

— Вы там со скуки помрете, Жозеф, в полях. Поверьте, ничто не сравнится с бурлящим жизнью городом. Сожалею, если обидел вас, это не входило в мои намерения.

— Я прощаю вас, патрон, — величественно кивнул Жозеф, подувшись для порядка полминутки.

— Хотите взглянуть на подарок, который мы с мадемуазель Айрис приготовили на день рождения месье Мори? — улыбнулся в усы Виктор.

— Когда же у него день рождения?

— Двадцать второго июня.

— А сколько ему исполнится?

— Пятьдесят четыре. Вы приглашены на наше маленькое семейное торжество.

— Я не приду, и причина вам известна. Так что же вы подарите своему приемному отцу?

— Редкую книгу о Японии.

— О, вы разбередите ему душу, патрон. Сколько лет прошло с тех пор, как он покинул японское отечество? Двадцать, тридцать? Ему бы следовало свозить дочь на историческую родину — туда, где люди знают, что такое верность!

— Извольте относиться с уважением к мадемуазель Айрис, Жозеф. В конце концов, она осталась вам верна.

— Я лишь хотел сказать, что европейская половина вашей сводной сестры, патрон, несколько легкомысленна! — запальчиво воскликнул молодой человек и горько добавил: — И что я здесь делаю? Меня же ничего не держит…

— Ох, опять вы за свое! Ну откуда в вас эта злопамятность? То жалуетесь, то молча страдаете. За счастье надо сражаться, черт побери! Уверен, Айрис вас любит и раскаивается в своем поступке. По-моему, она постоянно на это намекает, и весьма прозрачно, а вы ведете себя как бестолочь! — Виктор вдруг прикусил язык и как будто смутился. — Послушайте, Жожо, я надеюсь, вы с ней… э-э… еще не… ну, знаете, там, пестики, тычинки…

— Нет, патрон, мы с ней сошлись во мнении, что изучать на практике репродуктивный процесс растений до свадьбы не следует. Хотя, если вам нужна правда, я об этом сожалею! — Жозеф с непроницаемым видом уставился на Виктора, но в следующий миг опять взорвался: — А вы, патрон, как вы вели бы себя на моем месте? Что, если бы мадемуазель Таша поступила с вами, известным ревнивцем, как Айрис со мной? Да вы, при вашей-то подозрительности, лопнули бы от злости!

— При моей подозрительности?! — Ошеломленный и шокированный Виктор воздел руку, словно призывая небо в свидетели того, что он давно изжил в себе этот недостаток, но тут зазвенел колокольчик на входной двери.

Явление постоянной клиентки Бланш де Камбрези, как всегда, произвело фурор. Кружева на ее платье из черного плиссированного гренадина зацепили стопку экземпляров нового романа Эмиля Золя «Доктор Паскаль», только что вышедшего у Шарпантье и Фаскеля, книги обрушились на пол, Виктор бросился их подбирать, а чопорная Бланш разразилась обличительной речью о тесноте в иных книжных лавках.

— Мы, между прочим, вынесли стулья и еще стол заменили геридоном, [155]а тетенька возмущаться изволит, — пробурчал Жозеф, ныряя в укрытие за полку томов ин-кварто.

— Что-что? — вскинулась Бланш де Камбрези; извечная презрительная гримаска делала ее похожей на козу.

— О, пустяки, мадам, не слушайте его — сущий вздор, — поспешно вмешался Виктор Легри. — Чем могу служить?

Жозеф, не выдержав, ретировался в подсобку, дабы вволю предаться негодованию.

— Нет, ну надо же! Может, он хочет, чтобы я к его сестрице на коленках приполз? А ведь и сам он, и месье Мори не одобряли наш союз. Но стоило Айрис сделать глупость — как я сразу стал хорош и просто позарез всем нужен, чтобы замять скандал и побыстрее устроить свадьбу! Даже родная мать переметнулась в их лагерь! Все против меня! — бормотал молодой человек себе под нос, рассеянно поглаживая переплеты. Прикосновение к тисненой коже его немного успокоило, гнев утих, и тотчас воспоминания о недавнем прошлом болезненно отозвались в сердце.

Ах, как быстро исчезла радость, переполнявшая его в феврале 1893 года, когда хозяева, недовольные официальной помолвкой своего служащего с Айрис, все же вынуждены были сделать его управляющим… Отныне ему полагалось жалованье тысяча шестьсот франков в год, что давало возможность существенной экономии. Было условлено, что после свадьбы они с Ирис поселятся в прежних апартаментах месье Легри над книжной лавкой, однако Жозеф рассчитывал на сэкономленные деньги поскорее переехать куда-нибудь из дома 18 по улице Сен-Пер, хотя и скрывал до поры свое стремление к независимости — он знал о нежной привязанности будущей супруги к месье Мори, ее отцу.

Все складывалось замечательно, пока мадемуазель Таша, которой Жозеф искренне восхищался, не взбрело в голову написать портрет Айрис. Мог ли он предположить, что этот чертов портрет станет прелюдией драмы? С чего бы? Разумеется, Жозеф и не подумал возражать против сеансов позирования в мастерской на улице Фонтен, как не препятствовал и урокам акварели, которые Айрис дважды в неделю брала у матери мадемуазель Таша, мадам Джины Херсон, русской эмигрантки, пожившей в Берлине, перебравшейся оттуда во Францию и в конце концов неплохо устроившейся стараниями месье Легри неподалеку от парка Бют-Шомон на улице Дюн.

Март был посвящен предварительным наброскам к портрету. Айрис только об этом и говорила, месье Мори даже в шутку называл ее Джокондой. И все бы ничего, да в один злополучный день эскиз портрета увидел некто Морис Ломье — художник, знакомый Таша, пустозвон и бездарь, которого Виктор Легри терпеть не мог. Ломье рассыпался в похвалах, превознося мастерство приятельницы и красоту натурщицы, принялся расспрашивать о девушке, изображенной на картине. Мадемуазель Таша ответила, что это сводная сестра Виктора. А уж дальше у Ломье были наготове испытанная стратегия обольщения и верное оружие: буря и натиск, смазливая внешность и ложное обаяние. Он выследил жертву и атаковал ее, куртуазно приподняв шляпу: «Мадемуазель, обычно я не позволяю себе заговаривать с незнакомыми барышнями на улице, однако же, увидев, как вы выходите из мастерской моей коллеги Таша Херсон, не смог противиться соблазну. Я сам художник и вскоре должен предоставить работу для Салона [156]— о, я замыслил написать для них экзотическую деву, и потому, узрев ваши сияющие очи, безупречную кожу, прелестное личико…»

Впоследствии Айрис, заливаясь слезами, поведала отцу, сводному брату и жениху обо всех этапах этой гнусной авантюры. С ее слов выходило, что неподалеку от апартаментов Таша и Виктора к ней, невинной овечке, подошел мужчина, чье имя она не раз слышала, и попросил позировать ему для картины, предназначенной к выставке. А что тут такого? Почему она должна была насторожиться при виде симпатичного художника, который всего лишь искал натурщицу восточного типа внешности?

В этом месте повествования Жозеф тогда живо представил себе всю сцену: неискушенная девица поддается чарам красавчика-мазилки. Молодой человек понимал, что у опытного ловеласа больше шансов покорить неискушенную девицу, нежели у горбуна вроде него, Жозефа, удержать ее. И хоть горб был невелик, а в остальном Жозеф на внешность не жаловался, разве мог он тягаться с Ломье? Жозеф понимал, что Айрис не устоит, возможно даже будет лгать, чтобы каждую неделю бегать в логово к этому донжуану на улицу Жирардон. Он всё понимал — в конце концов, он был писателем по призванию, — но простить не мог!

А «жалкая инженю» не замедлила «пойти на всё»: известила Джину Херсон, что вынуждена отменить уроки акварели, и упросила никому об этом не говорить. Она, дескать, готовит сюрприз жениху. Джина поверила. Да и убедить саму себя в чистоте собственных намерений Айрис ничего не стоило: конечно же она выкупит портрет, который напишет Морис Ломье, и вместе с портретом работы Таша подарит жениху в знак вечной любви!

Жозеф не желал знать, что происходило в мастерской проклятого бабника, но Айрис продолжила рассказ. Выяснилось, что на четвертом или пятом сеансе позирования ее насильно поцеловали. Что еще через две или три недели художник позволил себе вольность, за которую получил пощечину. Что, наконец, в середине мая, когда обстоятельства помешали Айрис явиться в назначенный день и она пришла к Ломье без упреждения на следующее утро, негодяй встретил ее без штанов и набросился с пылкими признаниями в любви. В этот миг дверь, отделявшая мастерскую от жилых помещений, открылась и на пороге возникла обнаженная нимфа, каковая тотчас обернулась разъяренной гарпией и начала осыпать Айрис оскорблениями. Что именно тогда услышала о себе Айрис, ей не позволяют сказать правила приличия, нет-нет, ни за что, иначе потом рот придется мыть с мылом.

Закончив исповедь, девушка принялась умолять Жозефа о прощении. Ее раскаяние было таким искренним, что даже Эфросинья Пиньо, возмущенная жестокосердием сына, встала на защиту бедняжки, категорично заявив: «Мужчины все как есть подлецы!»

Но Жозеф был неумолим. Он потребовал отложить на неопределенный срок свадьбу, назначенную на конец июля. И вот уже больше месяца Айрис не выходит из комнаты над лавкой «Эльзевир», месье Мори предельно холоден со своим управляющим, а Виктор Легри безуспешно пытается исполнять роль миротворца. Что до главного виновника драмы, то допрошенный Таша Морис Ломье ответил в свойственной ему игривой и циничной манере: «А чего ты хотела, моя ласточка? Малышка Айрис так хороша, что я охотно сошелся бы с ней поближе, да вот незадача — эта чаровница заявилась не вовремя и попала Мими под горячую руку!»


Бланш де Камбрези с козьей миной выложила Виктору деньги за роман Арсена Уссе, каковой она имела счастье откопать в книжных торосах, и удалилась. Удостоверившись, что дверь за ней захлопнулась, Жозеф покинул свое убежище в тот самый момент, когда по винтовой лестнице спустился Кэндзи Мори. Оба сделали вид, что не замечают друг друга.

— Я иду к доктору Рейно, — мрачно сообщил Кэндзи, по суеверной привычке украдкой прикоснувшись к бюстику Мольера на каминном колпаке. И ни с того ни с сего брякнул: — Виктор, только честно, вы не находите, что я стал ниже ростом?

— Ну, все мы подвержены силе земного тяготения… Вас что-то беспокоит?

— Спина.

Не обращая внимания на Жозефа, компаньоны обсудили свои проблемы со здоровьем, а затем состояние духа «бедняжки Айрис». «Только чаю с ватрушками не хватает!» — желчно прокомментировал про себя молодой человек.

— Вы на обед не останетесь? — спросил Виктор японца. — Эфросинья приготовила нам крокеты из сельдерея с репой.

— Нет уж, увольте, — отрезал Кэндзи. — До вечера, пожелайте мне удачи.

— Все беды от женщин, — проворчал Жозеф, проводив его взглядом. — Возьмите месье Мори — становится ниже ростом, сохнет и морит себя голодом оттого, что эта его танцовщица, Фифи Ба-Рен, бросила канкан и укатила в Санкт-Петербург с каким-то русским князьком.

— Ой ли, Жожо. Я подозреваю, что Кэндзи предпочел сочное жареное мясо овощной диете, навязанной всем нам моей сестрицей-вегетарианкой, и отправился в «Фуайо» полакомиться эскалопами по-милански или говяжьим филе под острым соусом. — Последние слова Виктор произнес таким скорбным тоном, что стало очевидно: он умирает от желания последовать за приемным отцом. На месте его удержал лишь страх навлечь на себя немилость мадам Пиньо.


Фредерик Даглан с ящиком для письменных принадлежностей, висевшим на ремне через плечо, засунув руки в карманы, шагал вдоль старой линии укреплений, [157]отрезавшей Париж от предместий. У подножия фортификаций, поросших чахлой травой, тянулось внешнее бульварное кольцо, облепленное крольчатниками и досчатыми бараками. Небо над предместьем Сент-Уан было замарано фабричным дымом; с черными клубами в одиночку бился ветер. Фредерик Даглан пересек городскую черту на заставе Клиньянкур — он всегда начинал обход рабочих мест с бистро Анкизе Джакометти, земляка, который протянул ему руку помощи в давние времена, когда он, Фредерик, вышел из поезда на Лионском вокзале без гроша за душой, без ремесла за плечами и без планов на будущее.

Сейчас Фредерику было сорок три года. От отца, Энрико Леопарди, гарибальдийца, убитого в 1862 году в сражении при Аспромонте, не осталось ничего, кроме теплых воспоминаний. Мать, овдовев, эмигрировала с сыном в Марсель в надежде на лучшую долю. Там она четырнадцать часов в день трудилась на мануфактуре «Каучук и гуттаперча» на авеню Прадо и отказывала себе во всем, чтобы ее Федерико мог посещать школу. Преподаватель, славный человек месье Даглан, научил мальчика читать, писать и считать. Когда мать умерла от сердечного приступа, Федерико Леопарди купил билет на поезд до Парижа и сделался Фредериком Дагланом. В ту пору ему едва исполнилось пятнадцать.

Это был индивидуалист, бунтарь, преисполненный сочувствия к простому люду, эксплуатируемым массам, ко всем униженным и оскорбленным. Занятия каллиграфией служили ему прикрытием для другой деятельности — тайной, незаконной. Он работал в одиночку, лишь изредка привлекая в напарники Тео, племянника смотрителя сквера капрала Клемана, и никогда не стремился урвать больше, чем нужно для того, чтобы поделиться с бедствующими друзьями и обеспечить себе и своим многочисленным женщинам земные удовольствия. Вся его философия укладывалась в несколько сентенций: «Большинство людей обречены на нищету. Столкнувшись с этой печальной реальностью, я сделал вывод, что при таком раскладе от богатых не убудет. Я слишком люблю свое „эго“, чтобы позволить ему страдать или довольствоваться объедками. Общество — это джунгли, в которых сильные пожирают слабых, а мораль — так, для виду, все равно конец у всех один. Мы все окажемся в одной могиле — вот где истинные свобода, равенство, братство. Я никому не чиню урона, просто изымаю скромные излишки. В любом случае, сдохнешь ты в хижине или во дворце, на тот свет с собой ничего не прихватишь, даже булавочной головки».

Но в данный момент он был жив и влип по самую макушку. Бумаги в коричневом портфеле не оставляли на этот счет никаких сомнений. Нужно было срочно залечь на дно и попытаться решить проблему.

«Пикколо», бистро Анкизе Джакометти, стояло на границе предместий. Стены, выкрашенные голубой краской, клетчатые скатерти на столиках, деревенская горка в углу — ни дать ни взять обеденный зал в сельской гостинице. Анкизе Джакометти, молчаливый патриарх с величественными усами, председательствовал за стойкой; его жена, миниатюрная калабрийка, смуглая и черноволосая, царствовала на кухне. Каждый день к полудню зал заполнялся служащими с окраин и зеленщиками.

Фредерик Даглан, поприветствовав Анкизе, уселся за столик, откинув скатерть со своего края. Хозяин заведения выложил перед ним стопку прямоугольных карточек и обеденное меню. Фредерик открыл ящик для письменных принадлежностей, расставил на столе бутылочки с чернилами, перья, подставки и взялся за работу. Карточки одна за другой заполнялись ровным почерком, пустое место между названиями блюд занимали виньетки. Десерты он вписывал легким курсивом, а какую-нибудь «говядину с капустой» выводил солидными жирными буквами. Анкизе принес ему запотевшую кружку пива и вернулся за стойку протирать бокалы.

Фредерик выпил пиво залпом.

— Анкизе, у тебя есть на примете надежная малина?

— Si. Иди к мамаше Мокрице, она обретается у Немецких ворот. [158]Скажешь, что от меня.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Среда 21 июня, 6 часов утра

Леопольд Гранжан с женой и двумя сыновьями занимал три комнаты в пятом этаже дома на улице Буле неподалеку от площади Насьон. Он платил триста десять франков годовой аренды, что включало налог на двери и окна, а также траты на прочистку дымоходов. Дороговато, зато жилище было оснащено газовым освещением и водопроводом. Главным утешением Леопольду Гранжану служили книги. История, география, естественные науки, беллетристика — его увлекало всё. Жан-Жака Руссо он мог цитировать наизусть целыми страницами. Две фразы из «Общественного договора» произвели на него в свое время особое впечатление:

«Человек рождается свободным, но повсюду мы видим людей в оковах»;

«Плоды принадлежат всем, земля — никому».

По воскресеньям Леопольд Гранжан с семьей отправлялся на прогулку к линии укреплений. Шагал и думал о переустройстве мира. Жизнь его была светла.

Скромное предприятие Леопольда — эмальерная мастерская — давало неплохой доход. Богатеем его, конечно, никто бы не назвал — порой бывало трудно сводить концы с концами, однако Леопольд любил свое дело, и в мастерской царил вольный богемный дух. Сам он когда-то учился на гравера, занимался росписью по фарфору, перенял повадки людей искусства и плевал на мнение соседей-обывателей. Его мануфактура находилась в конце проезда Гонне, за которым начиналась мозаика пустырей, где сопливые оборванцы вечно играли в могикан. Здание примостилось в тени огромной липы, чья крона летом служила прибежищем десяткам птиц. Это был старый каретный сарай с застекленной крышей; внутреннее помещение делилось на две половины: собственно мастерскую и торговый зал, где на полках был выставлен самый ходовой товар современного эмального промысла: бонбоньерки, пудреницы, бокалы, броши, набалдашники для тростей и рукоятки зонтов.

С наступлением весны Леопольд находил особое удовольствие в том, чтобы приступать к работе пораньше, с рассветом, пока в мастерской никого нет, — он нередко сам брался за важные заказы, требующие определенного изящества в исполнении. На сей раз ему предстояло воплотить в эмали композицию с иконописным мотивом. Задачу он перед собой поставил сложную, однако в успехе не сомневался.

Уверенной рукой мастер сделал набросок. «Отлично, — кивнул сам себе, — теперь займемся проработкой деталей», — и направился к станку, на котором была закреплена медная пластина, уже покрытая первым, бесцветным слоем эмали. Он перенес пластину на низкий столик, загроможденный емкостями с эмалевыми красками, кистями на подпорках, шпателями, стопками золотой и серебряной фольги. Леопольд ценил такие моменты творческой свободы, выдававшиеся между серийным производством и подведением баланса; это был его тайный сад, куда чужакам доступ заказан. В свои тридцать девять лет эмальер сохранил осанку молодого здорового парня. Приземистый и широкоплечий, он производил впечатление человека волевого, уверенного в себе и редко терял душевное равновесие.

В этот ранний час ничто не нарушало безмятежную тишину мастерской, даже чириканье воробьев долетало с улицы едва различимо. Леопольд Гранжан расставил краски в нужном порядке и принялся наносить пастозную массу на самые светлые участки композиции. Эта подготовительная работа не требовала сосредоточенности, и он позволил себе предаться мечтам.

Если дела и дальше будут идти в гору, надо непременно купить надел земли в Монтрёе и посадить там персиковые деревья — со временем они станут приносить отменную выгоду. Сыновья тогда возглавят эмальерную мануфактуру — всё лучше, чем трудиться на заводе, — да и супруга наконец-то сможет удовлетворить свою страсть к огородничеству…

Повозка молочника прогрохотала по спящей улице, где-то во дворе заскрежетали мусорные баки, хлопнули деревянные ставни — и словно эти звуки разбудили город, отовсюду понесся привычный утренний шум. Леопольд отложил кисточку. Еще полчаса — и мастерскую заполнят ремесленники, а пока в самый раз хватит времени на чашечку кофе. Насвистывая, он накинул пиджак, надел старую помятую шляпу, сунул в зубы сигарету и вышел из мастерской.

Кафе «У Кики» расположилось на пересечении улиц Шеврель и Фобур-Сент-Антуан в окружении бакалейных, колбасных и винных лавок. В лавках уютно горели керосинки, днем из двери в дверь сновали кумушки — все как на подбор острые на язык, готовые отбрить им любого и с любым затеять перестрелку глазами. Сейчас же в окрестностях еще было пусто, Леопольд лишь раскланялся на полпути с Жозеттой, цветочницей-мулаткой, которая катила тележку с Центрального рынка, где уже успела затовариться букетами.

Шагая к цели, эмальер зашарил по карманам в поисках спичек, но какой-то прохожий — непонятно, откуда и взялся — поднес к его сигарете огонек. Леопольд открыл рот, чтобы поблагодарить, но начавшая было расцветать на его губах улыбка исчезла, потому что прохожий вдруг подался к нему, что-то шепнул на ухо, отступил на полшага и резко выкинул руку вперед.

Падая навзничь, Леопольд Гранжан видел стайку воробьев, уносящиеся вверх фасады, небо, подернутое летними облаками…

Потом в глазах у него помутилось, в животе полыхнула боль. Последнее, что он слышал, ускользая во тьму, была знакомая мелодия:

Увы, краток век вишневого счастья.

Мы вишни-сережки пойдем обрывать,

Рубиновым каплям подставим ладони.

Но вишни заплачут каплями крови,

Уронят к ногам их — кому подбирать?

Увы, краток век вишневого счастья,

И вишен-сережек уже не сорвать…

* * *

Тот же день, после полудня

— Тьма тьмущая, чтоб тебя расплющило! Ты хочешь набить пузо котлетами или так и будешь хлебать пустой бульон?! — бушевал человек в коротких пышных панталонах, набитых паклей и подвязанных на ляжках, в чулках, колете и шляпе с белым пером.

Горничная краснела и таращила на него хорошенькие глазки, на которых уже выступили слезы. Она собралась даже бухнуться на колени, отчего на подносе в ее руках опасно закачались курица из папье-маше и восковые груши.

— Я… п-простите… не понимаю… — всхлипнула девушка, передумав падать ниц.

— Чего тут понимать, цыпа моя?! — пуще прежнего взревел вельможный господин. — Если хочешь заиметь котлеты, то бишь успех на сцене, всё, что от тебя требуется, — это прислуживать твоему королю Генриху Четвертому, то бишь мне, с огоньком! Тут покрутила задом, там сиськи выставила, а то их у тебя без керосинки не разглядишь. Потом пошла туда, к оркестровой яме, встала и спела:

Чист помыслами и к врагам великодушен,

Наш государь весьма отважен сердцем.

Однако же и в личной жизни он не скучен:

Король наш Генрих — тот еще повеса.

Трудно, что ли? Можно вообразить, тебя камни ворочать заставляют!.. Ладно, не хнычь. Зовут-то тебя как?

— Андреа…

— Ишь ты, миленько. Вытри нос, Андреа, мы их всех порвем. Так, отдыхаем пятнадцать минут.

Эдмон Леглантье, исполнитель главной роли и постановщик «Сердца, пронзенного стрелой», исторической драмы в четырех актах, он же директор театра «Эшикье», слез с подмостков и направился к третьему ряду, где сидели актер и актриса, игравшие в этой пьесе Равальяка и Марию Медичи.

— Ну, а вы что скажете, дети мои? Порвем галерку или как?

— Клакеры будут устраивать овацию при появлении каждого персонажа, — доложил Равальяк. — Ручаюсь, даже на последних рядах никто не заснет.

— Да услышит тебя всемогущий Маниту! Но каково невезение! Кто бы догадался, что этим летом в городе пойдут еще два спектакля на ту же тему? И вот вам пожалуйста: «Шатле» проанонсировал «Цветочницу с кладбища Невинноубиенных», [159]а «Порт-Сен-Мартен» ставит «Дом банщика»! [160]Ты, между прочим, главный герой обеих пьес.

— Я?!

— Не ты, дубина, а Равальяк! Получается, мы с нашим «Сердцем» — третьи. А я-то готовил оглушительную премьеру для открытия театра «Эшикье»! — Эдмон раздосадованно окинул взглядом зал, отделанный на итальянский манер. Ремонт загнал его в долги, и эта премьера была сродни ставке ва-банк — в случае провала кредиторы его удавят… Вся надежда на одну затеянную мистификацию — если дело выгорит, банкротство ему не грозит.

Помощник режиссера свесился с балкона:

— Мсье Леглантье! Вас повсюду ищет Филибер Дюмон. Я ему сказал, что вы домой ушли.

— Какая неприятность, теперь придется ночевать в гостинице. И все же благодарю вас.

— Кто такой этот Дюмон? — полюбопытствовала Мария Медичи, повернувшись к Леглантье.

— Автор пьесы, по-простому — заноза в заднице. Ладно, пойду перекурю и начнем репетицию последнего акта. Точи свой кинжал, Равальяк!

Когда Генрих IV удалился, Андреа подсела к коллегам:

— Он что, льва на завтрак живьем проглотил? Не привыкла я к таким головомойкам…

— Привыкай, — посоветовал Равальяк. — Месье Леглантье изволят нервничать. Этот театр ему что любовница — сплошные расходы, уже кучу денег сюда вбухал.

— Откуда же у него деньги? Театр-то еще не открылся.

— Откуда-откуда… Может, дядюшка у него в Америке, а может, он финансовыми махинациями занимается — почем я знаю?

— Я знаю, — подала голос пышнотелая Мария Медичи. — Карты. Он предается игре с тем же пылом, с каким Генрих Наваррский охотился на кабанов. У нашего Эдмона всегда наготове две маски античной комедии: одна смеется, другая плачет. Если у него с лица не сходит улыбка — значит, накануне он выиграл в баккара, если кислая мина — продулся в прах. К счастью для нас, Эдмон скалится чаще, чем куксится.

— Когда же он успевает играть? — удивился Равальяк. — Ведь безвылазно в театре торчит — то костюмерами командует, то рабочих учит, как декорации собирать. Постановщиков опять же тиранит. «Гамлета», «Сида», «Андромаху» потрошит, каждое слово разжевывает фиглярам, которые ни ухом ни рылом… Это ж никакого здоровья не хватит!

— О, будь покоен — маэстро в свои пятьдесят еще ого-го! — фыркнула Мария Медичи. — Говорят, у него толпа любовниц, то и дело меняются, а есть одна постоянная зазноба — некая Аделаида Пайе, так он у нее проводит две ночи в неделю и, исполнив мужеский долг, до утра шляется по Большим бульварам — удовлетворяет картежную страсть. Играет, играет, не может остановиться, обещает себе, что при первом прибытке встанет и уйдет — и продолжает делать ставки. Хотя в последние дни ему, похоже, везло. Стало быть, и мы при удаче — у него есть чем жалованье заплатить.

— Что же, он никогда не спит? — спросила Андреа.

— Ложится с рассветом, встает в полдень.

— Надо же, а ты чертовски хорошо осведомлена, Эжени, — констатировал Равальяк. — И такое впечатление, что всё узнала из первых уст… в спальне маэстро.

— А кем, по-твоему, Мария Медичи приходилась королю Генриху, охальник? Законной половиной, разве не так?

Громоподобное «На сцену!» положило беседе конец — все трое бросились на подмостки, где Беарнец уже восседал в карете из штакетника, а машинисты натужно воздвигали задник, являвший миру фасады контор общественных писарей и бельевых лавок улицы Феронри.

— Эй, Равальяк, ты там не упарился отдыхать? Где твой парик? Ты должен быть рыжим! И на хрена ты мне сдался, шут гороховый? Уволю к чертям собачьим! Я тебя нанимал для того, чтоб ты мне кишки выпустил, а не для того, чтоб ты любезничал с этими дамочками, тьма тьмущая, чтоб тебя расплющило!


Кабинет директора театра находился во втором этаже над фойе. Как только закончилась репетиция, Эдмон Леглантье побежал переодеваться. Шустро отклеил накладную бороду, намазал лицо кольдкремом, смыл грим и напомадил седеющие усы субстанцией из баночки, которую стянул у Эжени. Застегивая рубашку, он напевал:

Побоку бабы, побоку пьянки!

Эххей! Мухомор и четыре поганки!

Ждет меня самая главная роль —

Гамлет, Отелло иль Генрих-король!

«Слава! Я чую приближенье славы, я еще задеру подол этой шлюхе! Успех! Признание! И тогда — роскошь, золоченые кресла, зал, освещенный электричеством — уж будьте любезны! Кто скажет, что я не везунчик? Сегодня вечером я сыграю не в баккара, я сыграю кое с кем злую шутку, и это будет мой лучший выход!» С этими мыслями Эдмон достал из ящика стопку бумаг и пробежал взглядом ту, что лежала сверху. Изящная композиция из трубки и портсигара служила заставкой к тексту, который он с выражением прочел вслух:

Анонимное общество

АМБРЕКС

Устав зарегистрирован у мэтра Пиара,

парижского нотариуса, 14 февраля 1893 года.

Акционерный капитал — 1 000 000 франков —

разделен на 2 000 акций по 500 франков каждая.

Контора в Париже.

Долевое участие вкладчика: ________

Париж, 30 апреля 1893 года

Управляющий: ________

Управляющий: ________

«Безупречно, — с улыбкой мысленно заключил актер и даже поцеловал акцию от избытка чувств. — Художник прыгнул выше головы. Вы неотразимы, мои красотулечки, вы и ваш драгоценный наряд. Судят-то по одежке! Ничто так не внушает доверия вкладчику, как умело выгравированная золотая жила, из которой сыплются готовенькие монеты прямиком в его кубышку. В нашем случае золотая жила приняла вид курительных принадлежностей, и до того убедительный вид, что ни одна иллюстрация в научном трактате не будет смотреться правдоподобнее. А мы знаем, что публика безоглядно верит любому печатному слову, каждой картинке в газете!»

Эдмон Леглантье отсчитал из пачки двадцать пять акций, остальные спрятал в несгораемый шкаф, предварительно достав оттуда двадцать пять портсигаров; сложил всё отложенное в чемоданчик и подошел к зеркалу завязать галстук. Сооружая узел, он декламировал монолог собственного сочинения, сдобренный модуляциями, достойными звучать под сводами «Комеди-Франсез»:

— Не придумано еще лучшего применения бумаге, нежели ее обращение в банковские купюры или же в обещание дивидендов, каковое воплощается в акциях многоликих мануфактур… — Он с упоением повторил, раскатывая «р»: — Мануфактур-р-р, как-то: культивация лапшичного дерева в заповедных уголках наших колоний или производство носогреек из окаменевшей смолы! Старина Леглантье, приготовиться к выходу, вот-вот воссияют огни рампы!


Широкий тротуар бульвара Бон-Нувель кишел горожанами, спешившими за покупками или выбиравшими себе террасу кафе по вкусу, чтобы предаться прекрасному farniente. [161]Эдмон Леглантье первым делом удостоверился, что люди-«сандвичи», упакованные в рекламу театра «Эшикье» и сосланные на тихую улочку, добросовестно выполняют свои обязанности. Один из них обнаружился у входа в причудливое строение, занятое рынком, второй красовался на лужайке перед театром Гимназии, ловя взгляды зевак, устроившихся вокруг на скамейках.

Удовлетворенный увиденным, Эдмон продолжил путь по бульвару Пуасоньер и лишь на бульваре Монмартр заметил, что за ним следует блондин в светлой визитке, который определенно встречался ему раньше. Актер скользнул в уличную уборную и, чтобы сосредоточиться, забормотал себе под нос:

Природа спит, дыша устало,

Под долгий, скучный шум дождей,

А он, смеясь, на одеяло

Бутоны роз бросает ей! [162]

Ум его тем временем лихорадочно работал. Точно, этот блондинистый субъект недавно попался ему на глаза дважды за день: в первый раз при выходе из театра, а затем у стойки пивнушки «Мюллер», неподалеку от столика, за которым толстячок передал ему, Эдмону, портсигары и акции. Тогда это не вызвало у него подозрений, однако сейчас… «Третье совпадение — уже не совпадение, субчик таскается за мной по пятам не случайно». Эдмон отошел от общественного писсуара и со скучающим видом остановился у витрины парикмахерской — в ней, как в зеркале, отражался участок Монмартра, но человек в светлой визитке уже затерялся среди прохожих.

Безудержная англомания в последнее время превратила квартал в филиал Лондона. Все тут было британским — от оптик до шляпных магазинов, а портные и продавцы обуви наперебой уснащали свои вывески словечками «modern» и «select». Зато уличные разносчики демонстрировали неистребимый французский дух, взывая к фланирующей публике.

— Дамочки-господа, а вот кому лакричную настойку со льдом? Освежает, мозги прочищает! — орал торговец и размахивал колокольчиком, сгибаясь под грузом жестяной емкости с напитком.

— Подарите букет даме сердца, месье! — призывала девушка, толкая тележку, заваленную цветами, в пестром ворохе которых преобладали фиалки.

Эдмон Леглантье подарил самому себе алую гвоздику и, пристраивая ее в бутоньерке, отмахнулся от затейника, норовившего всучить ему пачку скабрезных фотографий под названием «Облачение и разоблачение Полины».

От предвечерней духоты Эдмона совсем разморило, он замедлил шаг, прислушиваясь к ощущениям. Может, подождать омнибус маршрута Мадлен — Бастилия? Или выпить хинной настойки за столиком под навесом кафе?.. Но, взвесив в руке чемоданчик, он все же предпочел отправиться дальше пешком — дело не ждало и требовало ясности мыслей.

У дверей клуба его, как всегда, встретила необъятных размеров бабища, которую все звали Прекрасной Черкешенкой, невзирая на ее роморантенские корни. Бабища совмещала обязанности подпольной букмекерши, гадалки и сводницы. Следуя неписаному ритуалу, Эдмон сунул ей франк и получил взамен многозначительный взгляд вкупе с именем начинающей певички, которая еще не обзавелась меценатом.

— Ее зовут Розальба. Пышечка что надо, такая сдобненькая — пальчики оближете, — шепнула людоедка.

Эдмон Леглантье с улыбкой отверг угощение.

«Меридиан» принадлежал к категории открытых клубов — число его членов никем не ограничивалось, доступ мог получить всякий желающий. Среди завсегдатаев попадались художники, беллетристы, дамы из высшего общества, предприниматели и богатые промышленники. Сюда приходили пообедать, поужинать, написать пару писем и — главное — удовлетворить страсть к азартным играм.

В большом зале с монументальным камином, высокими золочеными столами и расписными эмалями на стенах — считалось, что это копии работ Бернара Палисси, [163]— сияли люстры о пяти рожках. У дверей меланхоличный субъект, в чьи обязанности входило продавать и обналичивать фишки, вытянулся по стойке смирно, приветствуя нового гостя. «Здорово, Макс», — рассеянно бросил в ответ Эдмон Леглантье и окинул цепким взглядом публику, рассредоточившуюся по салону. Вечер только начинался. Любители абсента готовили свое волшебное зелье, процеживая яд через кусочки сахара на ложках с дырочками — зеленые капли сыпались на дно бокалов. Разыгрывались карточные партии. Понтёры толпились вокруг банкомёта, постепенно входя во вкус. Для некоторых это было единственным способом прокормиться — они не ждали от карт ничего, кроме скромной каждодневной двадцатки на пропитание, а потому действовали благоразумно, просчитывали комбинации и на ставку отваживались, лишь когда не сомневались, что карта принесет им выигрыш. Это были «меркантилы». Большинство же игроков сдавались на милость демона по имени Азарт, способного обогатить их или пустить по миру мановением руки, при том на лицах не отражалось и следа внутренней муки или торжества — отчаянье и ликованье прорвутся наружу пот о м, за стенами клуба.

За бессвязными диалогами о пустяках таились личные драмы. Неизвестный поэт исходил желчью:

— В наши дни романы и пьесы штампуют как на станке! Деляги от литературы из кожи вон лезут на потребу читающей публике. Все издатели достойны презрения!

— А что же вы хотите, старина? — снисходительно пожимал плечами его собеседник. — Искусство — это вам не пончики, прибыли не приносит.

— И вы знаете, чт о сей наглец ответил автору?! — Вопли хроникера из соседней кампании заставили обоих замолчать. — «Милостивый государь, я прочитал вашу рукопись и вызываю вас на дуэль!» Вы были на премьере театра «Нувоте»? Эта комедия не выдерживает никакой критики — сущий головастик с рыбьим хвостом. О, Леглантье, наконец-то!

Появление директора театра «Эшикье», которого тут многие считали своим наставником, было замечено, и публика оживилась: два десятка завсегдатаев в черных сюртуках и моноклях тотчас окружили его. К толпе военных, буржуа и господ с дворянскими частицами в именах присоединились непризнанный поэт и хроникер. Эдмон Леглантье обладал даром разряжать атмосферу. Он всегда был в курсе свежих парижских сплетен, пользовался благосклонностью нескольких театральных примадонн, ради красного словца не щадил собратьев по цеху и оттого был желанным гостем в любом обществе. Что, впрочем, не мешало поклонникам перемывать косточки своему кумиру, стоило тому повернуться спиной.

— Дорогой друг, мы вас заждались! — вскричал отставной полковник.

— Прошу простить за опоздание, господа, но реставрация зрительного зала требует моего постоянного присутствия и поглощает мое внимание настолько, что я теряю счет времени.

— Однако, говорят, ремонтные работы остановлены из-за отсутствия финансирования…

— «Клевета, сударь, клевета, я видел достойнейших людей, павших ее жертвой», [164]дорогой полковник де Реовиль. Очень скоро госпожа Фортуна воспылает ко мне страстью, и мы наплодим с ней много маленьких фортунчиков!

— И как же вы намерены завоевать сердце капризной богини?

Эдмон Леглантье выложил на зеленое сукно двадцать пять акций:

— С помощью этого. К сожалению, я был несколько стеснен в средствах, иначе приобрел бы больше. Руку даю на отсечение — в ближайшее время котировки подскочат до потолка!

— «Амбрекс»? Никогда о таком не слышал, — сказал хроникер.

— Действительно, акции общества «Амбрекс» пока не котируются на бирже, но в будущем месяце ждите сенсации. Я убежден, что эти инвестиции поправят мое финансовое положение. Чего и вам желаю, — заключил Эдмон, помахав в воздухе стопкой ценных бумаг.

— «Амбрекс», «Амбрекс», — забормотал полковник де Реовиль, — что за слово чудное?

— Да, что такое «Амбрекс»? — поддержал его галерист с улицы Лафит. — Ну же, Леглантье, сорвите уже покров с тайны, явите ее нам в ослепительной наготе!

— Нет тут никакой тайны, господа, вот смотрите. — Эдмон выложил на стол портсигар. — По-вашему, из чего это сделано?

— Очевидно, из янтаря.

— Ошибаетесь. Речь идет о его искусственном аналоге — амбрексе. [165]Это изобретение произведет революцию в ювелирном промысле!

— Полно вам, Леглантье, всем известно, что в бижутерии широко распространены имитации янтарных изделий из стекла! — воскликнул полковник де Реовиль.

— Это не стекло.

— Стало быть, гуммилак?

— Нет, нет и нет! Клянусь вам, амбрекс — искусственно созданное вещество, неотличимое по свойствам от янтаря, и могу поручиться, я ни за что не ввязался бы в это дело, не будучи уверенным в его успехе! — Эдмон сунул портсигар в карман, сделал вид, что колеблется, и как будто решился: — Вот, господа, это подарок вам, будущим зрителям «Сердца, пронзенного стрелой», — он открыл чемоданчик, — возьмите и приходите в театр «Эшикье» с женами, дочерьми и любовницами!

Внимательно изучив портсигары, все пришли в восторг: прозрачность, цвет, крошечные пузырьки воздуха и даже насекомые, застывшие внутри, — в точности янтарь с берегов Балтики.

— Воистину, никакой разницы, — констатировал хроникер.

— Технология только что запатентована, — сообщил Эдмон.

— Вы накоротке с изобретателем?

— Мы с ним друзья детства, и он предоставил мне возможность подзаработать.

— Как ни странно, меня это заинтересовало, — объявил галерист.

— Это насзаинтересовало, — подал голос высокий субъект с закрученными кверху гусарскими усами, стрижкой бобриком и апоплектическими отвислыми щеками.

— Старина Кудре, предложение ограничено, — развел руками Эдмон. — Мой друг детства предпочитает поспешать медленно — ведь цена на акции вот-вот взлетит до небес. Как сказал Расин в «Плакальщицах», акт первый, сцена первая: «Кто в путешествие отправится далёко…»

— Ясное дело, тише едешь — дальше будешь, слыхали-слыхали, — перебил Кудре. — Я в доле. Беру пятьдесят акций.

— А я — семьдесят! — крикнул кто-то в монокле.

— Мне тоже пятьдесят!

— Покупаю, покупаю! Тридцать!

— Меня не забудьте! Сорок!

Эдмон Леглантье расхохотался:

— Спокойствие, господа, спокойствие, мы же не на базаре. Постараюсь что-нибудь придумать, но пока ничего не обещаю. Знать бы, сколько там у него осталось… — Он открыл блокнот и принялся записывать заказы. — Итого, двести сорок акций. Господа, сдается мне, вам повезло — я смогу удовлетворить ваши запросы. Пока акции не прошли оценку на бирже, буду рад послужить посредником. Но надобно уладить все по-быстрому — встречаемся здесь же в девятнадцать часов… И постарайтесь обойтись без чеков — наличные, только наличные!

Засим месье Леглантье покинул благородное собрание. Его победа была столь оглушительной, что, выходя на бульвар, он даже позволил себе шлепнуть Черкешенку по обширному заду.

«Пам-пара-рам, дело в шляпе! Вот простофили! Прикинем-ка: двести сорок умножить на пятьсот — будет… сто двадцать тысяч. Из них шестьдесят — мои! А если нынче вечером удастся облапошить этого олуха герцога де Фриуля, он накупит бумажек еще на сотню тысяч — золотое дно!»

Простоволосая белошвейка, попавшаяся навстречу, подарила ему улыбку. Эдмон резво сорвал шляпу и поклонился:

— Мадемуазель, вы божественно прекрасны! — Выпрямившись, он замер. В нескольких шагах от него блондин в светлой визитке подпирал плечом фонарный столб, то и дело поглядывая на карманные часы, словно у него тут было назначено свидание. «Он что, ошивается здесь с тех пор, как я вошел в клуб? — подумал Эдмон. — Ессе homo!» [166]

Мысль заговорить с незнакомцем он сразу же отмел, еще долю секунды поборолся с желанием дать стрекача, но в конце концов взял себя в руки и поднялся на террасу ближайшего кафе. Перед мысленным взором возникло лицо человека, подрядившего его на аферу с «Амбрексом». Добродушное лицо, но Эдмон сразу почуял опасную и дьявольски умную личность: чтобы спланировать и осуществить мошенничество такого размаха, нельзя ни на миг выпускать ситуацию из-под контроля. Быть может, он и организовал слежку — дескать, не пытайся меня надуть, Эдмон Леглантье?.. Актер поежился. С подобными личностями он и сам предпочитал быть честным, как папа римский, — ради собственного же здоровья.

Шпион слонялся по тротуару под фонарем, старательно делая вид, будто его бросила возлюбленная, и он страшно расстроен.

«На сцене тебя бы обстреляли вишневыми косточками, — мысленно попенял ему Эдмон Леглантье. — Ладно, занавес!»

Так ничего и не заказав, он встал из-за столика и отправился домой, при том намеренно выбирал окольные пути, сворачивал в переулки и усилием воли запрещал себе оборачиваться, повторяя: «Помни о жене Лота!»

У своего подъезда актер все же не выдержал и внимательно оглядел окрестности — шпиона нигде не было.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вторник 4 июля

Фредерик Даглан чистил картошку. Солнце припекало, зато здесь, в тени буйного садика, где калина, вьюн и бузина вели с огородными грядками битву за территорию, было прохладно, и он чувствовал себя в полной безопасности.

«Малина», которую указал ему Анкизе Джакометти, находилась у подножия крепостной стены, построенной в свое время для защиты Парижа, но так и не выполнившей задачи. [167]Когда Фредерик Даглан явился сюда две недели назад, мамаша Мокрица не задавала вопросов. Гость сослался на Анкизе — этого было достаточно, он мог остаться, спать в пристройке-кладовке и заниматься стряпней в отсутствие хозяйки.

Мамаше Мокрице было за сорок, и она прослыла ярой поборницей женской эмансипации, когда выставила вон мужа-пьяницу и изыскала способ зарабатывать себе на жизнь в любое время года. Теперь, в дождь и в зной, закинув за плечи ивовую корзину, наполненную свежей зеленью, она бродила по улицам, оглашая округу звонким криком:

— Мокрица [168]для пичу-у-ужек!

Консьержки, экономки, надомницы поджидали ее каждый день, потому что без мокрицы пернатые любимцы грустили, смолкали их трели и рулады. А птичка, весело чирикающая в клетке, подвешенной за окном, — одна из немногих радостей бедняка. Потому, даже если в доме не было ни крошки и приходилось потуже затягивать пояс, монетка на пучок мокрицы все равно находилась.

Когда сезон заканчивался, травка-мокрица становилась редкостью и увядала, мамаша Мокрица продолжала служить кормилицей для всех пичужек квартала — выращивала для них вкусный подорожник и зеленое просо.

Фредерик Даглан сгреб картофельные очистки в газету и уже собирался отнести их кроликам, но его взгляд упал на статейку в низу полосы. Лицо Фредерика окаменело. Он посмотрел на дату выпуска: 22 июня 1893 года.

УБИЙСТВО НА УЛИЦЕ ШЕВРЕЛЬ

Вчера около семи утра на улице Шеврель мужчина был заколот кинжалом. Личность жертвы установлена — это был художник по эмали, некий Леопольд Гранжан. У полиции есть свидетель…

— Ч-черт! — сквозь зубы выдохнул Фредерик Даглан.


Вечер того же дня

Поль Тэней, владелец типографии, уже больше четверти часа топтался под навесом, прячась от дождя. Он ненавидел тратить время попусту и отличался предельной пунктуальностью. Судя по всему, этими добродетелями не мог похвастаться человек, по чьей прихоти Поль оказался здесь, да еще в непогоду.

Нынче утром, в начале рабочего дня, ему принесли телеграмму, содержание которой дошло до него не сразу. Поль стоял в застекленном бюро, внизу громыхали печатные станки, а он читал и перечитывал текст и наконец порвал голубую полоску телеграммы в клочья. Мало того, что приславшему ее хватило наглости напомнить об истории, после которой они ни разу не виделись, он еще назначил встречу в приказном тоне! Но Поль не мог отказаться. Гадать, что понадобилось от него этому типу, он тоже не стал. Не привыкший полагаться на волю случая, месье Тэней предпочитал иметь дело с фактами и, единожды приняв решение, уже не отступал. Никому, кроме месье Лёза, типографского бухгалтера, не дозволялось оспаривать его распоряжения. Поль знал, что на сей раз придется иметь дело с более сильным противником, однако не сомневался, что сумеет с ним справиться.

Из типографии в квартале Пти-Монруж он вышел ближе к вечеру. Встреча была назначена на девятнадцать часов, так что еще оставалось время заскочить к Марте — предупредить, чтобы не ждала к ужину. Никогда не изменять своим привычкам — вот залог спокойной семейной жизни. Поль Тэней прошел по Фермопильскому проезду и переступил порог галантерейной лавки. В торговом зале было пусто — Марта гремела кастрюлями на кухне.

— Это ты, Поль?

— Я на минутку! У меня встреча с заказчиком — похоже, будем печатать афиши… О-о, какой запах! Что ты там стряпаешь?

— Заячье рагу.

Поль Тэней прямо из горлышка бутылки отхлебнул сансерского, сменил пиджак и взял зонт.

— Оставь мне, лапушка, кусочек… то есть большую тарелку этой вкуснятины!

Лапушка послала ему из кухни воздушный поцелуй и подлила в соус белое вино.

Погода портилась — определенно надвигалась гроза. Взглянув на небо, Поль Тэней заскочил в омнибус, и вовремя — хлынул дождь.

К своим шестидесяти годам владелец типографии в Пти-Монруж был еще крепок — от коренастой фигуры веяло грубой силой, волосы, правда, поредели, но седина проступила только на висках, щеки же вечно покрывала черная щетина на вид суточной давности, даже если он пять минут назад чисто выбрился. На красном мясистом носу с трудом удерживали равновесие очки. Печатники и подмастерья ласково звали его за глаза Борода-в-три-ряда.

Ливень наконец утихомирился. Двор и улица перед Полем Тэнеем были пустынны. Он вдруг подумал, что автор телеграммы не уточнил, где именно будет ждать — внутри или снаружи. Возможно, при таком-то потопе, он предпочел спрятаться под крышей? Тем лучше, это упростит задачу. Поль потянул за ручку, и дверь открылась, явив взору темное помещение, загроможденное стопками картона. Грязные оконные стекла неохотно пропускали тусклый вечерний свет. Поль окинул взглядом стол, заваленный бумажным хламом, стеллажи с папками, длинный верстак у стены.

— Эй! Есть тут кто-нибудь?

Он услышал чье-то дыхание.

Со спины слева надвинулась тень.

Поль Тэней резко обернулся…


Среда 5 июля

Выйдя от профессора Мортье, Жозеф от души наподдал ногой мусорному ведру у крыльца. Он был в ярости. Его отправили на другой конец столицы, велев доставить профессору словарь древнегреческого языка, — и на все про все пожаловали каких-то шестьдесят сантимов! Раньше, до предательства Айрис, ему бы разрешили нанять фиакр, но теперь месье Мори всячески намекал, что управляющий впал в немилость.

Жозеф угрюмо направился к остановке омнибусов. Кондуктор сидел на подножке желтой колымаги и докуривал сигарету, созерцая мыски собственных ботинок.

— Еще не отправляемся? Я успею купить газету? — спросил Жозеф.

Кондуктор сплюнул, не выпуская из зубов окурка.

— Отчаливаем через две минуты, парень.

Жозеф бросился к газетчику, у лотка ненароком толкнул престарелого господина, покупавшего свежий выпуск «Фигаро», услышал в свой адрес «Грубиян!», извинился и с «Пасс-парту» подмышкой запрыгнул в омнибус. Важно было как можно раньше занять уютное местечко, чтобы, отгородившись газетой от мира, совершить путешествие со всей приятностью. Маршрут он уже знал вдоль и поперек — бульвары и улицы, становящиеся все респектабельнее по мере приближения к центру города, ничего интересного.

Омнибус маршрута Плезанс — Ратуша набрал ход.

— Жарковато, — высказался пассажир по соседству.

— Гнусная погода, чего уж, — покивал Жозеф.

— В газетах пишут, опять ожидаются дожди.

— Кто ж нынче газетам верит…

На антресольном этаже Национальной библиотеки дежурили пожарные — облокотившись на перила балкона, со скучающим видом наблюдали сверху за дорожным движением. Через открытые окна в читальном зале видно было бездельничающих служащих; один, правда, был очень занят — точил карандаш. В небе толкались свинцово-серые тучи, перекрывая путь солнечному свету и оправдывая предсказания газет. На остановке ломовая лошадь с любопытством сунула морду в салон.

— Э, я имею право брать на борт только двуногую скотину, принцесса, — сообщил ей кондуктор. — Два места внизу! Номер семь, номер восемь!

Лошадь со вздохом отвернулась, а тройка в упряжке желтой колымаги заложила вираж и с оглушительным грохотом поволокла омнибус по авеню. На каждой остановке пассажиров прибывало, они делали знак кучеру и, поднимаясь в салон, покупали у кондуктора номерок. Вскоре все места были заняты. Кондуктор, заступив проход очередному желавшему прокатиться, философски заметил;

— У нас в омнибусах как в литературе — тех, кто пишет, много, а тех, кого читают, мало, — и дернул за шнурок звонка, извещая кучера о том, что салон заполнен.

Тот натянул вожжи, пропуская другой омнибус, пересекавший ему дорогу, и радостно откликнулся:

— На стаканчик уже заработали, коллега!

— Да и на закуску!

На следующей остановке вышел один пассажир.

— Лувр, Шатле, Одеон, место наверху, номер шесть! — возвестил кондуктор.

На тротуаре два десятка человек разочарованно посмотрели в грозящее дождем небо, и ни у кого не возникло желания карабкаться на империал. [169]

— Кому «Фигаро», «Энтранзижан», «Пти журналь»? — воспользовался заминкой уличный разносчик газет, шныряя в очереди и заглядывая в салон.

Жозеф тщательно расправил «Пасс-парту» — и вовремя. Номер шесть все же отыскался — вернее, отыскалась. В омнибус втиснулась толстая тетка, увешанная корзинками. Никто и не подумал уступить ей место.

— Не, мамаша, тут тебе ничего не светит, — констатировал кондуктор. — Таки полезай на империал, давай подсажу… эх-хей!

Жозеф, притиснувшись к окну, позорно укрылся за газетой и принялся просматривать заголовки, сладко замирая от уколов нечистой совести.

ОБНАРУЖЕН ТРУП ГИ ДЕ ЛАБРОССА

В заброшенных пещерах, некогда занятых зоологическими экспозициями Музея естественной истории, найдены останки Ги де Лабросса, основателя означенного музея…

— Ваш номерок, пожал-ста… А это что за дела?

Омнибус «Плезанс — Ратуша» забуксовал на бульваре Сен-Жермен, запруженном горланящей толпой. Жозеф, ничего не замечая вокруг, размышлял о том, не вернуться ли ему к своему незаконченному роману-фельетону [170]под названием «Кубок Туле». Внезапно его внимание привлекла статья на второй полосе:

СМЕРТЬ ЭМАЛЬЕРА

Убийство Леопольда Гранжана, художника по эмали, заколотого кинжалом 21 июня на улице Шеврель, до сих пор остается загадкой. Единственный свидетель оказался не в состоянии описать убийцу, поскольку видел его только со…

Толстая тетка не вынесла путешествия на империале и слезла обратно в салон, громогласно высказываясь по поводу «нынешней молодежи». Жозеф устыдился, с сожалением поднялся и учтиво указал ей на сиденье:

— Прошу вас, мадам… — Сам он пробрался к платформе и остался там, рассеянно слушая щебетание двух горничных.

— Чего мы так плетемся? — негодовала пухленькая коротышка.

— Почем я знаю, опять небось студенты безобразят, — пожала плечами ее товарка, хорошенькая брюнетка, кокетливо поглядывая на Жозефа. — Студенты все как есть бездельники, только и знают, что глотку драть: «Долой правительство!», а мы за них отдувайся!

— А что твоя хозяйка? Все собачится с мужем?

— Да у него зазноба на стороне, деньги из него тянет, вот мадам и боится остаться на бобах.

Шум и сутолока на бульваре усилились — манифестанты совсем разбушевались.

— Становится горячо, — пробормотала пухленькая.

— Вот-вот, и у нас тоже, — подхватила брюнетка. — Месье мне то какое непотребство скажет, то за что-нибудь ущип…

Омнибус тряхнуло. Ватага студентов схватила под уздцы трех впряженных в него лошадей и потянула их в сторону улицы Эшоде, игнорируя отчаянную брань кучера. Перепуганные пассажиры салона бросились к выходу, но сверху уже спускались те, кто занимал империал, и в проеме образовалась куча мала.

— И чего им неймется, школярам-то?! — воскликнула брюнетка.

— А того, что этот зануда, сенатор Беранже, [171]добился запрета на вольности в одежде во время их Бала Четырех Муз, [172]— невозмутимо ответил ей долговязый гражданин, не отрываясь от газеты.

— Какие такие вольности? — заинтересовалась брюнетка.

— Порнографические, мадемуазель. Такие, от которых святоши в обморок падают. А молодого здорового избирателя ничто так не возмущает, как покушение на право разгуливать в чем мать родила. — Последние слова гражданин адресовал Жозефу и при этом окинул его таким сальным взглядом, что юноша покраснел и одним прыжком оказался на подножке, подальше от извращенца.

Оттуда открывался вид на опрокинутый трамвай, лежащий вдали от рельсов и вкупе с горящим киоском исполняющий роль баррикады. Бульвар превратился в поле битвы. На одной его стороне бунтари громили торговые лавки с воплями «Долой Беранже! Беранже, ты нас допёк!», на другой разворачивали строй жандармы.

При поддержке кондуктора кучер разогнал студентов кнутом, и омнибус, скрежеща и раскачиваясь, выкатился на улицу Ансьен-Комеди, но на подступах к медицинскому факультету снова попал в окружение.

— Туристы по пятнадцать франков за сотню — налетай! — заорал какой-то всклокоченный субъект.

Охваченные паникой пассажиры горохом высыпались к памятнику Брока. [173]Кучер ухитрился распрячь своих першеронов и погнал их к перекрестку Одеон, кондуктора и след простыл. Прижавшись к бортику фонтана Уоллеса, Жозеф смотрел, как желтый параллелепипед омнибуса заваливается на бок. Вот по его поверхности побежали веселые язычки пламени, еще мгновение — и вся колымага вспыхнула факелом под гром аплодисментов. Поджигателей тотчас же обратил в бегство взвод жандармов.

Жозеф сам не понял, как добрался до тротуара улицы Дюпюитрана. Ругая на чем свет стоит распроклятых студентов, стражей порядка, своих хозяев и все человечество, он добежал до улицы Месье-ле-Пренс. Здесь покуда было тихо. Жозеф прислонился к фонарному столбу, чтобы отдышаться и привести мысли в порядок.

— Это что, революция? — спросил он у ломовика, грузившего на телегу ящики с овощами.

— Похоже на то. Вчера вон одного уже ухайдакали. Жандармы из Четвертой бригады грохнули какого-то коммивояжера, который и не сделал-то ничего — тянул себе аперитивчик на террасе кабака «Аркур». То ли еще будет! — Ломовик запрыгнул на телегу. — Н-но, красавица моя, где наша не пропадала!

Жозеф направился к переплетной мастерской Пьера Андрези — месье Мори велел забрать у него персидский манускрипт. «А еще говорят, прогулки полезны для здоровья! Как же! Я с них за это премию стрясу!» — ворчал себе под нос молодой человек.

Его ожидал сюрприз: мастерская оказалась заперта, хотя в этот утренний час Пьера Андрези всегда можно было застать на рабочем месте. Жозеф постоял возле узкой витрины с образцами сафьяна, веленевой бумаги и шагрени, покосился на дверь мебельного склада по соседству и подошел к запыленному окошку мастерской. Прижав нос к стеклу, он разглядел внутри прессовальную машину, нагромождение инструментов… Пьера Андрези не было.

— Веселенькое дельце, — проворчал Жозеф, раздосадованный тем, что придется возвращаться сюда снова. — Обхохочешься.

Напасть за напастью преследовали его — казалось, он стал жертвой какого-то заговора. Предаваясь мрачным мыслям, молодой человек прошел по улице Месье-ле-Пренс, свернул на Вожирар и поплелся в Люксембургский сад.

На мирных аллеях трудно было представить, что совсем рядом бушует толпа, вспыхивают уличные схватки. Здесь неспешно прогуливались дамы, прячась от июльского зноя под шелковыми зонтиками с перламутровыми рукоятками, — маленькие круглые солнышки всех цветов радуги плыли под проясневшим голубым небом. На пути к фонтану Медичи Жозеф встретил двух девушек в фуляровых платьях. Одна из них — пригожая, тоненькая, в шляпке с алым маком — была похожа на Айрис! Жозеф обернулся и долго смотрел ей вслед. Сердце сжалось, он окончательно и бесповоротно признал свое поражение. С горькой улыбкой — именно так улыбались актеры в мелодрамах, он видел в театре — молодой человек опустился на скамейку и принялся следить за хороводами красных рыбок в резервуаре фонтана. Выбрав среди них одну, с фиолетовыми пятнышками на жабрах, он назначил ее своим молчаливым другом, с которым можно поделиться сокровенным.

— Решено, останусь холостяком, Аякс. — Для удобства Жозеф нарек друга Аяксом. — У меня будут любовницы, много любовниц, но ни одна не покорит мое сердце — пусть страдают! О, не смотри на меня с осуждением, Аякс, — ты тоже никогда не женишься, даже не думай! Что ты говоришь? Проявить великодушие и простить? Она этого так ждет? Ни за что! Ни за что не прощу, слышишь? Никогда я не присоединюсь к стаду рогоносцев! Если б ты интересовался литературой, знал бы, что «бывает женщина изменницей — безумец тот, кто ей доверится»! [174]Я из-за всей этой истории забросил свой второй роман-фельетон, оставив Фриду фон Глокеншпиль в отчаянном положении… [175]Нет, о том, чтобы покончить с писательством, не может быть и речи! Да здравствует жизнь, мы молоды и веселы, на земле нам отмерено меньше времени, чем под землей, — похоронным тоном закончил он, глядя, как друг Аякс, плеснув хвостом, уходит на глубину.

Вконец обескураженный Жозеф поднялся и за неимением слушателя возобновил разговор с самим собой в надежде заглушить отголоски амурных разочарований.

— Наврала мне та хиромантка: «На вас благословение Венеры!» Вздор! Впрочем, меня все устраивает — я слишком ценю свою независимость!

Кровь застучала в висках, на ресницах повисли слезы. Он яростно вытер глаза рукавом. Между ним и решением сохранить независимость стояла тень девушки с миндалевидными глазами, девушки, заставлявшей его трепетать от страсти.


Велосипедистка в костюме из шотландки ореховой гаммы — подвернутые почти до колен брючки обтягивали крепкие бедра, блузка подчеркивала пышную грудь — заложила крутой вираж, сворачивая с набережной Малакэ на улицу Сен-Пер, и затормозила у дома номер 18. Она уже собиралась соскочить с седла, но заметила выстроившиеся в ряд за стеклом витрины «Эльзевира» любопытные лица. Последовал момент всеобщего смущения, затем даму вместе с велосипедом быстро втащили в лавку.

— Какое неблагоразумие, фрейлейн Беккер! — воскликнул Виктор. — Разъезжать по городу в та…

— Неужто вы уподобились женоненавистникам, месье Легри? — пылко перебила его девушка. — Велосипедные прогулки открывают женщине путь к свободе, служат законным предлогом вырваться из-под опеки семьи! Разумеется, ей приходится одеваться соответствующим образом. Вот почему я в таком виде! А иные господа косо смотрят на женщин, «разъезжающих по городу», именно потому, что мы носим брюки! Отпустите мой велосипед!

— Ни в коем случае. И я вовсе не это имел в виду, фрейлейн Беккер. — Виктор твердой рукой отобрал у девушки велосипед и покатил его в подсобку.

— Месье Мори, я требую объяснений! — возмущенно обернулась Хельга Беккер к Кэндзи. Тот стоял у камина, положив ладонь на голову гипсовому Мольеру.

— Разъезжать по городу в такое время действительно неблагоразумно, мадемуазель, — пожал плечами японец. — Труп человека, убитого вчера во время уличных волнений в Латинском квартале, сегодня перевезли в морг больницы Шарите. Студенты уже сбежались туда на манифестацию.

— А я как раз была там и наткнулась на взвод муниципальных гвардейцев, они шли с улицы Иакова, — зачастила Эфросинья, — и я сказала себе: «Ой батюшки святы, уланы высаживаются, прямо как во времена прусской осады, сейчас все по новой начнется!» — Тут она наставила указующий перст на Кэндзи: — И надо же вам было именно сегодня отправить моего котеночка в город с каким-то поручением! Они мне его убьют!

— Мы не знаем наверняка, насколько серьезна сложившаяся ситуация, — пока говорят всего лишь о выступлении студентов. И не волнуйтесь, ваш Жозеф — парень не промах, выкрутится, — проворчал Кэндзи.

Эфросинью это отнюдь не успокоило:

— У вас каменное сердце, месье! — воскликнула она и повернулась к Хельге Беккер, которая сняла тирольскую шапочку и приводила в порядок свои кудряшки. — У ограды больницы толпились студенты, представляете, у каждого палка в кулаке! И тогда сержант махнул белой перчаткой — повел своих в наступление. Тут уж я зевать не стала, ноги в руки — и сюда, улепетывала так, что пятки сверкали!

— О да, воистину, мадам Пиньо, солдатня — первая угроза для женской чести. Кстати, месье Легри, вы довольны своей «бабочкой»?

— Не думаю, что сейчас подходящий момент обсуждать марки велосипе… — Виктор, не договорив, устремился к дверям встречать господина в цилиндре и, демонстрируя искреннее уважение, со всей любезностью провел его в лавку. — Прошу вас, месье Франс. Есть новости?

— Жандармерия Шестого округа согнала полторы сотни манифестантов с ограды больницы Шарите, а Четвертая бригада обратила их в бегство. Сейчас полицейские, похоже, расчищают улицы, слышите?

За витриной нарастал топот десятков пар ног.

— Я бы посоветовал запереть дверь, — добавил Анатоль Франс.

Через несколько минут волна беспорядочного бегства докатилась до дома 18. Люди жались к стенам или прорывались к набережной, за ними с саблями наголо мчались конные гвардейцы. Всадники в алых мундирах на вороных конях промяли в толпе красно-черную борозду. С неожиданной отстраненностью взирая на эту картину, Виктор пожалел, что ему еще не представился случай обзавестись хронофотографическим аппаратом, [176]с помощью которого можно было бы ее запечатлеть.

Вскоре на улице Сен-Пер восстановилась тишина. Лишь трости, шляпы, башмаки, валявшиеся на мостовой, свидетельствовали о карательном рейде муниципальной гвардии.

— Нынешнее положение дел напоминает о том, что творилось в июле тысяча семьсот восемьдесят девятого, когда парижане узнали об отставке Неккера. [177]Французская революция — превосходный сюжет для романа. Возможно, я его когда-нибудь напишу, [178]— сказал Анатоль Франс. — Мой дорогой Кэндзи, а куда же сбежали ваши стулья?

— Революция! — всполошилась Эфросинья. — Батюшки святы! А мой котеночек там совсем один! Да его же изрубят саблями! Иисус-Мария-Иосиф, верните мне сыночка живым!


Как только Жозеф вышел на улицу Вожирар, снова стал слышен гомон толпы, бушующей на бульваре Сен-Жермен. Молодой человек вздохнул, глотнув свежего воздуха, и уловил легкий запах гари. Он огляделся, прищурил глаза — ленты нехорошего дыма реяли вдали, где-то над улицей Месье-ле-Пренс, завиваясь толстыми спиралями поверх крыш. И было ясно, что пожар, видимый с такого расстояния, — дело нешуточное. Жозеф стремглав одолел несколько кварталов, и вот уже в лицо пыхнуло жаром.

Потрепанное временем четырехэтажное здание нависло над двумя лавчонками, притулившимися под ним бок о бок, как коробки из-под обуви. Обе лавчонки горели, языки пламени лизали вывески, окрашивая их в ярко-оранжевый с металлическим отливом цвет. Жозеф встал как вкопанный. Мастерская Пьера Андрези обратилась в гудящий факел, та же участь вот-вот должна была постигнуть прижатый к ней стеной мебельный склад.

Чьи-то слабые пальцы сжались на руке Жозефа, и он вздрогнул, услышав дрожащий голос:

— Дрых я там, на досках, а ребята перекусить пошли в бистро вон, поблизости. А я дрых, значится, и вдруг вижу во сне, как оно все загорелось. И оттого проснулся. Этот сон мне жизнь спас, парень, во как бывает! — Человек неверным шагом побрел к жильцам четырехэтажного дома, высыпавшим на улицу. Сбившись в кучку на тротуаре противоположной стороны, притихшие, неподвижные, они стояли под серым снегом кружившего в воздухе пепла и смотрели на бедствие.

Жозеф подошел к старику в рабочей блузе:

— Как это случилось?

— Знать не ведаю. Я со своими работягами пошел подкрепиться в лавку молочника, у него там бистро, только сели — ка-ак шарахнет, и вспыхнуло все в один миг. Повезло еще, что нас там не было, — сказал старик, глядя на пылающий мебельный склад.

— А где месье Андрези? Вы его видели?

Старик покачал головой.

Жозеф напрасно искал переплетчика среди уцелевших — его нигде не было.

— Боже, какой кошмар! А если он остался в мастерской?!

Погорелец с мебельного склада бессильно развел руками.

Привалившись к стене, Жозеф с трудом подавил приступ дурноты, вытер платком лицо, вспотевшие ладони и простонал:

— Он погиб!

— Пожарные! Наконец-то! — закричала какая-то женщина.

Сложный машинно-мускульный организм из людей и выдвижной лестницы, с жилами-тросами и веной-шлангом, приготовился к контратаке. Один пожарный взялся за металлический наконечник, насаженный на шланг, капрал махнул рукой второму, приставленному к паровой помпе. Длинный мягкий рукав скользнул змеей на мостовую, свернулся кольцами. Спазмотическими рывками пошла вода и наконец ударила длинной струей.

Понадобилось два часа, чтобы победить пламя. От того, что было переплетной мастерской и жилищем Пьера Андрези, остался почерневший остов.

Воспользовавшись суматохой, Жозеф подобрался поближе и решился переступить порог обгоревшего домика. Книги превратились в пласты остывающей магмы. Молодой человек поднял отрез шагрени — она рассыпалась в руках. Он приметил три обуглившиеся трубочки — полые цилиндрики сантиметров двенадцати в длину, — бездумно поднял их, сунул в карман и вернулся к хозяину мебельного склада:

— Вы уверены, что слышали взрыв?

— Кто ж его знает, может, и взрыв. Проклятые студенты дел натворили… Ох, беда какая! Мы же все теперь без работы, что ж дальше будет, господи!

Курносая женщина рядом предположила:

— Вероятно, газ взорвался.

— А вы не видели Пьера Андрези? — спросил ее Жозеф.

— Бедняга, он не успел выскочить из мастерской, — покачала головой женщина. — У меня колбасная лавка напротив, через окно все видно. Когда огонь вспыхнул, месье Андрези как раз склонился над прессом… Ах, это ужасно, ужасно, там же столько книг было — загорелось все в секунду…


Книжная лавка «Эльзевир» уже не походила на укрепленный лагерь. Покупатели разошлись, Кэндзи отправился провожать Анатоля Франса. А фрейлейн Беккер заявила, что, пока всех до единого мятежников не арестуют, она на велосипед не сядет — скорее уж оседлает чертово колесо, о котором пишут в газетах, [179]чем подвергнет опасности свою персону и драгоценный механизм, когда на улицах бесчинствуют шпана и силы порядка.

К великому неудовольствию Виктора, примчалась мадам Баллю, консьержка дома номер 18-бис, — ей не терпелось обменяться впечатлениями со своей товаркой Эфросиньей. В итоге все три дамы — точь-в-точь три Мойры — затрещали сороками, сбившись в стаю вокруг конторки. И все три в голос охнули при виде Жозефа в кепи набекрень, потного и раскрасневшегося. Ввалившись в лавку, молодой человек слова не успел сказать — мать кинулась к нему обниматься, благодаря всех святых за то, что вернули ей отпрыска целым и невредимым.

— Котеночек мой бедненький, ты так быстро бежал, за тобой гнались эти разбойники? Говорила я вам, месье Легри, сущие лиходеи! Да посмотрите же на него, он весь мокрый!

— Матушка!

— Не волнуйтесь, мадам Пиньо, он же не снежная баба, не растает, — улыбнулся Виктор, вызволяя своего управляющего из материнской хватки.

— Па… патрон, это… это чудовищно! Месье Андрези… переплетчик… погиб! Сгорел заживо!

— Ах, господи боже, звери! Просто звери — теперь они поджигают честных горожан! — раскудахталась мадам Баллю.

Виктор попытался увлечь Жозефа к подсобке — тщетно. Три дамы, истерично выражая свои чувства, не позволяли мужчинам и шагу ступить.

— Дайте же ему наконец сказать! — возопил Виктор.

— Одни говорят — студенты подожгли, другие кричат — анархисты, третьи считают, что это несчастный случай, пока ничего не известно, никто ничего не видел, не слышал, полная неразбериха, — прорвало Жозефа, — герметизм какой-то…

— Что такое «герметизм»? — вопросила Хельга Беккер.

— Дело темное, — буркнул Виктор.

— …а в итоге пожар, страшный пожар, и все сгорело, всё! — шепотом закончил юноша.

— Я иду туда, оставайтесь на хозяйстве, и ни слова месье Мори, — грозно приказал Виктор, накидывая сюртук и хватая шляпу с тростью.

— А если мадемуазель Айрис спросит? — поинтересовалась Эфросинья, не сводя глаз с Жозефа.

— Будьте тише лани, учуявшей охотника, — ответил Виктор, мысленно поблагодарив Альфонса де Ламартина за полезный афоризм.

Мадам Пиньо сравнение понравилось, она гордо поджала губы и не стала развивать тему. А Жозеф стоял столбом и смотрел на прекрасную евразийку в платье из муслина в белую и розовую полоску с пышным воротником, перехваченным на шейке черной лентой.

— О чем же таком я должна спросить, мадам Пиньо? — осведомилась Айрис, девушка с миндалевидными глазами, только что спустившаяся по винтовой лестнице.


Высматривая фиакр, Виктор почему-то вдруг вспомнил неземное создание, которое прошлой зимой произвело фурор на сцене «Фоли-Бержер». Танцовщица в полупрозрачных одеждах вилась блуждающим огоньком, порхала бабочкой в разноцветных лучах софитов, и эти трепетные пируэты были похожи на его, Виктора, жизнь. Плавная поступь его жизни тоже порой прерывалась змеиными извивами хореографии Лоя Фуллера. [180]Он кружился, сжимая в объятиях тайну, бесновался перед лицом опасности и падал, опустошенный, сдаваясь во власть извечно преследовавшей его скуки. Одна лишь Таша умела развеять сплин и придать смысл его существованию.

Движение было плотным, но фиакров не наблюдалось. Пришлось отправиться пешком. Прорвавшись через громокипящий бульвар Сен-Жермен, Виктор вышел к улице Месье-ле-Пренс. Табличка «УЛИЦА ПЕРЕКРЫТА» его не остановила, и вскоре он уже подходил к тому месту, где стояла мастерская переплетчика. На почерневшей от гари стене здания, к первому этажу которого примыкали мастерская и мебельный склад, черной усмешкой зияла трещина. Страницы растерзанных огнем и водой книг усеивали мостовую. На тротуаре были сложены в кучу стулья, рядом притулился сундук.

— Много жертв? — спросил Виктор у дежурившего на пепелище жандарма.

— Работники мебельного склада как раз перекусывали в бистро «У Фюльбера», когда начался пожар. Повезло им.

— А переплетчик?

— Этому не повезло. Не смог выйти из мастерской.

— Он был моим другом.

— Пожарные говорят, от бедолаги мало что осталось.

Виктор поежился. Обжечь палец спичкой — уже больно, а тут огненная баня… Можно было лишь надеяться, что Пьер Андрези задохнулся раньше, чем до него добралось пламя.

— Известно, как это произошло?

— Пожарные предполагают, что ваш приятель решил выкурить трубку или сигарету рядом с газовой лампой, чиркнул спичкой — бабах! Комиссар с судмедэкспертом повезут тело в морг, но быстро не управятся из-за всей этой катавасии в квартале.

— Будет расследование?

— Ждем инспекторов.

Во время разговора Виктор как бы между делом перешагнул через веревку, натянутую вокруг мастерской, но страж порядка не зевал — ухватил его за рукав:

— Месье, сюда нельзя, попортите нам все улики.

— Простите, я так потрясен… просто хотел удостовериться, что…

— Оставьте мне визитную карточку. Если найдутся какие-то личные вещи, вас известят.

Виктор медленно побрел прочь. Смерть Пьера Андрези поставила его лицом к лицу с самим собой, столкнула в бездну собственного «я», куда он старался не заглядывать. Половина жизни прошла — ради чего? Погоня за редкими книги, бездарно потраченные за изучением библиографических каталогов часы, дурацкие торги с клиентами в лавке — все это вдруг показалось ему таким же бессмысленным, как прежние отношения с женщинами, которых он покорял одну за другой. Каждая победа была всего лишь прелюдией к амурным утехам, поскольку ничего больше не имело значения, и не удивительно, что он пресытился… На подступах к улице Сен-Пер Виктор пришел к выводу, что любовь к Таша — единственное оправдание его присутствию в этом мире, построенном на жестокости, чувстве вины и стремлении к красоте.

«Люди уверены, что для общения с Богом им необходим институт церкви и все его религиозные ритуалы. Но быть может, Бога легче разглядеть, наблюдая за полетом птицы, за тем, как тянется к небу травинка, или любуясь звездным небом, замирая от восторга перед произведением искусства, слушая песню ветра?..»


В лавке «Эльзевир» Виктор с досадой обнаружил, что трех Мойр и один велосипед на посту сменили две матроны. Бланш де Камбрези не заметила, как он вошел, и продолжала вещать, брызжа слюной в мордочку мальтийской болонки, которая съежилась на груди Рафаэль де Гувелин. Отчаянные жесты и ожесточенные кивки последней не возымели действия — Бланш пронзительно разорялась, сотрясаясь от гнева:

— Разумеется, подобные бесчинства недопустимы, и необходимо, дабы власти со всей решительностью обуздали зарвавшихся студентов. Тут я всецело разделяю мнение моего супруга: нашей католической молодежи заморочили голову все эти оккультные секты, исподволь разрушающие наше общество. А откуда они берутся? С Востока! И поток иммигрантишек все растет, шагу некуда ступить — наткнешься на какого-нибудь азиата, и каждый подпевает социалистам! Куда катится Франция!.. Что с вами, дорогуша? Вы застудили шею?

Рафаэль де Гувелин закашлялась, моська зашлась лаем, и хозяйка поспешила поставить ее на пол рядом со своей собакой породы шипперке, которая тотчас оскалилась и зарычала.

— Полно вам, дорогая Бланш, вы наслушались болтовни всяких пустозвонов, — попробовала все исправить Рафаэль. — Христианская добродетель требует быть терпимыми, не так ли, месье Легри? Где же вы пропадали? Нехорошо с вашей стороны заставлять нас ждать!

Заметив наконец Виктора, Бланш де Камбрези торопливо сменила тему, но ушла не слишком далеко:

— Известно ли зам, что в мире неуклонно растет число разводов? В Японии, к примеру, один развод приходится на три свадьбы. Приветствую вас, месье Легри, да-да, это опять я, ваша клиентка. Мне совершенно необходим «Синий ибис» Жана Экара.

Виктор снял шляпу и приложил все усилия, чтобы в голосе не прорвалась враждебность, — воинственные интонации, как и собственно разглагольствования Бланш де Камбрези действовали ему на нервы.

— Здравствуйте, дамы. Жозеф вами займется.

— С нетерпением жду встречи с вашим управляющим, однако он был настолько нелюбезен, что удалился в хранилище. Хорошенький прием у вас тут оказывают постоянным покупателям!

Виктор с трудом подавил раздражение:

— Прошу вас подождать еще пять минут, мне нужно срочно поговорить с месье Мори. — И без дальнейших объяснений помчался наверх по винтовой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Бланш де Камбрези яростно поправила пенсне.

— Что за манеры! Ничего удивительного, что он живет во грехе с этой русской эмигранткой, которая повергла в ужас достойных людей в галерее Буссо и Валадона. Порядочные девушки блюдут себя до свадьбы, а затем посвящают свою жизнь хлопотам у домашнего очага и воспитанию детей!

— Ну, не все, дорогая моя, не все, — усмехнулась Рафаэль де Гувелин. — К примеру, старейшая подданная Великобритании Полли Томсон, каковая намедни отпраздновала свой сто седьмой день рождения, никогда не была замужем, ибо полагает, что мужья заставляют жен работать как проклятых. Она рассудила, что предпочтительнее будет добывать пропитание только для самой себя.

— Надеюсь, у нее еще остались зубы, чтобы сгрызть добытую корочку хлеба, орошая ее солеными слезами одиночества, — фыркнула Бланш де Камбрези.


Кэндзи Мори любовался гравюрой Утамаро Китагавы, приобретенной в Лондоне. Он только что повесил ее над ларем эпохи Людовика XIII.

— Виктор, что вы скажете о «Красавице, набелившей шею»? Не находите ли вы, что она выглядит как живая? Здесь тонко передано… Да на вас лица нет! Что-то случилось?

— Трагедия. Пьер Андрези погиб. Сгорел вместе с мастерской.

Кэндзи побледнел, попытался вдохнуть — и не смог, грудь как будто пронзили шпагой.

— Кэндзи, вам плохо? Мне нужно спуститься в лавку, там клиенты, но если…

Японец вяло отмахнулся:

— Нет-нет, идите… — И, глядя в спину убегающему Виктору, прошептал: — Смерть выше гор, но она же и тоньше волоска…

Он рассеянно опустился на краешек стола, сдвинул очки на лоб и уставился в пространство.

— Есть промысел в каждом событии. Люди умирают, промысел воплощается…

Перед мысленным взором Кэндзи предстала его возлюбленная Дафнэ. Они снова шли вдвоем по аллее ботанического сада, окружившего хоспис в Челси, он снова слышал ее дыхание. Дафнэ покоится на Хайгейтском кладбище уже пятнадцать лет. Целых пятнадцать лет! Тогда, потеряв ее, он чувствовал себя во власти враждебных сил, которые хотели его поглотить и уничтожить. А потом понял, что смерть уносит только тело, душа же любого человека вечна.

«Мертвые вспоминают о нас, когда мы вспоминаем о них».

Горло перехватило, перед глазами встало другое лицо — Джины Херсон. Эту женщину, мать Таша, наделенную неоспоримой грацией, он встречал всего-то пару раз. Губы сердечком, роскошные золотисто-каштановые волосы… Она напомнила ему Астарту Сирийскую с картины Данте Габриеля Россетти, дышащей эротизмом. Джина выглядела зрелой и уверенной в себе, и это странное сочетание женственности и какой-то почти мужской силы духа безудержно влекло, пугало, обезоруживало его. Кэндзи Мори по натуре был победителем, он всегда добивался желаемого. И одиночество нашептывало ему: «Попытай судьбу!» Но не было и малейшей надежды, что Джина Херсон когда-нибудь станет значить для него больше, чем Дафнэ.


…Таша отставила тарелку кабачков, тушенных в сметане, — есть в такую жару совсем не хотелось. Уж лучше еще немного потрудиться над полотном, оно уже закончено, но можно кое-что подправить. После возвращения из Берлина, откуда она привезла мать, Таша дважды в неделю давала уроки акварели и большую часть свободных дней тратила на иллюстрирование Гомера. Времени на живопись при этом почти не оставалось — она писала картины урывками, как сегодня, вместо обеда, но была счастлива, что помогает матери. Теперь, когда Джина была с ней, не хватало еще двух близких людей — сестры Рахили, которая поселилась в Кракове с мужем, чешским врачом Милошем Табором, и отца, Пинхаса. Отец часто писал ей из Нью-Йорка, и в этих посланиях, исполненных энтузиазма по поводу жизни в Америке, то и дело прорывалось чувство неприкаянности.

Недолгое пребывание в Берлине заставило Таша в полной мере осознать, насколько ей дорог Виктор, и хотя замужество не входило в ее ближайшие планы, девушка уступила уговорам переехать к нему. Их общее жилище состояло из спальни, кухни, туалетной комнаты и фотолаборатории. Помещение во дворе, занятое под живописную мастерскую, при необходимости превращалось в гостиную-столовую.

Узы, соединившие ее с избранником, стали еще прочнее, когда Таша решила писать картины с проявленных Виктором фотографий, — теперь у них появилось общее дело.

Расследование, касавшееся эксплуатации детского труда, привело Виктора к мысли сделать серию снимков на выступлении труппы юных акробатов. Именно тогда его увлекла тема ярмарочных праздников — он открыл для себя новую вселенную. Гуттаперчевые люди, борцы, укротители, шпагоглотатели, пожиратели огня, клоуны, жонглеры и чревовещатели олицетворяли собой некую непостижимую реальность, и Виктор с азартом естествоиспытателя исследовал ее, тем более что Таша была не меньше, чем он сам, зачарована балаганной феерией. Ее вдохновили фотографии карусели с деревянными лошадками. На первом снимке гарцевала компания из двух солдат-новобранцев и их подружек — пышные девицы хохотали, опьяненные вращением; их юбки развевались по ветру. На втором малыш обнимал своего скакуна за шею с таким гордым видом, будто собирался по меньшей мере выиграть дерби в Шантийи. Таша написала две картины, поместив их героев в странные декорации вне времени и пространства — ей захотелось применить на практике советы Одилона Редона. [181]Беспечная поза одной из «кавалеристок», откинувшейся назад, чтобы поцеловать солдатика, по мнению самой Таша, ей особенно удалась. Воздушная фактура напоминала манеру Берты Моризо, [182]зато весьма оригинальной была прорисовка контура.

Виктор относился к их общему делу со всей серьезностью и называл его «наше детище». Дети… Джина настраивала дочь на замужество, внушала, что пора создать семью, ведь ей скоро двадцать шесть. А Таша лишь улыбалась при мысли, что придется предстать на церемонии бракосочетания перед чиновниками в Ратуше и выслушать наставления о женском долге. Она не представляла себя с ребенком на руках. Может быть, через много лет, а пока ей нужна свобода для того, чтобы воплотить в жизнь все, что она задумала. Виктор, со своей стороны, вопроса о браке больше не поднимал. Хочет ли он стать отцом?.. Таша сладко потянулась. Мадам Виктор Легри! Он с ума сойдет от счастья, если она согласится взять его фамилию — это навеки свяжет ее с его фотографиями. И ведь он так старается обуздать ревность. Хотя, конечно, ему случается оступиться, как, например, в тот четверг в марте…

В тот день они были на выставке художника Антонио де ла Гандары в галерее Дюран-Рюэль. [183]Таша внимательно изучала пастели и наброски, долго стояла перед портретами графа Монтегю и князя Волконского. Картина маслом под названием «Дама в зеленом» совершенно околдовала ее мастерством исполнения и переливами цвета, она поспешила выразить свое восхищение художнику, а горячий идальго, поблагодарив ее за комплимент, не преминул окинуть фигурку поклонницы одобрительным взглядом и пригласил попозировать. Тут Виктор с наигранной веселостью сообщил, что его спутница предпочитает рисовать других, а не позировать, и минут десять притворялся, что поглощен созерцанием летучей мыши на карандашном рисунке, однако, судя по тому, как он то и дело косил глазом в сторону Гайдары, можно было не сомневаться в его эмоциональном состоянии…

— Слава богу, ты здесь! Я так беспокоился! — Виктор вбежал в комнату и обнял Таша. Она прижалась к его груди.

— Что случилось?

— Волнения в Латинском квартале и… — Он коротко рассказал о смерти переплетчика.

— Это чудовищно! — Таша похолодела, несмотря на жаркие объятия, — слишком живы были воспоминания о погромах… Улица Воронова залита кровью, повсюду отблески пламени, человек лежит на пороге своего дома, пролетают всадники с шашками наголо… — Это был несчастный случай?

— Очевидно… Пока неизвестно… — Виктору вдруг представилась картина: чья-то рука бросает подожженный лист бумаги в окошко мастерской Пьера Андрези. Усилием воли он прогнал видение.

Таша, как будто что-то почувствовав, отстранилась. Эта трагедия может побудить его к новому расследованию… Ей захотелось закричать, запретить, но она сдержалась и поцеловала Виктора в щеку.

— Я люблю тебя, — шепнула Таша. — И мне страшно, потому что я не смогу без тебя жить.

— Не волнуйся, я буду стоически терпеть твой дурной характер сколько потребуется, милая. — С этими словами он начал расстегивать ее блузку, а Таша уже тянула рубашку у него из-под пояса.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пятница 7 июля

— Воистину, мсье Даглан, вы превзошли самого себя! Как выведены буквы «н» в «свиных ножках а-ля святая Менегульда»! Так бы и съела их на бумаге! А уж в вопросе орфографии я всецело полагаюсь на вас. — Тучная женщина, покачивая двойным подбородком, восхищенно разглядывала меню, переписанное набело с ее черновика. Она хотела вознаградить каллиграфа монетой, но тот с улыбкой отказался:

— Оставьте, мадам Милан, кружки пива будет достаточно. И продолжайте записывать для меня результаты ваших тайных наблюдений — очень на вас рассчитываю.

— Само собой, мсье Даглан. Чем больше смотрю на ваши гласные-согласные, на эти палочки-крючочки, тем больше убеждаюсь, что ваше место в министерстве. Сама-то я пишу как курица лапой, прям стыдобища!

— Зато, мадам, вы королева кулинаров. Каллиграфия — пустяки. Хорошая кухня — вот что нужно для счастья! — Фредерик Даглан допил пиво и собрал письменные принадлежности в ящик.

В этот утренний час обеденный зал заведения «Милан» заполняли ломовые извозчики и кучеры со станции фиакров по соседству. Но спустя некоторое время помещение в глубине, за тонкой шторкой, откуда потайная дверь выходит прямиком на двор полицейского участка Шапели, будет отдано во власть помощнику комиссара Раулю Перо, его коллегам и журналистам.

Фредерик Даглан вытер пивную пену с губ тыльной стороной ладони и попрощался с хозяйкой. Когда он ушел, толстуха с мечтательным видом облокотилась на прилавок:

— До чего ж красив! А обаятельный-то, а элегантный, эх! Кабы сбросила я двадцать лет да килограммов тридцать!..


Солнце нерешительно золотило фасады облезлых домишек, небо было заляпано накипью облаков до самой равнины Сен-Дени. «Похоже на крем для бритья», — подумал Фредерик Даглан.

Он любил раннее утро, время, предшествующее открытию мастерских и торговых лавок, принадлежащее безраздельно разносчикам и голодранцам. В этой безмятежной тишине ему казалось, что он вырвался навсегда из повседневной городской суеты, где каждый кому-то должен, из лихорадочной пляски посредственности. Сам Даглан был вольной птицей, и даже тюремные решетки никогда не вставали между ним и его свободой. Бунтарская натура, не признающая ничьей власти, спасала его от плена обыденности.

— Не родился еще тот, кто подрежет мне крылья, — пробормотал он, направляясь к чахлому скверику, кишащему малышней.

Усевшись на скамейку, Фредерик Даглан пробежал взглядом утреннюю газету. Искомое обнаружилось на второй полосе: «УБИЙСТВО ЭМАЛЬЕРА». В заметке говорилось, что расследование зашло в тупик. Нападение случилось настолько быстро, что единственный свидетель не может описать убийцу. Зато на месте преступления найдена визитная карточка без имени, на которой написана от руки какая-то белиберда — что-то про запах амбры и ладана и еще про шкуру леопарда.

Фредерику Даглану сделалось дурно.

— Негодяйское негодяйство!

К скамейке подскакал мяч. Фредерик поднялся, изо всех сил пнул его ногой и зашагал восвояси. Газета осыпалась у него за спиной холмиком опавших листьев.

На улице Шапель его взгляд рассеянно скользнул по рекламным афишам, облепившим слепые стены домов, прошелся от гигантского горшка с горчицей до великанских размеров Мефистофеля, пышущего огнем и серным гейзером из слов:

Дезинсекционный порошок

ВИКАТ

Это чудо зазывального искусства не отвлекло от мрачных мыслей. Мерзавец! Гнусный мерзавец! Как он осмелился?! Ну ничего, Фредерик Даглан с ним разберется…


Жозеф поразмыслил, прикинул так и этак, затем взял «Пышку», водрузил ее между «Жизнью» и «На воде», вышел на тротуар и придирчиво оценил результат. Да, месье Легри будет доволен: экспозиция в витрине, посвященная Ги де Мопассану, который умер на днях, и превозносящая его писательский талант, удалась.

Книжная лавка пуста, заказы доставлены, теперь с чистой совестью можно передохнуть. Любимым времяпрепровождением Жозефа на досуге было пополнение коллекции занятных статеек из разных газет. Молодой человек облокотился на конторку напротив пачки еще не изученных выпусков и погрузился в чтение, прерываясь лишь для того, чтобы откусить от яблока.

Начал он с «Пасс-парту», недочитанного в день мятежных выступлений против Беранже, и вскоре уже взялся за ножницы.

СМЕРТЬ ЭМАЛЬЕРА

Убийство Леопольда Гранжана, художника по эмали, заколотого кинжалом 21 июня на улице Шеврель, до сих пор остается загадкой. Единственный свидетель оказался не в состоянии описать убийцу, поскольку видел его только со спины. Полиция нашла на теле жертвы визитную карточку без имени с таинственной надписью, каковую мы предоставляем на суд наших многомудрых читателей: «Слияньем ладана, и амбры, и бензоя май дарит нам тропу уединенья. Дано ли эфиопу изменить цвет кожи, леопарду — избавиться от пятен на шкуре?»

Наш репортер Исидор Гувье полагает, что это цитаты из нескольких произведений, возможно стихотворных. Полиция…

Шаги на лестнице… У Жозефа дрогнуло сердце. Хотя Айрис со дня их разрыва ни разу не показалась в лавке, он вдруг страстно пожелал, чтобы эти шаги стали предвестниками ее появления, и тотчас испугался встречи с ней. Но уже в следующую секунду молодой человек узнал тяжелую поступь месье Мори. Блокнот с газетными вырезками мгновенно исчез в ящике конторки.

— Мельница, лишенная зерна, напрасно подставляет крылья ветру, — высказался Кэндзи в пространство, сделав вид, будто и не заметил своего управляющего, к которому в последнее время обращался только в случае крайней необходимости. Сев за стол, японец принялся изучать какие-то записи.

— При чем тут мельница? Где я, а где мельница-то? — забормотал себе под нос Жозеф. — Это что, аллюзия на «Мельник, ты спишь»? [184]Ага! Значит, патрон изволил мне пригрозить — дескать, не спи, вкалывай давай, не то уволю… Ох уж мне эти его метафоры, да пусть он ими подави…

— Опять ворчите? — шепнул на ухо молодому человеку Виктор, появившись из хранилища.

— Вы предательски подкрались, патрон, так нечестно!

Кэндзи поднял голову. Если он что и услышал, то не подал виду.

— Виктор, идите сюда, взгляните-ка. Я восстановил описание персидского манускрипта, доверенного Пьеру Андрези, и намерен передать его полицейским, занятым расследованием пожара в мастерской. Если есть хоть один шанс, что часть книг уцелела… — И он протянул Виктору листок:

«Тути-наме, или Собрание пятидесяти двух сказок попугая, записанных Зия Эддином Нахсэхехи». In-8°, 298 листов, 229 миниатюр. Манускрипт хранился в библиотеке Мохаммеда Хассана шах Джихана, затем в библиотеке Омара Итимад-хана. Заказан переплет красного бархата с золоченым букетом цветов на верхней крышке.

— Думаю, не стоит так уж по нему убиваться, — пожал плечами Виктор, прочитав описание.

— Увы, я не могу так легко смириться с потерей, — сухо сказал Кэндзи. — Вещица редкая, к тому же я почти продал ее полковнику де Реовилю за тысячу шестьсот франков и не испытываю желания возвращать ему задаток.

Жозеф, уткнувшийся в список заказов, скорчил гримасу и снова забормотал:

— Во-во, он такой, патрон. Пока мельник дрыхнет, булочник чахнет над своими плюшками и зеленеет от злости, если кто-то норовит умыкнуть у него горстку муки.

— Жозеф, перестаньте злопыхать или запишитесь уже в партию хулителей под предводительством мадам де Камбрези, — посоветовал Виктор.

Кэндзи с невозмутимым видом перетасовывал карточки для нового каталога.

Зазвонил колокольчик на входной двери, и в лавку вошел человек в темном рединготе. Внимательно оглядев троих мужчин, он сказал:

— Книжная лавка Мори и Легри? Я инспектор Лефранк. Мне вменено в обязанность препроводить господ Мори и Легри в префектуру полиции для идентификации личных вещей, найденных при покойном, опознанном как Пьер Андрези, переплетчик.

Виктор и Кэндзи подчинились без лишних слов. Прихватив головные уборы, оба покинули лавку вслед за инспектором.

Жозеф остался один.

— То есть я тут вообще не пришей кобыле хвост? Пустое место, да? А мы с месье Андрези, между прочим, частенько болтали обо всем на свете. Хороший он был человек, без предрассудков, мы друг другу такое рассказывали, что больше никому не доверишь. И вообще он мне нравился. Но я же всего лишь мельник какой-то, мне за зерном присматривать надо, пока другие ходят гоголем! Ну, берегитесь, господа патроны! Дон Жозеф еще сразит парочку ветряных мельниц!


…Кабинет инспектора Аристида Лекашера был лишен декоративных изысков, лишь по бежевым обоям уходили в бесконечность цепочки коричневых прямоугольников, да и от них Лекашер с удовольствием избавился бы, если б то было в его власти. Единственным украшением служил портрет аббата Прево, висевший рядом со старым, покрытым пятнами зеркалом.

Виктор и Кэндзи заняли два плетеных стула перед столом инспектора. Несмотря на жару, хозяин кабинета, рослый, массивный человек, был в застегнутом на все пуговицы фланелевом жилете.

— Похоже, мне от вас не отделаться, месье Легри, — проворчал он. — Решительно, вы как та проклятая рука, которой меня стращала в детстве нянька. Не слыхали? Нянька говорила: если найдешь на дороге отрубленную руку и столкнешь ее в канаву, ночью рука непременно вылезет и оторвет тебе ноги.

— Такова уж ваша судьба, — сочувственно покивал Кэндзи.

— Общением с вами, месье Мори, я тоже сыт по горло. Ладно, к черту мои душевные терзания! Я готов испить эту чашу если не до дна, так до осадка!

— Надеюсь, эта ваша бессодержательная риторика — всего лишь преамбула?

— Я оправдаю ваши надежды, месье Легри. Приступим к процедуре. — Инспектор сердито ткнул пальцем в сторону разложенных на столе обгоревших тряпок и причудливо оплавленных предметов.

Кэндзи осмотрел их с каменным лицом, он совсем не казался взволнованным, но Виктор заметил, как подрагивало его левое веко.

Инспектор Лекашер не спускал с японца глаз.

— Ну?

— Я не могу ничего опознать, — пожал плечами Кэндзи.

— А вы, месье Легри?

— Признаться, я тоже в замешательстве. Мне случалось бывать в переплетной мастерской Андрези, но на его одежду я как-то не обращал внимания…

— Где находится тело? — спросил Кэндзи инспектора.

— В морге.

— Кто-нибудь позаботится о похоронах?

— Полагаю, родственники. Мы уже дали объявление в газетах.

— Если никто не откликнется, я сам этим займусь. Мне выдадут тело?

— После того как закончится расследование.

— Расследование? — нахмурился Виктор.

— Нам нужно выяснить причину возгорания. Думаю, дня за два-три управимся.

— В мастерской были книги. Что-нибудь уцелело? — поинтересовался японец.

— Пожарные приехали слишком поздно из-за этих чертовых студентов. — Инспектор Лекашер поморщился. — У сопляков хватило наглости штурмовать префектуру полиции!

— Ходят слухи, что у нас скоро будет новый префект, — рассеянно проговорил Виктор, вертя в пальцах оплавившиеся карманные часы, которые он взял со стола инспектора.

— Да уж! И месье Лепин [185]сумеет навести порядок! — Лекашер уже несколько минут сверлил Виктора таким нехорошим взглядом, что Кэндзи с трудом удержался от комментария: «Бойся кобры — ее взгляд пронзает насквозь…» — Чашу — до дна, — мрачно повторил инспектор. — Всякий раз, когда в Париже происходит убийство или серьезный несчастный случай, кто сует свой любопытный нос поперек меня в пекло? Вы, месье Легри. Это начинает надоедать. И вызывает подозрения. Откуда, скажите мне, в вашем близком окружении столько бедолаг, обреченных на безвременную кончину? Вы что, притягиваете несчастья? Или у вас дар предвидения?

— Возможно, мною владеют какие-то силы, природа которых мне не известна, — холодно произнес Виктор.

Инспектор Лекашер, с трудом сдерживая раздражение, подался к нему, упершись ладонями в стол:

— Очень содержательный ответ! Извольте объясниться, месье Легри! Хватит увиливать!

— Пьер Андрези был моим другом, — спокойно вмешался Кэндзи. — месье Легри поддерживал с ним сугубо деловые отношения. Пути этих людей пересеклись волей случая.

— То вы о судьбе толкуете, то о случае! И как-то так получается, что случай только и делает, что работает на месье Легри! — Лекашер выдернул из стола ящик, шумно порылся в нем и извлек сигару с коробком спичек. Закурив и жадно затянувшись, выпустил облако голубоватого дыма. — Ладно, признаю: немного погорячился, — хмуро проговорил инспектор после второй затяжки, обращаясь исключительно к японцу. — Однако и вы поймите: ежели накипело, надобно пар выпустить, не то взорвусь. Особенно когда приходится иметь дело с такими гражданами, — он мотнул головой в сторону Виктора. — Тоже мне книготорговец, даже не смог найти нумерованное издание «Манон Леско»! Ладно… Использовал ли ваш друг в своем ремесле горючие вещества?

— На моей памяти — нет, — покачал головой Кэндзи.

— В мастерской было газовое освещение или керосиновые лампы?

— По-моему, я видел у него керосинки.

Инспектор открыл папку с делом и принялся перелистывать бумаги.

— У Пьера Андрези были враги? — спросил он, не поднимая головы.

— О боги, нет конечно! Его все уважали… Неужели вы считаете, что это был поджог?

— Я ничего не считаю, я расследую, — отрезал Лекашер. — И надеюсь, что вы двое ни в коем случае не последуете моему примеру. Посвятите себя без остатка торговле книгами. Всё, можете быть свободны. Я достаточно ясно изложил свою позицию, месье Легри?

— Предельно ясно, — сухо отозвался Виктор. — Кстати, инспектор, а где же ваши леденцы? Опять променяли их на сигары?

— Узнав имена друзей покойного, я предпочел вред от табака разлитию желчи, — процедил сквозь зубы Лекашер.


Кэндзи, сгорбившись, медленно брел по Новому мосту, и Виктор, преисполненный сострадания, подстроился под его шаг:

— Вы ведь были очень дружны с Пьером Андрези?

— Да. Сколь ничтожна и возвышенна… — тихо проговорил японец, останавливаясь.

— Простите?..

— Жизнь людская ничтожна и возвышенна. Прах — вот все, что остается от человека, его стремлений и упований.

Виктору захотелось взять приемного отца за руку, но оба чурались подобных проявлений нежности, и он облокотился на парапет, провожая взглядом пароход, увозивший пассажиров по Сене из Шаратона к Пуэн-дю-Жур. Недомолвки инспектора Лекашера раздразнили его любопытство. Что, если пожар в мастерской действительно не был несчастным случаем? Затеять новое расследование? Задача не из легких… Виктор подумал о Таша. Из любви к ней он отказался от своей страсти раскрывать преступления и порой об этом жалел. Он прикурил сигарету и задумчиво повертел в пальцах зажигалку, пощелкал, открывая и закрывая крышку. Огонек выметнулся, исчез, выметнулся… Нет! Никаких расследований! Он же дал слово…

— Инспектор Лекашер спросил, не было ли у Пьера врагов. Что за нелепость! — покачал головой Кэндзи. — Это не мог быть намеренный поджог. Пьера любили и ценили…

— Издержки профессии — инспектор обязан проверить все версии. Что же касается месье Андрези, вы правы, нелепо предполагать, что кому-то понадобилось свести с ним счеты. У него остались родственники?

— Какой-то кузен в провинции, седьмая вода на киселе.

— Кэндзи, может быть, примете сердечные капли?

— Нет-нет… Виктор, меня очень беспокоит Айрис. Каждый вечер уходит, не говорит куда. Питается кое-как. Кончится тем, что она заболеет. А ведь я ее предупреждал: из такого безалаберного жениха не выйдет достойного мужа. И вот пожалуйста, свадьба отложена на неопределенный срок. Я чувствую себя ужасным отцом, но что я могу поделать? Она ничего не желает слушать. Не могли бы вы…

— Я уже говорил с Жозефом, он непреклонен. Чувствует себя оскорбленной невинностью, поэтому ни за что не сделает первый шаг к примирению. Вот если бы на это согласилась Айрис…


Воскресенье 9 июля

— Цып-цып-цып, мои хохлушечки, пора подкрепиться! Лопайте от пуза, толстейте-жирейте, тогда и у меня будет пир! — Разбросав зерно, мамаша Мокрица повысила голос, перекрывая гомон птичьего двора: — Мсье Фредерик! Я ухожу, а вас ждет горячий кофе!

Фредерик Даглан рывком сел на кровати и потер глаза, прогоняя остатки сна. На мгновение ему показалось, что он у себя дома, в Батиньоле, в доме номер 108 по улице Дам, где снимал комнату с кухней. Но светлая визитка на «плечиках», прицепленных крючком к планке на дощатой стене, напомнила ему о месте пребывания. Фредерик встал, заправил одеяло, натянул брюки, рубашку, сунул ноги в башмаки и вышел из пристройки. В беседке на грубо сколоченном столике обнаружились кофейник, чашка, масленка и краюха хлеба. Сполоснув лицо над рукомойником во дворе, он пристроился на табуретке и сделал себе бутерброд. Пожалуй, хватит отсиживаться — настала пора действовать. Сначала наведаться к Анкизе и забрать у него коммивояжерский чемоданчик с образцами спиртных напитков. А затем уже начать выслеживать того свидетеля…

«Да уж, вляпался я, как слепая курица. Ну ничего, битва проиграна, зато война еще не кончена».


По воскресеньям те, у кого была возможность покинуть шумные улицы столицы, поднимались на укрепления. С земляных валов открывался вид на луга и леса в утренней дымке. Вдали петляла лента реки, парусные шлюпки скользили по ней на север, к морю. На валах было вдоволь закусочных и кабачков, где можно отведать устриц и кислого молодого вина. Для детей старались разносчики сладостей, повсюду вертелись карусели. Весной в зеленой траве прятались маргаритки. Работницы, урвав пару часов свободного времени, забывали здесь об усталости. В городе они с утра до ночи хлопотали на кухне в чаду, на заднем дворе или в лавке, мечтая об одном: выйти замуж за помощника мясника или за приказчика из бакалеи, вырваться от ненавистных хозяев, пожить в свое удовольствие наконец.

Фредерику Даглану нравилось бродить по насыпи в праздной толпе среди представителей социальных низов — тех, кого он считал своими братьями и сестрами. Девчушка в колпаке, сооруженном из газеты, погоняла десяток коз, в сторонке на солнышке грелся горбатый ослик: на шкуре протерлись светлые дорожки от упряжи. Какой-то мужчина, посадив маленького сына на закорки, карабкался по склону, мальчуган заливисто хохотал. Внизу, во рвах, громоздились горы мусора, гнили отбросы, исторгнутые Парижем.

Припекало. Фредерик снял пиджак. Выхватывая взглядом лица и фигуры, залитые ярким утренним светом, он не мог отделаться от ощущения, что они столь же причудливы и нелепы, как образы ускользающего сна. Впрочем, когда спишь, самые бессвязные видения кажутся совершенно естественными.

Перекинув пиджак через плечо, он спустился на внешнее кольцо Бульваров. Город привычно настраивал утренний оркестр: копыта першеронов, впряженных в мусоровозки, тяжело бухали по мостовой, громыхали телеги, дребезжали тачки, перекрывая грубые голоса бродячих торговцев. Баба в отрепьях и засаленном колпаке выползла из нагромождения листов жести, видимо служивших ей жильем, и опорожнила в канаву ночной горшок. Крышка горшка звякнула, эхом раскатился хриплый крик петуха.

— Эй, добрый господин, кинь медяк, мимо не проходи. Мне б штаны купить, чтобы зад прикрыть, а то, вишь ли, средства повышли. Год работаю рук не покладая, а все одно недоедаю.

Фредерик Даглан протянул монету даровитому босяку с красным носом пропойцы, перепрыгнул пару неприятного вида луж застоявшейся черной воды и направился к заставе Клиньянкур. По грязным улочкам ветер гонял пыль. Фредерика внезапно охватила смутная тревога. Что он будет делать, когда найдет того свидетеля?..


Над стойкой красовалась надпись:

Пьешь, не пьешь — все одно помрешь.

Фредерик Даглан прочитал ее с порога заведения «У Кики» на пересечении улиц Фобур-Сент-Антуан и Шеврель. Тротуар у входа заполонили столики, окруженные живой изгородью из бересклетов, внутреннее помещение включало два зала — малый отделен от большого застекленной перегородкой. В центре большого зала водружена печка, в глубине — стойка. В трудовые будни, по вечерам, «У Кики» отбоя не было от посетителей, большой зал заполоняли окрестные лавочники, занимали столики, банкетки, стулья и ревниво пасли свободные места для своих запаздывающих компаньонов. Случайным посетителям отводился малый зал. В кафе приходили выпить рюмочку полиньяка, выкурить сигару, сыграть партию в триктрак или в домино. Завсегдатаи спешили сюда день изо дня, как чиновники на службу в министерство, и жизнь в заведении шла по неписаным, но строгим правилам: левая половина большого зала принадлежит игрокам, правая — тем, кто расположен побеседовать за чашечкой кофе или почитать газету. Банкеточники никогда не занимают стулья, приверженцы стульев не претендуют на чужие банкетки. Это очень облегчало работу половым, успевшим изучить пристрастия большинства клиентов, а клиенты свои пристрастия не меняли.

Хозяйка, внушительных пропорций блондинка лет тридцати пяти в пышном шиньоне с челкой, вязала, восседая за прилавком. В этот час в кафе было пусто, только в углу за столиком примостился молодой солдатик и, высунув язык от усердия, кропал письмо.

— Вы хозяюшка будете?

Белокурая кариатида оторвалась от рукоделия, молча окинула Фредерика Даглана взглядом с головы до ног, нашла, что он хорош собой, и, улыбнувшись, тряхнула челкой:

— Она самая. Мадам Матиас. Чего изволите?

Фредерик заулыбался в ответ. Мадам Матиас показалась ему приветливой и добродушной, а это был хороший знак. По крайней мере, Фредерик представлял, как действовать дальше. Он умел менять повадку в общении с людьми — демонстрировал рафинированные манеры, если того ждал собеседник, давал этакого аристократа или держался попросту, пуская в ход свое обаяние.

— Остроумный у вас девиз, — указал он на плакат над стойкой.

— О, его еще мой дед повесил. Он воевал в Крыму и привез оттуда эту русскую поговорку.

— А в моих краях говорят: «Алкоголь медленно убивает? Вот и славно, мы ж никуда не торопимся!»

— Как-как? — засмеялась мадам Матиас. — «Мы ж никуда не торопимся?» Вот умора, никогда не слыхала! Вы, наверное, не местный?

— Да, хожу-брожу по свету, предлагаю образцы… спиртных напитков наивысшего качества по самым низким ценам!

— А у меня уже есть все что нужно.

— Жалость какая! Должно быть, я под несчастливой звездой родился. Куда ни приду — у всех всё есть, и приходится убираться восвояси несолоно хлебавши.

— Ну, может быть, вам все-таки повезет. Покажите-ка, что там у вас.

Фредерик Даглан с готовностью откинул крышку чемоданчика, на дне которого были закреплены крошечные бутылочки.

— Только самое лучшее, мадам!

— Я вам верю, — вздохнула кариатида, так что пышная грудь ее всколыхнулась, — да вот завсегдатаи мои все как один с лужеными глотками — к кислятине всякой привычны и к домашним настойкам. Боюсь, ваши коньяки с арманьяками, сударь, они не оценят. Вам бы пройтись по ресторанам на Больших бульварах.

— Что ж, спасибо за совет, непременно воспользуюсь. А чашечкой кофе угостите? Черный, пожалуйста.

— А что же, вы наугад ходите? — полюбопытствовала мадам Матиас, наливая в чашку дымящийся кофе. И стыдливо расправила на груди потревоженную недавним вздохом блузку. — Без уговору?

— Да, пытаю судьбу. Вот уже все питейные заведения в предместье Сент-Антуан обежал и повсюду получил от ворот поворот… Кстати, возможно, я ошибаюсь… странно, но название вашего кафе — «У Кики» — кажется мне знакомым…

— Ну конечно, вы наверняка читали в газетах о том деле.

— О каком деле? — вскинул бровь Фредерик.

— Об убийстве месье Гранжана, эмальера с улицы Буле. Его закололи кинжалом тут неподалеку. Такой славный был господин! Каждое утро заходил сюда. Подойдет, бывало, к стойке и давай дразнить Фернана — это наш гарсон. «Фернан, — говорит, — мне кофе с пенкой, но не вздумай туда плюнуть!»

— Боже мой, ничего не слышал об этом убийстве! А вы видели место преступления?

Мадам Матиас похрустела пальцами и решительно наполнила два бокала белым вином.

— А как же, сударь, одной из первых прибежала. Крови-то сколько было!.. Потом, конечно, тротуар отмыли. Ох, мамочки, до сих пор как вспомню, так в дрожь бросает, вот послушайте, как сердце колотится. — Она схватила Фредерика за руку и прижала его ладонь к своей груди.

— Прям выскочит сейчас, — подтвердил Фредерик. Необъятная грудь ходила под его ладонью ходуном, как море в ненастье.

Мадам Матиас повторила недавний успешный вздох, и Фредерик поспешил высвободить руку.

— Ах сударь мой, как же вы меня растревожили, — выдохнула кариатида, — такое напомнили…

— Вы несравненны, мадам, — промурлыкал Фредерик, подавшись ближе, — как рассказчица. Продолжайте же.

— Ну да. Самое ужасное — его глаза. Они были широко открыты! Я как заглянула ему в лицо — закричала громче, чем Жозетта Фату. А она-то убийство видела. Я на ее крик и выскочила, принялась успокаивать бедняжку — с ней случилась истерика, и сами понимаете, было отчего. Потом я сказала Фернану: «Беги за фликами!» Ох боже-боже, вот так и не знаешь, где тебя смерть подкараулит, стало быть, надо получать от жизни удовольствие, пока можно. Вы согласны со мной, сударь?

— Вы сказали — Жозетта Фату? Кто она?

— Цветочница-мулаточка, живет на улице Буле.

— Неужели она видела убийцу?

— Кто ж его разберет! Бедняжка божится, что нет, но она ведь напугана, и ее можно понять — только представьте, ведь убийца может вернуться, чтобы заставить ее замолчать. Не желаете еще кофе? За счет заведения.

— Благодарю, мадам, но мне пора. — Фредерик с утомленным видом закрыл чемоданчик.

— Куда же вы? Оставайтесь, позавтракайте, в этот час не бывает клиентов, я вам приготовлю омлет с картошкой — нигде такого больше не отведаете! — Заметив, что он колеблется, мадам Матиас поспешно добавила: — В этом заведении — лучшая кухня в городе, сударь, пальчики оближете! И потом, кто знает, быть может, я передумаю насчет этого. — Она кокетливо провела пальцем по чемоданчику с образцами и потупила взор. — Признаться, я вдова. Ах, это долгая и печальная история… А в моем возрасте оставаться одной так трудно…


Среда 12 июля

Мишлин Баллю натянула хлопчатобумажные чулки, одернула подол платья и уселась в кресло у окна.

— Уж ливанет так ливанет, — пробормотала она себе под нос. — Мозоли у меня ноют — это верный признак, что разверзнутся хляби небесные.

За окном разгорался рассвет.

— Да уж хорошо бы ливануло — не придется тогда двор мыть. Уборка в такую жару — сущая каторга! Определенно дождь пойдет — на Четырнадцатое июля всегда льет через раз, а о прошлом годе вроде сухо было.

Сперва надо выбросить мусор, затем дождаться почтальона, а там уж она сделает себе чашечку кофе с молоком и дочитает роман-фельетон. С тех пор как ее бедный Онезим отошел в мир иной, годы помчались вскачь, ревматизм покоя не дает, и что же будет, когда ей не под силу станет выполнять обязанности по хозяйству? Домовладелец уже намекает, что оказал великую милость, доверив заботу о своем многоквартирном здании стареющей женщине. А у нее ведь никого на свете не осталось — один только кузен Альфонс, военный, всё в разъездах, гарцует по горам, по долам. Что с ней станется, когда хозяин выставит ее за порог? По счастью, есть месье Легри — вежливый такой мужчина, обходительный. Пообещал ей бесплатно предоставить в пользование комнатку для прислуги под крышей. Вот там она и поселится на склоне лет, и можно будет не покидать любимый квартал.

Мадам Баллю сунула ноги в старые башмаки со стоптанными задниками и тяжело поднялась с кресла. После смерти бедного Онезима она располнела, щеки отвисли, хорошенькое личико превратилось в бульдожью морду. Самую малость утешало лишь то, что ее приятельница Эфросинья Пиньо тоже набрала вес — это сдружило их еще больше, придав отношениям почти родственную близость. Они делились сокровенным, вздорили, мирились и жаловались друг другу на жизнь.

— Ничего не поделаешь, — вздохнула Мишлин Баллю, — жизнь — сплошное безобразие. Сама не заметишь, как превратишься в трухлявый пень, а в душе-то тебе по-прежнему останется пятнадцать…


Обиталище матери и сына Пиньо находилось на самом узком участке русла улицы Висконти, каковая брала исток в улице Сены и впадала в улицу Бонапарта. Арка вела в старинный внутренний дворик, застроенный конюшнями, со временем превращенными в каретные сараи, а потом и вовсе заброшенными. В одном из таких сарайчиков под боком дворянского особняка XVII века Жозеф и обустроил себе прибежище. Это была его башня из слоновой кости, его эрмитаж, набитый книгами, журналами, газетами и реликвиями времен Франко-прусской войны, на которой сражался его отец. Отсюда можно было попасть в собственно жилое помещение — Жозеф и его мать Эфросинья, бывшая зеленщица, а ныне домработница у хозяев сына, господ Легри и Мори, занимали две комнаты и кухню в первом этаже.

Посреди дворика возвышалась каменная уборная, лишенная слива и не подсоединенная к канализации, что, однако, не мешало ей служить гордостью Эфросиньи, которая называла это наследие века Просвещения своим Замком Естественных Нужд. Гордиться было чем — в уборной высился трон, истинное произведение столярного искусства с рельефом из листьев аканта, под ним приютилась выщербленная кювета из розового мрамора — роскошь буржуйских апартаментов. Разумеется, тут были запах и насекомые, особенно мухи — в дождливую погоду они целыми семействами искали пристанища в жилых комнатах. Эфросинья временно изничтожала эти напасти ведрами аммиака, после чего у посетителей уборной щипало в носу и першило в горле. Несмотря ни на что, Жозефа это укромное местечко, куда сами короли пешком ходят, часто выручало: здесь он мог спрятаться от бдительного ока мамаши и, забаррикадировавшись, вволю предаться размышлениям над интригой своего очередного романа-фельетона.

— Ну-ка брысь отсюда, котеночек, мне нужно привести в порядок музей твоего папочки, пока прохладно. Кто рано встает, тому Бог подает!

— Мог бы подать и тому, кто поздно ложится, — проворчал Жозеф, продирая глаза.

В следующую секунду воинственный вид Эфросиньи, вооруженной тряпкой, метлой и совком, обратил его в паническое бегство из каретного сарая, где он заснул, зачитавшись допоздна.

— Иисус-Мария-Иосиф, крестным знамением себя осеняю во славу вашу! Не дайте пропасть паршивой овце во стаде невинных агнцев. — Эфросинья отыскала взглядом распятие, стиснутое с двух сторон стопками газет, помассировала поясницу и благочестиво преклонила колени. — Господи-боженьки, пресвятая Троица и Дух Святой, милости вашей прошу, ибо согрешила. Ведаю, что раскаяние уже заслуживает снисхождения, но как же мне признаться моему котеночку, что мы с его папочкой не венчаны? Ежели он узнает, что по закону-то я все еще мадемуазель Курлак, бедняжечка умом тронется, он ведь у меня такой ранимый! — Добрая женщина кряхтя поднялась, смахнула рассеянно пыль с сундука и в отчаянии снова обратила взор к распятию: — Господи, мне много-то и не нужно, просто дай моему сыночку чуточку твоего всепрощения, чтоб он не был так суров с мадемуазель Айрис. Пусть они поженятся и народят мне внуков. Так хочется понянчить крошечек, даже если это будут узкоглазые мандаринчики! Аминь.

Воспрянув духом, Эфросинья просвистела первые такты «Кирасиров из Рейхсгофена» [186]и взялась за уборку в темпе allegro vivace. [187]


Примостившись на краешке трона, Жозеф предавался размышлениям. Превратности его собственной амурной жизни ввергли души персонажей «Кубка Туле» в чистилище, где они и застряли, похоже, навечно, ибо автор сколько ни бился, никак не мог придумать продолжение романа-фельетона.

— Так, сосредоточимся, — бормотал он. — Фрида фон Глокеншпиль в пещере. Ее мастиф Элевтерий лихорадочно роет землю и выкапывает человеческую берцовую кость. Откуда взялась эта берцовая кость в пещере?..

Его взгляд упал на листы газеты, порезанные квадратами и наколотые на гвоздь справа от трона. Жозеф задумчиво сорвал один и прочитал вполголоса:

Никто и не догадывался, что здесь, по торговым рядам улицы Риволи, в праздной толпе шагает писатель, чье имя некогда гремело на всю страну. Воистину, мимолетна слава мирская. Увы! Наши лучшие произведения писаны на опавших листьях, гонимых ветром. [188]

Продолжение в следующем номере. [189]

— Ну уж нет, со мной такого безобразия не случится. Мой «Кубок Туле» напечатают, и не на каких-то там опавших листьях! О нем еще в середине двадцатого века говорить будут!

Жозеф сдернул другой квадратик. Среди рекламных объявлений затесалось уведомление в черной рамке:

Кузен Леопардус

просит друзей и клиентов г-на Пьера Андрези,

переплетчика с улицы Месье-ле-Пренс в Париже,

присутствовать на похоронах,

каковые состоятся на кладбище в Шапели 25 мая.

«Ибо май весь в цвету на луга нас зовет».

Молодой человек, разинув рот, перечитал текст. Не может быть! Мастерская сгорела в прошлую среду, 5 июля! Он поспешно осмотрел вырезку в поисках номера газеты и даты, перевернул, ничего не нашел и, сорвав с гвоздя остальные, выскочил из уборной. На бегу распихав бумажки по карманам, бросился к каретному сараю.

Эфросинья как раз закончила последний штурм, одержав неоспоримую победу над пылью. Букетики анемонов оживляли полки, на которых среди рядов книг и стопок журналов сверкали начищенные остроконечные каски и артиллерийские гильзы — хоть сейчас на парад. Свежевыстиранная кретоновая занавеска берегла помещение от набирающей силу за окном жары.

Жозеф с порога оценил ущерб: опять придется восстанавливать привычный творческий беспорядок.

— Надеюсь, ты не мои газеты на туалетную бумагу извела?! — выпалил он.

— Я?! Твои газетки, котеночек? Да провалиться мне на этом месте, коли я осмелилась твои вещи тронуть! Да и на что они мне — мадам Баллю вон поделилась старыми «Фигаро», она читает только романы-фельетоны, так-то ей всякий хлам без надобности, это ты над своими бумажками чахнешь, а у меня разве ж рука поднимется таких-то сокровищ тебя лишить, и не смотри на меня букой, на месте твоя макулатура, вон лежит, пыль собирает. Иди-ка лучше завтракать, кушать подано, сиятельный господин.

— А на этих «Фигаро» какие даты были?

— Нешто я знаю, какие даты? Мне без разницы, какими датами подтираться! Иди вон у мадам Баллю спроси.

— Ну почему я не сирота?! — не сдержавшись, воскликнул Жозеф.

Тут уж Эфросинья, и без того раскрасневшаяся, побагровела:

— А ты погоди чуток — сиротой и будешь! Я работаю как проклятая, с утра до ночи надрываюсь, из сил выбиваюсь, портки ему стираю, разносолы готовлю, вкалываю, как рабыня, и все ради чего? Чтоб остаться при черепках!

— При каких черепках? — опешил Жозеф.

— При таких! От свадьбы твоей, разбитой вдребезги! Одно утешение — помру с чистой совестью, всё я для него сделала, в лепешку расплющилась, чтоб вырастить этакого дылду, собой жертвовала, от радостей жизни отказывалась — и что получила взамен? Этот господин лишает меня удовольствия стать бабушкой! — Эфросинья Пиньо стукнула себя кулаком в обширную грудь. — Мечтала я понянчиться с карапузами, пусть и с теми, что у вас только и могут получиться — наполовину добрыми шарантонцами, наполовину япончиками, — ан нет, прахом мечты пошли! — Не переставая ворчать, толстуха побрела восвояси. — Вот она, сыновняя неблагодарность! Все для него делаешь, а он тебе прямо в душу плюет! Ох, горе мое горькое!

Жозеф с тяжелым вздохом разложил на столе квадратные кусочки газет и принялся наклеивать извещение о похоронах Пьера Андрези в свой блокнот с вырезками.


— Ох уж эти студенты, скажу я вам, мадам Примолен! Правительство всего-то и порешило закрыть Дом профсоюзов, а они какую бучу устроили! — Мадам Баллю неодобрительно поцокала языком.

— Муж у меня очень уж переживает, — сообщила ей пожилая дама, остановившаяся перевести дух перед восхождением на пятый этаж. — Думаю, придется нам уехать к родственникам в Виль-д’Аврэ.

— Вот-вот, спасайся кто может… да не так же быстро! — Мадам Баллю, отягощенная помойным ведром, едва удержалась на ногах — на нее налетел мчавшийся на всех парах Жозеф, и она вовремя успела выставить ведро перед собой. — Разуйте глаза, юноша!

— Извиняюсь. Я вас как раз искал — насчет тех «Фигаро», которые вы отдали моей матушке. Вы не помните даты выпусков?

— Так на них же написано.

— Нет, они все изрезаны, ни начала ни конца не сыскать.

— Да уж, ценят мои подарки… Было дело, отдала я Эфросинье целую стопку. Мне эти «Фигаро» приносит жилец с четвертого этажа, а я читаю там только романы с продолжением. Сейчас до того жалостливый печатают! Про старого писателя, который… А как подвигается ваше сочинение, Жожо?

— Уже заканчиваю. Так насчет дат, неужто не помните?

— Вероятно, начало месяца.

— Какого?

— Июля, какого ж еще?

Жозеф, забыв попрощаться, побежал открывать книжную лавку, а Мишлин Баллю поделилась с помойным ведром и мадам Примолен соображением о том, что вежливость как явление природы уходит в прошлое.


Добрый гений управляющих исправно хранил Жожо: месье Мори куда-то отлучился, а месье Легри как раз буксовал на велосипеде между «Эльзевиром» и лавкой фабрикантов Дебова и Гале, производивших «гигиенические товары высшего качества». Так что Жожо встретил хозяина уже за конторкой и немедленно вручил ему блокнот с вырезанным из газеты извещением о похоронах:

— Патрон, у меня для вас потрясающая загадка!

Виктор, пробежав взглядом текст в траурной рамке, пожал плечами:

— Наборщик зазевался, обычное дело… Вот это да, Жозеф, Саломея де Флавиньоль сменила гнев на милость и теперь, когда Ги де Мопассан умер, возжелала прочитать его полное собрание сочинений — глядите, Кэндзи приготовил связку книг для утренней доставки.

— «Наборщик зазевался» — это все, что вы можете сказать, патрон?! — вознегодовал Жозеф. Еще бы — Виктор Легри, прославленный сыщик, не придал никакого значения его открытию!

— Это же какая-то бессмыслица, Жозеф! — отмахнулся Виктор. — Пьер Андрези умер пятого июля, и я не думаю, что кому-то взбредет в голову законсервировать его останки, чтобы предать их земле будущей весной. И вообще, я вам уже не раз говорил: не стоит верить всему, что пишут в газетах.

Жозеф угрюмо нахлобучил кепи и подхватил связку книг.

— Раз так, прощайте, патрон. В этих стенах нечем дышать вольной птице!

Молодой человек вихрем вылетел из лавки, а Виктор облокотился на конторку, подперев подбородок кулаками. Перед ним снова, маня за собой, заплясала знакомая тень. Нет! На сей раз он не уступит демону, он обещал Таша: никаких больше расследований!


— «Оставь надежду, всяк сюда входящий», — процитировал Жожо слова Данте.

Он избавился от груза книг у мадам де Флавиньоль и поддался искушению — не пожалел денег на фиакр до ворот Шапель. После четверти часа блужданий по кварталу в поисках мистического кладбища, упомянутого «кузеном Леопардусом», ничего не оставалось, как спросить дорогу у бродяжки, жевавшего сырные обрезки на пару с собакой.

— А, знаю, перев а лите через крепостную стену, пройдете по улице Шапель, свернете на проезд Пуасонье, а там увидите. Ваш приют жмуров в Сент-Уане, мсье!

Продвигаясь к линии укреплений, Жозеф заблудился в лабиринте железнодорожных путей среди куч лимонита и угля, выбрался на улицу Пре-Моди, огляделся и побрел обратно. Вернувшись к начальной точке, он взял направление вдоль ветхих домишек со стенами, исписанными непристойностями, мимо подозрительных гостиниц, больше похожих на притоны, и заросших овсюгом пустырей, где тренировались в поднятии тяжестей ярмарочные силачи. За железнодорожной станцией мрачной тенью выросла потерна. [190]Внутри галереи навстречу Жозефу попадались пугающие силуэты, он различал в полумраке каких-то оборванок, бандитского вида оболтусов, бесшумно скользивших в туфлях на веревочной подошве, бродяг, сбившихся в тесные группки, и наконец вырвался на белый свет, к подножию фортификаций.

Здесь, за Великой Китайской стеной, ему открылись райские кущи. Если бы не копья фабричных дымов, терзавшие небо то тут, то там, Жозеф подумал бы, что попал в сельскую местность, — до того густо цвели здесь сады и зеленели огороды, бабочки порхали над капустным полем, даже несколько бурёнок щипали травку на лугу. Но увы, в этом промышленном предместье, как черные и белые квадраты на шахматной доске, перемежались заводы и хозяйства зеленщиков.

Кладбище в итоге нашлось — бродяжка не соврал. По аллее трясся катафалк, черная обивка посерела от пыли. Гроб сняли, семейство попрощалось с покойным, могильщики споро засыпали яму.

Вместо того чтобы разыскивать по всей территории гипотетическую могилу, Жозеф решил сразу обратиться к смотрителю. Тот сверился с реестром — Пьер Андрези среди похороненных не значился.

— Однако, версия опечатки в дате не очень-то подтвердилась, — задумчиво бормотал Жозеф, возвращаясь к линии укреплений. — Если только наборщик не зазевался настолько, что перепутал еще и кладбище. Странное это дело, очень странное. Наведаюсь-ка я в редакцию «Фигаро», да хотя бы ради того, чтоб досадить патрону!

Занятый размышлениями, он прошел мимо