Book: Девушки с картины Ренуара



Девушки с картины Ренуара

Доминик Бона

Девушки с картины Ренуара

Предисловие

Всему миру известны сестры Руар, но при этом никто с ними не знаком… Девушки за роялем, изображенные Ренуаром, такой же миф, как «Танцовщицы» Дега или «Подсолнухи» Ван Гога. Их лица — иконы импрессионизма.

Красавицы Ивонна и Кристина Руар, дочери художника и коллекционера Анри Лероля, выросли среди гениальных художников, музыкантов и писателей. Ренуар, Дега, а также Дебюсси, Эрнест Шоссон, а еще Клодель, Жид и Малларме были для них членами семьи, которым нравилось писать и фотографировать двух юных благовоспитанных девиц.

Именно Дега, любимому художнику их отца, пришла в голову мысль выдать их замуж за братьев Эжена и Луи Руаров — сыновей его друга, коллекционера Анри Руара. Выросшим в либеральной среде девушкам пришлось столкнуться с двумя пылкими, увлеченными и мрачными молодыми людьми, хотя и выходцами, так же как они сами, из семьи, преклонявшейся перед искусством.

У них было все для того, чтобы быть счастливыми… Их незаживающей раной станет любовь. Окольными путями брак доведет каждую из них до полной потери иллюзий. Вплоть до трагедии.

Глава 1 Необычайное приключение картины Ренуара

Эта картина известна всему миру. Одно из самых блестящих произведений в истории изобразительного искусства, которое так часто демонстрировалось в различных галереях, которое все видели и знают по бесчисленным репродукциям, стало как будто частью пейзажа, и кажется, что было ею всегда. Так же, как «Олимпия» Мане, «Танцовщицы у балетного станка» Дега, «Подсолнухи» Ван Гога или «У колыбели» Берты Моризо — если вспомнить только шедевры той же эпохи. Оно принадлежит всем, невзирая ни на какие географические или культурные препоны. Оно — само по себе легенда: идеальный образ счастливой жизни. В любом месте, от Токио до Манхэттена, не говоря уже о французской глуши — от Карреза до Креза [1] , каждый хотя бы один раз получал поздравительную открытку или коробку конфет с изображением одухотворенных лиц двух девушек, двух сестер, одетых одна в белое, а другая — в красное. Ренуар дал картине название «Кристина и Ивонна Лероль за роялем». Он мог бы назвать ее просто «Счастье».

Чтобы увидеть ее сегодня, посетители спешат в парижский музей Оранжери, где возле нее, выставленной среди других жемчужин коллекции Вальтер-Гийома, всегда толпится народ. Тем, что она находится здесь, в похожей на бункер просторной и прохладной подземной галерее, где бьют в глаза ее яркие краски, мы обязаны Андре Мальро, писателю и культурологу.

Меня заинтриговало именно то, что две сестры, портреты которых мы хорошо знаем, по сути остаются для нас незнакомыми. Кто они такие, эти сестры Лероль? Что они совершили? Были ли они счастливы или несчастны? Были ли у них дети? Любовники? Что с ними сталось после того, как художник изобразил их в юном возрасте на этой картине?

Пытаясь найти ответы на простые вопросы, я не думала, что они затянут меня в водоворот жизни двух сестер — удивительной жизни. Я встречалась с ними, незаметно для себя, в своих предыдущих книгах: они шли по следам Берты Моризо или Камиллы Клодель. Я и не подозревала, что страстно увлекусь их историей. Отец девушек, Анри Лероль, был художником и коллекционировал произведения искусства.

Девушки с картины Ренуара

Их свекор, Анри Руар, занимался тем же. Их невестка Жюли Мане, дочь Берты Моризо и Эжена Мане, вышедшая замуж за брата их мужей, была лучшей подругой Ивонны и Кристины.

Круг их общения состоял из художников, поэтов, музыкантов: они выросли в артистической среде, где все до единого считались гениями. Это были близкие им люди, а замужества только расширили круг их друзей. В музее Оранжери или в научных трудах, посвященных Ренуару, можно найти только обрывки их увлекательных биографий. Я же напросилась к ним в гости, чтобы разузнать об их семейной жизни. Только тогда, не покидая Парижа и среды исконных французов, мало приспособленной для бродяжничества, я смогла оценить широту открывшихся передо мной перспектив. Искусство было плотью и кровью Ивонны и Кристины. Оно было для них воздухом свободы. Их приключением. Но оно, что не менее парадоксально, возможно, также способствовало их несчастью.

Сначала меня заинтересовала сама история картины: мне захотелось узнать, кем были сестры Лероль. Ренуар раскрывал имена своих моделей только в том случае, если это были солидные люди — Лероль, это имя, столь мало известное современной публике, стало моей первой зацепкой.

Очень скоро меня околдовал дух, в котором писалась картина: атмосфера, окружавшая двух сестер, как волшебный хоровод, была насыщена именами художников, работавших в последние годы XIX века.

Если картина Ренуара дышит счастьем — исступленным счастьем, — то сестер ожидала трагическая судьба. Никто не мог такого предвидеть.

Картина-обманщица, излучая знаменитый, слишком знаменитый свет импрессионистов, прячет в себе тени драмы. Меня притянула к полотну вовсе не исходящее от него, пусть и условное, спокойствие, а его тайна. Тем более что, благодаря заключенному в нем проклятию, оно оказалось втянутым в хитроумный заговор в связи с делом о наследстве, который привел к преступлению.

Как много написал Ренуар семейных сюжетов по заказам богатых буржуа: мадам Шарпантье с детьми в собственной гостиной на улице Гренель, дочери Казн д’Анвера в парке Монсо, или три дочери Поля Берара в их замке де Варжемон, что в Нормандии.

Все эти картины долгое время хранились у заказчиков, гордо красуясь над комодом Буль или креслом эпохи Людовика XV, в элегантных домашних интерьерах. Хозяева и их дети могли видеть себя в изображениях, как в зеркале, улучшающем их внешность. В 1897 году, во время работы над портретом сестер Лероль, Ренуар переезжает в дом их отца и, по своей привычке, выбирает в качестве декорации сердце семейного особняка. Художник стремится правдиво передать атмосферу, царившую в доме, ее покой, ее гармонию. Сам жанр требует от художника усилий: семьям нравится узнавать себя в созданных кистью художника образах, особенно если последний — мастер «приукрасить», как Ренуар. Портрет должен был жить среди шедевров, которые коллекционировал хозяин дома. Картина нашла бы себе достойное место среди уже украшавших стены полотен Дега, Моризо, Гогена или Моне, Фантен-Латура и Пюви де Шаванна. Их владелец поддерживал тесные связи с импрессионистами. Однако картина не осталась в том доме. Семейный портрет, избежав уготованной ему судьбы, вернулся в мастерскую художника, так и не пожелавшего с ним расстаться. Ренуар перевозил его с одной квартиры на другую и хранил до самой смерти. Портрет был одной их тех картин, которыми он дорожил. Одним из его сокровищ.

Портреты буржуа обычно приносили Ренуару солидные суммы, но на портрете сестер он отказался зарабатывать. То ли Лероль по какой-то таинственной причине не пожелал его выкупить, то ли Ренуар слишком привязался к картине — все это лишь предположения. Возможно, Ренуару самому захотелось наслаждаться безмятежной картиной, созерцать безоблачное счастье. Если только лики девушек, особенно одной из них, с лицом цвета розовых лепестков, не напоминали ему о незабываемых моментах его жизни.

Как бы то ни было, он оставил картину у себя.

Ее местом «прописки» поначалу стала мастерская художника. У Ренуара все было по-крестьянски: ломали хлеб, ели добрую похлебку, приготовленную мадам Ренуар, рядом суетились помогавшие по хозяйству и позирующие художнику крупные девицы с покрасневшими руками и пышными бюстами. И обедали за обычным столом, в кругу семьи. Совсем не такой, как семья изображенных им девушек, по-буржуазному утонченных, в стыдливых корсажах. На фоне ренуаровских купальщиц, прачек или подвыпивших парочек в Мулен де ла Галетт, сестры выглядели не менее удивительно, чем дворецкий, который вдруг начал бы прислуживать за столом художника. Почему Ренуар так и не пожелал расстаться с картиной, на которой запечатлен благословенный момент? Эмоциональная привязанность? Ностальгия по беспечной жизни? Или мудрость прирученного искусства — рояль, на котором играют цветущие девушки, оберегающий от нужды и бед? Их светлые лица, их нежные улыбки сопровождали его до конца дней. До тех пор, пока свет не погас для него навсегда.

Судьба картины после смерти художника сложилась еще таинственнее и необычнее. Хотя казалось, что полотно должно найти себе место в таком же тихом и гармоничном доме, как тот, что вдохновил его создателя, оно найдет прибежище в совсем другом мире. В его истории будет много бурь и скандалов — ведь оно окажется в руках женщины, жизнь которой соткана из интриг, амбиций, манипуляций. Кое-кто без колебаний назовет ее «дьяволицей», готовой на любую низость.

Какой странный персонаж эта мадам Вальтер! Дерен писал ее в расцвете красоты, которую она сохранит надолго. Ее будут узнавать по повадкам. Едва она появляется, все смотрят только на нее. Ее манера держать голову и пренебрежительный взгляд выдают человека с неукротимым нравом. Она очень стройная, у нее длинные ноги, фигура подчеркивает изящество ее туалетов. Всеобщее внимание притягивают ее глаза: Дерен написал их каре-зелеными, цвета мутной воды, как у колдуньи или русалки.

Происхождение мадам Вальтер такое же туманное, как ее глаза. Она родилась в Милло и в девичестве звалась Жюльеттой Лаказ, но постаралась стереть следы прошлого, которое, видимо, ей не подходило. Она приезжает в Париж сразу же после Первой мировой войны, находит работу в «Викинге», ночном клубе на Монпарнасе, где служит гардеробщицей. Она ждет счастливого случая, и вскоре ей везет. Она делает ставку на молодого коммерсанта Поля Гийома, коллекционирующего картины. Щуплый, с густой шевелюрой, заостренными усиками — таким был Гийом. Его восточное лицо с миндалевидными глазами сразило Модильяни, который в 1915 году писал его портрет. Стараясь походить на денди, Гийом носит трость с набалдашником, перчатки светло-желтого цвета, а вечером — фрак и цилиндр, что, видимо, нравилось Жюльетте. Всего через несколько месяцев после знакомства, в 1921 году, они сыграли свадьбу в буржуазном стиле. Венчание происходило в церкви Сен-Шарль-де-Монсо. Ей двадцать три года. Ему — тридцать. Он из скромной семьи, работал в гараже и к моменту, когда она соединила свою судьбу с его, уже кое-чего добился в жизни. Он известен как эксперт в области «негритянского искусства», которое еще не называют «примитивным». Поль открывает галерею на улице Миромесни, которая потом, набрав популярность, переедет на улицу Фобур-Сент-Оноре, а еще позже — на улицу Ла-Боэси. Кроме мрачных скульптур, интересующих еще очень узкий круг специалистов, он выставляет картины современных художников, которые пока мало ценятся, или которых никто не хочет покупать, например, Модильяни и Сутина. Он поддерживает этих художников и верит в их гений, тогда как все — или почти все — посмеиваются над ними. Дерена он выставил в 1916 году. Картины Матисса вместе с картинами Пикассо — двумя годами позднее. Потом пришла очередь ван Донгена. Затем, в том же 1918 году, последует замечательная групповая выставка: снова Матисс и Пикассо, на этот раз в компании с Дереном, де Кирико, Вламинком, Ла Френе, Модильяни, Утрилло. К моменту женитьбы Поль Гийом уже собрал изумительную коллекцию.

Модильяни придумал ему кличку: «Новый Пилот» («II nuovo Pilota»). Эти слова он написал по-итальянски на написанном им в 1915 году портрете. «Пилот» Гийом — поистине спасение для молодых художников. Будучи коллекционером и коммерсантом, он отыскивает новые таланты, покупает у них картины для перепродажи или, что ему больше нравится, оставляет их для себя.

Он издает журнал Les arts de Paris, со страниц которого защищает молодых художников. В парижской кружок вместе с ним входят не только его друзья-художники, но также писатели, скульпторы, музыканты и журналисты, пишущие на литературные темы. Все считают себя прогрессивными. Поль Гийом посещает только тех, кто занимается самым новаторским искусством, начиная с Макса Жакоба и заканчивая Эриком Сати. Наставником Гийома был Аполлинер, бывший ему не только другом, но и учителем, принявшим его в свой круг. Поэт, прославлявший примитивное искусство, — один из самых просвещенных знатоков своего времени. Ему Поль Гийом обязан своей любовью к кубистам и фовистам, взлетом которых отмечены эти годы. Поэт, издавший сборник стихов «Алкоголи», в 1918 году умрет от ранения в голову осколком снаряда. Молодая мадам Поль Гийом не была с ним знакома. Ее наверняка увлек бы мужчина, способный писать пылкие любовные письма, не говоря уже о его поэтическом даровании и общей тяге к искусству. Но главнейшим делом его жизни, затмевавшим поэзию и искусство, было обольщение.

Поль Гийом дает Жюльетте новое имя — Доменика. Данное ей при рождении имя должно было казаться ему слишком простым. Когда Поль Гийом не называет свою супругу Доменикой, он, обращаясь к ней, говорит «моя королева», чем она необыкновенно гордится и что возбуждает ее аппетит. Аппетит не столько к лакомствам — она следит за фигурой, — сколько к постельным утехам и обогащению. Она — чувственная женщина, соблазнительница. Она любит побеждать, а также, вероятно, господствовать, к чему ее обязывает новое имя. Мужчины обязаны восхищаться ею, удовлетворять ее прихоти, подчиняться всем ее капризам. Взгляд, изображенный Дереном, не обманывает: Доменика — хищница. Зеленый блеск ее глаз околдовывает, словно заманивая в ловушку.

Поль Гийом дает ей не только новое имя. Он одаривает ее тем, о чем она и не мечтала в Мило или в раздевалке «Викинга», выдавая номерки: любовью к искусству. Нигде не учившаяся, но быстро усваивающая знания необразованная женщина вскоре начинает разделять страсть своего мужа. Она становится страстной поклонницей живописи, глядя на полотна, скапливающиеся в ее доме, и на то, как ее супруг выбирает картины, порой приводящие в замешательство. Она по природе своей консервативнее. В ней больше классики, больше вкуса. Она предпочитает надежные вложения, но обладает решительностью игрока. Сумасшедшей тягой к риску. Она делает ставку на художников, отвергнутых критиками и презираемых большинством торговцев. Нередко ее возбуждают искаженные формы: написанные в резких тонах деформированные лица, расчлененные тела. В их доме, где так много места отведено искусству, она выглядит недавно разбогатевшей мещанкой, только благодаря своему замужеству прикоснувшейся к тайнам творчества. Сталкиваясь со светской жизнью, правила которой от нее ускользают, она остается на периферии.

Находясь рядом с Аполлинером, открывшим ему врата вселенной, о существовании которой он не подозревал, Гийом заразился безумной любовью к искусству. Он понимает, что оно способно опьянить, отравить. Знает обо всем, что может потерять мужчина, как, впрочем, и женщина, взявшийся за кисть и тубы с краской. Он страстно увлечен и переживает свою страсть, позволяя другим действовать вместо себя. Макс Жакоб говорил, что «картины и статуи нашептывали ему что-то на ухо». Покупая картины, отобранные со всем старанием и одержимостью, Гийом становится причастным к тайне творчества. Он по-своему творец. Он не столько владеет коллекцией, сколько сам находится в ее власти. В этом человеке живут образы. Он из тех, кто озарен живописью. Рядом с ним Доменика, чьи претензии намного масштабнее, увлеченная такими банальными вещами, как красивые платья или атлетически сложенные мужчины, кажется приземленной. Она следит за его счетами. Она постоянно боится остаться без денег. Гийом же тратит, не считая. Чем больше шедевров собирается в его галерее, тем больше у него проблем с банкирами. Он весь в долгах — ему, как всякому коллекционеру, претит извлекать выгоду из своих картин. Однако у него нет других доходов, кроме тех, что он получает за их продажу. В этом парадоксе его несчастье: чтобы обеспечить Доменике достойный образ жизни, он вынужден все время опережать других.

В самом начале их супружеской жизни пара жила в двухкомнатной квартирке с кухней, на шестом этаже в доме без лифта. Но очень скоро Поль Гийом устраивает свою «королеву» в более подходящих для нее декорациях: особняке на авеню Мессии, потом, в 30-х годах, в квартире площадью шестьсот квадратных метров в доме номер 22 на авеню Фош, тогда называвшейся авеню дю Буа. Она нанимает слуг: горничную, кухарку, дворецкого, шофера. «Механик», так тогда называли шоферов, водит автомобиль марки Hispano-Suiza и отвозит месье в Друэ, а мадам к Ланвену или к Мадлен Вьонне [2] . Доменике больше уже никогда не захочется жить другой жизнью, кроме как этой — блестящей, легкой, роскошной. А еще очень свободной. Однажды вечером супруги Гийом организуют «негритянский» праздник в салонах Театра на Елисейских полях: там танцуют в набедренных повязках, с взбитыми на манер Жозефины Бейкер [3] волосами! Доменика путешествует, она часто сопровождает Поля Гийома в поездках по США, в Нью-Йорк или в Филадельфию, но иногда бывает там и одна. Путешествие через Атлантику для нее — самое большое удовольствие. Погрузившись на пароход со своими чемоданами, доверху набитыми платьями «от кутюр», она прекрасно проводит время. В 1932 году, в одном из таких путешествий, она знакомится с Жаном Вальтером. Он — известный архитектор. Красивый мужчина, высокий, стройный, с величественной осанкой и — стоит ли упоминать об этом — состоятельный. Он становится ее любовником. Проходит несколько месяцев, и она вводит его в свой дом, Жан Вальтер и Поль Гийом, словно желая доставить ей удовольствие, становятся друзьями. Доменика превращается в королеву двоемужниц. Начинается семейная жизнь втроем на авеню Марешаль-Монури, в квартире Жана Вальтера, которая, впрочем, не просторнее и не роскошнее, чем квартира четы Гийом. До самой смерти Поля Гийома, внезапно ушедшего из жизни в возрасте сорока четырех лет, опустевшая без своих жильцов квартира на авеню Буа оставалась только роскошной витриной для его коллекции. Написанных Ренуаром девушек там пока нет. Они поселятся там намного позднее, после того как случится немало непредсказуемых событий.



Выйдя замуж во второй раз, за Жана Вальтера, Доменика дает волю своим предпочтениям. Она управляет мужем, не менее увлеченным и просвещенным, чем предыдущий, новой семьей, многочисленными любовниками, соперничающими между собой ради ее удовольствия, и великолепной коллекцией, которая со смертью Поля Гийома потеряла своего вдохновителя, но не осталась беспризорной.

Доменика унаследовала ее полностью — ведь у супругов не было детей. Вскоре и Жан Вальтер преждевременно уйдет из жизни во время странной автомобильной аварии, обернувшейся для его вдовы и ее любовника громким судебным процессом.

Еще при жизни Жана Вальтера, в 1947 году, Доменика приобретает картину Ренуара, изображающую сестер Лероль за роялем. Ренуар — ее любимый художник, она скупает его полотна охапками, как и картины Поля Сезанна. Но к этой картине с двумя свежими и нежными, как цветы, девочками-подростками, как будто улыбающимися безмятежному будущему, она относится по-особому. Эта женщина, едва ли умеющая быть нежной и сентиментальной, привычная к самым изворотливым уловкам, удивительно привязана к ней. И поразительно верна ей. Как и Ренуару любившему картину до такой степени, так и не смог с ней расстаться, Доменике необходимо ласкать ее взглядом. Может быть, невинность двух девушек вызывала и у этой опасной и обожающей роскошь вдовы чувство ностальгии?

Глава 2 Две сестры в вихре искусства

Когда в 1897 году девушки позируют Ренуару, одной из них двадцать, а другой — восемнадцать лет. Старшую, в белом платье, ту, что сидит за роялем, зовут Ивонной. Рядом с ней, в красном платье, младшая, Кристина, переворачивает страницы партитуры. Обе темноволосые, но в густых волосах Ивонны затаились более светлые оттенки, у обеих теплый взгляд и еще пухловатые щеки подростков. Старшая как будто задумчива, сосредоточена, она полностью поглощена музыкой. У младшей — наивное и чувственное выражение лица, возможно, из-за розовых отсветов на скулах или сочных губ, по прихоти Ренуара окрашенных в цвет малинового сока. В свете их знают, как сестер Лероль, дочерей художника Анри Лероля. Лероль, известный своими пейзажами и религиозными или мифологическими сценами, пользуется популярностью: он получает заказы от государства и церкви, выставляется на официальных экспозициях.

Ивонна и Кристина живут с родителями в доме номер 20 по улице Дюкен, что на пересечении с улицей

Сегюр. У их отца — собственная мастерская. Они живут вдали от богемы, предпочитающей селиться на Монмартре, как Ренуар, и на улице Батиньоль. От места проживания семьи Лероль веет некоторой провинциальностью: здесь жизнь течет спокойно, без роскоши и показухи, под перезвон колоколов церкви Сен-Франсуа-Ксавье.

Здесь пока немного домов, улицы хранят деревенский колорит. Участки поросли сорняками, куры бегают по дворам, утки иногда выходят на дорогу, напоминая богатым буржуа их далеких провинциальных предков. Предместье Сен-Жермен, куда можно дойти пешком, относится к другой галактике: аристократической, снобистской, замкнутой, со своими принцессами Германтскими [4] . Здесь же — парижская провинция, милая и добродушная атмосфера, без безумств и жеманства. Живут в достатке. Ни в чем не нуждаются. Часто принимают гостей — никого, кроме друзей. Есть кухарка и прислуга, что облегчает жизнь. Отец приглашает моделей в свою мастерскую. В доме часто звучит смех, его обитатели поют, музицируют. Жизнь весела и легка. Счастье досталось сестрам Лероль еще в колыбели, как подарок.

Два младших брата, Жак и Гийом, родившиеся в 1880 и 1884 годах, ведут свою мальчишескую жизнь, полную игр и развлечений, не беспокоя неразлучных сестер, которых они нежно любят. Мадам Анри Лероль, урожденная Мадлен Эскюдье, высокая и красивая женщина с пышной грудью, правит своим мирком со спокойной властью, которую все находят естественной, в том числе и ее муж. Она нередко поет и читает наизусть стихи своим хрустально чистым голосом, унаследованным ее дочками.

В доме Лероль живет дружная семья, не провоцирующая сплетен. Ею вряд ли бы заинтересовался комедиограф Фейдо, одержимый адюльтером и семейными распрями.

Ренуар заставил двух сестер позировать за роялем отнюдь не для того, чтобы придать им важности. Это обычная сцена из привычной буржуазной жизни. Сестры купаются в музыке. Старшая, Ивонна, более одаренная, чем ее сестра. Она талантливо исполняет самые сложные произведения, начиная с Баха и заканчивая Шуманом. На картине Ренуара Кристина, тоже отличная пианистка, довольствуется тем, что не отводит глаз от нот. Регулярно бывающие в доме друзья их отца Клод Дебюсси, Венсан д’Энди или Альбенис, а также их дядя Эрнест Шоссон играют на том же инструменте. Тогда сестры садятся совсем близко, в креслах-качалках, обитых бархатом цвета сливы, и слушают такую новую и такую спорную музыку, которую сочиняют гости их дома. Дебюсси часто предлагает им сыграть в четыре руки — Дебюсси и Ивонна, или Дебюсси и Кристина. Они его обожают. Именно здесь, в доме на авеню Дюкен, композитор впервые сыграл отрывки из еще не оконченной лирической драмы «Пеллеас и Мелизанда», в частности, сцену смерти Пеллеаса. На этом же рояле под пальцами Корто иногда оживают Бетховен или Шопен. А Венсан д’Энди и Эрнест Шоссон околдовывают своими авангардными мелодиями. У сестер были прекрасные учителя…

Ивонна могла бы даже сделать профессиональную карьеру, если бы жизнь и ее окружение не решили иначе.

Анри Лероль создал вокруг себя вдвойне художественную атмосферу, потому что, будучи художником по призванию и по профессии, он сам великолепно понимал музыку.

Он играет на скрипке. Он был учеником Колонна и мог бы выбрать путь музыканта, но остался скрипачом-любителем, предпочитающим слушать, как Эжен Изаи, еще один его друг, играет для него и его семьи сонаты для скрипки. Страстно любя музыку, Лероль не пропускает ни одного концерта в концертном зале Плейель, на ежегодном Байройтском фестивале, не говоря уже о церкви Сен-Жерве или в Певческой школе. Как говорят его друзья, музыкальные вечера — самые счастливые моменты его жизни. Его супруга, красавица Мадлен, сама великолепный музыкант: она умеет разбирать и исполнять самые тяжелые партитуры, талантливо играет на рояле и, так же, как Анри, не боится воспринимать новое в искусстве. Она первая аплодирует Дебюсси или Шоссону — ей по душе эти смелые композиторы, которые пока что с таким трудом убеждают публику. Музыка — одна из связующих нитей этой семейной пары, крепкой, не знающей скандалов, сумевшей передать детям свою страсть к искусству.

Ивонна и Кристина, учившиеся экстерном в пансионе при соборе Сакре-Кер, интеллектуально развивались под влиянием друзей своих родителей. Супруги Лероль связаны не только с музыкантами. Среди их друзей много писателей. Они знают их, начиная от Поля Валери и заканчивая Франсисом Жаммом, очень давно, с тех пор, когда те еще не были знаменитыми. Поскольку детям разрешено ужинать в компании взрослых и даже не покидать их общества до позднего вечера, Ивонна и Кристина с пятнадцати лет присутствуют при оживленных спорах родителей и их гостей. Девушки развиваются и оттачивают свой ум, просто слушая разговоры взрослых.

Кроме того, им разрешается изучать полки домашней библиотеки, где стоят книги всех этих авторов, наряду с произведениями писателей предшествующих поколений, от Расина до Шатобриана, не считая мадам де Лафайет. Они очень рано расстались с графиней де Сегюр [5] , ее примерными девочками и ее добрым маленьким чертенком, отдав предпочтение волшебству и любовным мукам «Поля и Виргинии» [6] или «Принцессы Клевской» [7] . Из двух сестер больше начитана Кристина. Она проглатывает романы и поэмы — отнюдь не те, что обычно предназначались добродетельным созданиям. У Верлена и Бодлера нет от нее секретов. Кристина чувствует, как у нее вырастают крылья, когда она читает «Осеннюю песню» или «Цветы зла». Родители им ничего не запрещают, тем более книги. Они полностью доверяют искусству и художникам, как бы ни лютовала цензура.

Рьяные католики, супруги Лероль не пропускают ни одной мессы, но считают себя скорее либералами. Их мышление свободно от каких-либо барьеров. Поль Лероль, старший брат Анри, по-соседски приходит на обед вместе с супругой. Часто он приводит с собой сыновей — двоюродных братьев Ивонны и Кристины, которые для девушек как родные. Семейство Поля живет в трех минутах ходьбы, за церковью Сен-Франсуа-Ксавье, в доме номер 10 на авеню де Вийар, в доме, выходящем на другую сторону авеню Бретей. Если Анри — художник, то Поль — муниципальный советник в VII округе и депутат департамента Сена от партии «Аксьон либераль». В Национальном собрании он поддерживает передовые общественные идеи, выступая за выходные дни и даже оплачиваемые отпуска, право на стачки и на организации. Будучи крупным буржуа, он борется за все эти нововведения, оставаясь при этом истовым католиком. Сокровенные мысли о благотворительности и распределении доходов продиктованы его душе через заветы Христа.

Девушки с картины Ренуара

Однажды он, во всеуслышание защищая свои идеалы и свою христианскую веру, смело ответил будущему министру труда Рене Вивиани, великому безбожнику, хваставшемуся в парламенте, что он «одним жестом погасил все светила на Небесах». Поль Лероль напомнил в амфитеатре зала заседаний Национального собрания, что эти звезды, которыми пренебрегает Вивиани как антиклерикальный фанатик, освещают не только его собственную жизнь, но и жизни тех, кто нуждается в надежде. Во времена вражды между церковью и государством братья Лероль придерживались одинаковых убеждений, как общественных, так и религиозных.

Политика регулярно становилась темой семейных обедов, ведь Поль Эскюдье, еще один дядюшка Ивонны и Кристины, младший брат их матери, сам депутат от департамента Сена и муниципальный советник в IV округе Парижа. Он тоже член партии «Аксьон либераль», католик и прогрессист, а вскоре — как и весь клан Эскюдье-Лероль — сторонник Дрейфуса, процесс над которым только что состоялся. Семья живет в согласии. Распрям здесь не место: родители и дети, дядюшки и тетушки, кузины и кузены с добродушной неразборчивостью соглашаются друг с другом во всем. При этом никто не сдерживает себя и не лицемерит, всеобщее согласие естественно. Фраза «Семья, я тебя ненавижу!», принадлежащая Жиду, еще одному другу дома на улице Дюкен, явно не про Лероль.

Две младшие сестры Мадлен Эскюдье привносят нежное обаяние в семейные вечера. Жанна Эскюдье отличается яркой красотой — Ивонна больше похожа на нее, чем на мать. Тетушка Жанна, замечательная пианистка, пользуется большим уважением со стороны великих музыкантов. И она, и Ивонна играют с одинаковой тонкостью и одинаковым восхитительным волнением.

Что до Мари, обладательницы самого красивого голоса и самого красивого личика среди трех сестер Эскюдье, то она, лукавая и импульсивная от рождения, передала все это другой своей племяннице. Кристина насмешлива и настоящая хохотушка, как и ее любимая тетушка. В 1897 году Жанна Эскюдье уже более десяти лет пребывает в браке с композитором Эрнестом Шоссоном. Мари Эскюдье — супруга высокопоставленного чиновника Артюра Фонтена.

Ивонна и Кристина мало бывают в свете, если под «светом» подразумевать предместье Сен-Жермен и дома богатых аристократов. Зато сестры близки с другими девушками такого же происхождения и с такими же интересами, как у них. Это Жюли Мане (дочь Берты Мане и Эжена Мане), Пола и Жанни Гобийар (племянницы Берты Моризо), Жанна Бодо (ученица Ренуара) или Женевьева Малларме (дочь поэта). Все они ровесницы, разница между ними — всего несколько месяцев. Ренуар лелеял мысль написать их всех вместе, но, в конечном счете, отказался от этого проекта. В сопровождении матерей, тетушек или родственниц они ходят в театр, в оперу, на концерты. Они посещают выставки и музеи.

Гуляя, они не заходят дальше дворца Гарнье [8] или Лувра, концертного зала Плейель, либо драматического театра Комеди-Франсез.

Уютное и теплое гнездышко на авеню Дюкен соответствует их представлениям о жизни: ограниченной узким кругом сплоченной семьи и открытой для искусств. Если они уезжают на каникулы, круг перемещается на новое место, но сохраняет старые привычки, ничего не меняя ни в ритме существования, ни в приеме гостей. На курорте их ждут все те же просторные гостиные и столовые, где стоит их любимое фортепиано. Там же ведутся оживленные беседы. Анри Лероль ни дня не проводит вдали от инструмента: его фортепиано — почти человек, полноправный член семьи. Среди прелестей замка Люзанси, что в долине Марны, арендованного семейством Лероль на лето у графа де Бонньер, Анри окружают не только супруга и свояченицы, их дети, их друзья. Там находится еще пяток фортепиано, никак не меньше! Но это представляется ему разумным, ведь в многочисленной семье все играют, никто и минуты не способен прожить без музыки.

Всем весело среди своих. Никто не скучает. Исключение составляют только те дни, которые Анри Лероль проводит у родителей своей жены, четы Эскюдье, в Сиврэ, в департаменте Вьенна, неподалеку от Монморийона. Здесь только один расстроенный старый рояль фирмы «Эрар». Римский храм и расположенные по соседству руины феодального замка не утешают Анри! Как и компания господина Эскюдье, приходящегося детям дедушкой, настоящего брюзги: как будто бы для того, чтобы подразнить своего зятя, он не любит ни музыки, ни живописи, ни деревни, и, вместо того чтобы плавать вместе с семьей на лодке по протекающей через сад реке Шаранта, он предпочитает рыбачить в одиночестве! Сам Эрнест Шоссон, приезжающий сюда вместе с Жанной, превращается в ворчуна. Он жалуется Анри, который, как никто другой способен понять его: «Мы здесь всего два дня, а уже подумываем улизнуть».

Савойя, Овернь, Пиренеи, долина Марны или Сены, побережье Нормандии, Пикардия… Отправляясь в путешествия по всем этим местам, сестры увозят с собой партитуры и книги, Анри Лероль — коробки с красками, щетки и кисти, тетради с рисунками, мольберт, а также скрипку. Шикарные модные места — Довиль или Биарриц — нравятся супругам Лероль меньше, чем Ла-Транш-сюр-Мер, Сали-де-Беарн или Вель-ле-Роз, расположенные во французской глубинке. Семейство часто можно увидеть в середине августа в Лурде, во время паломничества [9] . Живопись, игра на фортепиано или на скрипке перемежаются с партиями в крокет и катанием на лодке. Оба мальчика, Жак и Гийом, носятся на велосипедах. Когда Анри Лероль или дядюшка Эрнест Шоссон пытаются им подражать, раздаются аплодисменты: у них тоже новехонькие велосипеды. Гийом Лероль будет долго вспоминать об этом: «Именно там [в Сиврэ, у дедушки по материнской линии] я впервые увидел, как дядя Эрнест вместе с отцом осваивают велосипед. Оба были нелепо одеты по моде того времени: майка, маленькая фуражка и облегающие брюки. Я часто видел, как они падают, и наблюдал, с каким трудом они слезают с седла». В бильярде они были намного ловчее.

Иногда сестры меняют облик. К примеру, переодеваются в восточных красавиц или танцовщиц. То они подражают женщинам из гарема — на фотографии 1890 года они, покрытые вуалями, курят, принимая томные позы. Серьезных девушек посещают отнюдь не серьезные фантазии. Одна из знакомых отца, Лои Фуллер, пришедшая позировать в его ателье, становится их кумиром. Фуллер — американская актриса, совершившая революцию в области танца и появлявшаяся с голыми ногами и почти обнаженной в музыкальном театре «Шатле» и в кабаре «Фоли-Бержер», пожелала, чтобы Лероль написал ее портрет.

На память ему она оставила свои покрывала — те, которые доводили публику до экстаза. Прозрачные, воздушные, пропахшие духами покрывала, в которых она танцевала в Театре на Елисейских Полях под

«Ноктюрн» Дебюсси. Ими завладели Кристина и Ивонна. С тех пор они без устали облачаются в них и танцуют в импровизированных балетных постановках — разумеется, исключительно семейных. На другой семейной фотографии видно, как они по очереди пользуются покрывалами, как крыльями, пытаясь взлететь, как сама Фуллер в знаменитом «Танце бабочки». Отец громко аплодирует, мать растрогана, братья смеются, дядюшки, тетушки, кузены очарованы. Волшебная жизнь. Красота, тепло, легкость, дружба, фантазия. Всем этим их как будто одарили щедрые феи. Могли ли представить себе сестры, купавшиеся в солнечной атмосфере, что судьба порой переменчива?

От того счастливого времени осталась картина, на которой Анри и Мадлен Лероль изображены вместе со своими четырьмя детьми. Ее в 1892 году написал один из их друзей — Эжен Каррьер. Он католик и дрейфусар, что, очевидно, не могло не понравиться на авеню Дюкен, а его социалистическая жилка придает каплю пикантности светским отношениям. Художник, не принадлежащий ни к одному направлению: ни к академизму, ни к импрессионизму, ни, в сущности, к символизму, — возможно, вобравший в себя всего понемногу, пользуется успехом на парижских салонах, где выставляет натюрморты и портреты своих современников. Придирчивый Дега прозвал своего нелюбимого собрата «Ватто на пару». Картины Каррьера действительно туманны, пасмурны или размыты, в мрачных тонах, еще более смутных, чем у Лероля, — блеклые коричневые цвета, желтовато-коричневые. Его картины нельзя назвать слишком веселыми.



Над этой картиной (ее размеры — 1,585 на 2,215 метра) он работал на авеню Дюкен. Из-за полутонов создается впечатление, что Каррьер посадил моделей полукругом у камина: одни персонажи освещены лучше, чем другие. Но это лишь предположение: на картине не видно никакого камина. Анри сидит справа, его бородка сливается с коричневатым фоном картины. На первом плане — высокий и стройный силуэт Ивонны Лероль. Кристина — слева, вместе с Гийомом: они едва различимы, лица Гийома не видно, оно смазано, словно по нему прошлись тряпкой. В центре — мать, Мадлен, она притягивает взгляд своим светлым платьем. Одна ее рука лежит на подлокотнике кресла, другой она держит маленького, одетого в матроску, Жака (правда, чтобы это заметить, нужно вооружиться лупой). Невозможно сказать, что в памяти остаются лица персонажей. Все они слишком призрачны. Но, портрет, тем не менее, интересен: семья, как будто зажатая в ореховой скорлупе, образует нераздельное единство. Для Каррьера индивидуальность не имеет значения. Его интересует целое. Он уловил особенность этой группы: сплоченная семья, где все близки друг другу. Кажется, есть только один недочет: он убрал фортепиано! Если знаешь эту семью, то ощущаешь его отсутствие.

Что еще любопытнее, ощущение счастья от него тоже как будто ускользнуло. Любимый цвет Каррьера — коричневый, переходящий в желтый, — не внушает оптимизма. Наконец, на всех лицах — замкнутость. Никто не улыбается. На лице Ивонны словно читается страдание. Тогда как на самом деле в то время жизнь обеих сестер Лероль все еще радостна и легка.

Но искусство, которое их окружает, искусство, которое они ежедневно вдыхают, тоже ядовито. Может быть, Каррьер угадал мрачное и замедленное движение. Будущие губительные процессы.

Глава 3 Художник, опьяненный музыкой

Анри Лероль, унаследовавший процветающую фабрику художественных изделий из бронзы, мог бы жить в довольстве на свою ренту, покуривая сигару или путешествуя. Но он решил быть художником, и живопись стала для него отнюдь не дилетантским увлечением, досугом праздного человека, а настоящим ремеслом и страстью, так же глубоко укоренившейся в нем, как музыка.

Высокий, стройный, с удлиненным лицом и заостренной бородкой, с повадками богатого буржуа, но истинный художник. Он часто сомневается в своем таланте. В тот момент, когда Ренуар пишет портрет его дочерей, он переживает глубокий душевный кризис, терзаясь вопросами о своем искусстве до такой степени, что однажды прекращает писать. Этот беспокойный и скромный человек, с 1875 года признанный в кругу известных художников своего времени, пользуется большой популярностью. Ведь на протяжении многих лет Анри непрерывно выставляется на парижском салоне.

Салон, так часто и настойчиво закрывавший свои двери перед многими другими художниками из числа его друзей, не переставал чествовать его, награждая различными медалями. Лучшие критики того времени писали о нем восторженные статьи. Анри Лероль удостоился даже ордена Почетного легиона.

Грызущие его сомнения и тревоги удивили бы его почитателей, если бы он доверился им. Он не знал ни унижений, ни повторяющихся провалов, как его жестоко осмеянные и непризнанные друзья-импрессионисты. Его путь в профессии напоминает королевскую дорогу. Тем не менее однажды он откажется от официальных заказов. Он продолжит работать для себя, писать интимные сюжеты, которые перестанет демонстрировать за пределами семейного круга, делая исключение лишь для нескольких друзей.

Анри Лероль ненавидит академизм. Этот известный художник невзлюбил «изящное искусство». Он никогда не хотел изучать его, предпочитая более либеральную систему обучения в швейцарской Академии или наивные советы своего первого учителя, Люсьена Ламота, художника, которому было суждено умереть от голода и нищеты и который, как оказалось, также был первым учителем Дега. Один из близких друзей Лероля, Морис Дени, расскажет о его «антиакадемическом, антиофициальном складе ума, который (как и у Дега) отличался пристрастностью», заметив, между прочим, что это «довольно занятно для буржуазной среды». Лероль — свободный человек. Упрямец с ангельской улыбкой. Всю свою молодость он работал в Лувре, без устали копируя шедевры художников, перед которыми действительно преклонялся: Рубенс, Пуссен, Веронезе.

Он верит в никчемность обучения и в абсолютное превосходство отдельных гениев. Не претендуя ни на что, он работает, как ремесленник, как до него работали его отец и дед, мастера по бронзе. Именно в Лувре он подружился с художниками, с которыми долго не осмеливался заговорить, но которые очень скоро стали ему близки, как Фантен-Латур.

Благодаря им его круг знакомств расширился. В него вошли новые художники, которых он регулярно навещает. Все они выбраны им за талант, начиная с Альбера Беснара и заканчивая Пюви де Шаванном, не говоря уже о Жане-Луи Форене и Эдуарде Мане. Лероль предпочитает их компанию обществу банкиров, дельцов или праздных рантье.

Поскольку на протяжении многих поколений его семья связана с искусством, он обладает врожденным вкусом, которым отчасти обязан своим генам. Его отец Тимоте Лероль считал себя «художником по бронзе». В его мастерской — так называли фабрику — маленький Анри мог наблюдать, как рабочие создают форму, к примеру, для лошади и всадника. Ему разрешалось формовать мелкие предметы, которые потом отливались в бронзе, как те, что делают профессиональные скульпторы. Позднее, в возрасте десяти или двенадцати лет, он отлил чернильницу, которая будет стоять на его письменном столе до самой смерти. Он гордился этой скромной принадлежностью как воспоминанием о счастливом детстве, а также о юности, проведенной среди художников-ремесленников.

Анри Лероль — мирный человек. Он сговорчив и мягок и любит, когда вокруг него царит согласие. Кроме того, он старается, чтобы все были счастливы: и жена, и дети, и друзья. Убежденный католик, он не пропускает ни одной мессы. Леролю удалось сохранить полную безмятежность в бурное время, когда семьи раздирают самые жестокие распри. На «мирские» заказы он отвечает с той же любезностью, что на просьбы архиепископа, и с одинаковым рвением пишет как религиозные сюжеты, так и те, на которые его вдохновляет высокая светская мораль. Его картинами украшены как церкви, так и публичные здания.

Он написал несколько картин для зала торжественных церемоний в городской ратуше, в частности фреску «Наука и Истина, поучающие Юность». Его «Альберт Великий» и «Святой Иаков», что в Сорбонне, задуманы в том же возвышенном и поучительном стиле. Он изобразил Альберта Великого, немецкого теолога и философа из ордена Доминиканцев, наставника святого Фомы Аквинского, а также святого Иакова, апостола и первого епископа Иерусалима, мученика раннехристианской эры. Лероль — мастер благородных сюжетов, замешанных на исторических и религиозных темах. Все картины — очень крупных размеров, им сложно найти место в обычных домах. Им необходимы высокие потолки и большое пространство, чтобы «заиграла» перспектива. Церкви, так же, как парижская ратуша и Сорбонна, отвечают этим критериям. «Крещение святого Агара и святого Альберта» в городе Кретей, а в Париже «Причастие апостолов» или «Бегство из Египта», одна — в часовне доминиканцев, другая — в часовне капуцинов, были написаны на стремянках и лестницах. Работая для городской ратуши, Лероль ловко лазил по строительным лесам. Здесь он трудился в компании двух своих друзей: Альбера Беснара, расписывавшего потолки, и Эжена Каррьера, в обязанности которого входила роспись угловых камней («углов» треугольной формы между двумя соприкасающимися арками).

Рыцари, блудные сыновья и блаженные: религия занимает первейшее место в творчестве Лероля. Его работы можно отыскать в часовнях, ризницах и церквях, в Кане, в Каркассоне, в По, в Дижоне, в Семюр-сюр-Оксуа. В Париже церковь Сен-Франсуа-Ксавье, прихожанином которой он является, заказала ему «Причастие апостолов» (картина располагается в часовне справа от нефа), и диптих под названием «Причастие». Последний ныне спрятан в ризнице, где проходят венчания, и, чтобы увидеть его, нужно попросить ключ.

На картине — группа женщин, одетых в длинные темные одежды, с требниками в руках, устремили взгляды к алтарю, где священник причащает преклонившего колени человека. В глубине — несколько монахинь в чепцах. Мальчик-служка. Картина без излишеств, от нее даже может остаться ощущение пустоты. Что поражает в этой пустоте, акцентированной белым светом, так это глубина черного цвета, которым написаны платья: матовый черный оттенок, чем-то напоминающий черные пятна Мане. Огромная картина источает кротость и покой. Сцена, пусть такая удаленная во времени, с ее старомодными костюмами и убранством, кажется живой: в ней, в этот момент общей молитвы, чувствуется воодушевление. Молчание почти осязаемо. Ивонна и Кристина, приходящие на мессу в церковь, могли любоваться картиной, узнавая на ней знакомые лица. Слева на первом плане их мать и тетушки (Мадлен, Жанна и Мари Эскюдье). Они часто позируют Анри Леролю, ведь все они — красавицы и всегда находятся рядом.

Его картины, где крылатые девственницы порхают среди молящихся святых, воспевают женщину, всегда мечтательную, изысканную и непорочную на фоне мыслителей, теологов и профессоров Республики, которая еще не решилась отделить церковь от государства. Что до мужских персонажей, Лероль часто просит позировать кого-нибудь из своего окружения, к примеру брата или племянников. Именно их лица фигурируют на панно, написанных для парижской ратуши.

Его самая известная картина «На хорах», написанная для церкви Сен-Франсуа-Ксавье, сегодня находится в музее Метрополитен в Нью-Йорке. Мари, младшая из сестер его жены, изображена там на переднем плане в образе певицы.

Он показал на ней и себя — на заднем плане среди хористов, вместе с Мадлен, которая сидит, и написанным в профиль Эрнестом Шоссоном. Однако весь свет концентрируется на Мари. Пюви де Шаванн, увидев однажды полотно в мастерской Лероля, послал воздушный поцелуй прелестному образу со словами: «Мадемуазель, вы очаровательны». Анри Лероль пересказывает этот анекдот в своих неизданных воспоминаниях.

В связи с картиной «На хорах» он рассказывает еще одну забавную историю. Картина пользовалась успехом на Салоне 1894 года, но не была куплена. Единственное предложение было сделано от некоего господина Бюлка, «посредника, покупавшего у меня несколько картин для Америки. Она показалась ему слишком большой:

— Не могли бы вы отрезать ту часть, где ничего нет? (В правой части картины действительно только стены цвета сливок с молоком.)

Я ответил ему:

— Я бы предпочел отрезать ту часть, где кое-что есть, ибо там нет ничего другого, кроме того, что я написал.

Естественно, он решил, что я насмехаюсь над ним, и больше не заводил разговора об этом. А дело было в том, что пустая часть — это церковь, где я попытался изобразить колебания воздуха от голоса певицы».

Анри Лероль не ограничивается заказными картинами. Его «личное» творчество не менее богато и, возможно, более привлекательно. Он пишет морские или деревенские пейзажи, в зависимости от того, где отдыхает — с ним всегда альбом для рисования и карандаши, кисти. Сиреневые дюны, нежно-голубые волны, мельницы и овечки: если художник не работает над крупными фресками, то предается буколической живописи. Ему очень нравится писать деревья, которые под его деликатной кистью часто теряют листья, чахнут и увядают.

Пастушки приводят его в мечтательное настроение: одна из них, написанная для Сената, под сдержанным названием «В деревне», присматривающая за овцами, находится как будто на грани обморока. Будучи католическим художником, мораль которого, впрочем, не слишком строга, он не чурается обнаженной натуры: его одалиски в игре света и тени настолько чувственны, что он предпочитает хранить их в тайне, в своей мастерской. Так же как картину «Ноги» (сейчас она находится в музее Орсэ): на ней только длинные, обнаженные, полусогнутые ноги, принадлежащие загадочной и очень красивой раздетой женщине. Однако Лероль пользуется услугами моделей, отвечающим его эротическим и художественным критериям. Это очень редкие картины, для которых он не просит позировать женщин из своей семьи.

Анри Лероль, наделенный сдержанным и целомудренным темпераментом, в кругу семьи никогда не повышает голоса. Он обладает удивительной способностью понимать других людей, внимательно их выслушивать, редко и вскользь говорит о себе и о своей работе, которая, между тем, является очень важной частью его жизни. Он подвержен меланхолии, не впадая при этом в горькую депрессию, и не уверен в себе. Он сомневается в своем таланте художника, поэтому часто выглядит озабоченным и грустным. Однажды он скажет об этом Морису Дени, когда тот, как художник, будет делиться с ним своими тревогами: «Не сомневаться в себе могут только Бугро и Рембрандт». В живописи его любимые оттенки выдают тонкую и неоднозначную натуру. Кроме черного, часто встречающегося на его фресках и панно, он пишет главным образом коричневыми тонами — коричневой охрой или серокоричневой краской, очень технично использует сиенскую землю, приглушая ее белым цветом. За это Вилли, муж писательницы Колетт и отважный критик из журнала Art et Critique, прозвал его «художником кофе с молоком». Его гризайли в стиле великих художников Возрождения, где серый цвет неуверенно пробивается сквозь коричневый, достигают высот монотонной живописи. В плане тональности он — полная противоположность Ренуару.

Насколько Ренуар блистательный колорист, влюбленный во все яркие оттенки палитры, настолько Лероль хранит верность полутонам, к которым всегда примешивается белизна или самая малость черного, смягчающая восприятие. Он приглушает, покрывает патиной даже чистый белый или черный цвет, с которыми другие современные художники обращаются совсем иначе. У Мане черный цвет кажется радостным, а Берта Моризо придает белому цвету на своих картинах призрачность лебедя, плывущего по озерной глади. Пользуясь этими красками, Лероль разбавляет их. Несмотря на то что он любит свет — что видно по всем его картинам, — он часто сгущает его отблески. Его точные мазки, свидетельствующие о мастерстве, перенятом от великих рисовальщиков, не приемлют напыщенности. Буйство цвета импрессионистов его смущает, как бесстыдство, что не мешает ему восхищаться этими так не похожими на него художниками — он одним из первых встанет на защиту Гогена. И самым первым начнет коллекционировать их картины. В 1898 году он купит картину «Отрубленная голова» Канака. Гоген в письме с Таити своему другу художнику Даниэлю де Монфреду заметил: «Лероль, сам будучи художником и богачом, платит мало, но что делать? В его доме картина нашла себе отличное место в том смысле, что там бывает много народа, а доказательством ценности моей картины служит то, что ее купил художник, не важно, признанный или нет».

Его богом остается Рембрандт. Среди современников ему ближе Каррьер или Пюви де Шаванн, чем Ренуар или Гоген.

Его вдохновенный мистический реализм перекликается с изяществом символистов, с их ореолами, облаками. Но он держится в стороне от разных группировок. Единственный круг, который ему необходим, это круг его семьи и друзей. Для своих — жены, детей, брата, своячениц и свояков, и для многочисленных друзей — Лероль — кремень. Его чувства спокойны и постоянны. Он не умеет ссориться, никогда никого не лишает своей привязанности. Дом Лероля всегда открыт. Друзья часто заходят на авеню Дюкен без предупреждения. Все обедают, потом кто-то садится за рояль, начинается импровизированный концерт. Здесь читают стихи, разговаривают о форме и цвете. К музыкантам и художникам присоединяются Валери, Клодель, Малларме, Пьер Луис, Анри де Ренье, Франсис Жамм. Поль Клодель часто приводит в дом Лероля свою сестру Камиллу. Именно здесь Валери заметит «прекрасные обнаженные руки» Камиллы Клодель, а она вскружит голову Дебюсси.

Анри Лероль одним из первых приобретет произведения Камиллы Клодель, он восхищается ее скульптурами и будет их коллекционировать. К 1897 году, когда Ренуаром уже был написан портрет его дочерей, в его коллекции уже три ее работы: «Женский торс», «Голова девушки» и «Старый слепой певец». Позднее он купит четвертую скульптуру: бюст своего друга Поля в возрасте тридцати семи лет. Скульптуры Камиллы, а также несколько скульптур Родена, в том числе бронзовая отливка Уголино, как и работы Альфреда Лену-ара (создавшего распятие для главного алтаря церкви Сен-Франсуа-Ксавье), стоят на комодах, каминных полках или на рояле.

Лероль открывает, поддерживает, подбадривает творцов, которые видят в нем не только мецената, но и друга. И в любом случае человека, лишенного предрассудков. Вот, к примеру, что он сказал о Верлене: «Его внешность такая же странная, как его дух. Он своеобразен, и все старьевщики с улицы Клиши выглядят не менее поэтично, чем он. Я рад, что встретил его. А когда видишь, что выходит из подобного человека, задаешься вопросом, что же внутри тех, о ком мы судим только по внешнему виду; и те, из которых ничего не выходит, возможно, хранят в глубине души литературные таланты и немалый пыл. Именно так я чаще всего и думаю». Он восхищается Верленом. Он дает читать его стихи своим дочерям, и те знают их наизусть.

Вечера, во время которых он принимает своих друзей, лишены всякой официальности или условности. В них нет ни капли снобизма, они не подчиняются никакому протоколу или духу соревнования. Здесь все шутят, свободно болтают в непринужденной атмосфере и не любят споров. Вот записка, посланная в июне 1896 года Леролем, в которой он приглашает к себе одного из друзей, Пьера Луиса: «Не окажете ли вы мне любезность отужинать у меня в следующий вторник в компании кое-кого из друзей? Будут Дега, Ренуар, Дебюсси и другие».

Девушки с картины Ренуара

Окружая себя друзьями, Лероль стремится собрать в своем доме теплую компанию, центром которой станет возвышенная музыка, по его мнению, неотделимая от вечности. Источником музыки может быть фортепиано, скрипка, голос, но также книга, скульптура, картина — или просто молитва. Этот ревностный, верующий, посещающий церковь католик в живописи всегда страшится «шаблонов». Он жаждет подлинности: чувств, талантов и веры.

Когда Ренуар впервые приходит в дом номер 20 на улице Дюкен, его, как и всех остальных посетителей, поражает количество, а еще больше качество висящих на стенах картин. Анри Лероль ничего не унаследовал. Он выбирал и приобретал их одну за другой, так же, как и друзей. У него превосходные работы Коро, Фантен-Латура, Эжена Каррьера и Пюви де Шаванна, Берты Моризо, Моне, Мориса Дени. Скоро появятся две прелестные картины Гогена. Но главное — это работы Дега, картины, написанные маслом, рисунки, пастель, которые сами по себе составляют чудесную коллекцию. Начало ей было положено в 1881 году — Лероль сам называет эту дату — во время его самого первого визита в мастерскую Дега, находившуюся в то время на улице Виктор-Массе: «Меня восхищало все, что я видел, все, над чем он еще работал, что валялось на столах, на полу, повсюду. После короткого колебания я робко спросил: “Скажите-ка, Дега, есть ли возможность что-то приобрести у вас?” Тогда, не отвечая, он отошел в угол, где несколько картин лежали одна на другой, вытащил оттуда одну, изображавшую трех причесывающихся женщин в сорочках. Показал мне ее и сердито произнес: “Не хотите ли эту?” Очарованный, я отвечаю: “Да, несомненно! Но сколько она стоит?” — “Триста франков”, — ответил он тем же сердитым тоном. Я отдал ему триста франков и, поблагодарив, унес с собой картину. Так я приобрел первое полотно Дега». Картина «Женщины, расчесывающие волосы» сегодня находится в собрании Филлипса, в Вашингтоне.

Известно, при каких обстоятельствах спустя совсем немного времени он сделал свою вторую покупку. На этот раз действие развивалось не в ателье художника, а у торговца Дюран-Рюэля, чья «лавка» (это слово употребляет Лероль) находилась в ту пору на улице де ла Пэ. «Однажды вечером я вместе с Мадлен проходил мимо лавки Дюран-Рюэля. Мы увидели выставленную в витрине картину Дега, на которой изображены скачки. Она показалась мне такой замечательной, что после того, как мы оба восторженно посмотрели на нее, я сказал Мадлен: “А не купить ли нам ее?” Она ответила мне: “Если хочешь, покупай”. После чего мы вошли в лавку. Но цена! Три тысячи франков!!! Но картина была так прекрасна! Мы решились… И не сожалеем об этом. Это была моя вторая картина Дега». Картина «Перед скачками» с изображением пятерых жокеев сегодня является частью коллекции Кларка, в Уильямстауне.

Такое увлечение Лероля творчеством Дега могло бы вызвать ревность у Ренуара, будь он к ней склонен. Если многие работы его «попутчика» по импрессионизму, его друга, к которому Ренуар привязан, несмотря на его вздорный характер, уже присутствуют на улице Дюкен, сам он в это время почти не представлен в этом храме современной живописи. В 1899 году Лероль купил у него чувственную картину «Вытирающаяся купальщица». Ее щедрая розовая плоть прельстила создателя «Причастия апостолов», которого, видимо, опрометчиво принимали за чрезмерно стыдливого. Но на этом Лероль остановился. Ренуар, вероятно, был разочарован тем, что меценат, так интересующийся искусством своей эпохи, и сам художник, непревзойденный первооткрыватель талантов, способен пройти мимо него.

Тем более что Лероль, отличающийся любопытством, уделяет большое внимание современникам: «Чужая живопись всегда нравилась мне больше, чем своя, — говорит он. — Я писал, стараясь изо всех сил, но, едва закончив, видел только недостатки и, сравнивая свою картину с тем, что мне нравилось у других, я уже не знал, как к ней относиться». Ренуар не остался безразличным к тому, на что намекали все выбранные с такой любовью картины: ясно, что всем этим «другим» художникам, у которых Лероль бывает, и которые вхожи в его личный круг, он предпочитает Дега. Возможно, это было одной из причин, по которой Ренуар предложил ему написать портрет Ивонны и Кристины. Автором идеи является он, не Лероль. Для Ренуара это уловка, чтобы пробиться в общество Анри. Сознавая, какую важную роль здесь играет музыка, он решает посадить девушек за рояль — черный рояль фирмы Pleyel, сердце семейного очага Лероля. Но это не единственная причина его выбора. Он устроил так, чтобы в поле зрения попали обе картины на стене. Это две жемчужины из коллекции Лероля, две картины Дега, одна маслом, а другая пастелью, к которым хозяин дома питает особую привязанность. Слева — картина «Перед скачками», справа — танцовщицы в розовых пачках — фрагмент пастели, которая не видна целиком. Очевидно, это «Танцовщицы в розовом» (сейчас находится в музее Нортона Саймона, в Пасадене, США). Ренуар тщательно копирует ту и другую, но приглушает их, добавляя размытости, чтобы с большей силой акцентировать собственные цвета на переднем плане: цвета радости и чувственности.

Сестры Лероль с пятнадцатилетнего возраста присутствуют на всех вечерах в доме своих родителей и, несомненно, добавляют им очарования. Им и в голову не пришло бы, что все эти господа в пиджаках (фраки были бы слишком неуместными, слишком в стиле предместья Сен-Жермен) — гениальные художники. Для них это друзья отца, обращаясь к ним, они говорят просто «месье».

Месье Дега, месье Ренуар, месье Дебюсси обращаясь к хозяину дома, говорят «дорогой Лероль», а девушек называют «мадемуазель Ивонна» или «мадемуазель Кристина».

Им известны их вкусы, привычки, чудачества. Когда приходит Дега — а он всегда объявляет о своем приходе, — они быстро убирают цветы из ваз, закрывают собаку в кладовой и прекращают болтать: это разборчивый и требовательный гость, способный моментально уйти, если кто-нибудь растревожит его. Он не переносит рядом с собой ни цветов, ни собак, ни детей. Все друзья отца для них — крестные отцы, названые дядюшки, милые приятели. С наступлением вечера дом оживает. Дебюсси, в сигарном дыму, садится за фортепиано. Их мать начинает петь.

Глава 4 Приглушенное эхо скандала

Ашиль-Клод Дебюсси, с бородкой фавна, чувственной улыбкой и извергающими огонь глазами, пленяет девиц Лероль. Он — один из самых соблазнительных друзей их отца, пылкий и одновременно опьяняющий своей волшебной музыкой. Когда он впервые появляется в доме на улице Дюкен, куда его в начале 1890-х годов приводит дядюшка Эрнест Шоссон, ему нет еще и тридцати, но он окружен ореолом легенды, который не стоит путать с нимбом святого, как те, что Анри Лероль изображает в своих религиозных сюжетах.

Его отец, Манюэль Дебюсси, торговавший фаянсом и гравюрами, побывал в тюрьме, как коммунар.

В детстве его первой учительницей была мадам Моте де ла Флервиль — теща Верлена (мать Матильды, несчастной жены поэта). Эта самая мадам Моте, его первая почитательница, была ученицей Шопена! У нее он познакомился с Рембо.

Он посещает кабаре «Черный кот», что на Монмартре, и другие. От сомнительной репутации у буржуа, в домах которых он в начале своей карьеры давал уроки музыки или выступал как аккомпаниатор, волосы вставали дыбом.

В 1884 году он получил Римскую премию [10] , но сбежал с виллы «Медичи», принадлежавшей Французской академии, где жили стипендиаты и где, как ему казалось, он погибал, ради прекрасных глаз Мари-Бланш Ванье, жены знаменитого архитектора, которой и посвятил пять мелодий из своих «Галантных праздников» — пела она очаровательно. Но главным было снова вернуться в Париж, к «живописи Мане и ариям Оффенбаха». Неважно, что он жил в мансарде. Именно там он был счастлив — вместе с друзьями и любовницами.

Вернувшись из Италии, он знакомится с молодой женщиной, Габриэль Дюпон — Габи, — с которой начинает жить под одной крышей. У Габи зеленые глаза. Взгляд русалки. Один нормандец писал в местной газете, что она была дочерью портнихи и «могла бы сойти с картины Тулуз-Лотрека». Она ведет себя очень свободно, курит, заводит любовников и посещает кафе — в одном из них ее, за кружкой пива, и встретил Дебюсси. Она совсем не из тех спутниц, которых в те времена можно было представить в салоне. Несмотря на то что супруги Лероль в курсе его связи, Дебюсси скрывает Габи. Он не выводит ее в свет.

В доме Лероля он встречается со своим лучшим другом, поэтом Пьером Луисом. Они посещают другие дома, салон Эредиа, на улице Бальзака, где бывает много академиков и где соревнуются между собой три девушки, дочери поэта Хосе-Марии де Эредиа, и салон Стефана Малларме на улице Рима, где Женевьева, дочь хозяина дома, кажется, скорее бледной тенью, отбрасываемой ее блестящим отцом. Эти встречи не способен пропустить ни один из молодых амбициозных поэтов, именно здесь создается их репутация. Все они читают вслух свои стихи или выслушивают суждения мастера, высказанные сладким голосом у печки из голубого фаянса.

Луис, известный, как один из самых изящных стихотворцев своего времени, не пропускает вторников у Малларме. На улице Рима автор «Лазури» весьма ценит его поэзию и беседы с ним, которые он, один из немногих, умеет поддержать, вступая в туманные диалоги. В доме Лероля царит добродушная атмосфера: здесь никого не стесняют ни церемониалом, которому подчиняются собрания у Малларме, протекающие в тягостном молчании, ни огромными клубами дыма гаванских сигар, привезенных по заказу Эредиа с Кубы, его родины. Самые оживленные вечера на улице Дюкен отвечают характеру хозяина дома: мягкому и спокойному. Здесь не меньше ценят фантазию и художников, если они талантливы, они всегда желанные гости, при этом им не приходится сдавать «вступительного» экзамена. Личная жизнь музыкантов и поэтов, какой бы бурной или скандальной она ни была за пределами кружка, здесь им не мешает. Супруги Лероль не отличаются ни притворной добродетельностью, ни суровостью. Напротив, на улице Дюкен царит искренняя сердечность. Здесь люди вызывают интерес, и ко всем относятся с терпимостью. Луису, флиртующему с Мари де Эредиа, о чем неизвестно ее отцу, не понравилось, что у Дебюсси здесь репутация святоши. Маловероятно, что сестры Лероль листали, и еще менее вероятно, что читали его эротические «Песни Билитис» и «Афродиту». Но сам Лероль не может не знать, хотя бы в общих чертах, о проказах Пьера Луиса, который ведет далеко не примерную жизнь: невозможно ставить ее в пример юной девушке, предназначение которой — стать добропорядочной матерью семейства. Анри Лероль не слишком обеспокоен, так как уверен в доброжелательности Луиса. А в сердцах Ивонны и Кристины голубоглазый поэт — первый соперник Дебюсси.

Между тем, у Луиса, так же как у его лучшего друга, есть скандальная подруга, которую он поостерегся бы приводить даже в дом Эредиа. Он недавно привез ее из Алжира. В 1897 году, когда была написана картина, изображающая двух сестер за роялем, Зора беи Брахим уже известна всему Парижу. Одно из первых ее появлений в Опере под руку с Луисом вызвало немало пересудов: она была совершенно голой под своими японскими шелками. Друзья в шутку окрестили ее Зора беи Луис, но больше им нравилось в узком кругу называть ее просто «Зо». Эта темноволосая нимфа с экстравагантной густой шевелюрой, о чем можно судить по фотографиям, сделанным Луисом, стала хозяйкой часто посещаемой друзьями холостяцкой квартирки на авеню Малынерб. Она поет и танцует в костюме Евы. Луис говорит, что она согласна на «любые» игры под объективом его «Кодака» — новенького аппарата, купленного перед поездкой в Алжир. Ею покорен даже Поль Валери. Он находит Зо «крайне волнующей», она возбуждает его. На одной из фотографий Луиса, снятой в его гарсоньерке, Зора, одетая в джелаб, длинный балахон с капюшоном, сидит верхом на разгоряченном Дебюсси, стоящем на четвереньках! На других снимках можно увидеть изумительную пару, которую составляют Габи и Дебюсси. Габи также позировала одна, задрапированная в такие же непристойные покрывала, как и Зора. Из всех моделей Луиса, которых зафиксировал его «Кодак», она — единственная блондинка. Поэт любил только брюнеток, причем самых жгучих. Для спутницы Дебюсси он делает исключение.

Девушки с картины Ренуара

Был ли Лероль, считавший Луиса своим другом, знаком с Зорой? Маловероятно. Сомнительные вечеринки на бульваре Малынерб проходят без него.

Зато он видел Габриэль Дюпон у Дебюсси, когда приходил в его скромное жилище, чтобы поговорить в мужском кругу о музыке.

Что до его дочерей, которых Ренуар теперь пишет сидящими за роялем, то они не могут иметь никакого понятия ни об этой богемной жизни, ни о тайных связях, ни о скрываемых любовницах. Они восхищаются талантом господ, пишущих прекрасные стихи и великолепную музыку, но как могли бы они, в своей чистоте, заподозрить, что всех возлюбленных Луиса, начиная с Мари де Эредиа и заканчивая невозмутимой Зо, объединяет одна и та же странность: под голубоглазым взором этого фотографа-любителя, известного эротомана, им нравится позировать обнаженными на пианино. Дебюсси тоже приходит играть сочиненные им мотивы на том же порнографическом фортепиано, чьи аккорды должны отличаться особым сладострастием.

В 1890-х годах у композитора за плечами уже не одно произведение. Он был очень привязан к писателям, поэтому его первые мелодии навеяны творчеством Верлена, а также Мюссе, Теодора де Банвиля или Поля Бурже. Прелюдия «Послеполуденный отдых фавна», впервые исполненная в 1894 году в зале д’Аркур, что на улице Рошешуар, благодаря волшебной палочке молодого швейцарского дирижера Гюстава Доре обернулась триумфом.

Поскольку прелюдия была исполнена в конце насыщенной программы, публика была в восторге, несмотря на то, что «валторны были ужасны, да и остальной оркестр не лучше», по словам Луиса. У слушателей оставалось странное впечатление. Своим изощренным звучанием, сотканным из гармонии и арабесок, прелюдия обязана Малларме — тому, кто хотел придать «более чистый смысл человеческим словам», Дебюсси стремился воссоздать «сменяющие друг друга картины, на фоне которых приходят в движение намерения и мечтания фавна» — его роль в балете Дягилева исполнит Нижинский, фавн в его невероятных прыжках взлетит к звездам. После этой прелюдии и ее театрального продолжения Клод Дебюсси прослыл блестящим и многообещающим музыкантом, но он весьма спорен для поборников традиций. Семейство Лероль тоже очаровано: их не пугает новаторство в искусстве. Наоборот, им нравится, когда их удивляют, шокируют, волнуют бесстрашные творцы. Однажды вечером на улице Дюкен Дебюсси рассказывает, что недавно вместе с Малларме был в театре «Буфф-Паризьен», где с удовольствием посмотрел пьесу, которая с тех пор преследует его и не дает покоя: «Пеллеас и Мелизанда» Мориса Метерлинка. Он мечтает о том, чтобы положить ее на музыку. Хотя опера существует пока только в мыслях, он работает над ней: он уже сыграл первые наброски у Пьера Луиса! Нетрудно догадаться, перед какой аудиторией.

Анри Лероль, который на тринадцать лет старше Дебюсси, — один из первых почитателей и защитников музыканта, помогает ему выпутаться из долгов и конфликтов, но, более того, он — друг, брат, композитор полностью ему доверяет. «Я думаю о вас, как о старшем брате, которого любишь даже тогда, когда он брюзжит, потому что знаешь, что он всегда говорит от сердца», — писал Дебюсси в 1894 году.

Поэтому Лероль помогает и участвует в долгом и мучительном создании оперы «Пеллеас и Мелизанда». Он первым слышит музыку Дебюсси. Когда Лероль уезжает на отдых, Дебюсси в нетерпении просит его как можно скорее вернуться: «Есть маленький секрет, способный заинтересовать нас обоих, но который, как все, что еще не доработано, невозможно выносить на публику». Случается, что Дебюсси посылает Леролю записки пневматической почтой, чтобы спросить, что тот думает, и всегда спешит пригласить его к себе, чтобы сыграть только что сочиненный отрывок. Он будет советоваться с ним до тех пор, пока не напишет финал.

Цитата из письма Лероля Эрнесту Шоссону: «Ты никогда не догадаешься, откуда я тебе пишу… От Дебюсси!» Лероль переживает духовный подъем, которым хочет поделиться с Шоссоном: «Только что Дебюсси сыграл мне сцену из “Пеллеаса и Мелизанды”… Это удивительно… У меня мурашки по спине…

Наконец, это очень красиво… Я безумно счастлив. Решительно, музыка, красивая музыка, которую я люблю, приятная вещь, без нее я все больше и больше не могу обойтись».

Для художника, с детства любящего все виды искусства, музыка остается «самым лучшим в мире». Дебюсси обращается к самому большому меломану из всех художников, доверяется ему. Лероль, с обыкновенной для него скромностью довольствуется тем, что слушает, как тот играет, потом обменивается с ним замечаниями, произносимыми таким мягким голосом, что они кажутся не столько советами, сколько ободрением. Он превращается в любимого слушателя Дебюсси, наперсника, разделяющего его страхи и сомнения. Он видит черновики и знает о неудачах, присутствует при рождении подлинного произведения искусства. Он уверен, что Дебюсси нашел в нем, авторе «Причастия», не только внимательного и чувствительного слушателя, но также опытного музыканта, душу художника, умеющего слушать, как никто другой.

«Он с такой милой нежностью относится к моему “Пеллеасу”, что я ему бесконечно признателен», — пишет музыкант. Возможно, Лероль видит в этой опере близких для себя персонажей: старый влюбленный принц, вечно юный, «впрочем, сумасшедший» мечтатель, юная невинная девушка, что напоминает ему характеры, изяществом и изъянами, чистотой и греховностью, проклятием и стремлением к счастью которых он восхищается. До такой степени, что извлекает из своих разговоров с Дебюсси по поводу «Пеллеаса» «огромное благо для [своей] живописи», как разъясняет он Шоссону. Тональности и оттенки совершенно естественно перекликаются в творчестве этих двух художников, объединенных глубоким согласием. «Пианино на улице Гюстав-Доре скучает без своего лучшего друга», — пишет Дебюсси Леролю в тот день, когда ожидает в своей новой квартире визита «старшего брата, которого любят даже тогда, когда тот брюзжит».

Музыкальная манера Дебюсси моментально околдовывает Лероля, который со знанием дела замечает все ее изящество, мощь и новизну. У него чутье на гениев. Очень скоро в нем рождается уверенность, так же как о Дега: Дебюсси не довольствуется одним дарованием. Хотя самому Леролю хватает таланта для того, чтобы держать в руках кисть, он умеет без ревности распознать гениальность других. Этот богатый буржуа знает толк в друзьях. Он проявляет большую проницательность не только в музыке, живописи и скульптуре, но и в литературной сфере. Он бывает лишь у избранных поэтов. Большинство из них дружит с Дебюсси: Пьер Луис частенько заходит на авеню Дюкен (без дамского сопровождения), как и Поль Валери, еще не избавившийся от своего провинциального акцента (он — уроженец города Сет, на юге Франции) и пока еще мало что написавший. В число друзей дома входит также Андре Жид. Дебюсси в письме к Леролю говорит, что тот со своей «робкой грациозностью и английской вежливостью напоминает старую деву».

Анри де Ренье со вставленным в левый глаз моноклем и длинными усами: его «Старинные и романтические поэмы» навеяли Дебюсси несколько «Ноктюрнов» и «Сцен в сумерках». Или Стефан Малларме в сопровождении своей супруги и дочери, Женевьевы, которая дружна как с Ивонной, так и с Кристиной и подолгу шушукается с ними за спиной господ. Именно в доме Лероля, вокруг рояля, смыкается кружок друзей: художники и писатели слушают, как Дебюсси исполняет еще неизвестные отрывки из своих композиций. «Думаю, сцена у грота вам понравится, — пишет он хозяину дома в 1895 году. — Я пытаюсь передать все таинство ночи, когда в глубокой тишине слышится беспокоящий звук потревоженной в своем сне травы, потом долетают звуки близкого моря, которое жалуется Луне, а Пелле-ас и Мелизанда побаиваются произнести слово в таком таинственном окружении».

Премьера его музыкальной драмы в пяти актах и тринадцати картинах состоится только в 1902 году в Опера-Комик, дирижировать будет Андре Мессаже. Для всех меломанов Франции и за ее пределами это станет «одним из величайших событий века». В атмосфере вагнеромании, охватившей музыкальный небосклон в ту эпоху, опера «Пеллеас и Мелизанда» развяжет жесткую полемику и будет освистана. Сторонники и противники Дебюсси перессорятся, обсуждая речитатив в диалогах; отсутствие певческих ансамблей или использование тональной гаммы, далекой от фразировки Вагнера, шокирует большую часть любителей лирического искусства. Дебюсси пишет Леролю: «Я воспользовался, впрочем, совершенно спонтанно, приемом, который представляется мне довольно редким, то есть безмолвием как средством выражения, и, возможно, единственным способом подчеркнуть эмоциональность фразы».

Мало кто поймет его новшество. Еще меньше будет тех, кого захватит неуловимая и легкая красота этого противоречивого произведения. Заклятым врагом композитора окажется сам автор либретто — Морис Метерлинк. В ярости поэт напишет открытое письмо Дебюсси, которым приговаривал его оперу — их оперу — к «провалу»! Он будет угрожать музыканту «взбучкой» и даже спровоцирует дуэль, которая, к счастью для того и другого, не состоится. Метерлинк, тренируясь у себя в саду в стрельбе из пистолета, удовольствуется тем, что пристрелит своего кота! Его ярость объяснялась граничащим с неприятием непониманием таланта Дебюсси, по мнению которого «Метерлинк с точки зрения музыки ведет себя, как слепой в музее». Но к неприятию примешивалась злопамятность: Дебюсси в последний момент лишил партии Жоржетту Леблан, белокурую певицу и, как оказалось, любовницу Метерлинка, которая должна была исполнять роль Мелизанды, заменив ее Мэри Гарден, чье имя отныне нераздельно связано с его музыкой.

Музыкальный стиль Дебюсси по сердцу Леролю. Ему понятно все, вплоть до безмолвия. Того, кто мог сказать о картине «ее душа вливается в нашу жизнь», привлекает в этом стиле изящество, чувственность и, несомненно, тайна. Музыка с ее духовностью тоже часть тайны. «Дебюсси сказал мне, что есть только один художник, разбирающийся в музыке, и это я», — пишет он Шоссону.

Шоссон, познакомивший Лероля и Дебюсси, неожиданно вносит разлад в их исключительные отношения, в их мелодичный дуэт. Сначала небосклон окрашен в столь любимую Малларме лазурь.

Шоссон и Дебюсси ладят между собой и относятся друг к другу с уважением, отнюдь не считая себя соперниками. Шоссон написал «Поэму любви и моря», утонченная гармония и импрессионистские аккорды которой навеяли Дебюсси его этюды «Море». По общему согласию мелодиям Вагнера они предпочитают русскую музыку, несмотря на то, что Дебюсси со страстью распевает арии из «Парсифаля» или «Тристана и Изольды». Оба любят Мусоргского, которого ставят очень высоко. Наконец, оба с одинаковым чувством играют на фортепиано, при этом Шоссон играет изящнее, а душа Дебюсси превращает музыку в океан чувственности.

Если Лероль, будучи на тринадцать лет старше Дебюсси, — его соратник и товарищ, поскольку то, что он занимается двумя разными видами искусства, облегчает их дружбу, то с Шоссоном, который тоже старше него — но на семь лет, — у него отношения более сложные. Для Дебюсси, молодого и многообещающего, но также очень противоречивого музыканта, Эрнест Шоссон — авторитетный старший товарищ, идущий своим путем. Если он и восхищается композитором, то его суждения о нем несколько сдержанны. Но Дебюсси обязан ему как защитнику и меценату. С 1888 года Шоссон, занимающий пост генерального секретаря Национального музыкального общества — эта должность сохранится за ним до самой смерти, — очень печется о молодых композиторах. Дебюсси — один из его любимчиков, он энергично и с полной убежденностью в своей правоте поддерживает его. Он из личных средств финансирует публикацию его произведений в издательстве «Библиотека независимого искусства» и не единожды погашает его долги. Он щедро оплачивает концерты, которые Дебюсси дает в его особняке, или, чтобы дать ему подзаработать, устраивает выступления в салонах предместья

Сен-Жермен, у графини Замойской или мадам де Сен-Марсо, своих подруг и подруг своей жены.

Сам Лероль однажды вечером заплатит Дебюсси за необыкновенную игру на фортепиано тысячу франков, крупную сумму, достойную настоящего мецената (Дега за одну из своих картин получил от него всего триста франков). Именно Шоссон и Лероль, оба озабоченные материальными условиями, в которых творит Дебюсси, помогают ему деньгами, когда он вместе со своей спутницей переезжает в дом номер 10 на улице Гюстав-Доре, в чуть менее тесную, чем привычные для него мансарды, квартирку.

Шоссон приглашает Дебюсси провести лето в своем загородном доме, в департаменте Сены и Марны, где, пока Лероль занимается живописью в деревне, музыканты работают «каждый сам по себе», как того пожелал Шоссон. Они играют на двух фортепиано, стоящих в двух отдельных залах. Они катаются на лодке, играют в мяч, ведут разговоры после обеда, сидя под кустами сирени у загородного дома, и между ними возникает духовная близость. Но Дебюсси требователен в дружбе, а Шоссон, которому необходимо время для того, чтобы самому заниматься творчеством, соблюдает дистанцию — что не по вкусу Дебюсси, — пытаясь сохранить свое одиночество. Он проводит долгие месяцы один, вдали от Парижа. Дебюсси упрекает его за то, что он уделяет ему мало внимания: «Какая досада, что вас здесь нет!» Терзаемый собственными творческими муками, Шоссон все больше отдаляется от него. Дебюсси, признающийся в том, что «боится работать в вакууме», раздражается. Неумолимое творчество вредит дружбе, которая продлится всего два года.

Уязвленный Дебюсси обижается, когда 29 декабря 1893 года Шоссон, пришедший на первое прослушивание его «Квартета соль минор» в исполнении квартета Изаи в Национальном музыкальном обществе, не проявляет ожидаемого восторга. Его сдержанность вызывает раздражение у молодого композитора: «Я несколько дней по-настоящему страдал от того, что вы сказали о моем квартете, поскольку понял, что он только усилил вашу любовь к некоторым вещам, тогда как я хотел бы, чтобы вы о них забыли».

Зная деликатность Шоссона, можно предположить, что он ранил Дебюсси недосказанной фразой. Дебюсси же со своей стороны не стесняется, критикуя чрезмерную сдержанность, чрезмерную медлительность в произведениях Шоссона: «Вы слишком сдерживаете себя», — пишет он ему по поводу оперы «Король Артур», ведь его собственный гений находит выражение в порывах и фонтанирующих идеях. Их открытая к диалогу и обмену мнениями дружба наталкивается на несходство эстетических взглядов и темпераментов.

Между тем причиной ссоры становится и иное разногласие: их отношение к любви. Шоссон, будучи убежденным католиком, полагает, что верность идет рука об руку с любовным чувством. Дебюсси, видимо, убежден, в обратном. Однажды вечером в доме Шоссона музыканта сражает любовь с первого взгляда к Терезе Роже, дочери одного из их друзей, которая не просто очаровательна, но также поет и играет на фортепиано. Молодая артистка, ученица композитора Форе, в 1890 году исполнила цикл «Теплицы» Шоссона и спела кантату «Дева-из-бранница» Дебюсси во время ее первых прослушиваний в Париже и Брюсселе. Дебюсси, подверженный такого рода увлечениям, вбил себе в голову мысль жениться на ней. Он безумно влюблен. Но семья Терезы противится его намерениям: партия с этим композитором, у которого за душой ни копейки и который ведет богемную жизнь, обитая под одной крышей с легкомысленной девицей (Габи Дюпон), кажется ей неподходящей. Даже если их дочь — музыкант, они следят за ее репутацией и желают ей достойного будущего, которого не способен предложить автор «Послеполуденного отдыха фавна». Но поскольку Дебюсси завоевал сердце девушки, родители, в конце концов уступают. Несмотря на шантаж со стороны Габи Дюпон, угрожающей ему самоубийством, он добивается руки Терезы и официально объявляет о помолвке. Чтобы успокоить будущую тещу, он хочет перед свадьбой частично расплатиться с долгами: великодушный Шоссон дает ему взаймы.

Пусть он не питает иллюзий на тот счет, что долг ему однажды вернут, зато уверен, что Дебюсси сдержит обещание и порвет со своей любовницей. Но выясняется, что Дебюсси способен на обман — от прежних оков он так и не освобождается. Семейство Роже требует расторжения помолвки. Начинается скандал. Луис вынужден «защищать своего друга перед лицом двадцати пяти человек», утверждая, что он якобы «уже два месяца, как абсолютно чист»! Кто только не вмешивается в эту историю. В семье только и говорят, что об обмане Дебюсси. В конце концов Габи выигрывает партию — Тереза Роже остается ни с чем. Весной 1894 года Дебюсси возвращается на улицу Гюстав-Доре к своим прежним привычкам. Для Шоссона это едва ли приемлемо. «По правде говоря, чем больше мне об этом становится известно, тем меньше я понимаю, — пишет он Леролю. — Я с натяжкой могу объяснить себе вранье, полумеры, увертки, глупость, которые всегда бесполезны, но лгать в лицо, протестуя и возмущаясь, и о таких серьезных вещах — это выше моего понимания». Дебюсси разочаровывает его, он предпочитает порвать с ним и никогда больше не видеть его. Тогда как более снисходительный Лероль не лишает композитора своей дружбы. Если Шоссон ужинает у своего свояка, Дебюсси не приходит. И наоборот. Они больше никогда не встретятся, что несколько осложнит жизнь семьи.

Ивонна и Кристина держат ухо востро, прислушиваясь к репликам родителей и друзей по поводу этого захватывающего любовного приключения. Несмотря на то, что все стараются оградить их от скандала, его отголоски долетают до них, пусть и в несколько сглаженном виде. Но дело кончится тем, что Дебюсси расстанется с Габи. В 1899 году, когда свадьбу также сыграли Пьер Луис и Луиза де Эредиа, он женится на Розали Тексье по прозвищу Лили, работавшей манекенщицей в модном доме сестер Калло. Довольно скоро он оставит Розали, несмотря на попытку самоубийства с ее стороны, и разведется, чтобы вновь жениться, на сей раз на Эмме Бардак, матери одного из своих учеников. В 1905 году Эмма родит ему дочь Шушу, ей он посвятит сюиту для фортепиано «Детский уголок». Этого музыканта, выбирающего себе в спутницы жизни женщин свободного поведения, разведенных или вдов, часто старше себя, по-прежнему будут притягивать юные девушки из хороших семей.

Еще раньше, чем в Терезу Роже, Дебюсси был влюблен в Катрин Стевенс, дочь Альфреда Стевенса, бельгийского художника, любившего писать камерные семейные сцены, морские берега и женские портреты. Эдмон де Гонкур находил, что его живопись такая же «легкая, как сыр бри, размазанный мастихином». Он — друг Мане и Дега, а последний, к слову, — крестный отец Катрин. Стевенс очень привязан к Леролю и постоянно бывает у него в гостях: после недавней смерти жены он мучается одиночеством, от которого спасается дружбой и светскими обязанностями. Катрин Стевенс, грациозная, свежая и невинная, образец истинной девушки, который так нравится Дебюсси, влюбляется в музыканта, который просит ее руки. Но властный Стевенс отказывает композитору в руке своей дочери и требует, чтобы тот прекратил свои ухаживания. Она выйдет замуж за врача Анри Вивье, славного парня с белокурой бородкой, который умрет молодым от туберкулеза.

Потом, опять же на авеню Дюкен, Дебюсси попадет в плен двух фиалковых глаз «цвета зрелого винограда» Камиллы Клодель. Неукротимая и необузданная молодая художница в то время уже находится в любовной связи с Роденом. Но Камилла, признающаяся в том, что испытывает священный ужас перед музыкой, делает исключение для Дебюсси, которому в доме Лероля внимает с религиозным трепетом. А Дебюсси, по свидетельству Робера Годе, одного из его друзей, преклоняется пред ее талантом и выглядит бесконечно влюбленным в красавицу. Всю жизнь на его рояле будет стоять скульптура Вальс, изображающая обнявшуюся танцующую пару, которой он восхищался, и которая была подарена ему Камиллой.

«Вальс» — это идеальный образ любовного согласия. От Камиллы у него также останется «Девочка из Илетт», с которой он тоже никогда не расстанется, и которая останется с ним до смерти: голова грустной девочки с собранными в косу волосами. Он дорожит ею, как несбыточной мечтой о невинной любви…

В доме Лероля, куда завсегдатаи приводят жен, а также детей, как только те вступают в отроческий возраст, Фавн, как прозвал Дебюсси Луис, постоянно подвергается искушению. Дочери Анри Лероля, наряду со всем остальным, придают очарование дому, словно они сами — музыкальные ноты или свежие цветы, внезапно распустившиеся на полотнах их отца. Это чистые юные девушки. И, более того, музыканты. Они играют на фортепиано не как хорошо воспитанные, но неловкие девушки из буржуазных семей, убивающие простенькие мелодии и вынуждающие его сбегать после того, как он слышит в их исполнении самые первые ноты «Форели» Шуберта — обязательного для всех начинающих отрывка. Сестры Лероль обладают восприимчивостью артистов и с чувством исполняют самые сложные мелодии, в том числе и его собственные. Ивонна особенно пленяет его. Он находит, что она, с отсутствующим видом, как будто витающая в облаках, похожа на Мелизанду, далекую сказочную принцессу. За роялем она неотразима. Он любит садиться рядом с ней, когда их пальцы одновременно, с одинаковым темпом, с одинаковой плавностью бегают по клавишам в атмосфере совершенной гармонии, обещающей самое чувственное счастье. Он очень хотел бы, чтобы Ивонна стала его «Девой-избранницей», и, желая ей понравиться, не знает, что придумать. В меланхолии он посвящает ей свою песню «Сады под дождем». Он дарит ей рукописную партитуру трех своих пьес для фортепиано «Образы» с надписью: «Пусть эти “Образы” будут приняты мадемуазель Ивонной Лероль с большим наслаждением, чем то, которое я испытываю, посвящая ей их. Эти отрывки не для ярко освещенных гостиных, где обычно собираются люди, не любящие музыки. Это, скорее, “Беседы” между Фортепиано и собственным Я, впрочем, не запрещается в дождливые дни добавить к ним каплю чувственности».

Кроме того, он переписывает для нее на бумажный веер, украшенный птичьими перьями, фрагменты из «Пеллеаса», когда Мелизанда появляется на террасе, на берегу моря, с цветами в руках. Здесь же он написал полные смысла слова: «Мадемуазель Ивонне Лероль на память о ее младшей сестре Мелизанде». Все понимают, что он очарован. Но даже если Анри Лероль — самый надежный друг, он не хотел бы, чтобы Дебюсси стал его зятем. Самый гениальный художник необязательно будет хорошим мужем. Поэтому Лероль настороже, однако он не запрещает своей старшей дочери флиртовать с Дебюсси за роялем, погрузившись в ласковый сон его музыки. Как писал Вилли в одной из своих газет на следующий день после исполнения Прелюдии, «Да станет Фавном тот, кто плохо об этом подумает» [11] .

Глава 5 Привкус меланхолии

Но не все так весело в семье девушек, сидящих за роялем. Есть среди родственников тот, кто обладает более мрачным складом ума, чем остальные. Дядюшка Эрнест напрасно демонстрирует привязанность и ласково разговаривает с ними. Он не в состоянии скрыть, что музыка для него — голгофа.

Очень большое влияние на него оказала смерть старшего брата, умершего еще до его рождения, чье имя он носит. Эрнесту кажется, что он унаследовал память этого молодого призрака, что он живет, неся на своих плечах душу покойника. Другой его старший брат скончался в возрасте двадцати двух лет: потеря двоих детей, которых смерть унесла в цветущем возрасте, сильно омрачила атмосферу в доме, где Шоссон, оставшись единственным ребенком, рос в обстановке постоянного траура. Вдобавок в отрочестве он был потрясен тем, что обнаружил на своей ладони линию жизни, предсказывающую ему преждевременную смерть. Поэтому он спешит жить, уверенный, что его часы сочтены, и что он никогда не сможет доказать, на что способен в творчестве. Поздно начав заниматься музыкой — подчиняясь отцу, он обучался юриспруденции, — он много и тяжело работает, мешкая с завершением мелодий, существующих в его голове и сердце. Он мечтает о том, чтобы поставить свое имя под «произведением, которое обращается к душе». Шоссон — виртуозный пианист, он каждый день страстно играет Баха, Бетховена, но ощущает себя несчастным композитором, «которого разрушает неуверенность и беспокойство».

В двадцать лет он написал так и оставшийся неизданным роман под названием «Жак», в котором есть фраза, резюмирующая все его муки творчества: «К чему желание дописать “Илиаду”?» Его, не потерявшего интереса к литературе, вдохновляют поэтические произведения, он живет среди книг, которые так же важны для него, как музыка. В его библиотеке, состоящей большей частью из книг, изданных во второй половине XIX века, три тысячи томов. Все прочитаны, все с пометками, сделанными его рукой, — редкие издания Бодлера или изданные в сорока экземплярах произведения Метерлинка.

Эрнест Шоссон, среднего роста, коренастый, с высоким лбом, переходящим в очень рано облысевший череп, смотрит на жизнь так, словно видит в ней только прекрасное, чистое. Это честный и милосердный человек. Но под видом доброго отца семейства скрывается мистик. Он рьяный католик и во всем следует заветам Евангелия. Но окружающие замечают, что он часто бывает мрачен.

Вместе с тетушкой Жанной, на которой он женился в 1883 году, они составляют гармоничную пару. Они очень любят друг друга. Жанна, изящная и одухотворенная молодая женщина, — превосходный музыкант, а для него — идеальная спутница. Она любит и понимает музыку, она способна оценить все связанные с ней перипетии и мучения. После помолвки он посвятил ей симфоническую поэму опус № 5, которую назвал «Вивиана», по имени феи-защитницы [12] . Жанна поддерживает его и полностью доверяет ему. Ее красота настолько совершенна, что кажется нереальной: ее тело, лицо, ее сине-зеленые глаза, все в ней очаровательно, не говоря о ее длинных и изящных белых руках, отличительной черте всех женщин этой семьи, творящих чудеса за роялем. После свадьбы она терпеливо сосуществовала под одной крышей с родителями Шоссона, в доме номер 22 на бульваре Курсель, в особняке, построенном ее свекром.

Теперь они живут там вместе с пятью детьми: тремя девочками и двумя мальчиками (Дениз-Этьенн, Анни, Жан-Мишель-Себастьен, Марианна и Лоран), крики и шалости которых оживляют семейный очаг. Но они же добавляют забот: Анни больна чахоткой (что не помешает ей дожить до девяноста лет). Когда Шоссон у себя дома играет на фортепиано, она, больная, всегда находится рядом с ним, лежа в кровати. Летом и во время продолжительных отлучек Шоссона в деревню вместе с ним переезжает вся семья, забирая с собой гувернантку и двух или трех слуг, которые занимаются кухней, стиркой и ведением домашнего хозяйства. К ним в гости регулярно наведываются друзья и родственники.

«Вы как будто тащите на себе ношу своего счастья», — деликатно пишет ему Морис Дени. Его творчество, начиная с «Нежной песни» и заканчивая «Славословием супруге», не говоря уже о дуэте «Ночь», воспевает счастье, которое, не перестает удивлять и восхищать меланхоличного Шоссона. Письмо, написанное им Жанне и датированное 7 июня 1897 года, объясняет его потаенное чувство: «Я отлично сознаю, что все мое счастье — это ты, моя драгоценная любовь. Без тебя все самое лучшее, что меня окружает, потеряло бы свою ценность. Я не был до конца счастлив до того дня, когда узнал тебя, и с тех пор твоя чуткая нежность каждую секунду была для меня источником счастья. (…) Любовь моя, обнимаю тебя от всей души. Поцелуй от меня малышей». И подписывается: «Твой Эрнест Шоссон». Он очень счастлив в семейной жизни и внимателен к своим домочадцам, однако все время ищет одиночества, чтобы без помех предаваться творчеству.

Его главное произведение — опера «Король Артур», — отнявшая у него около десяти лет жизни (1885–1895 годы), — создавалась в отчаянии, в сомнениях и разочаровании. Он упорно трудился, без конца переделывал и беспощадно правил каждый акт, каждую сцену, страшась не добиться своей цели. «Казалось бы, я прекрасно поработал, — пишет он Пьеру де Бревилю, одному из своих друзей-композиторов. — Вы знаете, что я начал с совершенно необычайной для себя легкостью. И, продолжая гореть, я вдруг замечаю, в третьем акте должен очень многое изменить. От этого у меня отнялись руки и ноги. Понимая то, чего нельзя было оставить, я совсем не понимал, что нужно привнести». Затем тому же де Бревилю он жалуется на плачевное состояние своего произведения: «Мне остается дописать две сцены, но они так трудны, что у меня не хватает смелости взяться за них. Между тем я должен решиться, так как потратил много времени, с грехом пополам переделав весь первый акт, только что закончив его. Сомневаюсь, что это окончательный вариант. На данный момент он мне нравится, но я уже подумываю о будущих изменениях». Самые соблазнительные декорации не всегда способны отогнать черные мысли композитора. Шоссону все время представляется, что он гонится за несбыточной мечтой своего музыкального гения.

Его тревога приводит к приступам уныния. «Я в совершенной тоске, — пишет он Анри Леролю в январе 1894 года, — и представляю себя Артуром в третьем акте. Я больше не верю ни надежде, ни воле, ни старанию. И с ослиным упрямством не даю себе отдыха. И вот уже около десяти лет я веду такую жизнь. Было ли за эти десять лет хотя бы десять дней, когда мне легко работалось? Если и было, то не больше. Бывают моменты, когда я ощущаю себя усталым и отчаявшимся до глубины души».

Этот музыкант-неврастеник находит покой только благодаря ободрению друзей, которых, к счастью много — композитор РаймонБонер, большой друг Дебюсси, или адвокат Поль Пужо, любитель искусства, известный музыковед. «Мои проекты всегда восхитительны, но их воплощение всегда мучительно для меня. Я часто злюсь, ворчу и кряхчу. Сейчас дела идут немного лучше. Может быть, мне удастся вытянуть что-то из своей мерзкой головы. По крайней мере, никто не сможет обвинить меня в том, что я не старался», — признавался Шоссон в письме Пужо.

Самая близкая для него душа, как в сфере искусства, так и в жизни, — это Анри Лероль. Они, вечно сомневающиеся в своем искусстве, нуждаются друг в друге, убеждают друг друга не оставлять начатого произведения, о чем свидетельствуют сто семьдесят писем, опубликованных Жаном Галлуа, биографом Шоссона.

Если Лероля и Дебюсси связывают товарищеские отношения и безусловное согласие, сложившееся между художником и музыкантом, то между Шоссоном и Леролем существует духовная близость. Для Шоссона Лероль служит источником силы, моральной поддержки. Лероль же, со своей стороны, разделяя тревоги творца, находит в нем тонкого ценителя своей живописи. Весной 1894 года, находясь вдали от него, Анри Лероль пишет: «Старик, как мне тебя не хватает. Со мной рядом нет никого. Ни тебя, ни Ленуара, ни Бенара [13] — а я так не уверен в своей живописи.

Я люблю делать то, что мне хочется, но я также хочу знать, что кое-кто об этом думает. И никого нет. Я вижу только Дебюсси и иногда Боннера. И хотя я очень ценю художественные идеи музыкантов, мне кажется, что они не разбираются в живописи, чтобы я прислушивался к ним». Он не причисляет Шоссона к музыкантам, «не настолько хорошо разбирающимся в живописи». Они говорят на одном языке: в их дуэте музыка и живопись приходят к полному согласию.

Из них двоих Лероль выглядит более спокойным и менее измученным. Именно ему чаще всего приходится утешать опустошенного творческими поисками

Шоссона. В январе 1894 года, когда композитор проводит зиму в Аркашоне, Лероль пишет ему, пытаясь успокоить композитора: «Дорогой друг, меня огорчает, что ты, видимо, недоволен собой. Твое последнее письмо было мрачным, но я надеюсь, что с этим покончено, солнце снова согрело твою душу и осветило своими живительными лучами Артура. Если бы я был рядом с тобой, я уверен, что доказал бы тебе, что ты ошибаешься, что все хорошо. Так как невозможно, чтобы все было плохо. Вероятно, твое дурное расположение духа принуждает тебя быть недовольным всем, что ты делаешь». В другой раз он пишет с той же ободряющей добротой: «Прощай, старик! Работай, думай и сочиняй как можно больше. Не собираешься ли ты прогуляться ночью, чтобы подарить нам еще одну прекрасную “Ночь”?» Он, как верный друг, не оставляет его без поддержки.

Эрнест Шоссон — не нищий музыкант, как Дебюсси. Ему неведомы муки, связанные с необходимостью зарабатывать хлеб насущный. Его отец, Проспер Шоссон, строительный подрядчик, сделавший состояние на проектах барона Османа [14] , завещал своему единственному наследнику солидную сумму.

Он живет в квартале Равнина Монсо, в красивом особняке, более просторном и зажиточном, чем у Лероля, а за городом он арендует роскошные хоромы. Кроме того, что он оказывает денежную помощь некоторым из своих друзей, таким, как Дебюсси, он заразился от Анри страстью к коллекционированию живописи. Эта страсть тоже стала пожирать его. Он благоговеет перед Дега, с которым познакомился у Лероля, и часто конкурирует с последним на аукционах. Гонка за Дега стала для свояков чем-то вроде игры. Осенью 1892 года, когда Дюран-Рюэль выставляет в своей галерее серию пейзажей, созданных художником в технике монотипии (при которой первоначально эскиз картины пишется маслом на стекле, а потом на него накладывают лист бумаги), редких в творчестве Дега, Лероль предлагает Шоссону пойти и посмотреть на это: «Я только что оттуда. Это так красиво. Поразительно, но это настоящий Дега — ощущение пейзажа, не предполагающее ничего, кроме натуры, и, между тем, увиденной так, как ее не видит никто другой. Я хотел бы приобрести одну работу, но Дюран-Рюэль просит за нее 2000 франков. За одну я предложил ему 1500. Но он не согласен. Может быть, тебе повезет? Ты обязательно должен купить одну из них».

Шоссон, находящийся в это время в деревне, отвечает: «Сожалею, что пропустил это — в Париже все же есть что-то стоящее, по крайней мере, в небольших дозах. Во всяком случае, там происходит физическое и интеллектуальное брожение».

Может быть, он говорит так из-за цены? Один из самых прелестных выставленных пейзажей (скала, едва угадывающееся обнаженное женское тело) приобретает князь Понятовский, другой меценат, поддерживающий Дебюсси. Лероля это огорчит.

Шоссон предпочитает рисунки Дега — у него их целая дюжина. Он пока купил только одну его картину небольшого размера: портрет лионского художника Белле-Дюпуаза. Дега, который называет Шоссона «мой музыкант» и искренне привязан к нему, с 1880-х годов — когда Шоссон начал собирать свою коллекцию — постоянный гость на бульваре Курсель.

Ему особенно нравится, когда Шоссон исполняет Глюка, его любимого композитора. В коллекции дядюшки Эрнеста собраны полотна художников, которых ценит Дега: картины Коро, Делакруа, немало картин Пюви де Шаванна, работы Гогена, созданные на Мартинике, морской пейзаж Мане, чудесная картина Берты Моризо «На веранде» и по меньшей мере три картины Ренуара: «Соломенная шляпка», «Голова девочки» и «Портрет Коко» (Клод, самой младшей из дочерей Ренуара).

Впрочем, Шоссон собрал еще и значительную коллекцию японских эстампов. Они в это время, после выставки летом 1890 года, состоявшейся в Школе изящных искусств, в большой моде. Все любители искусства сходят по ним с ума: у Дега их десятки, Клод Моне украсил ими стены своего дома в Живерни, в департаменте Верхняя Нормандия, а Эдуард Мане изображает их на заднем плане своего монументального портрета Золя. Но дядюшка Эрнест был околдован ими до такой степени, что составил первоклассную коллекцию. У него огромное количество работ Хокусая, Утамаро, Харунобу, Киенага, Нирошиге, а всего их сотня, самого отменного качества. Виды Японии, гейши, азиатские лошадки, лодки, чайные домики, бонзы на морском берегу, грозовые дожди, попугайчики, сидящие на сосновой ветке, или огромные змеи, пожирающие сказочных барсуков, — на бульваре Курсель звучит потрясающая симфония, в которой изящные японские мотивы сливаются с колоритом импрессионистов, не менее одаренных, чем Милле и Коро, а пламенеющие краски Гогена смешиваются с призрачными мотивами Пюви де Шаванна.

Девушки с картины Ренуара

Одилон Редон — друг Шоссона со времен его молодости — другая жемчужина его коллекции. Этот художник и замечательный скрипач-любитель говорит, будто «родился на звуковой волне», и ценит музыку за то, что она «универсальна и способна пересекать границы», его творчество запредельно чувственно.

Малларме, который дружен с ним, пишет, что он «в окружающей тишине колышет оперение мечты и ночи». Между тем, Редон проиллюстрирует оригинальное издание его последней поэмы «Удача никогда не упразднит случая». Многие из его картин сосуществуют в доме Шоссона с картинами Дега, четкие линии которых создают поразительный контраст с его туманной живописью. Со своей стороны Лероль, также прекрасно играющий на скрипке и очень высоко ставящий музыку по сравнению с другими видами искусства, очень ценит Редона: они в четыре руки украсили своей живописью пять ширм для небольшого музыкального салона мадам Шоссон, среди которых кисти Редона принадлежат «Дева утренней зари» и «Падший ангел».

Свояки и их семьи живут в одном и том же мире, среди картин, а вокруг них звучит одна и та же музыка. У обоих в коллекциях много картин, написанных первоклассными художниками, которые останутся в памяти потомков: Дега, Ренуаром, Моризо, Гогеном. Но они выбирают их, не делая ставки на будущее, они просто восхищаются ими и любят их. Кроме того, художники — их друзья или станут их друзьями, поскольку они живут по соседству, в атмосфере, где нераздельны искусство, семья и дружба. Любопытно, что Морис Дени расписывал потолки в доме семейства Лероль! Там, как и в доме Шоссона, поднимая глаза, видишь те же самые цвета и те же нежные очертания. И хотя сюжеты разнятся, над головой видишь фреску, как будто начавшую свою историю на улице Дюкен и продолжившую ее на бульваре Курсель. Их жизнь неразделима.

Малларме, который бывает в обоих домах и поддерживает дружеские отношения как с Шоссоном, так и с Леролем, исполняет у композитора особые обязанности: чтобы пополнить свой скромный заработок преподавателя, он дает ему уроки английского языка. Отправляя письмо своему ученику, он пишет его адрес в своей утонченной манере:

Посыльный, стой,

Когда поет виолончель,

Месье Эрнест Шоссон,

Дом 22, бульвар Курсель.

Когда Эжен Каррьер пишет семейство Лероль, родителей вместе с детьми, он потом, чтобы никого не обидеть, предлагает написать семью Шоссон. Сейчас его полотно находится в Лионском музее. Следом он пишет портрет самого Эрнеста Шоссона и еще один, где изображает «Месье и мадам Эрнест Шоссон». Члены обеих семей посещают одних и тех же художников и позируют для них. И принимают их под одинаковыми потолками, в том же сплоченном кругу людей искусства и друзей. Главную роль здесь играют Жанна Шоссон и Мадлен Лероль: они не довольствуются традиционно отводимыми им ролями хозяек домов, и принимают участие в разговорах, демонстрируя при этом культуру, тонкость понимания и юмор, что не может не понравиться их собеседникам.

Здесь, то у Лероля, то у Шоссона, собираются все представители современной музыки: Дебюсси, д’Энди, Дюпарк, Шабрие, Бонер, Альбенис… Две семьи так тесно связаны между собой, что, когда у Лероля не принимают, он вместе с женой и детьми обедает у Шоссона. Случаются и обратные ситуации…

В этом ареопаге Дебюсси занимает особое место. Хотя он одинаково привязан как к Леролю, так и Шоссону, оказавшему ему большую помощь в начале карьеры и поддерживающего его морально и материально с таким великодушием, в котором невозможно усомниться, чувствуется, что между двумя талантливыми музыкантами намечается разлад. Не из-за соперничества или конкуренции между ними, а по причине очень глубокого различия во взглядах на музыку. Дебюсси, с его вольным гением, не причисляет себя ни к одной школе. Он — воплощение беспредельной чувственности, буйного, искрящегося искусства. Между тем Шоссон, со всей своей чувствительностью и оригинальностью, больше подчиняется правилам и строгим принципам своего учителя Сезара Франка. Дебюсси не любит Франка и всегда называет его исключительно «фламандцем». Еще в 1913 году, задолго до смерти Шоссона, Дебюсси с сожалением выскажется о губительном влиянии его обучения на сочинителя «Короля Артура». «Его естественные изящество и ясность сталкивались со строгостью чувств, лежащей в основе эстетики Франка», — говорил Дебюсси.

Он не переставал предостерегать Шоссона: «Вы подвергаете свои идеи такому сильному давлению, что они больше не смеют являться вам, поскольку боятся, что непристойно одеты. Вы не даете себе свободы, а главное, вы как будто не позволяете воздействовать на свою фантазию тому загадочному, что заставляет нас находить точное выражение чувств. Тогда как упорный и настойчивый поиск, конечно, только заглушает их».

Шоссон прекрасно осознаёт это. Он, с присущей ему скромностью и проницательностью, отвечает, что его озабоченность, безусловно, объясняется его работой в Национальном музыкальном обществе: «Концерты там иногда походят на экзамен на докторскую степень. Приходится доказывать, что владеешь своим ремеслом. Это большая ошибка».

Поэтические предпочтения двух композиторов тоже не согласуются между собой. Если Дебюсси — безусловный поклонник Малларме, то Шоссон, также привязанный к мастеру чистой поэзии, принимающий его у себя и наносящий ему визиты на улицу Рима, ни разу не положил на музыку ни одного его стихотворения. Он считает, что в его стихах «слишком много топазов».

По мере того как отношения между Шоссоном и Дебюсси охлаждаются, Лероль, с энтузиазмом принимавший участие в создании оперы «Пеллеас и Мелизанда», все больше сближается с Дебюсси, что ни в коей мере не сказывается на его верной привязанности к Шоссону. Но мало-помалу Лероль займет рядом с Дебюсси место друга, прежде принадлежавшее Шоссону, постепенно отдаляющемуся и окончательно разорвавшему отношения под предлогом скандала с помолвкой композитора и Терезы Роже, а также притворного самоубийства его любовницы. Этого Дебюсси не простит ему никогда.

Когда в 1897 году Ренуар пишет сестер Лероль за роялем, Шоссон только что закончил сочинение своего опуса номер 25, «Поэмы для скрипки», родившейся под его пальцами почти без усилий. Его биограф Жан Галлуа напишет по этому поводу, что «прежние пережитые тревоги вылились в мощную творческую силу». Этот «Гимн торжествующей любви» [15] , который Шоссон давно вынашивал и довел до совершенства, своей музыкальной силой поразила даже Дебюсси. В лирическом слиянии скрипки с оркестром слышится то, что Жан Галлуа, искушенный музыковед, определяет как «одновременно безрассудную и духовную песнь любви».

В сорок два года Шоссон находится на пике своей музыкальной карьеры. В семье, после рождения в июле 1896 года пятого ребенка, Лорана, царит безоблачное счастье.

Никогда он так спокойно не воспринимал слова всегда сурово встречающих все его новые произведения критиков. В том же году Морис Дени расписывает в пастельных тонах потолки в его доме на бульваре Курсель: «Весна» и «Терраса в Фиесоле» навевают ему воспоминания об отдыхе в Италии, на этот раз без семейства Лероль, но в компании не менее гармоничной пары — Мориса Дени, «наби красивых икон» [16] , и его жены Марты. Все собраны в одном доме или, скорее, дворце, окруженном розами, арендованном на холмах Тосканы. Вилла называется «Папиньяно».

Осенью 1896 года в связи с концертом в Испании, на котором он впервые сыграл свою «Поэму» вместе с Эженом Изаи, исполнявшим партию скрипки, и каталонским оркестром Барселоны, дирижером которого был Матье Крикбом, он отправляется с Жанной в романтическое путешествие, на этот раз без детей. Он пишет Леролю письма, полные счастья. Однако в такой благодушной атмосфере он испытывает странное желание переписать свое завещание, чтобы уточнить в нем, что наследует его супруга. С вокзала Ла Рош он отсылает своей теще, мадам Эскюдье, к которой питает сыновние чувства, текст завещания, сопровождая его словами: «Возможно, это не слишком торжественно, и само место не располагает к излияниям чувств. Но думаю, что оно законно. У меня нет никакого намерения сломать себе шею. Если таковое со мной случится, это будет не по моей воле. А пока нежно целую вас. Ваш сын Эрнест Шоссон. Р. S.: Страшное предчувствие».

Глава 6 Работяга

Этот человек твердо стоит на земле. Среди художников и мечтателей он выглядит белой вороной. С суровым лицом первого ученика в классе он смотрит на жизнь, как на вечное соревнование. Один из лучших учеников Политехнической школы своего выпуска, с дипломом престижной Горной школы, Артюр Фонтен всё и всех людей вокруг себя оценивает, исходя из одного строгого критерия: превосходство. У него незаурядная сила воли, но он — индивидуалист, движимый честолюбием, работающий с такой страстью, что в сутках ему не хватает часов. В семье его охотно приводят в пример: его обязанности и ответственность высокого чиновника обеспечивают ему особый статус в мире, полностью подчиненном искусству, в котором живут два его свояка — Лероль и Шоссон. Ведь он женился на Мари, самой молодой из трио Эскюдье — младшей сестре Мадлен Лероль и Жанны Шоссон.

Он среднего роста, шатен, со светлыми усами и сероголубыми глазами, не лишен изысканности в манерах.

Он мало говорит и много думает. Не потому ли, что в личной жизни принуждает себя к сдержанности, неотъемлемой от его обязанностей высокопоставленного чиновника? Также он избегает высказывать свое мнение, если оно не основывается на железных аргументах, и остерегается любых несвоевременных суждений.

Он обладает осторожным и взвешенным умом. На службе, так же как и в семейных делах, ему часто приходится примирять противные стороны, добиваясь воцарения гармонии. Ничто не нравится ему больше, чем способствовать всеобщему миру, будь то на государственном уровне или на частном. Он мог бы стать блестящим дипломатом, как Филиппа Вертело. Он умеет ходить по самым бурным морям, сохраняя хладнокровие. Кажется, ничто не способно поколебать его, ведь он опирается на крепкие убеждения: католическую веру и веру в Республику. В то время когда вся Франция спорит по поводу отделения церкви от государства, он пламенно служит обеим сторонам. Бывший ученик иезуитского коллежа, он прилагает немало усилий, стремясь не предать ни одно из своих убеждений. Но он спокойно думает об их разделении: оно не помешает ему с тем же рвением, вопреки всем возможным расколам, продолжить служить и церкви, и государству.

Такие суровые моральные принципы озаряют его, будто ореол. Если кто-нибудь и заслуживает ордена Почетного легиона (злые языки утверждают, что он снимает его, только когда ложится спать), так это он. Став офицером Почетного легиона в тридцать четыре года, он очень быстро продвинулся по службе и в 1906 году получил звание командора.

По образованию инженер, долгое время занимавший пост в Аррасе, что в департаменте Па-де-Кале, он поступил на государственную службу так, как другие идут в семинарию. Под его попечением до конца его дней оставались Министерства торговли и труда. Образ его жизни был очень далек от яркой и насыщенной жизни Лероля и Шоссона, которую украшали своим искусством Пьер Луис или Дебюсси, и которую Ренуар, и не он один, согревает своим теплом.

Большую часть своего времени Фонтен проводит в душной атмосфере плохо освещенных масляными лампами и дурно обставленных неудобных кабинетов. Комната, которую он занимает в Министерстве труда, лишена всякой пышности: ни позолоты, ни ковров, ни гобеленов. Чтобы сделать поярче служебное время своих сотрудников, малооплачиваемых писцов в люстриновых пиджаках, он на свои средства купил красивые часы на постаменте, которые установил в холле, на входе в министерство.

Фонтен не щадит и самого себя: как дисциплинированный человек, он всю жизнь приходит на службу в восемь часов утра, иногда даже в семь. Обедает он дома, давая себе короткую передышку, продолжающуюся не более двух часов, включая время на дорогу. Потом он возвращается к своим министерским обязанностям и работает до семи вечера, иногда дольше — такое случается, когда его мучает какой-то вопрос. В его обязанности входит высказывать свое мнение и давать рекомендации на предмет того, в чем он считается во Франции одним из крупнейших специалистов: о труде. Для этого он изучает досье, имеющие отношение к гражданскому обществу, юридические тексты, административные отчеты, экспертные исследования по самым острым французским проблемам, таким как «гигиена в швейных цехах» или «несчастные случаи на заводском производстве». Он читает и документы граничащих с Францией стран: Германии, Швейцарии или Великобритании, — ведь чтобы лучше понять, нужно сравнивать. Он — фанат статистики. Для различных исследовательских обществ, членом которых он является, он будет устраивать конференции по данной проблеме и выступать на них, например на тему «Статистика и анкетирование».

Он верит в силу и правду чисел, которыми пользуется, чтобы обосновать свои идеи. Он прагматичен и современен. Не только своим методом работы, опережающим время, не только способом своего мышления — статистика и международные сравнения, но своими идеями.

Это человек согласия и социального прогресса. В эпоху, когда для трудящихся не существует ни лимитированного по времени рабочего дня, ни воскресного отдыха, ни ежегодного отпуска, когда семь дней в неделю они работают, как проклятые, и не могут рассчитывать ни на какую помощь, за исключением редких частных инициатив хозяев, пользующихся безудержной и бесконтрольной властью, Артюр Фонтен сражается за улучшение условий их труда. По его мнению, в данном случае речь идет о злоупотреблениях капиталистов. Всю свою жизнь он не перестанет бороться, полностью посвятив себя рабочему вопросу, требуя, чтобы государство вмешалось и приняло законы по волнующим его проблемам: защита детей, женщин, так часто эксплуатируемых и приносимых в жертву во имя выгоды; развитие системы обучения, гигиена, нормальная обстановка в цехах; возмещение ущерба в результате несчастного случая на производстве; учреждение обязательного выходного дня по воскресеньям. Он даже выступает за право на забастовку. Его смелая, новаторская программа, задуманная, по его собственному выражению, для того, чтобы «защитить слабых», раздражает многих членов Национального собрания и выливается в приобретение не только друзей, но и врагов. Любимые им темы, в частности, введение воскресного выходного, сближают его с родственниками его жены: Полем Леролем (братом Анри Лероля) и Полем Эскюдье (братом Мадлен Лероль), депутатом и мэром парижских округов. Они тоже вовлечены в борьбу.

Когда парламент в 1901 году, после многолетних дискуссий, докладов и внесения поправок, проголосует за десятичасовой рабочий день, а в 1906 году примет закон об обязательном выходном дне, оба достижения будут плодами усилий Фонтена.

«Еженедельный отдых представляется мне одной из самых насущных и самых естественных потребностей рабочего. Необходимо, чтобы рабочий мог восстанавливать свои силы после недельного труда, еще более необходимо, чтобы во время отдыха у него находилось время выполнять свои обязанности отца семейства, гражданина, время на интеллектуальные развлечения. Это придаст смысл всей его жизни. Нужно быть человеком, а не инструментом, чтобы жить своей жизнью и одновременно жизнью общества» — такие передовые идеи защищает этот высокопоставленный чиновник.

Они продиктованы его христианскими убеждениями. Он — глубоко верующий католик, так же как

Лероль, Шоссон и его собственная семья — одна из его сестер стала монахиней ордена Сестер милосердия в монастыре Сен-Венсан-де-Поль. Он пытается буквально следовать заветам Евангелия, к своим министерским обязанностям он подходит, как Христов воин. Он — обладатель солидного состояния. Унаследовав процветающее семейное предприятие, специализирующееся на выпуске строительных материалов, в частности прессованных и слесарных изделий, он совместно с братьями стал собственником дома № 181 на улице Сент-Оноре, где и расположилась администрация его компании. Кроме того, он владеет доходными домами и крупным пакетом ценных бумаг в акциях и облигациях. Он мог бы спокойно жить на ренту, заботясь только о собственном комфорте. Его старшие братья Анри и Эмиль управляют их предприятием, таким известным и уважаемым в своей отрасли, что ему доверили поставку прессованных изделий для реставрации дворцов Сен-Жермен-ан-Лэ и Шамбор, а также для реконструкции парижской ратуши.

Сам Фонтен не занимает там никакого поста, хотя получает доход в виде арендной платы за здание на улице Сент-Оноре. Но он не довольствуется жизнью обычного рантье. Он всегда знал, что такое труд, а в жизни руководствовался понятиями долга и справедливости. Баловень судьбы, он считает, что должен помогать тем, кому повезло меньше, обездоленным, слабым. Его братья на семейном предприятии следуют тем же принципам милосердия: дом Фонтенов организовал что-то вроде кассы взаимопомощи для поддержки работников в случае болезни или ухода на пенсию, ею также могли воспользоваться вдовы, вынужденные содержать свои семьи на одну зарплату. Она пополняется одновременно из взносов работников и, большей частью, благодаря участвующим в ней собственникам. Четверо братьев Фонтен играют роль интеллектуальной движущей силы, придерживаются одних и тех же гуманистических, реформаторских взглядов, далеко не ограничивающихся духом благотворительности. Их можно было бы назвать левоцентристами, если бы это выражение не устарело. «Левее Пуанкаре, правее Жореса», как справедливо пишет об этом в своем подробнейшем исследовании Мишель Куэнтепа, биограф Артюра Фонтена. Братья не примыкают к радикал-социалистам, решительно настроены против коллективистов, но противостоят и точке зрения торжествующего либерализма. Люсьен, самый младший из четверых, организовал филиал предприятия на Дальнем Востоке, он открыл контору в Тонкине [17] . Он ближе других к Артюру, привлекшему его к своей борьбе за интересы рабочего класса, вместе с ним состоит в разных филантропических обществах, где спорят о социальном прогрессе.

Марсель Пруст, который был особенно дружен с Люсьеном, отчасти вдохновлялся личностью Артюра Фонтена, создавая своего героя Леграндена в романе «По направлению к Свану». Несмотря на то, что он также придал ему черты старого друга своего отца Анри Казалиса, поэта-символиста, на некоторых страницах его эпопеи «В поисках утраченного времени» угадывается элегантный и пламенный образ Фонтена.

Руководитель Комитета по труду, в создании которого он принимал участие и где сначала был заместителем, известен своими передовицами в общественно-политических изданиях, является членом фонда «Musee social», Парижского статистического общества, близок к Республиканскому союзу, которым руководит Вальдек-Руссо, и основанной в 1895 году Свободной коллегии общественных наук. Эти закрытые сообщества, предназначенные только для элиты — парламентариев, высокопоставленных чиновников, членов научных обществ, — составляют влиятельную сеть, в которой Фонтен находит опору.

Вплоть до своей женитьбы на Мари Эскюдье, которая откроет ему двери в совсем иной мир, среди знакомых, да и друзей дядюшки Артюра были только горные инженеры, видные деятели Республики и кое-кто из руководителей синдиката металлургической промышленности, озабоченных, как и он, борьбой за справедливость. Большинство из них неизвестно широкой публике, они властвуют, не выходя из тени. До своего прихода в семью Лероль-Эскюдье-Шоссон и задолго до того, как он начал регулярно посещать художников из их круга общения, среди людей, с которыми он встречался чаще всего и с которыми не разорвал многолетних отношений, были Поль де Русье (социолог, работы которого регулярно печатались в журналах Министерства труда), Леон де Селак (будущий генеральный секретарь Центрального комитета судовладельцев) и Робер Пино (очень активный предприниматель из синдиката металлургической промышленности).

У Артюра Фонтена много связей, много компетентных и высокопоставленных знакомых, однако до женитьбы у него был один-единственный друг — Поль Дежарден, будущий основатель знаменитых литературных декад в Понтиньи. «Ум Сократа, — пишет о нем аббат Мюнье, — но говорит слишком напыщенно». Он — выпускник Эколь Нормаль [18] , учившийся вместе с философом Бергсоном и Жоресом, преподает литературу в колледже Станислас и публикует в периодике статьи высокого духовного содержания. Его бойкое перо воспевает моральные ценности, которые уважает и Фонтен: справедливость, право, добро, любовь к ближнему. В 1891 году, когда они познакомились, Дежарден опубликовал сборник очерков, напечатанных в газете Le Journal des de bats под названием «Долг в настоящем».

Этот молодой обеспеченный католик, выходец из той же социальной среды, что и Фонтен, превозносит верховенство морали, которая должна распространяться на все сферы, от семьи до производства и от политики до религии. В тот момент, когда папа Лев XIII публикует две энциклики «Rerum novarum» [19] и «Среди забот» (1891 и 1892 годы), он призывает к моральному подъему и духовным исканиям. Как не поладить ему с Артюром Фонтеном, целостной личностью, верящей в самопожертвование ради помощи слабым, и строящей собственную жизнь на основе веры в лучший мир? Они часто встречаются, обмениваются письмами, делятся своими взглядами на жизнь, больше похожими на убеждения, разделяемые обоими. Их общение, неотделимое от их взглядов, можно кратко передать словами Поля Дежардена, сказанными им в одном из писем: «Несмотря на то, что какие-то мои взгляды меняются или, скорее, развиваются, я по-прежнему люблю вас, как одного из моих друзей, несхожесть с которым создает между нами самую большую гармонию, и как самого лучшего из них».

Их дружбу скрепляют семейные узы. Люсьен, младший из братьев Фонтенов, женат на Луизе Дежарден, младшей сестре Поля. К несчастью, она умрет от брюшного тифа, заразившись во время поездки в Тонкин.

Именно через Абеля Дежардена, самого младшего брата Поля и однокашника Робера Пруста по медицинскому факультету, Марсель Пруст, старший брат Робера, познакомится с семьей Дежарден, а потом, вполне естественным образом, с семейством Фонтен.

В эти годы ими движет создание организации, способной консолидировать и распространять идеи, которые они хотят сделать своим ударным оружием. Название говорит о ее программе: Союз в поддержку нравственных действий. Философ Жюль Ланьо является одним из его основателей и теоретиков, как и капитан Лиоте, будущий маршал, автор работы «Социальная роль офицера», а также пастор Шарль Вагнер, автор книги «Молодость», в будущем основатель либеральной протестантской церкви. Именно Ланьо лучше всего определяет спиритуалистические намерения этой небольшой группы, движимой верой в реформы: все они жаждут «воскресения души». Выступая против продвижения материальных ценностей в обществе конца XIX столетия, против позитивизма и коллективизма, а также против сомнений и замешательства, в которых, как им кажется, погрязла правящая элита, они попытаются собрать вокруг себя свежие силы, с надеждой и верой мечтающие о более справедливом мире, царстве гармонии, покоя и взаимного уважения. В каком-то смысле это должен быть светский орден внутри Республики, осеняемый светом веры.

Союз в поддержку нравственных действий собирается один раз в две недели в любезно предоставленном в его распоряжение доме Фонтена на улице Сент-Оноре. Позднее, когда число его участников станет слишком велико для этого дома, он переместится в здание, находящееся в тупике Ронсен. В роли управляющего и казначея Союза выступает Люсьен Фонтен. Артюр — член административного совета и редакционной коллегии выпускаемого Союзом бюллетеня Bulletin pour Vaction morale.

В эти годы набирает популярность дело Дрейфуса, начавшееся в 1894 году. Члены Союза, «братья-моралисты», как окрестил их Пруст, надеются на мирное завершение процесса. Он станет для них испытанием, а с учетом того, что вся Франция будет вовлечена в ожесточенные споры, приведет к столкновениям во время бурных и агрессивных заседаний, во время которых многие перессорятся друг с другом.

Дружба Фонтена и Дежардена выйдет из этой гражданской войны целой и невредимой. Тот и другой — ревизионисты, хотя Фонтен был им с момента вынесения приговора Дрейфусу. Когда Золя в январе 1898 года публикует свой памфлет «Я обвиняю!», он уже не сомневается в своих убеждениях, и Дежарден присоединяется к нему.

На фоне дрейфусаров первой волны он отличается умеренностью, по зрелому размышлению он склоняется к признанию вины капитана Дрейфуса, но считает, что справедливость была поругана. Процесс, проведенный заведомо настроенным против Дрейфуса трибуналом, должен быть отменен. Фонтен на свой манер будет сражаться в кулуарах парламента и министерских кабинетах, пытаясь повлиять на исход дела и убедить тех, кто стоит у власти. Не высказываясь публично — он обязан сдерживаться! — он сумеет решительно ввязаться в схватку. Его идеи совпадают с убеждениями семьи его жены, поскольку все представители клана Лероль-Эскюдье-Шоссон — убежденные дрейфусары. В этом идеально спевшемся семейном хоре раздаются два не согласных с ним голоса: голоса гостей, близких друзей семьи, Эдгара Дега и Поля Валери, высказывающих антидрейфусарскую точку зрения. Но ни один спор не потревожит обедов на улице Дюкен или на бульваре Курсель, где мягкость — правило хорошего тона. Так же, как и в доме Фонтена, поборника всеобщего мира.

Если для Артюра Фонтена высшая ценность — освященная верой мораль, то труд для него — миссия. Он посвятил ему свою жизнь. До такой степени, что никогда не думает ни о досуге, ни об отдыхе.

Этот за многое несущий ответственность инженер, в чьем расписании редко сыщешь свободный час, неловко ощущает себя в гостиной. Он старается избегать светских обязанностей, как и всего, что вынуждает его терять время. Насмешники уверены, что он работает даже во сне. А если он видит сны, то, должно быть, это длинные рукописные доклады своим начальникам, проекты законов, составленные в должной форме, аргументированные циркуляры, адресованные министрам для продвижения его идей и для того, чтобы направить

Францию по правильному пути, недаром же Фонтен мечтает о должности президента сети железных дорог. Будучи человеком воспитанным, он не злоупотребляет своей властью, однако он иногда может остановить поезд, чтобы выйти на нужной станции, даже если состав следует через нее без остановки. Впрочем, это им делается только для того, чтобы выиграть время или не отстать в гонке, в которую превратилась его жизнь.

Ни женитьба в 1889 году на Мари Эскюдье, ни шестеро детей, которых она ему родила за десять лет, не замедлили его рабочего ритма. У них четверо сыновей и две дочери: Жан-Артюр, Филипп, Шарлотта (умершая в младенчестве), Жаклин-Ноэль и, наконец, Дени, родившийся в 1897 году, когда была написана картина Ренуара.

Мари Фонтен, самая «пикантная» из сестер Эскюдье, с невинным личиком, обладательница чудесного сопрано, еще молода — в 1897 году ей всего тридцать два года, но она выглядит уставшей, ее лицо омрачено грустью, которую никто не видел тогда, когда она жила в доме родителей. Она потеряла свежесть, удачно замеченную Леролем, когда он в 1885 году писал ее портрет. На нем она изображена в профиль, в той же позе, что на знаменитой картине «На хорах», поющей с партитурой в руках.

Тогда, со своей тонкой талией, длинной шеей, постановкой очаровательной головы и курносым носиком, она была самой красивой, самой неотразимой из сестер Эскюдье. С букетиком живых ромашек за корсажем она выглядела даже несколько вызывающе. Хотя она все еще поет, окруженная детьми, она не так радостна и смешлива, как прежде. Теперь она жалуется на усталость, мигрени, боль в спине и в животе, что ее утомили повторяющиеся беременности и роды. Она в глубоком кризисе. Она лечится, уезжая на воды, где к ней присоединяются мать и сестры, занимающие летние резиденции. Две ее сестры, Мадлен Лероль и Жанна Шоссон, никогда не расстаются со своими мужьями. Они всегда сопровождают их в поездках, будь то Венеция или Вель-ле-Роз в Верхней Нормандии. Они — неразделимые семейные пары. Мари почти всегда уезжает одна — с детьми, но без мужа. Из-за своей работы Артюр Фонтен остается в Париже. Он вместе с коллегами из Министерства труда ездит только на международные конгрессы, в Берлин, Цюрих, Базель, Кельн или Брюссель, где проводит деловые встречи. Он чаще путешествует за границей, чем по Франции. Он берет лишь две недели отпуска в сентябре, когда присоединяется к жене и детям. Он работает семь дней в неделю, не позволяя себе никакого отдыха, даже в воскресенье — того отдыха, которого он добивается для рабочих. У него нет других развлечений, кроме мессы и воскресного обеда после нее.

В Париже семейство Фонтен сначала живет на улице Матюрен, где селятся почти все высокопоставленные чиновники, в домах которых регулярно бывает руководитель Комитета по труду.

В 1900 году они переедут в другой округ, в дом номер 2 по авеню Вийар: богатое здание, только что отстроенное на углу авеню Бретей, фасад которого выходит на Дом инвалидов. Удобства в новом жилище кажутся необыкновенными для той эпохи: две оборудованные ванные комнаты и ватерклозет для слуг — большая редкость для того времени. В семье Фонтен служат лакей, горничная, кухарка и няня. Мари не нарадуется на новый дом: здесь она в двух минутах ходьбы от улицы Дюкен, где находится дом Мадлен и Анри. Впрочем, авеню Вийар приютила также друзей Лероля, которых она хороню знает и ценит: Венсан д’Энди и Анри Дгопарк занимают квартиру в доме номер 7, стоящем напротив, — в теплое время года через открытые окна года можно услышать их музыку. Кроме того, здесь же живут граф и графиня Робер де Бонньер. Для Артюра Фонтена дом хорош тем, что стоит всего в нескольких минутах ходьбы от его министерства, расположенного на улице Варенн. Он сможет сократить свой обеденный перерыв на два часа, которые прежде терял на дорогу. Отныне он ежедневно ходит пешком. Особенность дома номер 2 по улице Вайар еще и в том, что прямо над квартирой Фонтена живет его министр Александр Мильеран, который однажды станет председателем совета министров, а затем президентом Франции, радикал-социалист, с которым Артюр ладит лучше, чем с представителями правого консервативного крыла. Чиновники приглашают друг друга на обед, переходя с этажа на этаж в компании общих знакомых, серьезность и важность которых не радуют Мари.

Погружаясь в неврастению, она думает только о том, чтобы подышать воздухом вместе с детьми, сестрами или подругами. Неважно где, в деревне или на морском побережье, лишь бы подальше от Парижа. Как можно дальше от ее безупречного мужа, вызывающего у всех зависть, но рядом с которым она увядает, как поблекший цветок. Среди мест для отдыха у нее есть свои предпочтения: курорты Аркашон и Биарриц на юго-западе Франции.

Девушки с картины Ренуара

Там мягкий климат и вечно праздные люди, зрелище, которое для нее непривычно и приятно. Но главное, что она — на другом конце Франции. Здесь она вне досягаемости одержимого работой мужа, которому не приходит в голову присоединиться к ней, даже изменив направление поезда.

Он, несомненно, предпочел бы, чтобы она почаще посещала строгий дом его собственной семьи в Мерсене, в департаменте Эна, в Пикардии. Это ближе к Парижу, доступнее. Он мог бы приезжать туда вечером в субботу и проводить там воскресенье, захватив с собой документы. Он с удовольствием общается там с братьями, как в детстве. Эти края оставили свой отпечаток на личности Фонтена, не расположенного к веселью и ласке. В большом парке, деревья которого добавляют мрака суровому пейзажу, дети радостно играют, тогда как Мари предается меланхолии и мечтам — о лазури, об океане и романтической любви.

Женитьба ввела Артюра Фонтена в мир, который должен казаться ему таким же экзотическим, как неведомая Папуазия. В доме Лероля и Шоссона все иначе. Никто не работает, или работает так мало, что не стоит об этом упоминать. И уж точно никто не занимается такими серьезными вещами, как Артюр Фонтен. Круглый год все отдыхают, даже в Париже. А если уезжают, то вместо тяжелых папок увозят с собой скрипки, кисти и банки с красками. Прибыв на место, среди красивой обстановки, которая должна создавать приятное настроение, они снова садятся к фортепиано, от него некоторые члены семьи не отходят целыми днями. Все играют, сочиняют, поют, иногда даже танцуют, словно стрекоза из басни. Сам Фонтен не танцует и даже ненавидит балет.

Члены двух семейств, помимо занятий музыкой и живописью, также играют в мяч и крокет, катаются на лодках, гуляют. А то и просто наслаждаются послеобеденным отдыхом.

Если Союз в поддержку нравственных действий вдохновляется янсенистскими идеями, предписывающими аскезу, отказ от фривольности и излишеств, то в кругу родственников своей жены Артюр сталкивается с миром, полным искушения. Его новая семья полна красоты и наслаждений. Он почти готов заподозрить, что эти богатые католики предпочитают эстетику этике и красоту добру. Если бы он не был уверен, что разделяет их моральные, религиозные, семейные и гражданские убеждения, вплоть до дела Дрейфуса, он мог бы их строго осудить. Но их поведение в семье и с друзьями, их великодушие, их прямота и лишенный лицемерия христианский дух быстро успокоили и приручили его. Он не считает Леролей и Шоссонов фарисеями.

Он сразу же проникся дружескими чувствами к Анри, художнику, написавшему фрески для церкви Сен-Франсуа-Ксавье, прихожанином которой он позже станет. Фонтену нравятся доброта и свет, которым Анри озаряет все вокруг себя. К другому свояку, Эрнесту Шоссону, он испытывает чувство иного рода: он угадывает в нем уязвимого человека, мучимого метафизическими идеями. Он хотел бы помочь ему, но им не хватает дружеского согласия. Никогда они не будут так близки, как Лероль и Шоссон. Или как он сам и Дежарден.

В семействе жены у него есть солидный союзник в лице «королевы-матери»: мадам Филипп Эскюдье, урожденной Каролины Гратьен, чьим третьим зятем он стал. Она скончается только в 1923 году, похоронив двух из них. Он называет ее «матушка». Она же, делая для него исключение, называет его «сын мой». Это ее любимый зять, как она полагает — идеальный.

Для нее он останется таким навсегда, даже после разрыва с Мари. Тогда «матушка» примет его сторону, отвернувшись от собственной дочери. А поскольку ее муж, Филипп Эскюдье, предпочитает литературе и искусству рыбную ловлю, она находит замену его обществу в придающей ей силы компании трех своих зятьев, особенно выделяя третьего.

Артюр Фонтен — воплощение всех качеств, которых только может желать мать для своей дочери. Он выглядит импозантным благодаря своему состоянию, своему блестящему положению в обществе, своей высокой должности, своим связям, своим обязанностям, не говоря уже о его большом уме. Он элегантен, в нем чувствуется порода, у него приятная внешность, и, еще одно преимущество, он пользуется влиянием. Чего же больше желать? Между тем, впервые появившись на улице Дюкен, в салоне, где картины и скульптуры не служат элементами декора, а живут своей жизнью и неотделимы от семьи, Фонтен испытывает глубокое потрясение. Он моментально осознает свое невежество, понимая, что ему чего-то недостает. Он ощущает себя таким же бедным, как библейский Иов.

То же впечатление остается у него от дома Шоссона, где музыка и голоса, взлетая вверх, будто бы попадают в рай, изображенный на потолке Морисом Дени, где три грации — его жена с сестрами — танцуют среди листвы.

До женитьбы все это проходило мимо него. До того, как он взял в жены Мари Эскюдье, он никогда не испытывал тяги к музыке, живописи или поэзии. Для дипломированного инженера, увлекающегося интеллектуальными и духовными спорами, это была неизведанная земля. Но сладкое жало искусства поразит и его…

Во времена, когда было так сложно заполучить телефонную линию, трудоголик Артюр Фонтен стал обладателем целых семи — по одной на каждую из сфер своей деятельности. А вскоре он сможет добавить к ним восьмую для своей новой страсти: искусства.

Пребывание в домах Лероля и Шоссона станет для него хорошей школой. Пройдет немного времени, и он разовьет в себе вкус. Он быстро учится. Вооружившись методом, который так хорошо помогал ему решать общественные вопросы, она начнет с упорством посещать выставки, музеи, концерты. Он не примет только танца, испытывая неприязнь к оголенным телам на сцене. Встреч с Лои Фуллер, которую писал и фотографировал Лероль, он избегает, словно она — языческий идол. Что касается всего остального — живописи, музыки и поэзии, — он проявляет усердие неофита, что позволит ему вскоре разделить со свояками их любимое увлечение — коллекционирование. Фонтена отличает от Лероля и Шоссона только то, что он — не художник. Хотя Артюр не является центром творческого кружка, в его душе горит не менее яркое пламя.

Он воспринимает завсегдатаев домов на улице Дюкен и бульваре Курсель, следуя выражению «друзья моих друзей — мои друзья». Он помогает деньгами Дебюсси, присутствует на прослушивании сцены смерти Пелле — аса в доме Лероля, аплодирует ему изо всей силы, сидя в первых рядах в концертных залах. Счастливый, он хлопает вместе с Луисом, Валери, Малларме и семьей своей жены в полном сборе. Амурные приключения Дебюсси не отразятся на дружбе композитора и Фонтена. Даже смерть Шоссона не разлучит их. Одновременно, пусть и не обладая совершенным музыкальным вкусом, Фонтен становится внимательным слушателем всех композиторов, которых связывает с Леролем и Шоссоном общее стремление к новаторству. А с Венсаном д’Энди и Анри Дюпарком Артюр соседствует на авеню Вийар…

Что касается поэзии, то он завязывает отношения с Полем Валери, Анри де Ренье и Андре Жидом, с которыми отныне регулярно встречается. Ему близок Поль Клодель, чья вера трогает его, а стихи — захватывают. Они переписываются, когда по служебным причинам поэт оставляет Париж. Их письма пересекают моря — Клодель жил в Китае, Японии, Америке… Фонтен, нашедший в Клоделе такого же верующего, как и он сам, собеседника, завязывает еще более близкие отношения с Франсисом Жаммом, еще одним христианским поэтом, говорящим более понятным языком, воспевающим природу и простые радости жизни. Фонтен обожает его и считает своим вторым ближайшим другом — после Поля Дежардена. Его, как удар молнии, сразили наивные стихи Жамма. Они познакомились в 1896 году в доме Шоссона, когда поэт читал вслух свое творение «Однажды». Фонтен читает все произведения Жамма, по его собственному выражению, «набожно, с любовью» и не жалеет похвал в его адрес. Он знает наизусть отрывки, которые охотно читает в салонах, чтобы удивить приглашенных. Например, фрагмент из поэмы «Поэт и птица» (1899):

...

Часто, взобравшись на рябину, я видел бедного землекопа, озаренного светом зари, рядом с его маленькой непослушной козочкой, оставлявшей за собой мелкий помет.

Пусть это не лучшее произведение Жамма, зато оно посвящено Фонтену.

Он, который из-за работы терпеть не может покидать Париж, много раз наведывается в Ортез, что неподалеку от По (чего не сделал бы ради своей жены), навещая поэта, живущего там со своей престарелой матерью.

Их усердная переписка полна интимной доверительности, признаний. В ней Фонтен приоткрывает завесу своей молчаливой души, изливает мучающее его беспокойство, которое он тактично держит втайне, скрывая его под маской успешного в обществе человека. Но он скромнее Жамма, склонного к откровениям. Поэт часто просит его об услугах, которые Фонтен пытается удовлетворить, используя свои «высокие» знакомства. Их дружба, очень скоро превратившаяся во взаимную эмоциональную привязанность, делает их соучастниками проектов, выгодных для Жамма и тешащих самолюбие Фонтена. Он счастлив и горд быть другом поэта, ему нравится играть роль «доброго самаритянина». Он помогает художнику, живущему в провинции, и известности которого он способствовал в Париже. Он становится его литературным агентом, помогая публиковать еще малоизвестные произведения. Он обращается в газеты и литературные журналы, добиваясь издания стихов Жамма, в которых как будто еще живет душа ребенка. Также он примеряет на себя роль свата, пытаясь женить этого отчаявшегося влюбленного. Мадам Жамм действительно потребовала, чтобы ее сын порвал с «Маморой», девушкой, которую он любил, «дикаркой», как он ее сам называл в письмах. К тому же она — еврейка, что недопустимо для его матери, ревностной католички. С разбитым сердцем влюбленный Жамм решает как можно быстрее жениться на первой попавшейся девушке, которая согласится выйти за него замуж. Но все претендентки, к несчастью, одна за другой отказывают ему. Фонтен найдет ему идеальную супругу. Жинетта Генорп, которую он отыскал в Мерсене, в своей родной провинции, хороша во всех отношениях. Она безупречная католичка, все еще живет вместе со своей матерью, вдовой военного. В 1907 году она станет мадам Франсис Жамм. Фонтен будет свидетелем со стороны жениха, которому на тот момент исполнится тридцать семь лет (Фонтену в это время сорок два).

А Франсуа Лероль, племянник Анри Лероля, станет свидетелем со стороны Жинетты. Франсуа Лероль — сын Поля Лероля, курсант военной школы в Сен-Сире, которому суждено погибнуть в первые дни Первой мировой войны, супруг Антуанетты Пуайе, лучшей подруги Жинетты. Еще одна неожиданная связь с разросшейся семьей…

Что до живописи, то «новообращенный» в искусство высокий чиновник может, наконец, украсить свою роскошную квартиру картинами, которые засвидетельствуют его торжественное вхождение в узкий круг больших коллекционеров. Эти произведения принадлежат перу художников — друзей Анри Лероля и Эрнеста Шоссона. В доме Артюра можно увидеть главным образом работы Каррьера, Редона и Дени, а чуть позже — картины Вюйар. Он заказывает у них портреты своей семьи и себя самого. Некоторые из них сейчас находятся в музеях. Но в его доме, в его элегантной гостиной они превратились в своего рода зеркальную галерею: на стенах — сплошь лица жены, детей и его самого. Самая первая картина, «Мадам Артюр Фонтен», создана в 1894 году Эженом Каррьером в любимых художниках полутонах. Затем Каррьер пишет крупные полотна — «Артюр Фонтен с дочерью Жаклин» (сейчас картина находится в Амстердаме, в музее Ван Гога) и портрет одной Жаклин. Нежный и мягкий цвет, которым написаны она и Артюр, передает чувство отца к дочери. Он обнимает ее за плечи, как будто защищая. Однажды, когда ее мать уйдет из дома, Жаклин решит остаться с отцом. И, вероятно, из-за него же она никогда не выйдет замуж. Она полностью посвятит себя отцу, которого боготворит.

Сам Ренуар, видимо, писал портрет Мари Фонтен: об этом говорится в переписке Жамма и Фонтена, опубликованной одним из издательств, но упоминаний о нем нет ни в одном из серьезных каталогов.

Зато в семье Фонтен останется большой портрет «Жаклин Фонтен в детстве», а также два портрета ее матери, написанные Морисом Дени: «Мать и дитя у застеленной желтым кровати» и «Мать и дитя в Мерсене», оба датированы 1896 годом. Они изображают Мари Фонтен с маленьким Ноэлем, которому несколько месяцев от роду, и написаны в серо-голубых тонах. Но художники, которым позировала Мари, будто сговорившись, ассоциируют ее с желтым цветом. В желтый цвет окрашены ее одежды, цветок, украшающий ее блузу, также желтый. Желтый — цвет солнца, лета, сияния и радости, но также цвет предательства. Больше всего поражает большой портрет (размеры — 72,4 на 57,2 см), написанный Одилоном Редоном пастелью в загородном доме в Сен-Жорж-де-Дидон, неподалеку от Руайана, где Мари подолгу с удовольствием проводит время. На портрете она изображена в профиль, сидящая за вышивкой. На ней желтое платье. На вышивке тоже мелькает желтый цвет — это дорожка, узор которой нарисован Морисом Дени. Желтые оттенки заметны и на склонившихся к ней из вазы цветках, таких же изящных и хрупких, как вышивальщица. Мари любит вышивать так же, как любит петь. Шаль из белого кружева, невесомая на ее плечах, еще больше подчеркивает изящество ее позы. Она действительно очень красива, грациозна и чиста. Сегодня эта картина находится в музее Метрополитен, как и «На хорах» Лероля, для которого Мари когда-то позировала. Кроме того, Редон сделал два портрета Артюра Фонтена, один выполнен сангвиной (красным карандашом), а другой — углем. На последнем Фонтен читает в профиль, склонив голову, а уголь добавляет персонажу мрачности.

Больше всего портретов Мари написал Вюйар. На стенах салона их полтора десятка — пятнадцать портретов маслом, не считая пастелей и этюдов.

Мадам Артюр Фонтен в гостиной, за шитьем на фоне белой портьеры, перед зеркалом, перед камином, перед окном, за пианино, мадам Артюр Фонтен в розовом, мадам Артюр Фонтен в черном… На каждом из них где-то обязательно проглядывает желтое пятно — знак ее солнечной души, но также ее нераскрытый секрет. Даже когда она облачена в черное или розовое платье, даже когда за ее спиной день клонится к закату или когда она с вызовом прикалывает к корсажу оранжевый цветок, везде всегда присутствует желтый цвет. В 1899 году Вюйар написал два портрета Жаклин Фонтен, которая в ту пору была еще ребенком, в парке в Мерсене: «В саду, танцующая девочка» и «Женщины с детьми в саду». Последнюю Морис Дени купил непосредственно у Вюйара, ему полюбилась эта картина, изображающая на первом плане маленькую Жаклин в белом платье, а в глубине — Мари, стоящую у стены вместе с другой женщиной, вероятнее всего, одной из ее сестер.

Вюйар написал только один портрет супругов, датируемый тем же годом: «Месье и мадам Артюр Фонтен». Они сидят в своей гостиной друг напротив друга, на расстоянии. Их разделяет огромный смирнский ковер. Видно привычное убранство квартиры на авеню Вийар — медвежья шкура, круглый столик на ножке… Месье читает, мадам вышивает. Они не смотрят друг на друга.

В 1897 году, когда Ренуар пишет сестер Лероль за роялем, супружеская жизнь Фонтена близится к своему концу, хотя сам Артюр этого не замечает. Он думает, что «все идет хорошо», как пишет Франсису Жамму, и это, по-видимому, правда: каждому, кто их окружает, это очевидно. Фонтен, на самом пике своего карьерного и общественного успеха, обеспечивает своей жене приятную, комфортабельную и роскошную жизнь. На семейных обедах, когда Мари играет Шумана, его любимого композитора до Дебюсси, Фонтен восхищается ее очарованием.

Он думает, что она счастлива. Что она вся отдалась семейным радостям и делам, ведь у них шестеро детей. Фонтену кажется, что вокруг него царят порядок и покой, которыми он так дорожит, и в которых нуждается, чтобы думать и действовать. Он не допускает мысли, что его жена может не быть счастливой — у нее же для этого все есть. Ее усталость, мигрени, холодность он приписывает слабому здоровью. Уловки, к которым она прибегает, чтобы отстраниться от мужа, его самого, вероятно, устраивают, так как позволяют ему больше работать или читать по вечерам, когда дети уже спят. Он еще не знает, что в том же 1897 году, когда родился их последний ребенок, в его христианской и уважающей традиции семье разразится невероятный скандал: Мари Фонтен завела любовника. Что еще хуже, ее любовник — младший брат лучшего друга Артюра…

Глава 7 Свет Ренуара в доме Лероль

Внезапно сюда ворвался цвет. В дом, привычный к углю Редона, светотени Каррьера, кофейно-молочным тонам Лероля и скупому рисунку Дега, Ренуар приносит буйство красного, голубого, желтого цветов — фруктовые и цветочные оттенки, а также брызги света. Его картины выглядят радостно, как весна в этом мире, таком добродушном, но где все окрашено в осенне-зимние тона, где слышится меланхоличная мелодия из пьесы Шоссона «Печальная весна», которую часто играют сестры Лероль.

Ренуар и сам с трудом вписывается в атмосферу дома. Он популярен и осознаёт это. Его речь не слишком изысканна, хотя на улице Дюкен он не ведет себя так, как со своими моделями. Его манеры оставляют желать лучшего, а мать Жака-Эмиля Бланша больше не желает приглашать его! Наконец, то, что он не ходит в церковь — он антиклерикал, — нарушает гармонию католического окружения семейства Лероль. Но в этой семье, где все прощается, его любезность, его спонтанная любовь к людям, а также его талант живописца моментально всех очаровали. Между сторонами установилось сердечное согласие. Ренуару очень нравится дом Лероля и его атмосфера, созданная страстным коллекционером.

Картины на стенах не способны смутить его: он сам дружен с Дега, по-хозяйски занявшего все пространство. Он, безусловно, предпочел бы, чтобы Лероль проявил больше заинтересованности в покупке его собственных произведений, но охотно признает дальновидность хозяина, разбирающегося в современном искусстве. Пусть среди буржуазного комфорта богатого особняка на улице Дюкен он не чувствует себя как дома, картины, которые он там видит, принадлежащие кисти Лероля и его друзей, восхищают его. Но Ренуар отчасти привычен к буржуазной обстановке — он часто выполняет заказы богатых клиентов, работая даже в более роскошных гостиных, чем эта. Но атмосфера в доме Лероль особенная: здесь ценят не только элегантность и комфорт. Центром жизни этого дома стало искусство, здесь картины висят не просто для украшения. Дух, царящий в особняке на улице Дюкен, напоминает Ренуару атмосферу, которую он так ценил в доме Берты Моризо — его несравненной подруги, спутницы на полном приключений пути импрессиониста. Берта только что умерла, унеся с собой душевное тепло, без которого Ренуар ощущает себя сиротой.

В год, когда Ренуар пишет сестер Лероль за роялем, ему исполнилось пятьдесят шесть. После долгих лет упорных усилий его, наконец, признали. Им восхищаются. Его первые коллекционеры — издатель Жорж Шарпантье, публикующий Флобера, Золя, Доде и Мопассана, художник Гюстав Кайботт, обладающий неплохим личным состоянием, а также Поль Берар, богатый рантье. Вскоре у них появляются последователи. Поль Галлимар, директор театра Варьете, также проникается любовью к яркой, чувственной живописи Ренуара, у которого, однако, еще много критиков. В 1891 году Галлимар покупает свою первую картину Ренуара. Поль Дюран-Рюэль, едва ли не единственный их тех, кто продает картины художника, находит в Америке заинтересованных клиентов. Он только что продал миссис Поттер Палмер из Чикаго восемь его картин «в комплекте». Весной 1892 года Дюран-Рюэль организовал в своей галерее на бульваре Мадлен выставку из ста десяти работ Ренуара — плод его двадцатилетнего труда. Выставка стала демонстрацией признания и известности художника. Цены на его картины растут на глазах, так же, как и на картины Моне. Они ценят друг друга, но слегка соперничают, как товарищи по несчастью, познавшие годы нищеты и пренебрежения, а теперь отвоевывающие себе места под солнцем.

Ренуар съехал из Шато де Бруйар на Монмартре и поселился в доме номер 33 на улице Ларошфуко, неподалеку от площади Пигаль, на пятом этаже, где пахнет домашним супом с капустой, и где целыми днями слышны детский лепет и песни. Ателье располагается неподалеку, в доме номер 64 по той же улице. По соседству, в том же квартале, обитают ремесленники и художники, не такие нищие, как на Монмартре. Они способны платить за аренду в этом районе, где также проживают обеспеченные люди, — к примеру, особняк Поля Берара находится именно на улице Пигаль. Ренуар сохранил свои привычки неутомимого «труженика живописи»: ему хотелось, чтобы его так называли. Он ненавидит слово «артист», которым французы называют всех людей искусства, считая его пошлым и «театральным». Он хочет писать так, как булочник печет хлеб или краснодеревщик делает мебель, — с той же скромностью, с тем же желанием работать, безо всякой претензии на гениальность. Его отец был портным, а мать — швеей. Сам он начинал как подмастерье в мастерской по росписи фарфора.

Ренуар ощущает братскую связь с крестьянами, ремесленниками, рабочими, со всеми безвестными и безымянными людьми, твердо стоящими на земле и привычными к нужде.

Это его родная среда — среда прачек и кастелянш, молодых швей и служанок. Он с удовольствием ходит к ним в гости, и они притягивают его больше, чем светские дамы, какими бы красавицами те ни были. Он не стремится подражать буржуазии, перенимая ее манеры или образ жизни, и не желает становиться частью ее мира. Среди импрессионистов, далеко не каждый из которых ведет богемную жизнь, Ренуар — единственный, кто может похвастаться своими народными корнями. Сезанн — сын нотариуса, Моне — сын оптового бакалейщика, отец Дега был банкиром, отец Сислея — коммерсантом, продававшим товары в другие страны. Берта Моризо была дочерью префекта, занимавшего позднее высокий государственный пост, как и отец Мане. Ренуар же — сын ремесленника. Его детство было бедным, но счастливым, полным любви, о чем он никогда не забывает. Впрочем, это не мешает ему ценить роскошь гостиных, открывающих ему свои двери. Его глазу приятно шуршание тканей и переливы цветов, потемневшие стены, орнаменты, из которых его кисть выхватывает отраженный свет или солнечный луч, пробивающийся сквозь занавеси. Прекрасные модели в шелковых или бархатных платьях с лентами и кружевами служат для него еще одним источником радости. Возможно, в глубине души он мечтает об аристократках, которые лет сто назад были так близки с художниками и соединялись с ними в любви и в искусстве.

Он преклоняется перед традициями, сметающими социальные преграды и объединяющими людей. Эти традиции позволяют им наслаждаться всеми гранями искусства.

Ренуар уже неоднократно писал чистых, невинных девушек — начиная с дочерей Маргариты и Гюстава Шарпантье, и заканчивая дочерями Поля Берара или мадам Казн д’Анвер. Этим прелестницам, казалось бы, уготована счастливая участь, но кое-кого судьба обманула. А жизнь одной из них, красавицы со светлыми локонами, перевязанными голубым бантом, трагически оборвется в Освенциме.

С тощей фигурой и худощавым лицом, страдающий нервным тиком, поражающим и иногда раздражающим сталкивающихся с ним людей, этот мужчина с побелевшими волосами теперь передвигается с тросточкой. Его уже мучает артрит, деформирующий тело и уродующий суставы. Бросаются в глаза его руки: изуродованные, с отогнутым к ладони большим пальцем, они еще могут писать или заниматься другими важными делами — резать хлеб, ласкать жену, гладить по голове ребенка. Еще не пришло время, когда он сможет писать только кистью, привязанной к запястью веревочкой. Тогда его руки будут уже неспособны что-либо удержать.

Примерно тогда же, когда он работал над портретом сестер Лероль, Ренуар упал, катаясь с велосипеда. Это еще больше осложнило состояние его здоровья. Лето он по привычке проводит в Эссуа, в Бургундии, в доме своей жены. В сентябре, пробираясь на велосипеде сквозь заросшие кустарником дороги, он падает и ломает руку. Правую, но, к счастью, он одинаково хорошо владеет обеими руками и может продолжить писать левой. Остается только гадать, а если бы несчастный случай произошел раньше? Написал бы Ренуар сестер Лероль левой рукой?.. В результате падения боли в суставах усилятся до такой степени, что станут для него пыткой.

Стариком Ренуар выглядит уже в пятьдесят шесть лет. Для его поколения это почтенный возраст. Мане, который был старше, умер в пятьдесят один год.

Берта Моризо, его сверстница, недавно угасла в возрасте пятидесяти четырех лет. Но Ренуар проживет еще двадцать лет…

Его взгляд и улыбка, вопреки возрасту, сохранили свою свежесть. Анри де Ренье, большой поклонник художника, встретив его однажды на улице Рима, в доме Стефана Малларме, пишет: «На его нервном умном лице лежала печать утонченности, а внимательные глаза ничего не упускали». Жадный до работы, совсем не кажущийся подавленным или сломленным болезнью, он еще радуется жизни. Ренуар продолжает бойко писать обнаженную натуру, ставшую для нас его фирменным знаком, фабричной этикеткой. Молодые женщины с полными животами, тяжелой грудью и персиковой кожей, с заостренными сосками цвета розовой карамели — все они как будто ждут ласки. Как Рубенс, которого привлекали красавицы детородного возраста, бывшие для него воплощением наслаждения и радости, всего самого прекрасного в мире, Ренуар никогда не устанет писать их.

Ренуар, вероятно, самый жизнерадостный из импрессионистов. Самый «неинтеллектуальный» и самый миролюбивый. В повседневной обстановке он умеет создавать вокруг себя добродушную и веселую атмосферу. В 1894 году он женился на молодой швее Алине Шариго. У них двое сыновей — Пьер, родившийся в 1885 году, и Жан (1894). Появления на свет третьего — Клода — только ожидают. В разросшуюся семью Ренуара входят также няньки и модели, исполняющие разнообразные обязанности и взаимозаменяющие друг друга. Дольше всего вместе с ними прожила Габриэль Ренар по прозвищу Габи, кузина мадам Ренуар. Устроившись в пятнадцатилетием возрасте к ним нянькой, она останется рядом с Ренуаром до его смерти. Габи называла его «патроном» и считала его одновременно своим отцом и сыном. Не исключено, что они также были любовниками.

Мир семьи художника, где он живет и работает, ничем не похож на мир сестер Лероль. Их окружение во многом даже противоположно ренуаровскому. Картина, которую он оставил у себя, с которой никогда не расставался, в действительности рассказывает об утонченной и несколько чопорной жизни, куда нет входа Алине, Габи и другим его прекрасным и возбуждающим музам. Он ни разу не представил Алину ни семье Лероля, ни семье Берты Моризо. Приходя к ним, он превращается в холостяка. Впрочем, как и Дебюсси, остерегавшийся представлять им свою Габи.

Как пришла Ренуару в голову мысль написать двух сестер? Непохоже, чтобы он писал по заказу, как часто бывало с другими семьями — Шарпантье, Берар или Казн д’Анвер, обращавшимися к нему как к портретисту. Его художественная манера, способная придать очарования дурнушке, давно многим по нраву. Чем моложе модели, тем радостнее ему, юные девушки — его любимые модели. В этом он был солидарен с Бертой Моризо…

Но в моделях у него нет недостатка, он находит их повсюду. Так почему же сестры Лероль? Их отец, большой любитель искусства, не балует Ренуара особым вниманием. Возможно, Ренуар, осознающий свое влияние в кругу Лероля, куда вхожи как Малларме, так и Дега, хотел занять в нем место? Не вынудил ли он Лероля согласиться, предложив ему самолично явиться в его дом, чтобы написать портрет самых дорогих ему людей — детей?

В 1895 году он пишет «Портрет Анри Лероля». Сегодня это одна из жемчужин собрания Рау, выставлявшегося сто пять лет спустя в музее Люксембургского дворца. Портрет занимает достойное место в ряду бесчисленных шедевров XIX столетия, собранных доктором Густавом Рау, немецким любителем живописи. Его коллекция начинается с Фра Анджелико и заканчивается импрессионистами. Портрет Лероля отличается резкими очертаниями и однообразной цветовой гаммой, что нетипично для Ренуара (картина написан в коричневых тонах, словно художник хотел повторить строгую палитру одного из своих собратьев по перу). Но в бороде и волосах Анри играет теплый, как летнее солнце, оживляющий тени желтый свет. От Лероля как будто исходит сияние. Его взгляд полон мягкости, вдумчивой нежности. Также Ренуар великолепно передал добросердечность Анри.

Лероль и Ренуар познакомились в 1880-х годах у общей подруги, перед которой оба преклонялись, — Берты Моризо. Именно в ее доме на улице Вильжюст (сегодня она называется улицей Поль-Валери) им довелось встретиться на одном из обедов. Там собиралась компания ее близких друзей. В нее входили, помимо членов семьи, Дега, Моне, Малларме… А также Ренуар и Лероль.

Ренуар и Берта Моризо сыграли едва ли не главные роли в развитии импрессионизма. С 1874 года они на протяжении многих лет совместно выставляли свои полотна. Но между ними существовали и очень тесные личные связи. После смерти мужа, Эжена Мане (брата Эдуарда Мане), Берта Моризо попросила Ренуара войти в ее семейный «совет», и в завещании назначила его опекуном своей дочери Жюли, разделив эту ответственность между ним и Малларме. Их дружеские отношения всегда были искренними и безоблачными. Ренуар оказал определенное влияние на искусство Берты Моризо, но общие стремления сближают их. Ренуар восхищается Бертой и очень привязан к ней. Она же, такая непримиримая и такая угрюмая, расслабляется в его компании. Случается, что она даже смеется, хотя крайне редко. Ренуар одним из первых разглядел артистическую натуру в отстраненной богатой женщине из буржуазной среды. Она — одна из немногих женщин, если не единственная, способная на равных говорить с ним о живописи. Очень часто Ренуар и Моризо ведут диалоги с глазу на глаз — в гостиной на улице

Вильжюст или в саду, в одном из чудесных деревенских домов Берты. Они часто делились или менялись моделями, им позировали одни и те же девушки. Ренуар и Моризо были влюблены в молодость, они писали пробуждающуюся жизнь, обещание счастья. Оба любят свет, светлые и радостные оттенки. Их беседы, прерываемые взрывами хохота, будут едва ли не самым светлым воспоминанием Ренуара. Когда в 1895 году она внезапно умерла от пневмонии, Ренуар находился в Экс-ан-Провансе, у Сезанна. Едва прочитав телеграмму с печальным известием, Ренуар, забыв трость и шляпу, бросился на вокзал и вскочил на подножку поезда.

Он во что бы то ни стало хотел в последний раз побыть рядом с ней и присутствовать на похоронах. «У меня было чувство, будто я остался один среди пустыни», — скажет он. Год спустя он организовал первую ретроспективу произведений Берты Моризо, самолично развешивая на стенах галереи Дюран-Рюэля на улице Лаффит полотна своей подруги-художницы. Он относится к ее работам с огромным уважением, так же как Дега и Малларме, помогавшие ему. Он всерьез исполняет обязанности опекуна Жюли Мане (единственной дочери Берты и Эжена), с вниманием заботясь о своей подопечной. Он дает юной сироте уроки живописи и возит ее с собой на отдых. Вероятно, Жюли, подруга сестер Лероль, служила связующим звеном между ними и Ренуаром. До того как он изобразил сестер, он написал ряд изображений Жюли Мане, в том числе знаменитый портрет Жюли Мане с кошкой. Видит ли он в Ивонне и Кристине ту же невинность, ту же свежесть, которые так его волнуют? Жюли воздушнее, бледнее и изящнее. Ивонна и Кристина, с их округлостями и румяными щеками, ближе к привычным для него моделям: под чересчур стыдливыми платьями чувствуется живая плоть.

Сам Анри Лероль познакомился с Бертой Моризо задолго до своей встречи с Ренуаром — еще в 1860 году, в Ульгате, где проводил отпуск на берегу моря. У родителей Лероля был там домик, и он писал там свои первые пейзажи. До замужества Берта часто бывала в Нормандии. Ее родители снимали в Безевале дом художника Рьезенера, дочь которого, Луиза Рьезенер, была ее лучшей подругой. Лероль в своих неизданных воспоминаниях упомянул об их первой встрече. «Берта, — пишет он, — поставила свой мольберт перед старой мельницей на берегу ручья, что протекал в Ульгате».

Она лучше разбиралась в живописи, поскольку была старше Лероля на семь лет. Они вместе писали среди лугов, и, стоя за его спиной, Берта часто смотрела, как продвигается его работа. А однажды к мольберту Берты подошла корова и лизнула холст, испортив все, что она написала к тому моменту! Это привело художницу в бешенство. У нее был скверный характер, она часто злилась…

По утрам он видел, как она выходит из дома со своим снаряжением. «С кожаным ремнем, к которому прикреплены коробка с красками, складной стул, кисти, с зонтиком от солнца, с пикой под мышкой, неся на спине двухметровый холст — она тащила все это, невзирая на ветер, уходя все дальше по пляжу. Многие находили ее несколько странной», — писал Лероль. В Париже они продолжали писать вместе, в доме ее родителей на улице Франклина. С ними работала и ее сестра Эдма, которая в то время тоже занималась живописью. «Помню, когда мы писали натюрморты, она, недовольная тем, что у нее получалось, отбрасывала ногой стул, который отлетал в другой конец комнаты», — вспоминал Лероль. Мадам Моризо положила конец этим совместным сеансам, когда Берта вместо натюрморта предложила своему другу писать вместе одну живую модель. «Ее мать дала мне понять, что это было бы неприлично», — переживал будущий отец Ивонны и Кристины.

Женитьба Анри разлучила их, хоть и не навсегда. Берта почему-то долгие годы дулась на Мадлен Лероль. Но друзья юности встретились вновь в 1880-х и с тех пор виделись постоянно, вплоть до кончины Берты. Между ними существовала духовная связь, несмотря на различия во взглядах на искусство. Впрочем, Ренуар был ей ближе. Даже если в пользу Лероля говорило его происхождение, опекуном своей дочери Берта выбрала именно Ренуара, «сына народа».

Друзья Берты, не пропускавшие ни одного из ее еженедельных обедов, остались друзьями Лероля и после ее ухода. Когда Дега, Ренуар или Малларме ужинают у него, кажется, что за их спинами в клубах сигарного дыма маячит призрак этой великой женщины.

Кто из художников XIX столетия не писал девушек, сидящих за роялем? Это одна из обычных сцен буржуазной жизни, почти штамп. Тогда девушкам из хороших семей нечего было больше делать, как только читать, вышивать или играть на пианино. В каждой семье было фортепиано, и ко всем приходил учитель музыки. В 1892 году в Париже насчитывалось тридцать тысяч учителей, обучавших игре на рояле! Мода на этот инструмент раздражала поэта Виктора Лапрада, находившего, что владение им «приносит больше вреда, чем филлоксера [20] ». В своей книге «Против музыки» он писал, что во Франции пятьдесят тысяч фортепиано, а особенно много их в Париже и крупных городах. «В каждом доме, от конторки портье до мансарды, их столько же, сколько семей. Сегодня от них избавлены только крытые соломой хижины», — замечал Лапрад. Его огорчает распространение этих музыкальных инструментов, больше не позволяющее спокойно насладиться тишиной, необходимой для того, чтобы читать, писать, мечтать, беседовать или попросту спать. Пианино убило всякую любовь к жизни. Может ли он спастись от шума, издаваемого юными учениками, издевающимися над инструментом, если дома «по меньшей мере одно пианино над головой, одно — под ногами, одно справа, одно слева, не считая того, звук которого долетает через окна, когда погода позволяет держать их открытыми».

Единственная девушка, которая в эти времена не бренчит на пианино, — Женевьева Малларме. Поэт, разделяющий точку зрения Виктора Лапрада, запретил ей обучаться игре на фортепиано. Он не хочет, чтобы ему докучали дома. Рискуя в зародыше убить призвание дочери, он действительно не позволяет, чтобы его прерывали во время «долгих часов мечтаний», что является «абсолютно необходимым условием для его работы». Никакого пианино на улице Рима!

Ренуар не единожды изображал этот модный сюжет. Для второй выставки импрессионистов, в 1876 году проводившейся в галерее Дюран-Рюэля, он подготовил картину «Молодая женщина за пианино» (ныне хранится в чикагском Институте искусств).

Девушки с картины Ренуара

На ней девушка в белом домашнем платье играет для себя мелодию, которая, как догадывается зритель, дается ей с трудом — пианистка не отводит беспокойных глаз от партитуры. В 1889 году Ренуар написал «Урок игры на фортепиано» (хранится в Омахе, в Музее изобразительных искусств Джослин), где на этот раз за пианино позируют две модели, две девочки-подростка в одинаковых красных платьях. Одна переворачивает страницы, другая играет с ученическим усердием, склонившись к нотам. Ее видно только со спины и в профиль, длинные золотистые волосы стянуты завязанной лентой. В 1890 году он пишет картину «Дочери Катулла Мендеса у пианино» (хранится в Палм-Спрингс, в собрании мистера и миссис Уолтер X. Анненберг). Здесь изображены три белокурые девочки — дочери богатого и знаменитого автора романов «Любовные безумства» и «Первая любовница». Сестрички позировали Ренуару не за пианино, а перед ним. На картине оно кажется скорее игрушкой или фантомом. Катулл Мендес сочиняет либретто для комических опер. Как и в особняке Лероля, в его доме буржуазность не противоречит искусству. От этой картины веет зажиточной и одновременно артистичной семейной атмосферой. Однако в 1892 году Ренуар возвращается к той же теме в другой манере. Картину «Девушки за фортепиано» (один из вариантов которой можно увидеть в музее Орсэ), благодаря легкости движений кисти и исходящему свету, можно считать одним из подлинно импрессионистских полотен. Эти прелестные девушки, личности которых до сих пор остаются неизвестными, обладают грацией Жюли Мане, одновременной наивной и лукавой. Ренуар сузил рамки сцены, по сравнению с предыдущими работами приблизившись к своим моделям, подчеркнув таким образом интимность сцены. Он как будто случайно подсмотрел ее. Две девочки подросткового возраста, одна с темными, вторая со светлыми волосами, еще почти дети, вместе разбирают партитуру, как будто разучивая какой-то отрывок. Одна стоит подле другой, сидящей за пианино. Он заставит сестер Лероль принять ту же самую позу.

«Девушки за фортепиано» стали рубежом в творческой карьере Ренуара, так как картина была приобретена государством. Это огромное достижение, если вспомнить о трудностях, через которые прошли все импрессионисты, добиваясь признания своей живописи. Достаточно вспомнить, какие сложности вызвал посмертный дар Мане, завещавшего свою «Олимпию» Лувру. Музей не желал принимать ее, и потребовалась вся пробивная сила Клода Моне и его друзей, в частности Берты Моризо, чтобы музей дал свое согласие.

Ренуар — второй из художников-импрессионистов (после Сислея), у которого государство при жизни купило картину. Этим он обязан Малларме, обратившегося лично к директору школы изящных искусств Анри Гужону, своему другу. Поэт позднее адресует ему следующее послание: «Выражая единодушное мнение всего своего окружения, поздравляю вас с выбором для музея этого совершенного полотна».

Ренуар написал не менее пяти вариантов этой картины маслом, а также большую картину пастелью, слегка изменив композицию и детали: например, на холсте, хранящемся в музее Орсэ, на пианино стоит букет цветов, которого нет в других вариантах картины. А тот, который находится в музее Оранжери, был приобретен Полем Гийомом в 1928 году. Эти «Девушки за фортепиано», не украшенные цветами, тоже из коллекции, завещанной мадам Вальтер.

В картине «Ивонна и Кристина Лероль за роялем» Ренуар возвращается к той же теме и той же позе, но при этом радикально меняет манеру. На этот раз, сохранив близкую точку обзора, он делает картину гораздо шире (73 на 92 см). Все другие сюжеты «Девушек за фортепиано» вертикально ориентированы. В отличие от других моделей, играющих на фортепиано, предназначенных для начинающих и любителей, Ивонна и Кристина сидят за большим черным роялем марки Pleyel (инструмент на картине «Девушки за фортепиано» — из светлого красного дерева), яркий блеск которого передал Ренуар.

Сестры Лероль тоже изображены одна в красном, а другая — в белом платье, в точности как предыдущие девушки. Но их волосы приподняты и уложены в пучки, ведь они уже не подростки, а женщины, которые скоро выйдут замуж, — одной восемнадцать, а другой двадцать лет. Обе темноволосые, черты лица выдают родство между ними, их грация — более зрелая, а согласие между ними бросается в глаза. Ренуар изобразил здесь двух музыкантов высокого уровня, не моделей, притворяющихся, будто играют, глядя в «Розовую методику» Эрнеста ван де Вельде, предназначенную для начинающих. Вдобавок они сестры, в жизни такие же близкие друг другу, как и за роялем, что удалось отлично передать художнику.

Другое отличие тоже не случайно. Декорацией, на фоне которой позируют неизвестные девушки за фортепиано, служит тяжелая занавесь, удерживаемая подхватом, а за ней едва открывается вид на безликий интерьер. Сестры Лероль же позируют в гостиной, которую невозможно перепутать ни с одной другой. Она узнаваема.

За ними со стены «смотрят» две картины, две работы Дега, сокровища коллекции Анри Лероля. Одну он приобрел в 1878 году, другую — через четыре года. Справа — «Танцовщицы в розовых пачках», а слева — сцена с лошадьми, фрагмент картины «Перед скачками». Поль Галлимар, директор театра Варьете, также принимавший участие в покупке «Олимпии» Мане, владеет более поздней версией полотна «После скачек». Ренуар, всегда достоверно передающий интерьеры, в которых позируют его модели, скорее набросал, чем изобразил оба сюжета, чтобы они не отвлекали взгляда от центральной темы. Но не нужно быть большим специалистом, чтобы узнать кисть художника, чьи лошади и танцовщицы стали легендой: Эдгара Дега. Очевидно, Ренуару нечасто приходилось «перерисовывать» Дега. Тем более что они, оставаясь друзьями, продолжали соперничать между собой, во всяком случае в доме Лероля, у которого было на этот момент уже девять работ Дега и только две Ренуара.

Картина «Ивонна и Кристина Лероль за роялем», с ее классической фактурой, с мастерски выстроенной композицией и цветовым решением, — не просто шедевр, созданный Ренуаром, но одно из произведений, как нельзя лучше подчеркивающее его нежное отношение к своим моделям. Пусть Ренуар по-прежнему изображает чувственных и аппетитных купальщиц с перламутровой плотью, он также пишет сестер Лероль, выделяющихся спокойной и мягкой красотой. Глядя на светлые лица Ивонны и Кристины, веришь, что им суждено быть счастливыми. Жюли Мане, часто бывающая в доме Ренуара, всегда останавливается перед этой картиной. «Это очаровательно, — пишет она в своем дневнике. — У Кристины прелестное выражение лица; Ивонна не слишком похожа на себя, но ее белое платье написано восхитительно. С какой любовью выписаны на заднем плане и маленькие танцовщицы в розовом, и скачки».

В 1897 году сестры Лероль оказали милость Ренуару, подарив ему один из моментов, на которые так скупа жизнь. Пусть он не предложил картину семье Лероль, но ведь он и не продал ее, не доверив полотно даже своему постоянному торговцу Дюран-Рюэлю. Он оставил ее у себя дома…

Картина дарит ему только приятные воспоминания. Однажды, когда Ренуар пришел работать в дом Лероля, в гостиной появился Филипп Эскюдье, дед Ивонны и Кристины. Взглянув на неоконченное полотно, он бросает: «Хм, хм… Вот она, новая живопись!» Напрасно Мадлен, его дочь, присутствующая на всех сеансах, пытается сменить тему. Эскюдье неуклюже упрямится. И Ренуар, которого этот брюзга забавляет, хохочет от всей души.

Дружбу Ренуара с Леролем венчают четыре картины. Если не считать Берты Моризо и Жюли Мане, столько он не писал ни одной другой семьи, даже если был к ней привязан. Первым был написан «Портрет Анри Лероля» (1895). Двумя годами позже — «Ивонна и Кристина Лероль за роялем». Из членов семьи Лероль чаще всего он изображал Кристину. В 1897 году он пишет два ее «одиночных» портрета. Первый — «Кристина Лероль», здесь она изображена по пояс в белом платье, с красной розой в волосах. Портрет выполнен в перламутровых оттенках. Он дарит ей картину с посвящением: «Чертенку». Именно такой он видит Кристину, всегда готовую рассмеяться или сказать что-нибудь насмешливое. За этим последовала «Вышивающая Кристина Лероль» (ныне находится в Художественном музее Коламбуса, США), где она, в том же красном платье, в котором сидела за роялем вместе с сестрой, сидит, благоразумно склонившись над своим рукоделием. Кристина здесь «дивная», как пишет Жюли Мане: женщина-девочка, от которой веет пикантным очарованием.

Ренуар изобразил картины в виде интерьера дома. Их невозможно так же хорошо различить, как картины Дега на портрете у рояля. Их рассматривают вблизи двое мужчин в костюмах, вероятно, пришедших отобедать. Они обсуждают картины между собой, тогда как Кристина, не поднимая глаз от своего рукоделия, не обращает на них ни капли внимания. Это два близких друга Лероля, любующиеся его коллекцией: бельгийский скульптор Луи Девийе, узнаваемый по заостренной бородке, а также промышленник, художник и коллекционер Анри Руар. Последний, впрочем, не просто явился с визитом к Леролю: он приходит сюда почти в качестве родственника.

Глава 8 Клан Руар

Семья Руар — некое подобие семейства Лероль. Правда, в более взрывной разновидности, что объясняется и тем, что Руар намного богаче, и тем, что члены этой семьи намного темпераментнее. Здесь в центре находится неординарная личность Анри Руара, пример которого подавляет его сыновей. Им будет сложно найти себя, идя по его стопам или против него. Это современные крестоносцы, лишенные францисканской мягкости, осеняющей семью Лероль, не разделяющие прогрессивных общественных идей, со страстью исповедующие непримиримый католицизм и оголтелый национализм. Их натура столь же чужда Леролю пылкостью, как, возможно, близка воспитанием. Объединяет их только любовь к искусству. Но и здесь свойственная семье Лероль широта взглядов в сыновьях Руара превращается в экзальтированный восторг или полное неприятие. Даже поэзии не удается спастись под их напором. В довершение всего они антидрейфусары, тогда как вся семья Лероль — защитники Дрейфуса.

Сам Анри — высокий и красивый мужчина, намного спокойнее своих детей. От других промышленных магнатов его отличает то, что он, выпускник Высшей политехнической школы, был учеником Коро и Милле.

Окончив знаменитое учебное заведение с неплохим результатом, он построил заводы для реализации собственных изобретений. Среди них были системы пневматической связи в Париже, позволяющей моментально отправлять письма по пневматической почте, системы охлаждения, которые, в частности, коренным образом изменили условия хранения тел в моргах и позволили построить заводы по производству льда во многих странах. Также Руар разрабатывал различные типы оригинальных керосиновых двигателей и даже модели велосипеда. Один образец «Велосипеда-Ват братьев Руар (1875–1896)» можно увидеть в парижском Музее искусства и ремесел.

Анри Руар всегда ведет дела вместе со своим братом Алексисом, разделяя не только его увлечение прикладными науками, но и его страсть к искусству. Оба брата ежедневно бывают в управлении своей компании на бульваре Вольтер. И по крайней мере раз в месяц — в Монлуконе, где располагаются их заводы, на которых выпускаются железные формы. Они даже вместе купили финиковые плантации в Марокко. Анри и Алексис Руар так ладят друг с другом, что Анри назвал одного из своих сыновей Алексисом, а Алексис дал одному из своих имя Анри. Они живут рядом, в двух особняках под номерами 34 и 36 на улице Лиссабон, выстроенных по их заказу архитектором Анри Февром, зятем Дега (мужем его сестры Маргариты). В доме № 32 жил Жан-Батист Миньон, самый первый компаньон Анри Руара, с которым он создал свою первую механическую мастерскую. Изначально компания называлась «Миньон и Руар», а потом, после смерти Миньона в 1885 году, перешла в полную собственность двух братьев. Через несколько домов от них долго жили братья Кайботт.

Важная деталь: Алексис Руар женился на представительнице рода Лероль. Мари Руар, урожденная Лероль, была кузиной Анри Лероля (если последний пишет свое имя Нету на английский манер — с «у» на конце, то Руар придерживается классического « i »).

Итак, две семьи, Руар и Лероль, связаны родственными узами и навещают друг друга. Оба Анри, Лероль и Руар, часто вместе обедают и принимают друг друга в своих особняках. А иногда они встречаются у общих друзей, в домах Каррьера, Бонньера или у Стефана Малларме.

Девушки с картины Ренуара

Анри Руар, родившийся в 1833 году и принадлежащий к тому же поколению, что Мане, женился на девушке из семейства Жакоб-Демальтер, уважаемых краснодеревщиков времен Людовика XVI. Приданое жены еще больше увеличило состояние Анри. Элен Жакоб-Демальтер родила ему шестерых детей: сначала двух дочерей, Элен и Люси (умершую в младенчестве), а потом четырех сыновей: Алексиса, Эжена, Эрнеста и Луи. Но в 1886 году, в возрасте сорока четырех лет, Элен умерла. В доме, где воцарился траур, детей воспитывали угрюмые няньки. Анри Руар был любящим, но отстраненным отцом, у которого после смерти жены появилась любовница — Маргарита Брандон-Сальвадор.

Они постоянно встречаются в ее элегантной квартире в доме номер 9 на улице Ле-Тасс. Она — вдова некоего Жюля Брандона, офицера, убитого во времена Парижской коммуны, и приходится родственницей Эдуару Брандону, художнику, пишущему исторические картины, другу Анри Лероля. В этих семьях, что бы ни случилось, стараются держаться представителей артистической среды.

Другой пример жизни в искусстве и ради искусства — скульптор Эжен Гийом, свояк Анри Руара (муж Ортанс Жакоб-Демальтер, старшей сестры его жены), бывший директор Школы изящных искусств и Академии искусства на вилле Медичи. Он уже член Академии изящных искусств и готовится стать членом Французской академии, куда будет избран в следующем году. Его дочь вышла замуж за сына Эктора Лефюэля, архитектора, построившего крыло Наполеона III в Лувре.

Неудивительно, что в таком окружении главной страстью крупного промышленника и изобретателя Анри Руара стала живопись. Параллельно со своей технической деятельностью и благодаря ей, позволившей ему управлять весьма крупным состоянием, он и вправду собрал коллекцию картин, ставшую самой значительной в его время. Ему есть, чем поразить самого Лероля, а также Шоссона и Фонтена. Руар живет в окружении многочисленных полотен своих друзей импрессионистов, среди которых также есть две великолепные работы Ренуара: «Парижанка» (портрет светской женщины в синем платье, сегодня находится в Национальном музее Уэльса, в Кардиффе) и «Утренняя прогулка верхом в Булонском лесу» (отвергнутая Парижским салоном 1873 году и находящаяся сегодня в гамбургском Кунстхале). А также работы Мане, Моне, Сезанна, Сислея, Писсарро и Моризо — лучшее из созданного ими. С ними соседствуют картины Фонтен-Латура и Пюви де Шаванна. Кроме того, в наличии полсотни картин Коро, четырнадцать — Делакруа (в том числе его роскошный «Автопортрет», написанный в 1832 году, ныне находящийся в собрании Берля в Цюрихе), одна картина Пуссена, произведения Фрагонара, Шардена, Юбера Робера, презирающие как историю, так и географию три картины Тьеполо, четыре — Эль Греко, одна работа Гойи, одна Веласкеса — «Портрет мужчины в шляпе с пером и темном камзоле», и последняя жемчужина богатой коллекции — «Счастливые дни» Гогена. У Ру ара в коллекции хранятся только шедевры, они висят даже на лестницах. Но количество (около пятисот картин, не считая античных предметов, привезенных из Греции, Египта и с Востока) не сказалось на качестве этого собрания. Анри Руар — один из самых авторитетных коллекционеров своего времени.

Художник Поль Синьяк, которого привел к нему в 1898 году его друг Вюйар (Руар, познакомивший с ним Лероля, владеет тремя его картинами), после визита отмечает в дневнике: «Это безумие, дом сверху донизу заполнен картинами, во всех комнатах они украшают стены от пола до потолка. Нет ни одного свободного места. Изобилие чудес (…) Я увидел столько, что вышел оттуда ошеломленным».

Поль Валери рассказывает, что болезнь собирательства передалась даже консьержу с улицы Лиссабон, принявшемуся тоже покупать картины. Два или три раза случалось, что Анри Руар находил какую-либо из них достойной собственной коллекции, и перекупал ее у консьержа. Также Жак-Эмиль Бланш вспоминает в своей работе «О художниках», что в особняке «рамы перекрывали друг друга, смыкались, создавая путаницу. Нужно было постараться, чтобы остановить взгляд только на одной картине». Все посетители, даже самые разборчивые, единодушно соглашались с тем, что Бланш называет «проявлением чисто французского вкуса». Поля Валери, близкого друга Анри Руара, восхищала манера коллекционера, который был лишен всякого снобизма, не отдавал предпочтения ни одной школе, а доверял лишь своей интуиции и вкусу. «Я восхищался, я поклонялся разносторонности месье Руара, сочетавшей в себе все добродетели его натуры и его сердца (…) Я причисляю его к людям, которые произвели большое впечатление на меня», — писал Валери.

Как и у Лероля, не такого страстного в сравнении с Руаром коллекционера, особое место в доме последнего отведено Дега. Здесь выставлены его «Танцовщицы у балетного станка» и «Кабаре», а также чудесное собрание пастелей.

Руар — обладатель «Портрета художника», написанного в 1855 году, и «Автопортрета», где Дега, одетый в черное на коричневом фоне, сжимает в руке держатель для угля (картина хранится в музее Орсэ). Дом номер 34 на улице Лиссабон — настоящий музей, двери которого открыты для каждого желающего раз в неделю. Владелец охотно одалживает свои картины, как это было в 1892 году на ретроспективной выставке Ренуара у Дюран-Рюэля.

Внушительный особняк с широкой лестницей и просторными комнатами выглядит как святилище. Картины висят на стенах темно-сливового цвета. Лероль и Шоссон, любящие свет, живут в белых гостиных, иногда чуть подкрашенных оттенком слоновой кости. А в атмосфере дома Руара есть что-то от склепа. Несмотря на радостную палитру картин импрессионистов, в доме царит траур. Дети изредка входят в гостиную, чтобы развеять свою грусть созерцанием картин Моне или Сезанна. «В юности картины моего отца были для меня, вместе с книгами, большим подспорьем», — напишет один из них, повзрослев.

Несомненно, в доме Руара давно не хватает женщины, которая бы успокоила всех его обитателей. В этих стенах чувствуется нехватка женского внимания, от которого жестоко страдают не только дети, но и их отец. За исключением замужней старшей сестры, дом на улице Лиссабон населяют только мужчин. Анри Руара чаще всего не бывает дома, он ездит по различным делам. Просторные гостиные оживляются всего один раз неделю, по пятницам, когда хозяин принимает друзей. В другие дни особняк абсолютно безмолвен. Его можно было бы даже назвать мрачным, если бы не хранящиеся в нем картины. Дому Руара неведома счастливая семейная гармония, царящая в доме Лероля. Это суровый мир, в котором дети скорее несчастны.

Руар и Лероль одинаково любят открывать и «продвигать» новую живопись. Но они и художники, для которых изобразительное искусство — не просто воскресное времяпрепровождение, развлечение дилетанта, а истинное призвание. У обоих тяга к живописи проявилась очень рано, с детства. В огромной мастерской Руара, среди выставленных шедевров, скапливаются портреты и пейзажи, написанные его рукой. Но они висят скромно, в сторонке, в комнатах для приемов нет ни одного полотна Руара. Менее сдержанный, чем Лероль, в выборе цветовой гаммы, хотя и не догоняющий импрессионистов в их чувстве света, он предпочитает коричневые и серые тона, очень нежные или мрачноватые зеленые. Он много работает в деревне, неподалеку от Мелена, в своей усадьбе Ла Ке-ан-Бри, решетка, дом, оранжерея и высокие деревья которой вдохновили его на создание картин, пронизанных загадочной ностальгией. Они совсем не похожи на своего создателя, якобы живущего в рациональном мире промышленников и деловых людей. Его венецианские акварели и восходы солнца над затуманенным прудом выдают чуткость и затаенную душевную боль.

Как участник группы импрессионистов, выставки которых он частично финансировал, к 1886 году он выработал свой собственный стиль — мечтательный, слегка осененный грустью, перекликающийся с меланхоличной манерой Лероля. Картины Руара узнают и уважают, они выставляются вместе с полотнами знаменитых импрессионистов. Леролю же всегда были особенно близки сюжеты и манера символистов. Свойственная обоим авторская скромность оказала им дурную услугу — по-настоящему знаменитыми художниками они так и не стали.

Больше всего их связывает Эдгар Дега: художник, писавший жокеев и танцовщиц, — их общий друг. С Руаром его сближает давняя и очень крепкая дружба. Они познакомились в лицее Людовика Великого, где вместе учились в старших классах. Снова они встретились на укрепительных сооружениях во время осады Парижа 1870 года, когда Руар командовал батареей 12-го бастиона, а записавшийся добровольцем Дега был простым артиллеристом.

Но самой прочной связующей их нитью остается, конечно, живопись. Дега и сам — фанатичный коллекционер. Он начал собирать свою коллекцию одновременно с Руаром. Они оба частенько делали покупки у папаши Мартена — бывшего театрального актера, ставшего торговцем картинами в Батиньоле. Мартен продавал работы Коро, Милле, Кальса, Будена, Джонгкинда и был одним из первых, кто заинтересовался импрессионизмом.

Дега и Руар советуются друг с другом по поводу своих приобретений. «Дорогой друг, — пишет Дега, не решающийся купить один рисунок, — если ты выскажешься как эксперт о цене и качестве, ты мне очень поможешь. Ты в этом так хорошо разбираешься!» Между Дега и Руаром больше согласия, чем между Леролем и Дега. Последний относится к Леролю как к солидному покупателю, выказывая ему уважение и почтение. Но между ними — дистанция, которую в его отношениях с Руаром сокращает дружба. Не только с Анри, но и с его братом Алексисом (тем, что женат на Мари Лероль), тоже бывшим учеником лицея Людовика Великого. Дега обедает у него раз в две недели по вторникам, чередуя эти визиты с посещениями другой близкой ему семьи, Галеви [21] .

Он не перестает восхищаться коллекцией Алексиса Руара, который, как и Шоссон, собирает японские эстампы, а также гравюры. Эстампов у Алексиса невероятное количество — до десяти тысяч!

Каждую пятницу Дега обедает у Анри Руара. Это было привычкой, которой он не изменял никогда, даже тогда, когда его попросил об этом Людовик Галеви, пожелавший перенести свой день приемов именно на пятницу. Дега отказался, считая Руаров своей семьей: именно этим он мотивировал свой отказ. Он чувствует себя счастливым в артистической атмосфере, царящей в этой семье. Все замечают, что в семье Руар к Дега обращаются на «ты», тогда как Дега и Лероль говорят друг другу «вы»…

Семья Руар в период с 1871 по 1898 год вдохновила его на многие портреты. Они останутся на улице Лиссабон до самой смерти Анри Руара, после которой его дети разделят картины между собой и продадут большую часть из них. Семейных портретов, написанных маслом и пастелью, было около дюжины. Сегодня в парижском музее Мармоттан, а также в питтсбургском Музее искусства Карнеги можно увидеть две лучшие из этих картин. В музее Мармоттан — портрет Анри Руара в возрасте тридцати восьми лет, сразу после войны. Это его самый первый портрет (1871). В Питтсбурге перед нами Анри Руар на пике успеха (1875): богатый буржуа с цилиндром на голове позирует на фоне своих заводов в Монлюсоне, дым из труб символически поднимается к небу. Дега также пишет друга в образе отца семейства, держащего на коленях маленькую дочь Элен («Анри Руар со своей дочерью Элен», 1877). Фоном служит пейзаж Коро.

Потом, двадцать лет спустя, появляется портрет Анри с сыном («Анри Руар и его сын Алексис», 1895–1898), ныне это полотно хранится в Новой пинакотеке в Мюнхене. На картине Руар сидит, чуть ссутулившись, положив ладони на трость, как патриарх, перешагнувший шестидесятилетний рубеж и потерявший свое величие.

Его старший сын стоит по правую руку, на нем — серый редингот, и он надевает перчатки, как будто принимая эстафету у отца.

Благодаря Дега нам известно одухотворенное, уже тронутое болезнью лицо Элен Жакоб-Демальтер, жены Анри, написанной пастелью за два года до ее смерти. И можно представить себе, как привязан был Анри Руар к своей единственной дочери, Элен, старшей из его детей, при крещении получившей имя матери. До того как она вышла замуж и отдалилась от дома на улице Лиссабон, став мадам Эжен Мартен, она любила приходить в его мастерскую и читать там, рядом с отцом. Дега изобразил эту семейную сцену на картине «Элен в мастерской своего отца» (1885; сегодня она находится в Лондоне, в Национальной галерее), как воспоминание о привилегии, которой были лишены мальчики.

Второй портрет Элен Руар, «Мадам Анри Руар, смотрящая на танагрскую статуэтку» (1884; хранится в Кунстхалле, в Карлсруэ) — танагрские статуэтки тоже входили в обширную коллекцию Руара, — хранит образ той, чьего присутствия всем в доме Анри так не хватало.

Дега не писал ни Эжена, ни Эрнеста. Алексис удостоился картины пастелью, для которой позировал в одиночестве. А Луи, младший сын, скоро будет позировать ему со своей супругой для серии пастельных картин. Чаще, чем других членов семьи, Дега по-прежнему пишет Анри Руара. Всего он написал пять его портретов.

Каждый раз, приходя в дом Руара, Дега разглядывает собственные полотна на стенах гостиной, где висят не только семейные портреты его кисти. Здесь много картин, купленных у него Руаром. Случается, что художник не всегда ими доволен. Он уже настаивал на том, чтобы подправить ту или другую работу, временно забирая их, чтобы дописать какую-нибудь деталь. На стенах зияла пустота до тех пор, пока Дега не приносил картину обратно.

Однажды он уничтожил одну картину после напрасной попытки подправить ее — к большому огорчению Анри Руара, находившего ее совершенной. Особенно раздражают творца «Танцовщицы у балетного станка» (сейчас эта картина находится в музее Метрополитен) из-за маленькой лейки, нелепого аксессуара танцевального зала, изображенного слева от танцовщиц. Дега хотел бы убрать ее с картины. Но Руар, наученный горьким опытом, и которому нравится в том числе лейка, «запер» подвеску на замок, чтобы помешать возможному похищению. Он категорически не желает — какая удача для всех посетителей музея Метрополитен! — чтобы Дега переделывал полотно, ведь художнику могло бы прийти в голову его тоже уничтожить.

Идея женить обоих сыновей Анри Руара на двух дочерях Анри Лероля пришла в голову именно Дега. Он уговаривает семьи, придерживающиеся одинаковых общественных, религиозных, художественных взглядов и уже породнившиеся в предыдущем поколении, соединиться благодаря двойному браку навек. Подобный брачный союз кажется художнику совершенно естественным. Дега, по-особому связанный с каждой из семей, в глазах детей играет роль американского дядюшки (некоторые члены его семьи живут в Луизиане) — даже если он выглядит сердитым и взвинченным, все его очень любят. Его остроты забавляют, а независимость старого ворчуна всем импонирует. Картины же художника вызывают в семействах неизменный восторг. «Каждую пятницу, — пишет Поль Валери, завсегдатай приемов на улице Лиссабон, — приходит блестящий и невыносимый Дега. Он сыплет остротами, баснями, максимами, шутками. Его замечания очень умные, тонкие, саркастичные, они полны самой здравомыслящей пристрастности.

От него достается литераторам, Институту Франции [22] , фальшивым отшельникам, художникам, которые везде поспевают. Обожающий его хозяин слушает Дега с восхищенной снисходительностью, да и другие приглашенные, молодые люди, старики, молчаливые дамы, наслаждаются, наблюдая, как великолепный фразер упражняется в иронической резкости».

Он часто фотографирует членов семьи, по отдельности, или группой. Он, как и Пьер Луис, фанат аппаратов фирмы «Кодак». Сохранился снимок Анри Руара от 1885 года, где тот стоит на фоне увешанной картинами стены с сигарой в руке и часами в кармашке жилета. Руар выглядит чуть небрежно и как будто счастливо. Но чаще всего взгляд фотографа Дега притягивали Ивонна и Кристина Лероль — он, в отличие от Ренуара, никогда не писал их кистью. Дега заставлял их позировать перед камином в гостиной тогда же, когда Ренуар приходил писать их за роялем. Задвинув шторы, чтобы комната погрузилась в полумрак, расставив по своему усмотрению стулья и разбросав домашние безделушки, подготовив и отрегулировав свой аппарат, что тогда было довольно сложной процедурой, он пристраивается рядом с ними у каминной полки. С седыми волосами, похожий на старого дядюшку или даже дедушку (в ту пору люди выглядели старше своего возраста), он с ловкостью наводит на девушек объектив. Он всегда тщательно готовится — постановки его мизансцен требуют времени. Он не упускает ни единой детали, лично поправляя пряди волос, складки на платьях или блузах, он даже заставляет своих моделей изобразить то или иное выражение лица, в зависимости от того, нужно ли улыбаться или сохранять серьезный вид. Прекословить ему бесполезно: фотограф Дега точно знает, чего он хочет добиться. Остается только подчиняться ему.

На старых снимках Ивонна выглядит чуть-чуть грустной.

А Кристина — как и на картине Ренуара — излучает свет и выглядит более приветливой, чем сестра. Она слегка улыбается — возможно, Дега запретил ей смеяться. Но обе девушки, судя по всему, чувствуют себя совершенно свободно, естественно, несмотря на позу — Ивонна сидит у рояля, а Кристина опирается на каминную полку. Им комфортно в компании своего «дядюшки». Бездетный Дега испытывает отеческую привязанность к Ивонне и Кристине (как и к детям Руара), от которых веет солнцем и весной. Хотя, конечно, никто не называет его «дядюшкой». Даже повзрослев, младшие Лероли и Руары продолжают обращаться к нему «месье Дега», подчеркивая, как он сам того желает, конечную букву его фамилии «s», которая должна звучать, как «z». Он дорожит этим странным произношением: Дегаз.

Несмотря на то что эта обязанность традиционно возлагается на немолодых женщин, Дегаз с трогательным энтузиазмом взял на себя роль «свахи». В этой истории он — сват, выступающий посредником между двумя сторонами. Именно в его доме в 1898 году будет подписан брачный контракт. На картине, написанной Ренуаром в 1898 году, Ивонне двадцать лет, и она уже помолвлена с Эженом, вторым из четырех сыновей Руара. Через два года Кристина станет невестой самого младшего из братьев, Луи. Поэтому работы Дега на заднем плане картины Ренуара имеют особый смысл: они намекают на человека, сыгравшего главную роль в определении жизненного пути сестер. Ответственного за их будущие несчастья.

Не удовольствовавшись организацией двух браков, Дега собирается устроить третий: еще одного Руара, Эрнеста (родившегося после Эжена и перед Луи), с девушкой, которую сам Дега любит не меньше, чем сестер Лероль, — Жюли Мане, дочерью Берты Моризо и Эжена Мане, племянницей Эдуарда Мане.

Эрнест, который мечтает стать профессиональным художником и поэтому отказался от Политехнической школы, — его единственный ученик.

Три свадьбы, слаженные Дега, произойдут почти друг за другом: за два года и два месяца трое сыновей Руара женятся на выбранных художником девушках. Декабрь 1898 года: Эжен женится на Ивонне. Май 1900 года: Эрнест берет в жены Жюли Мане. В феврале 1901 года Луи сочетается браком с Кристиной Лероль.

Единственным из сыновей Анри Руара, избежавшим властной отцовской опеки, остается его старший сын, Алексис. Не слушая советов Анри, он женится на Валантине Ламур. Она родит ему троих детей — двух дочерей и сына Поля, который однажды женится на Агате Валери, дочери Поля Валери и Жанни Гобийар (племянницы Берты Моризо и двоюродной сестре Жюли Мане). На этом окончательно замкнется и без того не склонный к расширению своих границ круг.

Что касается трех других браков, никто из членов причастных семейств, видимо, не сомневается в правоте «дядюшки» Эдгара Дега. Каким бы опытным и гениальным он ни был в искусстве, к идеям старого холостяка о браке следовало бы отнестись осмотрительнее. В матримониальных делах Дега разбирается гораздо хуже, чем в живописи. Сам он терпит только свою старую няньку, Зоэ, и совершенно ничего не знает о супружеской жизни. Всю жизнь он остерегался заключать какие-либо соглашения с противоположным полом.

Глава 9 Ивонна и ее имморалист

Неуравновешенный Эжен, второй сын Руара, которого Дега предназначает для Ивонны Лероль, — человек, родившийся под знаком противоречий и внутреннего разлада. В нем есть нечто особенное, ставшее проклятием всей его жизни. Его сексуальные предпочтения неясны. Имя Эжена осталось в истории литературы только по причине его близости с Андре Жидом, который посвятил ему свой роман «Топи»: «Я написал эту сатиру ни о чем для своего друга Эжена Руара».

Эжен, интересующийся всем, но неспособный ни в чем проявить себя, разрывающийся между многими призваниями, но не отличившийся ни в одном из них, пытается походить на своего отца, который достиг поставленных целей во всем — от промышленности до искусства. Эжен же никогда ничего не доводит до конца. Его интуиция граничит с гениальностью отца и могла бы привести его к успеху, но он остается во власти мечтаний, которым сбыться не суждено. Он мучается вопросом смысла жизни, который хотел бы придать своему существованию. Он ищет верную дорогу, постоянно уходя не в ту сторону. Он не знает, куда направить свои силы. Можно задаться вопросом, не желал ли он через явные провалы и ошибки наказать себя за чрезмерные устремления или за свое «проклятие», которое так было тяжело признать и пережить.

Из всех братьев Руар, обладавших нелегкими характерами, страстными и безумными, будто сошедшими со сцен русских или скандинавских театров, Эжену приходится труднее всего. Этот разрываемый противоречиями человек словно отмечен печатью неизбежного несчастья, чего не скажешь о Луи, младшем из всех, несмотря на его приступы ярости, и еще меньше об Эрнесте. Эрнест, ясно осознавший свое призвание и посвятивший себя семье и искусству, не пытался превзойти отца.

Эжен и Луи похожи. У них бледные лица, русые волосы и бороды, рыжеватые отблески которых контрастируют с темным окрасом волос их жен. Глядя на них, иногда можно подумать, что шотландцы женились на андалузийках. Но не одно это объединяет двух братьев Руар, женившихся на сестрах Лероль. Оба — худощавые и высокие, около метра восьмидесяти сантиметров ростом. Оба элегантны и слегка надменны, одеты в костюмы, сшитые хорошими портными, ходят, помахивая тросточками, на их руках — перчатки светло-желтого цвета. У братьев, ясно понимающих, какие привилегии предоставляет им отцовские имя и состояние, утонченный вкус. И характерами они схожи. Они громко разговаривают, быстро приходят в эмоциональное возбуждение и охотно бросаются в полемику. Ни тот, ни другой не унаследовали спокойствия и радушия Анри Руара.

Его сыновья — сложные и бурные натуры, несдержанные в своих суждениях и высказываниях, подверженные мрачным мыслям, сомневающиеся в себе и своих способностях преуспеть. Разрываясь между тем, чего добился их отец, и тем, о чем они сами мечтают, братья Руар быстро выходят из себя и подолгу сердятся друг на друга. Но они боятся собственной тени и крайне уязвимы, они крадутся окольными путями, не замечая магистральной дороги, проложенной главой семьи.

Окончив сельскохозяйственную школу в Гриньоне, рядом с Версалем, Эжен захотел, как и его отец, стать инженером, но не просто инженером, а агрономом. Это выгодно отличало бы его от простых промышленников, занимающихся выпуском железных труб. Анри Руар разочарован: имея четырех сыновей, он мог бы надеяться, что кто-то из них станет его преемником. Но Эжен сознательно самоустраняется, у Алексиса больше способностей к музыке, чем к математике, а Эрнест, хотя и учился в Политехнической школе, в конечном счете отказался продолжать свои блестящие научные исследования и сосредоточился на обучении живописи у Дега. Преемником Анри в результате станет его зять Эжен Марен, муж Элен.

Может быть, корни любви Эжена Руара к деревне уходят в детство, когда ребенком и подростком он счастливо проводил там время, надолго приезжая в семейную усадьбу в Ла Ке-ан-Бри? Или, возможно, он мечтал вновь оказаться в окружении пейзажей — ведь он рос в доме на улице Лиссабон среди картин, написанных Коро, Милле и самим Анри Руаром? Анри часто ездил по Франции и Италии, привозя из путешествий изображения полей, лесов, прудов, полян.

В момент знакомства с Ивонной Эжен Руар живет в Отене, в Бургундии. Это прелестный городок на берегах реки Арру, притока Луары, в лесистом меланхоличном месте, как будто сошедшем с полотна Анри.

Вместе со своим товарищем по гриньонской школе, молодым человеком по имени Деода Каре де Шато-Реньо д’Алиньи, он с весны арендует ферму «Равнины», неподалеку от Отена. Ферма принадлежит матери Деода, а он сам занимается ее управлением и ведением сельского и лесного хозяйств.

Эжен взял кредит в банке, желая обойтись без помощи отца и обеспечить свою финансовую независимость. Для молодого человека, вкусившего столичных удовольствий, завсегдатая литературных и художественных салонов и привычного к светской жизни, дела, на которые он направляет свою энергию, могут показаться странными. Вероятно, семья д’Алиньи сыграла большую роль в его желании стать простым деревенским жителем. Во время одного из визитов в замок Жюлли-лез-Арнэ, что находится в департаменте Кот-д’Ор, молодой Руар был потрясен личностью старого графа, ведущего безмятежную жизнь посреди своих земель. Он чувствовал себя защищенным своим благородным именем — д’Алиньи были королевскими мушкетерами. Эжен мечтает стать владельцем замка и заняться сельским хозяйством. Через несколько лет он добьется своего, пусть в дальнейшем и потерпит сокрушительное фиаско.

Деода — образец мягкости и терпения. Он всегда готов помочь мудрыми советами, которые дает в соответствии со своими религиозными убеждениями. Он — честный компаньон, товарищ в трудных начинаниях, надежный друг и полная противоположность тому, чем является для Эжена еще один его приятель — Андре Жид. Последний все время стремится к большей моральной, духовной и сексуальной свободе.

Эжен, которого нельзя назвать одиночкой, всегда был завсегдатаем поэтических вечеров и светских сборищ. Через своих верных друзей он сближается с двумя писателями, которые по воле случая оба хорошо знакомы с Андре Жидом. Писателей зовут Пьер Луис и Поль Валери.

Первый — чуть старше. Он уже признан коллегами по жанру, и считает возможным наставлять других. Валери, как и Жид, окажется многим обязан ему, поэтому Луис будет обижен и даже оскорблен тем, что Жид посвятит не ему, а Эжену Руару книгу «Топи». Это приведет ревнивого Луиса в бешенство. Валери, с которым Эжен познакомился в Монпелье, где проходил сельскохозяйственную стажировку, в то время, как первый заканчивал свою воинскую службу, тоже вовлечен в беспокойные и непостоянные отношения соперничающих друзей — обидчивых творцов. Луис в письме называет Жида «маленьким мерзавцем», что спровоцировано решением последнего доверить Валери «премьерное» чтение одной из своих рукописей. Жид с удовольствием рассказывал об этом Эжену, дружба с которым теперь вытесняет его привязанность к Луису. «Признаю, что поступил не по-дружески в данном случае, — пишет Жид в ответ, — но я хотел вернуть себе свободу, так как ясно ощущаю, как сильно тяготят нас существующие разногласия».

Эжен, которого одновременно с сельским хозяйством влечет литература, живет в среде истинных писателей — настоящих или будущих. Но, задумав поиграть в землепашца в Отене, он их оставляет, впрочем, не прекращая с ними отношений — Эжен довольно часто приезжает в Париж. Кроме того, он состоит с друзьями в регулярной переписке. Желание быть «единым в двух лицах» — крестьянином и художником, как его отец, промышленник и художник, мучает Эжена. Возможно, он не осознает последствий, к которым его могут привести разрывающие душу порывы. Характер Анри — гармоничный и гибкий, позволяющий ему манипулировать своими предпочтениями и склонностями. Эжен — упрямый и нерешительный, всегда терзается выбором и не может ни с чем смириться.

Он познакомился с Жидом в 1893 году в доме Маргариты Брандон-Сальвадор на улице Ле-Тасс. Сыновья Руара не обходят стороной салон любовницы их отца, где каждый четверг собирается блестящая компания любителей и ценителей искусств. Маргарита — близкая подруга Жюльетты Жид, матери писателя. Это слово пока еще не в полной мере подходит Андре, опубликовавшему к тому моменту всего одну книгу, «Тетради Андре Вальтера», к тому же за собственный счет. Его читателей можно пересчитать по пальцам. На следующий день после знакомства он дарит экземпляр «Тетрадей» Эжену. Тот, прочитав, признается, что это именно та книга, «о которой он мечтал». И что он сам упорно пытается заниматься сочинительством. Желая отблагодарить Жида за подарок, Эжен посылает ему роман на свой вкус — «Дочь Евы» Бальзака.

Жизнь в Отене проста и даже груба. Эжен обитает в жилище безо всяких удобств, в окружении амбаров и коровников. Окна выходят во двор, где бегают куры и индюки.

Вечером на ферме, после долгого трудового дня, Эжену нечем себя развлечь, разве что чтением Вергилия, расхваливающего прелести полевой жизни. В одиночестве, которое частично разделяет Деода, Эжен продолжает писать роман, вдохновленный собственными переживаниями, связями, а также противоречивыми и болезненными желаниями, убивающими его жизнь. Прочитай сочинение Эжена кто-то из семейства Лероль, да и сам Дега, они были бы взволнованы такими откровенными признаниями. Роман будет опубликован во время помолвки Эжена с Ивонной: в мае 1898 году, в издательстве Mercure de France. Это первый роман молодого Руара — и последний. Он никогда не бросит сочинительство, но не сможет довести до конца ни одного произведения.

Название книги, «Вилла без хозяина», придуманное Жидом, было выбрано из четырнадцати вариантов. Роман также мог именоваться «Жатва», «Жалкая жатва», «Время сева» либо, что больше похоже на издевку, «Земледелию не хватает работников!».

Но «Вилла без хозяина» — не первое творение Эжена. В двадцать лет, в 1892 году, он написал повесть под названием «Месть монахов» — зловещую историю о монахе, убитом собственным братом в монастыре на Центральном массиве. Книга была издана за авторский счет в двадцати пяти экземплярах в издательстве Cazaux et Toulet, в городе По. Разумеется, у повести было немного читателей. Даже Жид к моменту, когда Эжен посылал ему главы из своего будущего романа, пока не читал повесть.

Эжен прожил в городе По две долгие зимы. Там он лечился от туберкулеза, симптомы которого, к счастью, вскоре исчезли. Еще раньше он провел более полугода в Да Бурбуль, в Оверни, где все были уверены, что ему до конца жизни придется оставаться на курорте или в санатории. В По, древней столице Наварры, он крепко подружился с Франсисом Жаммом. Беарнский поэт посвятил ему стихотворение «Я ехал в Лурд».

Эжен еще не нашел себя в литературе. Когда им овладевает неуверенность, Жамм приходит на помощь. Он на четыре года старше и играет при Руаре роль советчика. Жамм входит в «первый» круг друзей Эжена, конкурируя с Жидом под взглядом благоразумного Деода д’Алиньи, которого Андре прозвал «Святой Франциск с равнин».

Миролюбивому Деода, наблюдавшему за тем, до какого опустошения может довести страсть, не раз приходилось останавливать подчас опасную игру двух эгоцентристов. Жид очень привязан к Жамму. Он — один из его первых почитателей и защитников. Жид из своего кармана в 1895 году оплатил публикацию сборника Жамма «Однажды». Писатель старательно расточал похвалы «восхитительно правдивым», напоминающим «источник, куда приходят напиться те, у кого чистое сердце» стихам Жамма. По его мнению, поэт заслуживал большего признания. Но тем не менее Жид соперничал с Франсисом, борясь за расположение Эжена.

Работа над романом «Вилла без хозяина» стала для Эжена еще большим испытанием, чем сельскохозяйственный труд на ферме «Равнины». Он много сомневался в структуре романа, психологии героев, а переходы от одной главы к другой создавали сложности, которые он с трудом преодолевал. Он переписывал каждую фразу, с одержимостью подбирал каждое слово, оттачивая стиль, а главное — пытался говорить собственным голосом, тем голосом, что часто сравнивают с музыкой великих композиторов. Он слышит такой голос в произведениях Жида. Или Жамма. Но голос замолкает, когда Эжен пишет сам — в лиричной манере, по-настоящему чувствуя язык, но совсем бесцветно, безлико. Жид, несмотря на свое дружеское к нему отношение, вынужден признать — с досадой, но не без тени садизма, — что роман Эжена лишен «всякого мастерства или даже самого примитивного таланта». Именно так написал он Жамму, подчеркнув, что его самого «эта книга трогает своей слабостью». Жид существеннейшим образом повлиял на роман — он помогал и в создании сюжетных ходов, и выстраивании характеров персонажей, и в работе над словом. «Вилла без хозяина» обязана ему отнюдь не только названием.

Жид внимательно следил за созданием романа, заставил Эжена переписать немало эпизодов, а перед публикацией даже просмотрел верстку. Он исправлял многочисленные орфографические и пунктуационные ошибки, В этом Жиду помогала его молодая супруга, старавшаяся облегчить мужу трудную работу над этим текстом. Она признавалась, что роман «Вилла без хозяина» оставлял у нее впечатление, будто она идет по песку!

Руар отверг только один совет Жида, не пожелав изменить последнюю главу, которую его друг счел «отвратительной», «топорной» и «требующей полной переделки». Действительно, герой романа раскаивается в своих ошибках, а раскаяние глубоко чуждо автору. «Что бы я стал делать с этим раскаянием?» — пишет он вместо заключения в своей собственной книге.

Роман «Вилла без хозяина», единственное произведение неудачливого писателя, оставит любопытный след в истории словесности. Жид стал крестным отцом Эжена в литературе, но их влияние друг на друга было взаимным. Роман «Топи», посвященный Эжену, родился из «Виллы без хозяина», откуда автор почерпнул идею веселой буффонады — Жид определяет жанр своего произведения как «соти» (средневековую сатирическую пьесу), насмешку.

Менальк, персонаж, которого в общих чертах описал Жид, в рассказе, опубликованном в 1896 году в журнале L’Ermitage, становится у Руара главной отправной точкой в поиске героя. Он — его спутник и искуситель, с мягкостью предлагающий отправиться в путь или бросить писать вообще.

«Мудрый и надежный Менальк, который говорил, как ребенок» (слова Руара), вновь явится миру в романе Жида «Яства земные». С мыслью об Эжене и в знак протеста против последней главы его романа, главы о тяжком, на его взгляд, раскаянии, Жид вскоре напишет своего «Имморалиста», историю о молодом человеке, утверждающем свою свободу и без сожалений и угрызений совести сбрасывающем оковы.

Девушки с картины Ренуара

Эти годы ознаменованы глубоким взаимным влиянием Эжена Руара и Андре Жида друг на друга. Дэвид X. Уолкер, опубликовавший их переписку, скрупулезно анализирует отношения товарищей, показывая, насколько их дружба, прерванная лишь смертью, влияла на творчество каждого из них. Любопытно следить, как первый и единственный роман Руара связан с ранними произведениями Жида.

Ивонна Лероль не вникает в литературные тонкости. Она, вероятно, не понимает, до какой степени опасна для нее эта дружба. Ее мать — давняя подруга матери Андре Жида, а сама она дружна с Мадлен Рондо, на которой недавно женился Жид. Но мадам Жид, мать писателя, скончалась в 1895 году.

В том же году Оскар Уайльд после скандального судебного процесса был приговорен в каторжным работам. Жид лишился, с одной стороны, своего доброго ангела, а с другой — своего змея-искусителя. Ведь это Уайльд во время его пребывания в Алжире в январе 1895 года, всего за несколько месяцев до суда, приобщил его к гомосексуальным забавам. Автор «Портрета Дориана Грея» познакомил Жида с Мохаммедом — юным музыкантом, с которым, согласно закону, из-за возраста последнего невозможно было предаваться никаким утехам, но с которым Андре познал «удовольствие безо всякого тайного умысла», что «не должно было грозить никакими угрызениями совести». Алжирским опытом отмечен «конец его юности» и начало осознания самого себя. Всем этим он и пытается поделиться с Эженом.

Последний живет с чувством вины за свои гомосексуальные наклонности. Это ощущение определило содержание последней главы романа «Вилла без хозяина», которую так ненавидит Жид из-за болезненности и угнетающего «mea culpa» [23] . «Я лгал — я лгал тем, кто меня окружает, расстающемуся со мной другу и, главное, самому себе», — писал Руар в пресловутом фрагменте.

Как и Жид, несмотря на свои предпочтения недавно женившийся, Эжен подумывает о браке. Его мучает тревога. Нужно ли? Он влюблен в Ивонну, с которой познакомился весной 1895 года на одном из музыкальных вечеров на авеню Дюкен, куда его привел отец. Его влекут грация и чувственность девушки. Он видит в ней идеальную невесту и ту, которая сможет стать матерью его будущих детей. Он желает построить семейный очаг и мечтает о спокойной жизни обывателя. Как совместить супружескую жизнь и сексуальную свободу? Удовольствие и семью? По сравнению с Жидом он выглядит не таким талантливым в удовлетворении своих противоречивых желаний.

Дега же, закоренелый холостяк и неутомимый сват, наблюдает за молодыми людьми покровительственным взглядом. Он вмешается только тогда, когда придет время поспособствовать сближению двух «голубков», совершенно не принимая во внимание все недомолвки, ложь и притворство, которые должны были бы бросить тень на его «великолепный» замысел. Неизвестно, присутствовал ли Жид, еще один частый гость в доме Лероля, при первой встрече Эжена с такой же невинной девушкой, какой была его собственная жена.

Эжен преклоняется перед Ивонной. Однажды вечером он даже сел рядом с ней за фортепиано, чтобы сыграть с ней в четыре руки сюиту «Антар» Римского-Корсакова (которого он предпочитает Дебюсси).

Мадлен, урожденная Рондо, новоиспеченная мадам Жид — мягкий и спокойный человек. Она — близкая подруга всех членов семьи Лероль. Однако в 1895 году

Эжен, воспользовавшись надуманным предлогом (поездка на отцовский завод в Монлюсон), не присутствовал на бракосочетании Жида и Мадлен, которое прошло в мэрии Кювервиля, и венчании в храме города Этрета, в Нормандии. Он присоединился к супругам во время их медового месяца, по пути в Бискру. Это было отличной возможностью для Жида представить ему все того же Мохаммеда, обществом которого отныне наслаждается и Эжен. Они обмениваются эротическими впечатлениями, в то время как Мадлен довольствуется созерцанием пейзажей. Именно тогда замышляется будущая женитьба на Ивонне. Что до Жамма, сопровождавшего Эжена в Бискру и бывшего свидетелем этой сложной интриги, то он предпочел вернуться в Ортез, почти рассорившись со своими друзьями.

Мадлен восхищают в Ивонне «ее дивная мягкость, милая немногословность, нежные и полные личного участия слова». Она пишет Эжену, что юная Лероль «совершенно покорена»…

У Ивонны есть еще одна союзница, знакомая с претендентом на ее руку, — Маргарита Брандон-Сальвадор. Из своей усадьбы Ла Коммандери, что в департаменте Эндр-и-Луара, подруга Анри Руара шлет молодым супругам Жид письмо, в котором расхваливает Ивонну.

Эта женщина, годящаяся Ивонне в матери и обладающая достаточным жизненным опытом, догадывается, что будущая жизнь юной Лероль — если Эжен попросит ее руки — не будет усыпана розами. В словах Маргариты, которой не свойственно идеалистическое отношение к браку, слышится некая обеспокоенность. По ее мнению, Ивонне не стоит надеяться на стихийное счастье в ожидающих ее объятиях. Ей придется стать сильнее, ей потребуется отвага, чтобы победить трудности, которые неизбежно встретятся на ее пути. Слова «счастье» в ее описании вообще нет…

Эжену потребуется два года, чтобы сделать Ивонне предложение. Он колеблется, он боится — самого себя и ожидающей его жизни в случае женитьбы на Ивонне. Он не сомневается в ее достоинствах: она обаятельна, умна, воспитана. Но проходят дни, месяцы, годы, а он все не принимает решения. Он, как все, кто знаком с Ивонной, находит ее «дивной». А Дебюсси так и вовсе считает ее феей, для него она — воплощение образа Мелизанды. Сам Эжен называет Ивонну «маленькой принцессой». Она — идеальная невеста для него. Но готов ли он взять на себя супружеские обязательства?

Он много раз разговаривает с ее отцом с глазу на глаз, пытаясь поделиться с ним своими намерениями. Но Эжен находится в постоянном смятении, он изъясняется неясно и косноязычно. Анри Лероль ничего не понимает и предпочитает попросить разъяснений у Анри Руара. Это еще больше раздражает Эжена.

Внезапно он становится злым, называет Анри Лероля «манерным» и утверждает в одном из своих писем, что «мамаша», Мадлен Лероль, слишком любит деньги. «В этом отношении она считает меня подходящей партией для ее дочери», — замечает Эжен. Он действительно унаследует приличную сумму, однако его личное положение пока не слишком устойчиво — он влез в долги, чтобы наладить дела на своей ферме «Равнины». А уж его характер…

Эжену трудно преодолеть свои внутренние противоречия. Он не может решиться, выбирая между благоразумным стремлением основать семью, как принято в буржуазной среде, и желанием еще раз пережить алжирский эпизод. Жид, тысячу раз повторявший ему о необходимости избавиться от чувства вины, подает пример возможного примирения этих желаний. Но Эжен не способен пренебречь угрызениями совести. Больше всего он боится, что Ивонна не будет счастлива. «Я люблю ее больше, чем прежде, и считаю себя все менее и менее достойным ее. Да поможет мне Бог уберечь ее от тяжкой жизни», — пишет он.

Эжен получает от семьи Лероль двухлетнюю отсрочку, необходимую ему, как он полагает, для размышлений. В это время он может ухаживать за Ивонной, не делая ей предложения. Он мечется между Отеном и Парижем, чаще бывая в провинции, чем в столице, чтобы избегать соблазнов.

«Ивонна вызывает у меня жалость, — пишет Мадлен Жид своему мужу. — Во мне все переворачивается, когда я вижу молчаливую скорбь этой девочки. Любит ли ее Эжен? Если любит, почему не докажет ей этого? Пусть он задумается над тем, сколько вынесли эти хрупкие плечи за столько месяцев». Ситуация всем кажется неприемлемой. Эжен, то загораясь мыслью о женитьбе, то охваченный безумным желанием убежать на другой конец света, тем не менее решается. Когда уже истек срок, предоставленный ему семьей девушки, он наконец просит у Анри Лероля руки Ивонны. Снисходительный и добродушный Анри как будто не видит ничего плохого в нерешительности Эжена, хотя она не сулит его будущей жене ничего хорошего.

Время после помолвки, объявленной в 1898 году, шло не менее тревожно, чем ее преддверие. Мучаясь угрызениями совести, он так мало уделяет внимания Ивонне, что она снова обеспокоена и просит у него объяснений, которых не получает. Эжен не мог признаться наивной девушке, что причина его поведения — гомосексуальность. Ивонна влечет его, но его обуревают и другие чувства. Она обещает ему «нормальную» жизнь — так он сам выражается в одном из писем к Жиду. Но, желая этой нормальной жизни, он бежит от нее. Эжен по-прежнему во власти нерешительности. С неослабевающим предощущением несчастья он посылает Ивонне вымученные сухие письма, полные «беспокойства и властности» (по словам Мадлен Жид). Эти послания выдают его тревогу.

Супруги Жид приложат все усилия, чтобы свадьба состоялась. Если Дега выступает как примиритель и посредник между двумя семействами, чета Жид воздействует больше на жениха и невесту. Мадлен подбадривает Эжена, давая ему советы, утешает Ивонну. Андре часто навещает и успокаивает членов семьи Лероль. По их мнению, он наведывается к ним даже слишком часто. Мадлен Жид со свойственным ей ангельским терпением указывает ему на это. Но Эжен сердится: он думает, что Жид, сам совсем недавно женившийся, ухаживает за Ивонной. В этом, возможно, есть доля истины. Все чаще играя с ней в четыре руки Римского-Корсакова, мило болтая в приветливой гостиной на авеню Дюкен, автор «Топей» почти созревает для отказа от своей склонности к юным мужчинам.

А у Мадлен появляется соперница! Интрига запутывается до предела. Даже Луи, младший из братьев Руар, предостерегает Жида, указывая на его неуместное поведение. Жид защищается, утверждая, что питает к Ивонне лишь «почтительную привязанность». Но это никому не мешает подозревать его в чрезмерной близости к невесте своего друга…

Взбешенный Эжен в приступе ревности направляет в дом своего «лучшего друга» двух секундантов, поручая им передать писателю письмо с вызовом на дуэль. Он настаивает на том, чтобы прежде Жид пришел объясниться. «Вы понимаете, что-то во мне угасло, как вы не могли предчувствовать этого?» — вопрошает разгневанный жених. Эжен называет его «месье» вместо обычного обращения «старик».

Осторожный и осмотрительный Жид решает скрыться. Он просит Раймона Бонера, композитора и друга семьи, попытаться вразумить Эжена. Бонер — человек миролюбивый, но и ему будет нелегко успокоить вспыльчивого Эжена. Нелегко, но возможно: он добивается цели, хоть и ужасается глубине несчастья юного Руара. Жид дает обещание, что будет реже бывать в доме Лероля и отдалится от Ивонны. Эжен отказывается от вызова на дуэль и своих обвинений. После бурной ссоры, спровоцированной их слишком близкими отношениями, они мирятся.

В каком состоянии встречает великий день свадьбы невеста, пережившая такие бури и волнения? Никто и ничто, ни одно письмо, ни один свидетель не рассказывают о ее настроении. Можно предположить, что она и счастлива, и одновременно обеспокоена. Ей предстоит отдать свою душу, свое тело, свою жизнь этому высокому и красивому молодому человеку, рядом с которым, как она уже понимает, ей не найти покоя.

Бракосочетание состоялось сразу после Рождества, 27 декабря 1898 года в мэрии VII округа Парижа. Затем последовало венчание в церкви Сен-Франсуа-Ксавье, прихожанами которой были родственники новобрачной. Для этой церкви Анри Лероль написал большой диптих «Причастие», находящийся сейчас в ризнице. Свидетели со стороны Эжена — его дядя, Эжен Гийом, член Французской академии, имеющий чин офицера Почетного легиона, и Андре Сансон, школьный преподаватель зоотехники в Гриньоне, тоже офицер Почетного легиона. Свидетелями со стороны Ивонны выступают двое дядюшек: Поль Лероль, старший брат ее отца, депутат от того же VII округа, и Альфонс Эскюдье, брат ее матери, командир пехотного полка в Валансьене.

За несколько месяцев до свадьбы Эжена и Ивонны, в возрасте пятидесяти шести лет внезапно умирает поэт Стефан Малларме. Недавний траур по общему другу слегка омрачает счастливую картину бракосочетания. Вальвэн, где жил и скончался Малларме, «лишился своей души», — пишет Жюли Мане, опекуном которой (вместе с Ренуаром) был Малларме. Она провела много дней рядом с мадам Малларме и ее дочерью Женевьевой, утешая их.

На похоронах поэта, который упокоился близ своего преждевременно умершего сына Анатоля, Поль Валери хотел произнести речь, но, будучи слишком взволнованным, не смог ее завершить. Было много слез. «Как скорбно, когда все уехали, видеть здесь только двух одиноких женщин, оставшихся без человека, ради которого они существовали», — признается Жюли.

Но грустные мысли все-таки отступают, когда все видят приближающуюся к алтарю великолепную пару. «Сегодня — свадьба Ивонны, — отмечает в своем дневнике Жюли Мане через несколько страниц после описания похорон Малларме. — Она очень красива в белом платье, а Руар изумителен со своими золотистыми волосами». В качестве хора приглашены певчие из церкви Сен-Жерве. Сестра новобрачной, Кристина Лероль, «очаровательна», если верить Жюли, и тоже вся в белом, в широкополой шляпе в перьями, с розовым цветком в волосах и розовым шарфом на плечах.

В полдень близкие друзья и родственники узким кругом собираются на завтрак в доме Лероля. «Мне здесь интересно и вовсе не скучно, — пишет Жюли. — Мы вернулись пешком [вместе с кузинами Полой и Жанни Гобийар, племянницами Берты Моризо] в компании месье Ренуара, который все еще чувствует себя утомленным».

Большой прием состоялся тем же вечером в доме Анри Руара на улице Лиссабон, в большой гостиной, чаще всего скрытой от дневного света, но открытой и украшенной цветами по случаю свадьбы.

Брачный контракт был подписан 22 декабря на улице Виктор-Массе в доме Эдгара Дега. Он чувствовал себя счастливым, так как добился одной из своих целей. День свадьбы Эжена и Ивонны стал днем первой из трех его побед. Жюли Мане, присутствовавшая на всех торжествах вместе со своими кузинами, находит Эжена «милым», но сама не отводит глаз от Эрнеста.

«Я отыскал для вас Эрнеста, — сказал ей Дега. — Теперь выпутывайтесь сами». Она отмечает, что «месье Лероль слышит эту фразу и кажется заинтригованным». Ей все ясно, нет никаких сомнений: «Да, Эрнест мне понравился. Он как будто избавился от своей скромности. У него те же вкусы, что и у меня, он вырос в той же среде, что и я, его отец столь обаятелен… Сможет ли он приблизиться ко мне? Именно эта мысль пришла мне в голову тем вечером», — вспоминает Жюли. На протяжении всего приема она не отпустит руку Эрнеста.

Рядом с ней — еще одна счастливая невеста, кузина Жанни Гобийар, вместе с которой она живет после смерти Берты Моризо. Жанни, племянница Берты Моризо, тоже недавно осиротела — ее мать умерла от рака. Юная Гобийар держит под руку Поля Валери. Первым задумал соединить двух молодых людей Малларме. Валери — один из его самых верных учеников, он даже считает Поля духовным сыном. Семья Моризо, с которой он дружил, стала ему почти родной. Но после смерти поэта эстафету свата подхватил неутомимый Дега, всегда готовый устроить очередную свадьбу. Видя, как две новые пары входят в гостиную, Дега может только порадоваться, так как они на редкость удачно составлены. За Жанни, идущей под руку с Валери, входит Жюли подле Эрнеста. В голове последней внезапно возникает четкое представление о том, какая жизнь ожидает в будущем всех четверых. «Я спрашиваю себя, не идет ли этим чудесным вечером каждая из нас под руку с тем, с кем могла бы так же пройти по жизни», — романтически предполагает Жюли.

Эрнест Руар и Жюли Мане. Поль Валери и Жанни Гобийар. Две свадьбы состоятся одновременно, в один день и в одном месте — в церкви Сент-Оноре-д’Эйло в мае 1900 года, менее чем два года спустя после бракосочетания Эжена и Ивонны.

Обе пары — Жюли и Эрнест Руар, Жанни и Поль Валери — до конца дней будут жить в одном доме на улице Вильжюст, построенном Бертой Моризо. Это здание как будто сама судьба предназначила для семейного счастья. Чета Валери устроилась на четвертом этаже, а супруги Руар — на пятом. Этаж, на котором располагалась мастерская Берты, остался незанятым.

Но 27 декабря 1898 года, когда радужное будущее двух пар пока лишь намечается, на лицах новобрачных, Эжена и Ивонны, бродят приличествующие случаю улыбки. Возможно, они обеспокоены больше, чем кажется окружающим. Тучи начали сгущаться над парой сразу, как только они ответили «да». Чувствовал ли это Дега?

Рядом с молодоженами стоят члены их семей, а также близкие друзья: художники, писатели, скульпторы, музыканты. Нет только одного — Андре Жида. Он с женой остался в своем поместье в Да Рок-Беньяр. Как Эжен не присутствовал на его свадьбе, так и Жид не захотел услышать, как новоиспеченные супруги обмениваются клятвами вечной верности.

Жюли Мане в дневнике не упоминает об этом, рассказывая лишь о своей зарождающейся любви к Эрнесту и чувстве своей кузины к Полю Валери. Больше ее никто не интересует. Она не говорит ни о Луи, младшем из братьев Руаров, ни о Кристине Лероль, младшей сестре Ивонны, которые уже попали «на карандаш» знаменитого сводника Дега.

Сначала Эжен предполагал увезти Ивонну в свадебное путешествие в Египет. Он спрашивал адреса отелей у Пьера Луиса, брат которого, Жорж Луис, был спецпосланником в Каире. Луис с готовностью передает ему список через Поля Валери. «Если он собирается тратить четыре фунта в день, пусть останавливается в Ghezireh, который слывет самым удачно расположенным отелем в мире, и от которого у меня остались очень яркие воспоминания.

В любом другом крупном каирском отеле (их всего четыре или пять) цены такие же, как в Париже. Если он хочет сэкономить, можно остановиться в Pension Victoria на Клубной улице — там очень прилично и недорого. Если европейскому стилю он предпочитает арабский, в самом центре Каира есть старый и несколько простоватый отель, где селятся художники, он называется “Нильским отелем”», — подробно инструктирует Луис.

Мимоходом он советует молодоженам воспользоваться путеводителем Бедекера, составленным замечательным египтологом, и не доверять другим. Наконец, он рекомендует не гнушаться балами в крупных отелях Ghezireh, Sheperd и Continental, которые во время балов оставляют приоткрытыми все двери свободных номеров для молодых американок и тех, кто с ними танцует. «Вот, дорогой мой Поль, чего не найдешь в путеводителях!» — торжествующе заключает Пьер Луис.

Но его советы не убеждают Эжена, который, в конце концов, выбирает Италию. Дядюшка Эжен Гийом, занимающий пост на вилле Медичи, встречает их в Риме и составляет маршрут, который пролегает через Сорренто и Флоренцию. Чета Жид не присоединяется к ним, хотя ранее такая возможность не исключалась. Эжен и Ивонна будут путешествовать без друзей, оставаясь целый месяц с глазу на глаз.

Вернувшись во Францию, они сразу же отправляются в Отен. 15 февраля 1899 года ферма «Равнины» с радостью принимает их. Ивонну встречают «выстрелами из ружей, петардами, ракетами, бенгальскими огнями и иллюминацией. На вокзале ее встречали с цветами, они же были и на столе. Все это растрогало ее», — пишет Эжен Жиду на следующий день.

Глава 10 Кристина и ее всепроклинающий спутник

Его невозможно не заметить. В своих письмах Дега называет его «мой маленький рыжик». У этого играющего в Дон Жуана представителя золотой молодежи, с его рыжей бородой и рыжей шевелюрой, с гордой походкой и вызывающим видом, есть все, чтобы притягивать к себе взгляды. Ничто так жестоко не ранит его, как чужое безразличие. Он всегда громко разговаривает и постоянно готов ответить на вызов. Он считает, что шокировать лучше, чем быть незамеченным.

Луи, младший из братьев Руар, рожденный в 1875 году, стремится жить — всеми средствами. Жид называет его исключительно «малыш Руар», а обращаясь к Эжену, который старше Луи на три года, говорит о нем «твой юный брат». Луи тоже хочет утвердиться как личность. Ореол главы семьи, их великолепного отца, вынуждает, подталкивает Луи превзойти самого себя, но в то же время бросает тень на его собственные способности. В его душе, такой же мятущейся, как у Эжена, тревога и гордыня ведут бой не на жизнь, на смерть.

Обладая заслуженной репутацией спорщика, нарывающегося на ссоры, и всячески ее поддерживая, он остается самым сентиментальным. Из четырех братьев смерть матери больше всего ранила именно его. Когда ее не стало, Луи едва исполнилось одиннадцать лет. Стоит ли видеть в его лихорадочной гонке за женщинами желание найти замену любимой матери?

В его надменности ощущается уязвимость. В высокомерии — сомнение. Комплекс неполноценности под маской внешнего превосходства, способного вызвать раздражение или улыбку. Луи провозгласил себя аристократом, хотя в его венах нет ни капли голубой крови. Но он гордится своим орлиным носом — руаровским профилем, как говорят в семье, и утверждает, что унаследовал его от Генриха IV. Нет сомнений, что его монархические взгляды объясняются именно формой носа…

Луи Руар считает Великую французскую революцию несчастной и губительной для истории случайностью. Он, вероятно, не задумывался, что, не случись революция, его семья осталась бы в Вайи-сюр-Эн, где Руары из поколения в поколение служили нотариусами, пока Станислас Руар, прадед Луи, не записался в добровольцы, чтобы сражаться с контрреволюционерами в Вальми. Но Луи предпочитает помнить предков своей матери, семью Жакоб и Жакоб-Демальтер, известных краснодеревщиков при Людовике XV и Людовике XVI, а потом и при Наполеоне. Королевские лилии на собственном генеалогическом древе существуют только в его воображении, зато расцветают там всеми красками. Под влиянием отца он усвоил, что все люди искусства — истинные аристократы, а он, как и все его братья, происходит из уважаемого в художественной среде рода. Он сознает, что принадлежит к буржуазной элите — не финансовой, а той, чей интерес к искусству сближает ее со старорежимной аристократией.

Луи — элегантный, красноречивый, очень образованный, страстно увлеченный искусством и литературой молодой человек, не лишен обаяния и умело пользуется им в обществе.

Кристина Лероль видит в нем такие качества, как человеческое достоинство и мужественность. Преисполненный уверенности в своих интеллектуальных способностях, он легко увлекает тех, с кем встречается, но его излишне провокационное и самодовольное поведение быстро делает общение с ним невыносимым.

Девушки с картины Ренуара

Жид в своем «Дневнике» постоянно цитирует его хлесткие высказывания, а также называет его опасным дуэлянтом, всегда готовым взорваться. Кристину, возможно, сначала забавляли пылкость его заявлений и горячность возражений. Вероятно, она не сразу заметила за блеском спесь. Но она сама очень импульсивная, любит смеяться и подшучивать над окружающими. Ее не пугают провокации Луи — Кристина, чистое и умное дитя буржуазной среды, понимает комичность ситуации. В отличие от своей мягкой и покорной сестры, сама она очень язвительна и не боится при случае привлечь к себе внимание. Кристина слывет остроумной девушкой, вдобавок ее нелегко усмирить.

Под внешностью воспитанной барышни скрывается непокорная душа — недаром же Ренуар называет ее чертенком.

У Луи, не сразу сдавшего экзамен на бакалавра, но все-таки получившего одобрение жюри после устной переэкзаменовки в ноябре 1895 года, больше возможностей понравиться Кристине, чем у любого зубрилы, слишком послушного и чрезмерно правильного. К тому же Луи, студент юридического факультета, разбирается и в том, что любит его будущая невеста, — в живописи и музыке, а также в литературе. Луи покоряет ее, читая стихи Верлена, любимые ею так же, как и им самим. Эффектно выглядит и признание в безоговорочной любви к Морису Барресу, чьи романы «Под взглядом варваров», «Свободный человек» и «Сад Беренисы» Кристина читала и многократно перечитывала.

Большой интерес в ней также вызывали его статьи, регулярно публикуемые в ведущих журналах. Баррес, отличающийся хорошим языком, в своих книгах зовущий читателей к неведомым берегам, в то время кумир молодежи. Кристина впечатлена, что Луи ставит его так же высоко, как и она. Луи тоже нравится это — писатель, чей яростный национализм он вполне разделяет, вызывает отклик в сердце той, которую все предназначают ему. Кристина — красавица из хорошей семьи и с немалым приданым, обладает всем, чтобы ему понравиться, в том числе повадками «чертенка».

В двадцать лет Луи подумывал о том, чтобы писать для какого-нибудь из журналов. Век большинства из них был недолог, но они всегда бурлили идеями и противоречиями. Таких изданий насчитывалось предостаточно, и Луи читал почти все с большим увлечением. Журнал L’Art littéraire, основанный в 1892 году Луи Лормелем и художником Эмилем Бернаром, будит в нем желание стать издателем или журналистом, пишущим об искусстве. К этому его подталкивает удивительный тандем: Альфред Жарри (автор пьесы «Король Убю», только что имевшей огромный успех в театре) и Леон-Поль Фарг (пока еще начинающий поэт). Они дружат давно, еще со времен лицея Генриха IV, где они также готовились к поступлению в Эколь Нормаль. Луи, как и все его братья получивший среднее образование в лицее Карно, поддерживает дружеские отношения с Фаргом. Помимо всего прочего, юный поэт отличается такой же рыжей шевелюрой, как и он сам. Вместе с Морисом Кремницем (поэтом, писавшим под псевдонимом Морис Шеврие), с которым неразлучен Фарг, они образуют, по меткому замечанию товарищей, «троицу рыжих».

Но поэзия Фарга лишь мимолетно заденет Луи, не оставив в его душе глубокого следа. Луи ищет себя, как ранее искал себя его брат. Он не знает, на что тратить свои силы, куда прикладывать энергию. Стать ли адвокатом? Поэтом, как Фарг? Романистом, как Баррес? Эссеистом и журналистом в искусствоведческих изданиях?

Иногда он даже видит себя археологом. Луи много читал Шатобриана, Флобера и Барреса, для которых Восток был не пустым звуком. Именно они стали его крестными отцами в литературе. Под влиянием этих писателей Луи избрал путь, далеко уходящий от проторенных дорожек семьи Руар. Одновременно с другими науками он учит арабский язык и занимается египтологией.

В ноябре 1899 года, примерно через год после женитьбы Эжена, Луи уезжает в Египет. Он проведет в Каире целый год, обосновавшись во Французском институте восточной археологии. Лишь один раз за это время он посетит Париж — в мае 1900 года, когда приедет на свадьбу брата Эрнеста с Жюли Мане.

Луи состоит в регулярной переписке с Дега, которого традиционно занимают «восхитительные» послания новоиспеченного египтолога. Дега просит Луи писать еще и еще. «Ты мне доставляешь [в письмах] такое удовольствие», — признаётся художник. Через Дега Луи получает сведения о членах семьи, в частности об Эрнесте, который, «прежде был робким и холодным, а теперь стал непринужденным и горячим» — после помолвки с Жюли. Главное, что Дега одобряет Луи и радуется тому, что тот решил побывать в Египте.

Он прячет привязанность к Луи под веселыми россказнями, но нисколько не подозревает о важности подобного опыта для «дорогого дитяти», которому уже исполнилось двадцать четыре года. «Ты проводишь там самые лучшие годы своей жизни», — предполагает Дега, попадая в яблочко. В 1904 году, откровенничая с Альбером Шапоном, редакционным секретарем одного из журналов, Луи подтвердит это. «Никогда не был я таким счастливым, таким цельным, таким сильным, таким пылким, как тогда. Я был в одиночестве среди пустыни, в компании одного араба, который не произносил в день и пары слов. В часы тоски я до сих пор чувствую утрату этой неприрученной, дикой свободы».

Создается впечатление, что этот неисправимый индивидуалист там, в Египте, находился в полном согласии с самим собой. Суматошная светская жизнь в Париже его быстро начинает раздражать и бесить, невзирая на хорошие отношения внутри семьи. Напрасно он будет стремиться во Франции к той же внутренней гармонии. Больше он никогда не узнает полного счастья.

Пребывание в Египте наполнило его солнечными образами, которые навсегда врезались в его память. Оттуда он вынес мысль о цивилизации, соответствующей его представлениям о собственной избранности, полной красоты и величия. Долины царей и цариц, широкие ленивые воды Нила, пахучие тени финиковых пальм, скрытые покрывалами силуэты у источников, храмы, достойные богов, холодные камеры усыпальниц, многолюдные, густонаселенные города, пирамиды в Гизе, Александрийские сады… «Несомненно, в Лувре и других европейских музеях, — напишет он по возвращении в журнале La Revue naturiste, которым руководит Сен-Жорж де Буэлье, один из его друзей, — вполне можно ощутить волшебную силу древнеегипетского искусства. Но чтобы глубоко понять его, чтобы восхититься им во всем его великолепии, нужно его увидеть там, где оно родилось и развивалось. Тогда оно является прекрасным плодом окружающей природы. Тех, кто мог созерцать его проявления, оно вдохновляет так же, как самый безупречный из шедевров».

Луи возвращается, привезя с собой также коллекцию танагрских статуэток, которая займет место среди полотен импрессионистов и японских эстампов семьи. Они даже увековечены на картине Дега — он изобразил Элен Жакоб-Демальтер, мать Луи и его братьев, незадолго до ее смерти, ласкающей одну из этих фигурок. Возможно, Луи так привязан к ним из-за этого детского воспоминания.

В глазах Кристины, также обожающей Египет — она тоже читает Шатобриана! — Луи окружен таинственным ореолом Тысячи и одной ночи. Луи Руар не только разделяет все моральные ценности ее клана, в нем, кроме всего прочего, живет дух здоровой провокации. А еще претендент на ее руку волнующе сексуален и слывет дамским угодником.

Однако же у Луи «день на день не приходится, он или любезен, или придирчив», как пишет о нем Эжен. Луи нетерпелив. Он злится. Он сопротивляется. Эжен жалуется на него, поскольку тот действует ему на нервы, мешая готовиться к экзаменам на степень бакалавра.

Он может быть блестящим и обаятельным оратором, а через несколько секунд превращаться в злого и несдержанного критикана, ворчливого брюзгу. Хорошо знающую его Жюли Мане забавляет, что он прожил целую неделю в деревне у Эжена и Ивонны, куда она тоже была приглашена, не сказав никому ни единого слова. Это случилось летом, перед его отъездом в Египет, когда был в не в ладах с отцом — Луи таким тоном попросил у него денег, что Анри Руар назвал его чудовищем. В общем и целом Луи — невозможный, но очень привлекательный человек. Он очень увлеченный и непредсказуемый, он полон жизни. С ним не соскучишься!

С Андре Жидом у него почти такие же сложные отношения, как у Эжена. Жид для Луи Руара кто-то вроде названного брата, конкурирующего с тремя родными. В литературе Андре — пример Луи для подражания, авторитетный старший товарищ. «Сегодня утром в тени под липами я прочитал “Топи”, — пишет Луи писателю в мае 1895 года о романе, посвященном Эжену. — Другие ваши книги наполняли меня восторгом, эта же очаровала, как грустная улыбка. Мне казалось, что я беседую с братом и другом, потешаюсь вместе с ним над комичностью жизни, а иногда осознаю ее однообразное уныние и едва сдерживаю рыдания». Уверенный, что найдет в писателе утешение, которого не находит или редко находит в братьях, Луи часто откровенничает с ним.

Кристина тоже рада появлению новых друзей. Вернувшись из семейной поездки в Нормандию, она пишет об Андре и Мадлен: «Они оба очаровательны, он — своей бесконечной воодушевленностью, она — своим неисчерпаемо добрым сердцем». Восторг Луи заразителен.

Даже сам Эжен, считающий Луи несносным юнцом, считает себя обязанным обратить внимание Жида на его искренность и несдержанные порывы: «Ты можешь не сомневаться в его словах. Так, как он говорит о тебе, он мало о ком еще говорит».

Луи редко проявляет «добрые» чувства. В его окружении есть всего несколько человек, не страдающих от приступов его гнева или язвительности. Эти людей он отобрал по каким-то загадочным критериям. Луи импульсивен, действует, не раздумывая, и легко приходит в ярость. Не умея держать себя в руках, он выплескивает свой гнев в бранных словах. Луи вспыхивает, извергает пламя, а потом снова начинает брюзжать (впрочем, брюзжание и мрачный юмор — общая черта братьев Руар). Этот остроумный и красноречивый обольститель, самый скандальный, самый трудноприручаемый и самый порывистый из четырех братьев, легко переходит от веселья к унынию. А еще он способен рассориться с лучшими друзьями и родными — Жиду однажды пришлось лично убедиться, как он умеет хлопать дверью.

Луи, этот дамский угодник, не разделяющий склонности Эжена к маленьким алжирским музыкантам, — коварный соблазнитель. Как говорят в семье, мало кто из женщин может устоять перед ним.

Однако в семье Лероль он пользуется доверием, как и все прочие представители семейства Руар: наследник немалого состояния, происходящий из семьи, в которой почитают искусство, представляется очень удачной партией. Луи еще не нашел своего пути и довольствуется тем, что живет на ренту (материнское наследство вдобавок к отцовской помощи). Эжен с дипломом агронома, видимо, казался более надежным претендентом. Но Луи увлечен литературой и искусством, а семья Лероль умеет это ценить. Тем более, что Дега изо всех сил старается убедить их в том, что Луи Руар — лучший выбор для Кристины. А Анри Лероль так же, как его тезка Руар, не сомневается в интуиции гениального художника, даже если это касается матримониальных планов.

Помолвка состоялась по возвращении Луи из Египта в Париж. Венчание, по семейной традиции, произошло в церкви Сен-Франсуа-Ксавье 14 февраля 1901 года. Свидетелями стали Алексис Руар (дядя Луи) и Эдгар Дега со стороны жениха, а также Жан Лероль (двоюродный брат, сына Поля Лероля) и Морис Дени со стороны невесты. После венчания был дан скромный обед на авеню Дюкен, а вечером состоялся другой, на улице Лиссабон. На этот раз Андре Жид присутствовал на торжестве…

В январе Луи опубликовал в журнале La revue d’art dramatique статью «Египетский театр». Через полгода в издании La revue naturiste напечатали его статью «Египетское искусство», где Луи Руар утверждал, что оно «полно логики, ясности и высокой духовности». Его свадьба с Кристиной была огранена этими манифестами, в которых он говорит о своей глубокой любви к пейзажам и сокровищам древней цивилизации.

В свадебное путешествие они, как и Эжен с Ивонной, отправились в Италию. В сравнении с Египтом она, наверное, показалась Луи слишком обыденной, а их путешествие больше способствовало приручению молодой жены, вышедшей из-под семейной опеки. Ранее Кристина вряд ли выезжала дальше Биаррица или Аркашона…

Глава 11 Конец гармонии

Эрнест Шоссон был весь был во власти творчества, но на сорок пятом году жизни он наконец закончил оперу «Король Артур», отнявшую у него десять лет жизни и грозившую ему полным истощением. Он не мог не заниматься ею, не вносить бесконечные исправления, но своему «освобождению» был рад. Позитивных эмоций добавляло и известие, что оперу вскоре будут ставить в Брюсселе, в театре Ла-Моннэ. Другие престижные театральные залы — в Дрездене, Вене, Праге — не приняли произведение, считая его сложным с музыкальной точки зрения, а возможную постановку — слишком дорогостоящей. Но в начале 1899 года восторг, вызванный оперой у дирижера Феликса Моттля, а затем у певца Эрнеста ван Дейка, утешили Шоссона, заставив забыть о предыдущих разочарованиях. Он по праву надеялся, что, несмотря на препятствия, публика скоро услышит «Короля Артура».

Продолжительное пребывание в Италии, на вилле «Перпиньяно», расположенной в волшебном месте недалеко от Фиезоле, поправило его пошатнувшееся после слишком напряженной работы здоровье. Вместе с женой и детьми он любовался красотами Тосканы и наконец позволил себе немного отдохнуть, нежась на террасе, возвышающейся над холмами и оливковыми рощами. Никогда не был он так счастлив, а сочинение музыки давалось Эрнесту с небывалой легкостью.

Из-под его пера выходили мелодии, обогатившие его репертуар и ставшие важными вехами в его творчестве. Симфоническая поэма «Праздничный вечер» в исполнении французского скрипача и дирижера Колонна в марте 1898 года по-прежнему говорит о меланхоличном настроении автора, но к нему добавляются песни, исполненные обычной радости.

В дни возвращения к нормальной жизни он сочинил четыре «Песни из Шекспира», написанные для пьес «Двенадцатая ночь», «Мера за меру», «Гамлет» и «Много шума из ничего». Публика впервые услышала их в апреле 1898 года, когда Тереза Роже волшебно исполнила грустную протяжную песнь Офелии в сопровождении женского хора. Она со страстью исполняет произведения Шоссона: именно Роже годом раньше впервые спела цикл «Теплицы» под аккомпанемент пианиста Эдуара Рислера.

Затем Шоссон, охваченный лихорадочным вдохновением, пишет «Нежную песню» на стихи Верлена, который всегда, задолго до появления Малларме, был его любимым поэтом. Он гордился обладанием редкого издания сборника Верлена «Никогда вовеки» с дарственной надписью самого «Бедного Лелиана» [24] . Нежную песню он посвятил своей старшей дочери Этьеннетте, к которой привязан больше, чем к другим. Благодаря своему веселому и бесстрашному характеру, Этьеннетта умеет делить с отцом мимолетные мгновенья его хрупкого счастья.

Творим ли мы добро,

завидуем иль ненавидим —

все тлен, смерть все сметет.

Потом, как заезженный мотив, она будет повторять про себя эти слова, слыша в верленовских строках голос отца.

В противовес этим произведениям, словно не в состоянии помешать себе без конца переходить от радости к унынию, почти сразу же после «Песен» он сочиняет произведение «Рыцарь». Также навеянная стихами Верлена, она звучит торжественнее и тревожнее. Речь в песне идет о рыцаре с опущенным забралом и раненом поэте. Шоссон собирался продолжить этот цикл и написать третью мелодию на стихи Верлена, возможно из сборника «Мудрость», которым восхищался и стихи из которого иногда читал наизусть. «Иди своим путем, не беспокоясь…» — эти строки были написаны как будто для него.

Его «Гимн супруге» звучит, как прощание, как последняя песнь любви к Жанне. Вечная песня написана по произведению Шарля Кро, к мрачным стихам которого Шоссон добавил не менее мрачную мелодию (создав также вариант для фортепиано и струнного квартета). «Здесь идет речь о неистовой и безнадежной любви, но я совсем не в том настроении. Я ощущаю то страдание, которое мог бы ощущать, если бы находился в подобной ситуации, и ощущаю его тем острее, так как нахожусь в более счастливом положении», — писал он Артюру Фонтену. Наконец-то Шоссон счастлив…

Последним шедевром в его слишком короткой, так внезапно оборвавшейся жизни стал «Квартет». Шоссон успел закончить две первые части. Третья осталась незавершенной. Тональность этого произведения он определил как «весело и не слишком быстро».

Если на свадьбе Ивонны и Эжена Руара в декабре 1898 года Шоссон присутствовал, то свою племянницу Кристину в подвенечном платье, выходящую из церкви под руку с Луи, он уже не увидел.

Он мечтал и о предстоящей свадьбе своей дочери Этьеннетты, очередь которой наступит после ее кузин. Думая о помолвке девочки-подростка — ей было тогда пятнадцать лет, — он купил у Дюран-Рюэля, во время выставки, посвященной Морису Дени, его картину «Посещение Бретани», намереваясь ее подарить дочери в день свадьбы. Он также приобрел у того же художника полотно «Благовещение с красными башмачками», где моделью для лица Богоматери послужило лицо его второй дочери, Анни. Она по-прежнему больна, у нее чахотка, но он надеется на лучшее, усердно молясь. Что до третьей дочери, Марианны, родившейся в 1893 году, то она еще слишком мала. Шоссон пока не задумывается о ее грядущей участи.

Нехватка Эрнеста, любившего свою семью не меньше, чем музыку, будет ощущаться на всех свадьбах. Замуж выйдут только две из его дочерей, но обе пойдут к алтарю без него. Первой, в 1901 году, замуж выйдет Этьеннетта. Ее мужем станет Жан Лероль, молодой депутат, сын Поля и племянник Анри, что укрепит связи дружественных семейств, множащиеся от поколения к поколению. Марианна спустя много лет станет женой Гастона Жюлиа, инвалида, получившего ранение в лицо во время Первой мировой войны, будущего ученого. Шоссон не был с ним знаком. Анни, самая хрупкая из всех, останется одинокой, но переживет всех остальных.

Весной 1899 года Шоссон традиционно арендовал виллу, на этот раз в Лимэ, неподалеку от Манта. Когда-то там останавливался Коро.

Вилла расположена в очень живописном месте, которое навевает ему воспоминания о Тоскане: невысокие холмы, пологие склоны, светлые тропки, не заслоняющие горизонт деревья. Внизу течет Сена. Один день сменяет другой, слышатся крики и смех детей, композитор наслаждается присутствием любимой жены. Остальные члены семьи и друзья еще не приехали: ожидают семью Лероль и Мари Фонтен — Артюр, как обычно, занят делами в Париже. Надеются также, что приедут супруги Дени. Шоссон, не теряя времени, сочиняет музыку, насколько позволяют силы. Работа над «Квартетом» продвигается, не доставляя ему особых волнений. Ежевечерне около шести он позволяет себе перед ужином прокатиться на велосипеде.

10 июня, закончив работу, он предлагает Этьеннетте отправиться на прогулку. Он любит ездить вместе с дочерью. Они садятся на велосипеды, Этьеннетта, обгоняя его, спускается по аллее и первой выезжает за ворота. Ей не привыкать: Шоссон, так же как Лероль или Ренуар, другие ее «поклонники», отнюдь не велогонщик. Старшее поколение лишь начинает привыкать к физическим упражнениям.

Этьеннетта набирает скорость, следуя обычным путем и вдыхая ароматы просыпающегося лета. Жарко. С удовольствием крутя педали, она на мгновение забывает об отце, который теперь, должно быть, остался далеко позади. Обернувшись, она не видит его. Возможно, он скрыт за поворотом. Этьеннетта останавливается. Потом, не дождавшись, возвращается. И наконец находит его.

Он даже не выехал за ворота. По так и не выясненной причине — несчастный случай? рассеянность? секундное недомогание? — он упал с велосипеда и разбил голову об один из столбов, стоящих на входе в усадьбу. Приблизившись, Этьеннетта видит, что ее отец лежит на земле без признаков жизни. Его правый висок в крови.

Жанна, уезжавшая за покупками в город, узнает ужасную новость только вечером, вернувшись на виллу. По недавно установленному телефону новость сразу же передают Леролю и Дени, которые вместе ужинают на авеню Дюкен. Они со своими домочадцами приедут в Лимэ на следующий день.

Смерть Эрнеста Шоссона стала первой в череде семейных трагедий. Во внезапно сгустившейся атмосфере сердца всех причастных застыли — внезапно пришло понимание, что самая нежная гармония может быть легко разрушена.

Погребальная месса состоялась 15 июня в церкви Сен-Франсуа-де-Саль, на улице Бремонтье, куда Эрнест Шоссон, глубоко верующий католик, обычно приходил помолиться. На кладбище Пер Лашез, где состоялись похороны, почтить память композитора пришли десятки друзей и знакомых, среди которых больше всего было людей искусства — музыкантов, художников и писателей. Удивляло лишь отсутствие Клода Дебюсси. Несмотря на настойчивость Пьера Луиса, удрученный Клод не пришел на похороны и даже отказался отправить письмо с соболезнованиями вдове. Дебюсси затаил злобу на Шоссона, который снисходительно относился почти ко всему, но не одобрял его любовных приключений, а еще более — обмана и лживых обещаний друзьям. Позднее Дебюсси все-таки отдал дань памяти Шоссону, посвятил ему одну из «Трех мелодий», написанных на стихи Верлена, общее восхищение которым их связывало.

Последнее письмо Шоссона, датированное днем его смерти, было адресовано ученику, молодому композитору Гюставу Самазею, которого волновало переложение квартета Бетховена для двух фортепиано. Ответив на этот чисто технический вопрос, Шоссон дает Самазею несколько советов личного свойства. В письме есть одна фраза, которую можно воспринимать как последний завет композитора. «Не отчаивайтесь, — писал Шоссон. — И продолжайте искать».

17 июня в Лондоне, в присутствии трех тысяч человек, Эжен Изаи мастерски играет «Поэму» Шоссона. Музыка, родившаяся из «Гимна торжествующей любви» и освобожденная от лишних деталей, околдовывает растроганных до слез зрителей.

Девушки с картины Ренуара

Еще один близкий друг покойного композитора, Венсан д’Энди, продолжает добиваться постановки в Брюсселе «Короля Артура», оперы Шоссона, которой тот отдал столько лет и сил. Для достижения этой цели ему потребуется четыре года переговоров с дирекцией брюссельского театра Ла-Моннэ. Четыре года терпения и самопожертвования — д’Энди возражал, чтобы «Чужеземца», его собственную оперу, сыграли раньше произведения Шоссона, хотя Венсану обещали выпустить спектакль очень быстро. «Короля Артура» наконец сыграли — это случилось 30 ноября 1903 года. Дирижером на премьере выступил Сильвен Дюпюи, а спектакль закончился овацией восхищенных зрителей. Но Шоссон не увидел триумфального успеха своей оперы…

Тот же Венсан д’Энди, получив согласие долгое время возражавшей мадам Шоссон, приложит руку к незаконченному «Квартету»: «из самых лучших побуждений», по словам биографа и музыковеда Жана Галлуа, он «весело и не слишком быстро» закончит последнюю часть, создание которой было прервано смертью композитора.

Со смертью Шоссона семья погружается в траур. Для его супруги, детей, а также для племянников и племянниц эта утрата невосполнима. Жюли Мане, присутствовавшая на похоронах вместе со своими кузинами, пишет в дневнике о том, что и как они переживали. Сравнивая, она вспоминает, какими радостными выглядели все эти люди на свадьбе Ивонны, и говорит о собственных ощущениях в тот момент: «С каким удовольствием смотрела я на тех, кто жил, будто осененный счастьем. Как хотелось бы, чтобы счастливые всегда оставались счастливыми!» Через два дня, явившись выразить свои соболезнования на авеню Дюкен, где она долго разговаривает с Кристиной и мадам Лероль, Жюли подмечает, в какую скорбь те погружены. «Мой муж никогда не оправится от этого», — говорит ей мадам Лероль. И действительно, внезапная смерть Шоссона больше всего затронула Анри Лероля. Он потерял не только свояка, самого верного и близкого из своих друзей. Но, как поясняет его жена в разговоре с Жюли Мане, «истинного брата», человека, с которым он мог вести самый искренний диалог. Никто, и Лероль это осознаёт, не заменит ему Шоссона. Он оплакивает его, с каждым днем все больше ощущая его отсутствие. Дома пианино долгое время остается закрытым — оно тоже в трауре. Осиротевший Лероль стоит на краю пропасти уныния и отчаяния. На первый взгляд, вокруг него ничего не меняется, и тем не менее все уже не так, как прежде. Он потерял друга, благодаря которому его жизнь была глубже и богаче. Больше не с кем поделиться: разве другой может занять его место, разве кто-нибудь умеет слушать так же, как он, и так же понимать? С уходом Шоссона душа Лероля опустела. Никогда он не был так ужасно одинок.

После смерти Шоссона Лероль прекращает брать серьезные заказы. Он добровольно ставит крест на своей карьере. Бывая в деревне и созерцая любимые пейзажи, деревья, ручьи и источники, он по-прежнему пишет, чаще акварелью, но отказывается браться за крупные работы. Он не соглашается работать для общественных учреждений и церквей. Впрочем, время от времени он будет расписывать потолки, оставаясь верным давней привычке, но только для друзей, для близких людей. У него нет больше ни сил, ни желания продолжать заниматься творчеством за пределами своего круга. Только Шоссон мог внушить Леролю уверенность в себе, которой теперь он лишен… Впрочем, одно исключение было: в 1903 году Лероль, приглашенный Венсаном д’Энди, согласится написать декорации для постановки «Короля Артура» в Брюсселе. Подчеркивая меланхоличными картинами трагическую грацию оперы, он будет представлять, что в последний раз стоит рядом с умершим другом и общается. Но как без Шоссона мог бы он сопротивляться лукавым демонам сомнения? Вопросы о смысле существования стали его мучить с удвоенной силой. В 1899 году Лероль отворачивается от того, что было великой страстью его жизни, словно Шоссон унес с собой, в могилу на кладбище Пер Лашез, его призвание художника.

Глава 12 Испытание супружеством

Ивонна просыпается на заре с пением петуха. В ее спальню проникают деревенские, совсем не возвышенные ароматы сена и навозной жижи. Во дворе фермы суетятся поденщики, готовя сельскохозяйственный инвентарь и выгоняя из стойла коров. Эжен, едва соскочив с кровати, надевает сапоги, некогда подаренные Андре Жидом. Автор «Топей» купил их в Каркассоне, проезжая по тем краям. «Местный люд пользуется ими, отправляясь охотиться на уток, а тебе они пригодятся для того, чтобы в три часа утра ходить по росе доить коров. Незачем тебе напоминать, что кожу на сапогах нужно натереть воском от свечи», — заботливо напутствовал он Эжена. То, что Жид называет утренней росой, на самом деле лишь грязь и навоз. Такая обстановка до сих пор не очень привычна для молодой женщины, ранее бывавшей только в весьма цивилизованной сельской местности — на пикниках или в богатых имениях.

Едва проснувшись, Ивонна поскорее спускается в кухню, чтобы вместе с прислугой, женой одного из рабочих фермы, продумать обед. Она обедает не наедине с мужем, как следует недавним молодоженам, а в обществе Деода д’Алиньи и Поля Равона. Д’Алиньи — компаньон Эжена по ферме «Равнины», матери которого принадлежит поместье. Равон — их товарищ по сельскохозяйственной школе в Гриньоне.

Когда Жюли Мане впервые приезжает в Отен, чтобы навестить Ивонну и Эжена в первое лето после их женитьбы, она поражена, понимая, насколько молодая мадам Руар не приспособлена к жизни среди полей, «к роли фермерши». Хотя Ивонна, разумеется, не подсыпает зерно курам и не подливает корм в корыто свиньям.

Впрочем, Жюли видит, что его подруга одета «во все белое», с несколько неуместным для деревни изяществом. Но она осознает всю нелепость ситуации — Ивонну словно попросили сыграть роль, чуждую ее истинной природе и воспитанию. «Это очень странно. Как Ивонне живется среди мужчин? Обычно мужчин, наоборот, не хватает, но на ферме все по-другому», — задается вопросом Жюли. У Ивонны нет никакой женской компании, кроме служанок. Изредка к ней из Парижа приезжают подруги или сестра.

Пока Эжен с братом охотятся на куропаток, Ивонна уводит Жюли на прогулку и показывает ей свои владения — хозяйский дом с элементарными удобствами, окна которого выходят прямо во двор, где на свободе разгуливают куры. Когда братья к обеду возвращаются, «заходит разговор о живописи, литературе, о месье Дега, Ренуаре, Валери и Моклере». Старые семейные привычки неискоренимы. Впрочем, на ферме есть библиотека, где хранятся любимые книги Эжена. Ивонне разрешается пользоваться ею. Даже если литература увлекает ее меньше, чем Кристину, книги помогут ей скрасить одиночество.

Есть и пианино для хозяйки дома, которая, как всем давно очевидно, могла бы сделать карьеру музыканта. «После обеда мы музицируем», — пишет Жюли Мане в дневнике. Иногда Ивонна танцует перед собравшимися мужчинами — Эженом, Эрнестом и двумя компаньонами, подражая Лои Фуллер, как бывало раньше в отцовском доме. Ивонна одета в белое муаровое платье, переливающее при дневном свете всеми цветами радуги. Видимо, этот танец был коронным номером молодой мадам Руар, исполнять который она охотно соглашалась, отвлекая мужчин от грубой и утомительной работы и напоминая им об утерянных радостях Парижа. В танце она так же восхитительна, как за роялем.

Но когда Жюли уезжает, двери маленького царства Ивонны закрываются. Она вновь остается одна среди мужчин, предпочитающих беседовать между собой и не допускающих ее до своих дел. Здесь говорят главным образом о севе и об урожае, о болезнях скота и о ценах на зерно, о стоимости рабочей силы и о вложениях капитала. Но и в личных разговорах муж и жена не могут избежать реальностей повседневной жизни — конкретных материальных вещей, о которых Ивонна доныне почти не имела представления.

Андре Жид, сочувствующий Ивонне, изредка бросает в письмах ироничное: «Привет коровам!»

На что Эжен всегда отвечает: «Обнимаю твоих бедных больных телок!» — так как Жид тоже занимается животноводством на своей нормандской ферме.

Девушки с картины Ренуара

Оба они, обычно обменивающиеся соображениями о литературе, без устали комментирующие свои произведения или произведения друзей, с той же легкостью, с той же «крестьянской» естественностью ведут разговоры о ценах на свиней или коров.

Жид очень обеспокоен делами на нормандских фермах, которые доставляют ему много забот, мешая творчеству. Эжен советует ему нанять хорошего управляющего, но и у него самого масса проектов, которыми он искренне увлечен и к финансированию которых планирует привлечь Жида.

В 1902 году Жид и Руар совместно откроют мебельную фабрику, при этом Руар будет главным держателем акций. Их компания, которую они назовут «У ворот Сент-Андре», будет производить туалетные столики и умывальники, покрытия и отделочную плитку, обычную и изысканную мебель. Насмешливый Франсис Жамм, изредка ссорящийся с Жидом, будет называть последнего «умывальным фабрикантом». Но, кроме того, Жид умеренно вкладывает средства в разведение свиней на ферме «Равнины»…

Эжен Руар высаживает на своей ферме грушевые деревья, черенки которых Жид присылает ему из своего сада в Нормандии. Земля скрепляет союз двух мужчин, которых сближает все: литература, сельское хозяйство, чувство собственника и желание заниматься делом, не говоря уже об их полузапретной тайне…

Старшей дочери Анри Лероля потребуется много труда и любви, чтобы приспособиться к новому образу жизни. Особенно зимой, когда природа становится серой и суровой, когда ветер воет, как стая волков на равнине, и когда в Отене очень холодно. Эжен даже вынужден установить в спальне Ивонны новую дровяную печь. В Париж супруги наведываются очень редко. У Эжена, занятого своими сельскими заботами, нет ни времени, ни желания. Видимо, ему это менее важно, чем Ивонне.

Он пишет Жиду в декабре 1899 года с горьким юмором, свойственным также его младшему брату: «Все реже и реже у меня появляется желание и возможность поехать в Париж. Я об этом сожалею только потому, что я хотел бы продемонстрировать там свои новые меховые жилеты».

Кристина просыпается позже, под звук колоколов церкви Сен-Франсуа-Ксавье. Она завтракает в постели, в шелковом дезабилье. Луи, любитель поспать, никогда не торопится начать свой день. Они живут в доме номер 9 на улице Шаналей, в тихом и спокойном столичном квартале, к которому ей не пришлось привыкать — это все тот же VII округ, где прошло ее детство, в двух шагах от родительского дома. После полудня она пьет чай с подругами — то у себя дома, то в городе. Она по-прежнему каждую неделю встречается с Жюли Мане, которая теперь приходится ей невесткой, с Жанни Гобийар — мадам Поль Валери, ее сестрой Полой (она, идя по стопам Берты Моризо, стала художницей; вскоре она напишет портрет Кристины), а также с Женевьевой Малларме, которая все еще не замужем. Они собираются в новом доме Кристины и сплетничают за чашкой чая с пирожными в чудесно обставленной гостиной. Светлый, просторный, хорошо отапливаемый и оснащенный ванной комнатой особняк — здесь есть все, о чем могла бы мечтать Ивонна в своей далекой деревне. По вечерам девушки ужинают в городе, ходят на концерты, драматические спектакли и в оперу. Благодаря этому Кристина не чувствует себя одинокой. Лишь иногда ей становится грустно, когда она смотрится в зеркало над туалетным столиком. В отражении она видит избалованную молодую женщину…

Луи ненавидит деревню. Он под любым предлогом избегает поездок туда. Он любит города, особенно итальянские, в крайнем случае — шикарные курорты. Сельская жизнь для него ограничивается причесанными побережьями швейцарских озер или же Лазурным Берегом. Он не стал бы возиться в грязи, даже надев сапоги, подаренные Андре Жидом.

Невозможно представить себе, насколько непохожа теперь жизнь одной сестры на существование другой. Они переписываются, изредка вместе отдыхают или, забыв о семейных делах, уезжают от мужей, чтобы провести вместе несколько дней. Но они разлучены.

Выдернутые из дома на авеню Дюкен, из музыкальной атмосферы, в которой протекало их детство, они больше никогда не сыграют Дебюсси в четыре руки. Фортепиано, однако, продолжает задавать ритм их разным образам жизни. Для Ивонны инструмент связан с ностальгическими воспоминаниями о том времени, когда Дебюсси, гениальный и слегка влюбленный в нее музыкант, видел в ней Мелизанду. А для Кристины оно звучит, как мелодия счастливого детства и отрочества. Но вскоре колючие характеры братьев Руар испортят чарующие мотивы, парящие в душах их жен…

В 1902 году, проведя два года на ферме «Равнины», супруги Эжен, как их обычно называют, переезжают в Баньоль-ла-Гренад, что близ Тулузы, хотя название похоже на андалузское. Эжен, взяв кредит, приобрел имение площадью триста пятьдесят гектаров с господским домом, построенным в начале XIX века. До Великой французской революции усадьба принадлежала монахам-цистерцианцам из монастыря Гран-Сельв, а в 1791 году она была продана как государственное имущество.

Имение Сен-Капре, носящее имя деревни, шпиль церкви которой виден с южного фасада дома, располагается в плодородном краю на берегу Гаронны, точнее — на слиянии Гаронны и Эрса. Поскольку предыдущий его владелец разорился, Эжен приобрел его задешево. Но, чтобы поправить положение, ему придется немало потрудиться. Руару не занимать ни смелости, ни идей. Он встает на заре, целый день без устали трудится. Скоро он займется усовершенствованием сельскохозяйственных культур, тщательно отбирая семена, высаживая новые сорта, более рентабельные и лучше приспособленные к местному климату.

Занимаясь одновременно земледелием, животноводством, виноделием и садоводством, он проявляет невиданную активность. Эжен старается заразить своим усердием работающих на него крестьян. Первопроходец, которым движет стремление к созиданию, он без колебаний рушит вековые привычки, полагая, что за его новшествами будущее. К примеру, он решил с корнем вырвать старые виноградники, из плодов которых делали мускатные вина, и заменить их американскими! Он открывает «Гаронский питомник», а также консервный завод. В Баньоль-де-Гренад Эжен пользуется большим уважением.

Ивонна осваивается в новой роли — хозяйки усадьбы. Это ей по вкусу. Она может со связкой ключей за поясом разгуливать по огромным сумрачным коридорам, проходя по залам для приемов, поднимаясь на башню. Изредка она видит себя принцессой из сказки. Ивонна чувствует большое облегчение от расставания с фермой, где под окнами ее гостиной кудахтали куры. Сейчас к ее дому ведет длинная аллея, по обеим сторонам которой стоят величественные деревья. Издали доносится звук воды, сбегающей по порогам Гаронны.

Когда она открывает окно, в спальню проникает свежий воздух, заставляющий вспомнить те места, где когда-то она проводили лето, и где не было ни скота, ни полевых работ.

Большую часть дня она не выходит из дома, оставаясь в украшенных тяжелыми занавесями гостиных, куда Эжен привез резную мебель, унаследованную от матери. Сидя за пианино, она играет любимые мелодии, дожидаясь вечера. Пытаясь обмануть свое одиночество, она пишет матери, сестре, кузинам. Иногда выгуливает собаку Эллис, названную Эженом именем героини романа Жида «Путешествие Уриана».

В Отене Эжен снова пытался писать, намереваясь опубликовать свои труды. Новелла под названием «Жертва» действительно была напечатана в журнале L’Ermitage, которым занимается Жид. Затем была издана длинная речь, произнесенная им в Брюсселе в кружке бельгийских авангардистов «Свободная эстетика». В спиче под названием «Художник и общество» Руар заявляет о грядущей и неизбежной победе социализма в западных странах. Но с тех пор, как они переехали в Баньоль, погрузившись в заботы, связанные с землей, ему, видимо, стало не хватать времени на сочинительство. В 1903 году он пишет «Ответ Шарлю Моррасу». Автор книги «Антинея» раскритиковал протестантские убеждения Жида и его речь в защиту презираемого Барресом «отрыва от корней». Жид аргументированно доказывает, что этот самый «отрыв» благотворен для обновления и для творческого прорыва. Этот спор стал новым витком известного «спора из-за тополя [25] », когда Жид, имея в виду роман Барреса «Беспочвенные», обратился к нему с вопросом: «Месье Баррес, где же я, родившийся от уроженца Севенн [26] и нормандки, должен, по-вашему, пустить корни?» Эжен, в первую очередь будучи земледельцем и животноводом, включается в полемику, поясняя на примерах сложность и даже опасность переселения разных пород и сортов, будь то животные или растения, из одной провинции в другую.

Соглашаясь в этом с Барресом и Моррасом, как человек, знакомый с законами агрикультуры и зоотехники, Эжен тем не менее встает на сторону Жида. «Мы всегда приходили к согласию, если речь шла о любой действительно важной для Франции благородной идее», — писал Эжен, разделявший космополитические либеральные взгляды Андре Жида. Тот, по его словам «апостол возвышенной человечности», выступает за открытость, свободу передвижения и против укоренения, за смешение культур и против строгой расовой принадлежности, за свободу личности и против заточения ее в рамках традиций. Спор приобретает большой размах. Эжен пишет статью на семь страниц для журнала L’Ermitage. Мимоходом он в ней упоминает свою глубокую любовь к деревне, говоря об осознанном добровольном изгнании, жизни вдали от города, в котором давным-давно пустила корни вся его семья. «Я не люблю Париж, где родился, где с самого раннего возраста чувствовал себя зажатым без пространства и движения, которых требовало мое юное естество. Я как истинный садовод добровольно отрубил свои парижские корни. Я столько проехал по Франции — на поезде и в автомобиле, — что мои корешки засохли. По Франции, которую я так хорошо знаю и почву которой я уже некоторое время любовно возделываю. Мне нравится все, что не напоминает о городах. Улыбка зимнего солнца в Провансе или Лангедоке мне милее смеха разгоряченной публики в любом театральном зале Парижа, а конструкция собственной деревянной голубятни для меня важнее архитектуры Парижской оперы».

Изнуренный пожирающей его работой, он, вероятно, все еще не оставляет желания заниматься творчеством — об этом свидетельствуют его редкие публикации. Но неизбежно его первое призвание отходит на второй план, и в конце концов исчезает, оставив лишь след в виде горьких сожалений о несостоявшейся карьере писателя.

В то время как Жид публикует свой роман «Имморалист» (1902), утверждающий его в статусе писателя, совершенствует свое литературное мастерство и завоевывает репутацию мастера, Эжен идет другим путем. Еще в Отене он заинтересовался местной политикой. Он даже выставил свою кандидатуру на муниципальные выборы, идя по стопам отца, некогда мэра города Ла Ке-ан-Бри. Фиаско, которое он потерпел, не убедив избирателей, не отпугнуло его — он собирается попробовать еще раз. К этому его подталкивает желание управлять, руководить. Эжен невысокого мнения о своей «пастве», о чем весьма откровенно пишет Жиду. «У здешних крестьян, голосующих за радикал-социалистов, души рабов. Они не могут представить для себя лучшего занятия, чем служить хозяевам. Они омерзительны тем, что им нравится рабство. Как же трудно подтолкнуть людей к лучшей доле, к настоящей свободе. Мы недавно восхищались американцами, но они сожрут нас — даже если эта еда им придется не по вкусу».

Но Эжен обладает талантом управлять «стадом», чтобы улучшить условия жизни местных жителей. Новые технологии в земледелии и производстве вызывают в крестьянах уважение к Руару. Его познания, его опыт в сельском хозяйстве многим по душе. Он не похож на парижан, приезжающих лишь для того, чтобы прогуливаться по полям. Эжен выглядит как настоящий разумный крестьянин: он разбирается в животных и растениях, знает, как сочетать смену сезонов с наймом рабочих. Он помогает им во время жатвы и при сборе винограда, он везде поспевает: как в хлеву, так и на винограднике. Скоро на плечи основателя «Гароннского питомника» ляжет ответственность отнюдь не только за свои личные владения. Эжен, подстегиваемый конкуренцией и любовью к земле, смог забыть о зажимающих его парижских корнях. За несколько лет он превращается в уважаемую и влиятельную личность.

Заняв сначала пост президента Сельскохозяйственной палаты департамента, а потом президента Сельскохозяйственной палаты юго-запада Франции, он чувствует себя словно посвященным в рыцари. К нему обращаются «президент Руар». Если Жид, мэр коммуны Ла Рок-Беньяр с 1896 года, скоро откажется от политической карьеры, чтобы продолжить свою литературную деятельность, местная политика не только увлечет Эжена, но и поглотит его. Поскольку имение в Баньоле простирается и на другом берегу реки Эре, в коммуне под названием Кастельно-д’Эстретфон, где взявшие самоотвод участники муниципальных выборов открывают путь новым кандидатам, Эжен принимает решение выставить свою кандидатуру там, по списку республиканцев. «Он не только республиканец, — пишет один из именитых жителей префекту. — Он обожает своих рабочих, они ему скорее друзья, чем слуги». Руар занимает пост мэра с 1905 по 1918 год, а в 1910 году его выбирают в генеральный совет департамента. Это будет время борьбы и словесных поединков: речи, споры и собрания. Царством Эжена стала провинция.

Ученый Дэвид X. Уолкер, комментируя переписку между Жидом и Руаром, упоминает статью в газете Depeche cle Midi от 21 апреля 1906 года, восхваляющую Эжена и называющую его «любимым всеми молодым мэром». Ему дают самую лестную характеристику: «Он — образованный, идеальный фермер, страстно увлеченный развитием демократии в сельской местности, с воодушевлением поддерживающий общие начинания и взаимовыручку сельских жителей. Руар — радикал и отважный реформист, но отнюдь не коллективист, о чем он прямо заявил».

В 1908 году Жан Крюппи, министр торговли и промышленности в первом правительстве Клемансо, предложит Эжену должность начальника канцелярии, где у него появится возможность проявить себя политиком национального масштаба.

У него большие связи. Среди его друзей — Альбер Сарро, депутат от департамента Од, будущий председатель Совета министров. Ивонна в мечтах видит себя женой министра, а главное — вновь живущей в Париже, поближе к семье. Разлука с родными давит на мадам Руар. Она скучает по сестре, родителям, братьям, подругам. Гордость за известного мужа, удостоенного трехцветного пояса мэра и зеленой орденской ленты за заслуги в сельском хозяйстве, не способны компенсировать тоску ее изгнания. Эжен нежен и внимателен с ней, но она, живя рядом с ним, отлично понимает, что ему больше нравится писать Жиду или размышлять о чем-то своем. Нередко она замечает, как Эжен будто бы смотрит сквозь нее. Ивонна знает, что не существует для него в эти минуты. Чем он занимается, постоянно задерживаясь в обществе молодых людей, работающих в его поместье?

Отказавшийся от призвания археолога Луи полагает, что нашел свой путь в полемической журналистике. Одиночество, на которое он жалуется самому себе, с некоторых пор слишком сильно давит на него: он сознательно выбрал семейную жизнь и интеллектуальное общество художников и писателей, где может проявить свой талант. Ему нравится спорить, полемизировать, сражаться с чужими идеями, а также самому уходить от ответа. Жид называет его «дуэлянтом», а по сути он просто забияка. С громким голосом, острый на язык и очень вспыльчивый, он блистает в обществе. Он стремится быть замеченным и легко добивается этого. Луи жестоко насмехается над своими противниками, которых он побеждает в спорах. Он выглядит настолько уверенным в себе, что вызывает отвращение. Кажется, что он готов защищать свои убеждения от любого, кто их не разделяет.

Он — страстная натура и цельный характер, по крайней мере, так кажется со стороны. Но на самом деле его грызут сомнения. Как ни блистай он в спорах и публицистике, он отлично понимает, что он — всего лишь любитель. Разумеется, просвещенный любитель, в котором живет любовь к искусству и литературе, любовь, искренность которой неоспорима и очевидна. Он хотел бы быть Жидом или Валери, но он тратит свой талант на споры с друзьями и врагами. И статьи.

Этот вольный стрелок, ввязавшийся в борьбу идей, затянувшуюся на десяток лет, вплоть до Первой мировой войны, будет лихорадочно работать, как хроникер и эссеист. Его перо такое же живое, как его речь, и обращается он с ним так же, как с рапирой. Читая его, видишь, как он занимает позицию, приветствует соперника, нацеливается и быстро, смертельным ударом, поражает его. Иногда кажется, что он охотно перешел бы в рукопашный бой. Он пишет, в частности, для журнала Marges, основанного в 1903 году молодым поэтом Эженом Монфором, автором «Плоти», «Неаполитанской песни» и «Больных сердец». Под оранжевой обложкой этого тонкого и дерзкого журнала Луи сможет дать волю своему настроению. Если Эжен Монфор поручает Жану Виоллису писать о романах, Эдмону Се — о театре, Эмилю Вейермозу — о музыке, то Луи он доверяет изящные искусства. За собой Монфор оставляет рубрику «Мешанина», где высказывает свое мнение «по какому-либо сюжету из современной или старинной литературы». Он, например, воспевает американского поэта Уолта Уитмена: «После Гогена, после Клоделя он вливает в нас жизненные соки». Луи становится хроникером знаменитых «Салонов», от которых дышит холодом академизма. Посещая их, он злится, приходит в ярость и неистовство, даже не пытаясь сдерживать себя.

Исходя из того, что так называемая современная живопись, за редким исключением, не представляет собой ничего, кроме «посредственности», он выносит приговор скопом всем выставляющимся художникам (впрочем, не приводя имен) как пошлому, гнусному и однородному целому. Он советует читателю, обращаясь к нему напрямую и на «ты», посетить Лувр, чтобы полюбоваться там картинами Делакруа. «Я уверен, что после этого визита ты с презрением, как и следует, отнесешься к современному варварству и банальности и похвалишь меня за то, что я нападаю на них», — полагает Луи.

Несмотря на то что его отец считается первооткрывателем того самого импрессионизма, у Луи волосы встают дыбом при слове «модерн». Время для него словно остановилось, словно будущее — это вчерашний день. Его злое перо не становится менее острым. Его возбуждают крайности, будь то восхищение или ненависть. С таким ритмом и с таким пафосом он быстро зарабатывает репутацию полемиста. Монфор, который ценит его, позволяет ему давать волю горячности. Например, когда один из сотрудников журнала, Жан Виоллис, раскритиковал Барреса, Луи просит у владельца журнала разрешения послать «этому господину», виновному в том, что «не понял того, что явно выше его понимания», символический пук розог. Роман Барреса «Колетт Бодош», по мнению Луи, исключителен по красоте духовности. «Пожалеем господина Виоллиса за то, что он не смог возвыситься до его вершин», — пишет Луи.

Луи регулярно принимает участие в обедах журнала Marges, которые проходят в одном из парижских ресторанчиков, на улице Лепик. Жаль, что мы ничего не знаем об этих вечеринках, во время которых взрывной темперамент Луи, вероятно, регулярно провоцировал словесные стычки.

Когда «Рыжий», как его называют школьные друзья, заводится, его лицо становится чуть ли не красным. Тем же отличается и Эжен, которого Жид, известный насмешник, довольно часто просит «не кипятиться».

Основная трибуна Луи, кроме Marges, — журнал Occident, недавно созданный Адриеном Митуаром, одним из его друзей, поэтом и эссеистом, а также политическим деятелем и членом парижского муниципального совета.

Митуар, автор стихотворных сборников «Бигалюм» и «Взбешенная Ирида», «Бедный рыбак» и «Братья-ходоки», полных жара и мистики, только что опубликовал в издательстве Mercure de France книгу «Мука единства», в которой делится своими размышлениями об искусстве и смысле жизни. Поэт на двенадцать лет старше Луи, он убежден в духовных качествах человека, в необходимости веры. Защищая свои идеалы, он решает собрать вокруг себя молодых людей, разделяющих его этические и эстетические мнения. Название журнала, которое переводится как «Запад», говорит само за себя. Моральные ценности, которые собирается защищать Митуар, — это моральные ценности Франции, корни которой уходят в Средневековье. Там он видит вечный свет, который, якобы, должен озарять новые поколения, рискующие потерять традиционные ориентиры, и наполнять их воодушевлением. Журнал изобличает современное декадентство, его материализм и позитивизм, возведенные в ранг моральных законов теми, с кем он собирается вести борьбу, например, с философом Огюстом Контом. Но и другие взгляды, как и философские «измы», представляются молодой команде Монфора опасными. В первую очередь это антиклерикализм, ведь в это время большой популярностью пользуются личности вроде Жюля Ферри [27] и Эмиля Комба [28] . А также интернационализм, который исповедуют видные социалисты, такие как Жорес.

Но даже не считая академизма и «фальшивого модернизма» в искусстве и литературе много врагов. Occident определяет себя как католический, националистический и спиритуалистический журнал, разделяющий позитивистские идеи Тэна и Барреса.

Луи Руар принимает участие в его создании и в первом же номере, вышедшем в декабре 1901 года, печатает статью «Морис Дени и возрождение христианского искусства». Статья — одновременно хвала художнику и манифест искусства в том виде, как его понимает и любит автор. Кроме эмоционально-восторженной характеристики художника, из-под чувственной и наивной кисти которого выходят девственницы и ангелы, «как будто сошедшие с забытых картин Джотто и Фра Анджелико», он восхваляет средневековое христианское искусство, которое навсегда останется его эстетическим идеалом. По его мнению, античные мраморные скульптуры в сравнении с произведениями этой эпохи — всего лишь бесчувственный холод, а великолепные орнаменты эпохи Возрождения и барокко — безвкусица. «Морис Дени прославился тем, что только он один попытался оживить умирающее искусство», — писал Луи. Чистота и свет, совершенство в совокупности с возвышенной простотой всегда будут ослеплять и восхищать Руара. Язвительный и резкий в суждениях, он превращается в кроткого ягненка перед картинами Мориса Дени и итальянских живописцев XIII–XIV веков. Как смиренный поклонник возвышенной красоты, он также предлагает читателям Occident как можно скорее отправиться в паломничество в Везине, чтобы собраться перед фресками, написанными Дени для часовни, посвященной Деве Марии. «Идите всем миром в эту часовню, расписанную учеником старых христианских мастеров», — призывает Луи.

В журнале Митуара, так же как в Marges, ему опять поручено заниматься изящным искусством.

Его обозрения о музеях, выставках, галереях и салонах всегда переходят в общий обзор искусства начала XX века, на которое он смотрит безо всякой снисходительности. Многие художники, включая не самых бездарных, принимают его высказывания на свой счет. Гюстава Моро, музей которого недавно открылся на улице Ларошфуко, он называет «старым академическим штампом», «натурой, лишенной духовного пламени», «сухарем» и обвиняет в том, что он «замкнулся в себе и обладает ничтожными познаниями».

«Старые итальянские мастера выразительны так же, как Пуссен, Ватто, Делакруа, Милле, Коро, что к Гюставу Моро, как и к его почтенным коллегам из Института [Франции], не имеет никакого отношения», — горячо утверждает Луи в феврале 1902 года.

Через месяц, во время выставки у Дюран-Рюэля, где представлены картины обожаемых им Дега, Мане и Моризо, он обрушивается на Сислея, «второстепенного художника, стоимость картин которого, таких же неудачных, как у Гийоме, быстро упадет до своей настоящей цены». Это всего лишь выдержки из его разгромного материала, где он пощадил лишь немногих. Руар ненавидит художников-ташистов, пуантилистов — Синьяка, Кросса и Вальта, искусство которых, по его словам, «упрощенное», «невыразительное», «ребяческое», «вульгарное», «туманное», «грубое».

Синьяк? «Без конца неудачно обращается к Делакруа».

Вальта? «Чрезмерно опьянен пленэром».

Что до Матисса, «художника, претендующего на роль думающего, желающего любой ценой заявить о себе как о новаторе», Луи Руар ограничивается лишь упоминанием о нем, сожалея о «разрушительном влиянии, которое он оказывает на юное поколение. Чем шире распространяется его влияние, тем чаще мы видим, что искусство иссякает, становится схематичным и обретает самые невыразительные и непоследовательные формы».

Он желает, чтобы парламент, проголосовав за кредиты, ежегодно выделяемые официальным салонам, для большей пользы присоединил средства, выделяемые на изящные искусства, к бюджету органов государственного призрения. Патетическое неприятие Луи распространяется даже на японские эстампы — предмет страсти его дядюшки Алексиса и Эрнеста Шоссона. «Слащавые картинки!» — таково раздраженное мнение полемиста об эстампах. «Хокусай, Хоросигэ, Утамаро подарили иллюстраторам и рисовальщикам афиш великолепные решения, с помощью которых они могут работать быстро и бездарно, прилагая минимум усилий и создавая иллюзию гениальности. Этим их роль и ограничивается», — Луи в суждениях резок и беспощаден.

Его можно было бы причислить к «современным крестоносцам», о которых в начале XX века писал Андре Жермен [29] . Луи обладает душой мистика и силой воина. Служа идеалу, требующему очищения и аскезы, он не боится усыпать землю трупами. Он размахивает своим стягом с яростью, которая не утихнет с возрастом. Митуар, живущий неподалеку от него и совсем близко от дома семьи Лероль (на площади, которую однажды назовут его именем), ценит его точку зрения и разделяет его убеждения. На шестом этаже жилого дома, построенном отцом поэта, на углу улицы Бретей, они проводят долгие вечера, разрабатывая свою стратегию защиты Запада, которому со всех сторон угрожает отвратительная гидра с головой социалистов и академиков, антиклерикалов, фальшивых модернистов и космополитов — их личных врагов перед лицом Бога, искусства и Франции. Вместе с Альбером Шапоном, ловко справляющимся с обязанностями секретаря редакции, из друзей и сотрудников Митуара складывается армия храбрых воителей.

Одновременно с журналом для поддержки своей борьбы Митуар создает издательство под схожим названием Bibliotheque cle l’Occident («Библиотека Запада»). Оно располагается в доме 17 на улице Эбле, в доме его родителей. Среди публикуемых им авторов находятся Клодель (в частности, Митуар издал его драму «Полуденная межа»), Сюарес («Се человек» и «Щит зодиака»), Жид («Вирсавия»), Вьеле-Гриффен («Святая Юлия» и «Священная любовь»), а также Пьер Нотомб, Жан Шлюмберже, Жан де Бошер и Танкред де Визан. Эжен Руар в 1904 году издает там свой труд «Житель Отена».

Хотя Луи живет надеждой когда-нибудь написать книгу, он не выходит за пределы журналистики. Его имя, регулярно появляющееся на страницах журнала Occident, не войдет в список авторов издательства Bibliothéque de l’Occident. Его творчество так же недолговечно, как газетная бумага. Ему нравится писать о сиюминутном, он обращается непосредственно к текущим событиям. Статья должна срочно попасть в номер. Весь его пыл уходит в хронику, занимающую едва ли десяток страниц. Изредка выходя за пределы своей рубрики, он пишет и о литературе, увлекающей его еще больше изобразительного искусства. В этих статьях он пишет о дорогих его сердцу людях. В одной он пытается превозносить Морраса за его книгу «Будущее интеллигенции», только что, в феврале 1903 года, опубликованную в журнале Minerva, но не достигает своей цели. Луи, восторгающийся Моррасом и запутавшийся в своих противоречивых привязанностях, хочет засвидетельствовать ему свое восхищение, не задевая при этом Жида, с которым его связывает дружба. А это не так просто.

Луи попадает в сложное положение, поскольку не в состоянии выбрать лагерь, к которому хотел бы примкнуть. На сей раз, издерганный и разрываемый противоречиями, он, ранее воплощение уверенности, пишет такую нескладную статью, что Моррас, не разобравшись, сердится на него. «В великодушных словах господина Руара слишком мало ясности», — пишет он в издании La Gazette de France. Начинается настоящая схватка — дуэль литературных изданий. Эжен, аргументам которого можно больше доверять, упоминает о ней в письме к Жиду в феврале 1904 года: «Борьба с Моррасом закончилась тем, что Gazette устроила полнейший разнос моему брату; бедный Луи, восхищавшийся Моррасом, был взбешен».

В предыдущей статье, блестящей, написанной без всякой сдержанности и двусмысленности, он восторгается Барресом, книга которого «Их лица» только что вышла в свет. «Наша молодежь наконец увидела истинного мастера», — пишет Луи в июльском номере за 1902 год. Сочиняя эту хвалебную речь, он чувствует себя совершенно свободным, а Митуар оказал ему честь, поставив статью в начало номера. Руар описывает Барреса как провидца такой Франции, в которой он наконец узнает себя, — Франции урезанной и универсальной, держащейся за свои корни, щедрой и элитарной. «Вот уже скоро пятнадцать лет, как Морис Баррес размышляет о наших национальных кризисах, направляет их и управляет ими. Благодаря ему мы когда-то смогли справиться с тревогами нашей юности, и сегодня, в его последних произведениях, мы находим уверенность, без которой не смогли бы жить». В его четких фразах слышатся лирические нотки. Сквозь барабанный бой доносится эмоциональная мелодия. «Пробуждается воодушевление. Будущее обещает быть героическим», — заключает Луи в обычном для себя стиле. Он как будто преклоняет колено перед писателем, что случается отнюдь не часто.

Признательный Баррес горячо благодарит его в письме, написанном в Лотарингии:

...

Дорогой друг! Я чувствую себя гордым и счастливым по прочтении такой статьи. Как и всех, меня часто оскорбляют. Но не все будят во мне такие дружеские чувства. Вы с исключительной проницательностью сумели разглядеть, в чем состоит моя задача…

Луи будет хранить это послание до самой смерти, словно амулет или реликвию, имеющую сакральный характер, как и книги Барреса, на большинстве из которых написано сдержанное «Луи Руару от друга Мориса Барреса». Искоренитель модернизма, питающий отвращение к стольким художникам и писателям за их «посредственность», Баррес тоже любит, когда ему выказывают уважение. Луи Руар чтит Барреса, как его отец чтил Коро.

Хотя на бумаге Луи Руар смел, он страдает юношескими комплексами. Он не может избавиться от сомнений в собственном таланте. Он понимает, что ему никогда не стать ни Барресом, ни Жидом или Клоделем, с которым он недавно подружился. Бывает, что в журнале Occident он иногда подписывает свои статьи псевдонимами — 3. Маркас, Пьер Вальбранш или Жорж Дрален. Возможно, Фагус или Рауль Нарси — тоже Луи. Авторы с такими именами на страницах журнала фигурировали, но реальные ли это люди, или псевдонимы Руара, мы не знаем. Вымышленными фамилиями он подписывает не самые ядовитые статьи. Даже под теми, что способны смутить его семью, как, например, статья о японских эстампах, значится Луи Руар. Секретаря редакции Альбера Шапона все это удивляет, и он спрашивает Луи, в чем причина использования псевдонимов в не самых очевидных случаях.

Объяснение, данное Руаром, разрушает образ, в котором он предпочитает являться публике. «Вам кажется, что я не подписываю своим именем статьи, которые пишу для Occident, из страха скомпрометировать себя? Перед кем и с какой целью? К огромному счастью, нет человека свободнее меня. Правда в том, что я сомневаюсь в себе, и мне всегда кажется, что мои свершения недостойны того, что я мог бы сделать. Это вполне естественное чувство», — поясняет Луи. Прекрасно осознавая свои способности, он страдает от жестокого и глубокого чувства собственной неполноценности, сравнивая себя с боготворимыми им художниками. Из-за повышенных требований к себе он равняется на недосягаемых.

Чтобы понять, с какой язвительностью он подходил к выбору авторов для разборов, достаточно процитировать фрагменты из его перепалки с Альбером Шапоном. Последний отправил Луи роман Танкре-да де Визана, полагая, что книга могла бы заинтересовать его и удостоиться критической статьи в журнале. Роман «Письмо избраннице» вышел в 1908 году в престижном издательстве Леона Ванье с титульным листом, оформленным Морисом Дени, и предисловием Барреса. По мнению Шапона, лучшей рекомендации для Луи не сыскать. Луи же, отличаясь непредсказуемым свободомыслием, не клюнул на такую соблазнительную приманку. «Ваш Танкред сел в лужу! Какой он идиот, по-другому не скажешь. Я потерял время, прочитав семьдесят две страницы его бессмысленного романа. Также я исписал ругательствами эту смехотворную книгу, после чего разорвал ее на клочки. В истории не было ничего более глупого и более слабого. К чему этот несчастный написал ее?» — отповедь Луи не требует дополнительных комментариев. «Не думайте, что, называя меня индивидуалистом, вы оскорбляете меня, — пишет Луи Шапону 8 мая 1904 года. — Мне действительно подходит это слово. Еще лучше было назвать меня анархистом».

Непросто жить рядом с таким искренним, страстным, но постоянно взвинченным человеком. Кристина быстро поняла это.

Она с удивлением, со временем сменившимся раздражением, мирится с дурным настроением мужа, его вспышками злобы и припадками отчаяния. Луи очень вспыльчив и выходит из себя по любому поводу: будь то живопись или литература, политика или раздражающие его пустяки из повседневной жизни. Его гнев могут вызвать невовремя сказанное слово, несходство вкусов с кем-либо, слишком горячее жаркое из баранины или разбитая вещь. Он тут же идет на примирение, зная, как добиться прощения. Но его вспышки ярости несовместимы с атмосферой тепла и добра, в которой Кристина жила до замужества. Братья Руар, подобно диким зверям, не в состоянии проявлять такую же нежность, что царила в доме Лероля и Шоссона. Но Луи из четырех братьев самый необузданный, самый неприручаемый. Свой неприятный характер он объясняет тем, что с детства рос без матери. Но в то же время он добродушен, он умеет наслаждаться жизнью. Луи — сибарит и даже более — обольститель. Пылкий, обаятельный, ласковый тогда, когда он того действительно хочет, чувственный… Он останется таким до глубокой старости. Кристина — не единственная жертва этого сердцееда, раздевающего взглядом пышнотелых женщин, попадающихся ему на пути. Поскольку сама она обладает сильным характером, семейные сцены на улице Шанадей не прекращаются. Она страстно любит Барреса, Дега, Коро, Моне и Моризо. Но любви к искусству недостаточно, чтобы укрепить их союз. Ведь Кристина и Луи не соглашаются друг с другом ни в чем, сталкиваясь и споря по малейшему поводу.

Она не позволяет руководить собой. Она протестует, отворачивается, кричит. Атмосфера в доме, такая приятная у Ивонны и Эжена, здесь тяжелеет от угроз и становится невыносимой. Что, впрочем, не мешает Кристине и Луи чуть ли не каждый год производить на свет детей. За тринадцать лет Кристина родила семерых детей: трех мальчиков (Ален, Филипп, Огюстен) и четырех девочек (Мари, Катрин, Элеонора, Изабелла), в среднем по одному ребенку каждые два года.

А Ивонна дала жизнь всего двум сыновьям, Станисласу и Оливье. По мнению семейств Лероль и Руар, этого было недостаточно…

Вспыльчивый и мрачный характер Луи, ежедневно отравляющий жизнь Кристины, станет также причиной инцидента, из-за которого Руар не сможет поучаствовать в увлекательном и перспективном предприятии. В 1908 году Андре Жид вместе с Эженом Монфором создает новый журнал, который будет называть NRF, или Nouvelle Revue Française («Новый французский журнал»). В числе его основателей и редакционной коллегии фигурирует Луи Руар, туда входят многие известнейшие писатели, поэты, публицисты и театральные деятели. Первый номер журнала выходит 15 ноября, в нем напечатан манифест редакции. В издании они планируют предложить читателям «новую точку зрения, которая поможет отличать сегодняшних писателей от вчерашних». Мишель Арно пишет статью о Жанне д’Арк и зеваках, Шарль-Луи Филипп — о болезнях, Жан Шлюмберже — о берегах Стикса… Ни Луи Руар, ни Жид не публиковались в первом номере.

А вскоре среди членов редколлегии разразится скандал, которая приведет к перевороту. Жид встает во главе восставших.

Он всерьез уязвлен комментарием коллеги по журналу Леона Боке к статье одного из друзей, опубликованной в августе в конкурирующем издании La Societe nouvelle под провокационным названием «Идея бессилия у Малларме». Автор статьи, Жан-Марк Бернар, изобличал «прискорбное бесплодие» поэта, насмехался над его «жалобными причитаниями» и находил его поэзию «страшной пустотой, которую тот стремится скрыть под тяжеловесными и пышными прикрасами». Это было сродни святотатству. Жид и его друзья чувствовали себя оскорбленными, ведь Малларме был для них любимым мастером, и память о нем была священна. Многие из них вошли в литературу именно благодаря ему. Было невозможно стерпеть критику, тем более, столь поверхностную, со стороны простого борзописца Бернара, так мало осведомленного о тонкостях творчества. Однако ссора не привела к серьезным последствиям, так как Леон Боке, автор комментария в NRF, видимо, с ведома Монфора, будто бы согласился с автором пасквиля. «Пусть Жан-Марк Бернар готовится к наказанию за свою честность», — заявляет Боке в конце своей неосмотрительной заметки. Впрочем, не исключено, что он подразумевал лишь готовность друзей Малларме отстоять его имя и репутацию.

Жид мгновенно смещает Монфора и в 1909 году выпускает повторный первый номер (или номер 1 бис), отмечающий подлинное рождение NRF. Луи должен был войти в редколлегию вместе с пятью другими партнерами, выбранными Жидом. По его замыслу, новую редакционную команду должны были составить Руар, Копо, Друэн, Геон, Рюитер и Шлюмберже — писатели и критики, регулярно публикующиеся в других журналах.

Луи остается другом Жида, которым он всегда восхищался и чьего признания и поддержки он продолжает добиваться. Именно из-за преданности ему Луи перестает ссориться с Моррасом по поводу его статьи в журнале Occident.

Он уважает узы, так прочно связывающие Жида и его брата Эжена. Луи даже немного завидует. А Жид не раз позволял ему убедиться в собственном доверии и привязанности, даже если, как вспоминает Альбер Шапон, «опасался приступов свободомыслия у Луи Руара, не совсем совпадающих с направленностью его книг и интересами читателей».

Однако Монфор не принадлежит к числу самых близких друзей Луи, он привязан к нему значительно меньше, чем к Митуару. Он не испытывает к Руару особо сильного почтения. Луи разделяет мнение Жида, считающего «никуда не годным» непродолжительное руководство Монфора изданием NRF, и определяет его как человека «со слащавыми ужимками». Но, внезапно круто изменив свое мнение по невыясненным причинам, он принимает сторону основателя журнала Marges. И ссорится с Жидом. По правде говоря, он и сам — не великий поклонник Малларме. Луи слишком молод, чтобы быть так же околдованным им, как его старшие товарищи. Он чрезмерно увлечен критикой, чтобы позволить себе априори восхищаться кем-либо, даже Малларме. Его «Топазы» раздражают Луи так же, как некогда Эрнеста Шоссона. Любитель простоты и строгости в искусстве, Руар предпочитает старых итальянских мастеров и менее вычурную поэзию Бодлера. Спустя некоторое время станет ясно, что его ироничный склад ума вкупе с подчас злым умыслом в этот раз сыграет с ним злую шутку.

Какая муха его укусила? Он посылает Жиду, протестанту, с большой щепетильностью относящемуся к религиозной Реформации, книгу Бальзака о Екатерине Медичи — королеве, виновной в Варфоломеевской ночи. Едва ли Жид простил ему это. Об этом случае он с сухой иронией вспоминает в своем дневнике: «Я крайне признателен Луи Руару за то, что он навязал мне эту книгу. Но прочел ли он ее? Если судить по тому, с каким пугливым и смущенным видом он советовал мне с ней ознакомиться, какими грустными были его взгляд и голос, я понял, что это будет восхваление беззакония; в данном случае — Варфоломеевской ночи. Смертный приговор мне. Я был разочарован».

Отступничество Луи лишает NRF отважного, но опасного полемиста, в стремлении к свободе не жалеющего даже друзей. Так как он сам отказался примкнуть к лагерю Жида, журнал NRF, для которого он мог бы работать, обойдется без него. Луи Руар совершил ошибку. Любой, даже самый безобидный намек на то, что NRF станет престижнейшим французским журналом XX века, будет вызывать у него злобу и отчаяние. Его отношения с Жидом не прервутся, но примут более отстраненный и более агрессивный характер. Об этом неоднократно в дневнике писал сам Жид. «Встретил младшего Руара, он еще больше порыжел и еще больше обуржуазился, чем прежде. (…) Он провожает меня. Наша беседа прерывиста и натянута, как никогда. Это похоже на судорожные уколы шпагой, но без всякой галантности. С самых первых слов, с самого начала он нападает. (…) Он напряжен. Но, как бы то ни было, он мне по-прежнему симпатичен». Что не мешает ему «без всякой иронии и враждебности» написать Луи письмо, свидетельствующее о готовности изрядно раздраженного Жида докопаться до истоков конфликта:

...

Мой дорогой Луи! Я давно знаю ваш характер и понимаю, как вы, вероятно, сами страдаете от перемен своего настроения, от неудержимых порывов и следующего за ними раскаяния.

Я решительно настроен не позволить вам вовлечь себя в абсурдную и достойную сожаления ссору, противную моей воле, моему сердцу и моему рассудку.

Поверьте, вопреки самому себе, в мою глубокую привязанность.

Андре Жид

О таких мучениях, сожалениях или угрызениях совести говорит Андре Рюитер в письме к Жиду, написанном после обеда с Луи Руаром.

Это случилось в 1912 году — через три года после эпизода с «Екатериной Медичи», чистейшей провокации со стороны Луи по отношению к своему другу и писателю, которым он восхищался. «Очень любезен, сердечен и искренен. Сказал мне, что сожалеет о том, как повел себя по отношению к тебе, о том, что поддался своему задиристому характеру, склонности к обличению, которую он мало-помалу начинает осознавать в себе», — писал Рюитер.

Мог ли такой всегда «напряженный» (по определению самого Жида), готовый к ссоре, но почти мгновенно сожалеющий о ней человек не мучить свою семью плохим настроением, вспыльчивостью, недовольством? Кристина же, напротив, находит удовольствие в том, что подливает масло в огонь. Ей, которую интересуют литературные дела, которая с жадностью читает все новинки и знает обо всех событиях, разговоры о NRF, совсем не кажутся запретными. Для нее это заманчивая возможность подразнить мужа. В общении с Луи она оттачивала свою врожденную склонность к безжалостным провокациям, и находила в них определенное удовольствие. Она любит подстрекать мужа, делая ему больно, сталкивать его с собственными противоречиями и бередить его раны — для этого годится любой предлог, поэтому завтраки и ужины на улице Шаналей больше напоминают поле битвы. Отец и мать ссорятся в присутствии плачущих детей, беспощадно нападая друг на друга. Супружеская жизнь обретает горький привкус, чему способствуют измены Луи. Если Эжен заглядывается на юношей с глазами лани, Луи неспособен устоять перед красивой женщиной. Кристина понимает это очень скоро. Ивонне же понадобится больше времени, чтобы осознать причину своего несчастья.

Когда у Дега спрашивали, удовлетворен ли он нестабильным союзом Луи и Кристины, за который отчасти он нес ответственность, художник с юмором отвечал:

«Счастье, что они поженились. С такими характерами, как у них, мы получили бы два развода».

Глава 13 Раскол из-за дела Дрейфуса

Кроме всех разногласий, угрожавших обеим семейным парам Руар, подобранным одновременно так удачно и так странно, был еще повод для ссор, накаливший отношения супругов до предела и отравивший их семейную жизнь: дело Дрейфуса. Это было прогремевшее не только на всю Францию, но и на всю Европу дело о шпионаже в пользу Германии французского офицера Альфреда Дрейфуса, еврея по национальности.

Оказалось, что Ивонна и Кристина Лероль, нежные цветы буржуазно-прогрессивной католической среды, настроенной в защиту Дрейфуса, вышли замуж за националистов, оголтелых антидрейфусаров. В то время как отец, дядья, кузены сестер стояли в первых рядах борьбы за его реабилитацию… Ивонна и Кристина попали в самый центр споров, вынужденные делать мучительный выбор: чью сторону принять, отца или мужа? Сложно представить более деликатную ситуацию. С другой стороны, подобные расколы происходили во многих французских семьях. Став заложниками подлинной драмы, к которой общественность сначала отнеслась как к обычному происшествию, не осознав его значимости, сестры долго пребывали между двух огней. Вероятно, девушкам, воспитанным в атмосфере терпимости и мягкости, нелегко было терпеть обличительные речи своих мужей, в высказываниях предельно несдержанных. Испытанием были и совместные обеды-ужины на авеню Дюкен под удрученным взглядом хозяина дома, раздраженного своими зятьями. Отныне Анри Лероль, желая избежать семейных склок, прежде чем усесться за стол или вокруг пианино, просит гостей оставлять свои политические убеждения.

В то время Третья республика была втянута в политические кризисы и финансовые скандалы, замешанными в которых оказываются даже члены правительства, где царят мздоимство и неразбериха. В обществе хватает тем для разговоров, чреватых пререканиями. «Чем дольше я живу, — пишет Эжен Руар Жиду, — тем грязнее мне кажется политика. Она до такой степени нечиста, что честный человек не может заниматься ею». Питая отвращение к царящим нравам и к средствам, используемым правящей «элитой», которую он считает неспособной управлять страной, Эжен начинает нещадно критиковать ее. «Республиканская идея была прекрасной, — продолжает он в том же письме к Жиду, — но они превратили ее в свою противоположность. Нам следует возродить ее. Буржуазия слишком разжирела, ей следовало бы соблюдать суровые посты».

Дело Дрейфуса провоцирует злобу и раздражительность, фокусирует ненависть. С течением времени вся Франция будет охвачена спорами. Колебания следствия разорвут страну пополам. Следуя одновременно в двух направлениях, оно лавирует среди взяток и растрат, подлинных реестров и фальшивых экспертиз, секретных досье и крикливых дебатов в парламенте. А Альфред Дрейфус продолжает гнить в камере на Чертовом острове [30] . Матье Дрейфус, его брат, собрал в защиту Альфреда группу известных деятелей гражданского общества, центром которой стал Бернар Лазар — автор «Эссе об антисемитизме, его истории и его причинах», первый писатель, попытавшийся статьями разоблачить судебную ошибку.

Со стороны военных отличается майор Пикар, недавно поставленный во главе разведывательной службы Военного министерства и обнаруживший странности в процессе. Он пытается пролить свет на это дело, рискуя карьерой. Скоро он будет командирован на Восток, а далее, поскольку не отступается от начатого, переведен в Тунис. В конце концов Пикар будет досрочно уволен с военной службы «за серьезную провинность», а далее арестован и отравлен.

В семье спорят о каждом разоблачении, появляющемся в газетах, о каждом подтверждении или опровержении доказательств, едва ли не о каждом слове или движении, связанным с делом Дрейфуса. Но оно не ограничивается политическим расколом. Ревизионисты, требующие проведения нового судебного процесса, собирают вокруг себя и правых и левых центристов, всех, для кого человек остается невиновным при отсутствии неоспоримых доказательств. Они не допускают мысли, что на правосудие может пасть подозрение в каком-либо произволе, даже если речь идет о государственных интересах. Среди требующих — Анри, Поль и Жан Лероль. Они полагают, что судебный процесс при закрытых дверях, отправивший Дрейфуса на каторгу, не соответствует республиканским нормам. Также они убеждены, что слишком много важных утверждений не было проверено, а многие аргументы не были рассмотрены судьями. Непреклонные республиканцы, движимые жаждой справедливости, они желают, чтобы истина восторжествовала. Ради правды они готовы на все.

В январе 1898 года дело доходит до точки кипения. В газете L’Aurore будет опубликовано письмо-памфлет Эмиля Золя «Я обвиняю!», после которого семья Лероль и семья Фонтен примкнут, вопреки литературным и политическим разногласиям, к лагерю Золя.

Несмотря на то, что Мане в 1868 году написал замечательный портрет своего друга Анри Лероля, членам его семьи ближе импрессионизм, чем натурализм, и Малларме, чем Золя, автор излишне грубого романа «Ругон-Маккары». В политическом плане Золя, убежденный атеист, чьи республиканские убеждения окрашены в тревожный красный цвет, никогда не вызывал их симпатий. Но из этических соображений, из-за желания быть честными, из-за того, что на карту поставлена невиновность человека, они в конце концов оказываются в одной с ним лодке. Члены семейства Лероль не сомневаются, как Золя, в армии и правосудии Республики. Они даже не убеждены в невиновности Дрейфуса. Но они требуют пересмотра дела, в котором было попрано само понятие истины.

Артюр Фонтен одним из первых вступает в Лигу прав человека, созданную в 1898 году в связи с делом Дрейфуса. Вместе с ним туда вступают многие члены Союза за истину, включая Поля Дежардена. Двое из братьев Артюра, Анри и Люсьен, члены центрального комитета, ведут особенно активную работу. Люсьен Фонтен станет первым казначеем Лиги, и проработает на этой должности до 1905 года.

Братья Руары решительно настроены против и не входят в эти союзы. Для них непозволительно зацикливаться на судьбе одного человека, если на карту поставлены интересы нации.

Нельзя ставить под сомнение ни армию, ни правосудие — в противном случае, как пишет Эжен, используя главный козырь националистов, «восторжествует анархия». Оба брата более чем уверены в своей правоте, поскольку получают сведения из надежного источника — лично от главы Военного министерства. Генерал Мерсье — близкий друг их отца. Он часто приходит отобедать на улицу Лиссабон. Мерсье и старший Руар вместе оканчивали Политехническую школу, но их объединяет не только общее прошлое, но и общие моральные ценности. Будучи католиками, они не посещают мессу и появляются в церкви только по случаю свадеб или похорон. Мерсье женат на английской протестантке. Он сделал блестящую карьеру во время Мексиканской кампании (1861–1867). Умный, спокойный, слегка высокомерный офицер, награжденный большим количеством медалей и орденов, он также может быть приятным и галантным человеком. Став в 1894 году военным министром, он лично отдает приказ арестовать Дрейфуса. Мерсье составляет сценарий процесса, который проходит за закрытыми дверями, а также «секретное досье», слишком быстро спрятанное от не очень внимательных глаз семи членов военного совета. Министр, мастер приговоров, по мнению всех дрейфусаров, и есть главный преступник. Виновность Дрейфуса для него «безусловна и установлена» — он тысячу раз повторяет это с трибуны Палаты и перед судьями, а также в узком кругу своих друзей.

Хотел ли он вернуть себе доверие правых, которые недавно освистывали его, или он действительно всей душой был уверен в том, что Дрейфус — предатель, продавшийся Германии? Не он ли творец беззакония? Экзальтированный патриот, из усердия берущий грех на душу, нашедший козла отпущения? Или глупец, одураченный своими предрассудками, попавшийся в ловушку своей «непогрешимости»? Первый из всех анти-дрейфусаров, он останется им до последнего вздоха. Даже после реабилитации Дрейфуса и восстановления его в воинском звании Мерсье, мечтавший отправить опального капитана на виселицу, в 1899 году сумеет убедить депутатов проголосовать за закон об амнистии. Таким образом он оградит себя от вероятного судебного преследования за несправедливый судебный процесс. На следующий год он будет избран сенатором от департамента Нижняя Луара и оставит свое кресло только незадолго до смерти, в 1921 году. В 1907 году в присутствии шести тысяч человека движение «Аксьон Франсез» наградит его золотой медалью. Он скончается в возрасте восьмидесяти четырех лет, не отрекшись от своих убеждений вечного антидрейфусара.

Как устоять перед таким авторитетным и уверенным в собственном мнении человеком? Мерсье слывет неподкупным республиканцем, разве Руары могли усомниться в его честности? Анри Руар — человек другой закалки. Политика ему не так близка, он почти безразличен к городским делам и, по правде говоря, интересуется только искусством. Его мир — коллекция живописи и скульптуры, а также собственные картины.

После военной подготовки, после лет, проведенных в Политехнической школе, у старшего Руара сохранилось уважение к дисциплине и субординации. Ему не нравится, что сыновья, даже став взрослыми, противоречат ему. Поэтому он с полным основанием думает, что его друг, военный министр и генерал, знает, в чем дело. При этом Анри Руар примыкает к лагерю антидрейфусаров без озлобленности и даже без особой уверенности. Он предпочитает — как Лероль — уединяться и предаваться живописи в своей светлой мастерской, среди мирных пейзажей, населенных обнаженными нимфами, а еще лучше вообще без каких-либо человеческих созданий.

Вдобавок у него есть любовница, к которой он очень привязан, — Маргарита Брандон, урожденная Сальвадор, еврейка по национальности. Чаще всего свои вечера он проводит у нее. В ее салоне на улице Ле-Тасс бывает много друзей-евреев. Руар наслаждается обществом Маргариты, красивой и доброй женщины. Ее мать и сестра, Адами Сальвадор и Габриэлла Альфен, тепло принимают своих гостей. Все три женщины вдовствуют. Летом он чудесно проводит время в Коммандери в их компании. Дом Маргариты в департаменте Эндр-и-Луара, неподалеку от Баллана, напоминает ему тихую гавань.

Сыновьям Анри очень хочется, чтобы он порвал с Маргаритой, но в его планах это не значится. Любые намеки на это раздражают Руара-старшего. К тому же он терпит насмешки со всех сторон — и от друзей, как Дега, и от собственных сыновей, и от дрейфусаров, к которым принадлежат «его» дамы. Намек на это содержится в переписке Эжена с Жидом. «Мадам Брандон становится несносной, она беспокоит моего бедного отца, который от этого очень страдает», — пишет Эжен.

«В доме Сальвадор, — продолжает он, — папу называют иезуитом, клерикалом, легитимистом», хотя на самом деле он республиканец и вольнодумец. «Будучи сверх меры добросердечным, папа все время посещает их, несмотря на непристойное поведение по отношению к себе», — пишет он снова в марте 1898 года. При этом сыновья Анри там не появляются. «Мы с мадам Альфен однажды чуть было не вцепились друг другу в волосы, — сообщает Эжен Жиду. — Словно на рынке, мы называли друг друга самыми гнусными словами».

Анри Руар ненавидит насилие и держится в стороне от чрезмерной активности своих сыновей, нарушающих его эмоциональное равновесие. На протяжении всего конфликта из-за дела Дрейфуса, длившегося двенадцать лет, Руар сохраняет поразительное спокойствие. Даниэль Галеви с почтением отзывается о нем в своих горьких и ностальгических воспоминаниях. «Он очень воинственный, но вместе с тем мягкий и обаятельный, — пишет Галеви в августе 1899 года. — О деле Дрейфуса он высказывается крайне сдержанно.

Мы говорим о живописи…» Зато двух сыновей Руара он называет «одержимыми».

Экзальтированные и неудержимые, Эжен и Луи не только убеждены в виновности Дрейфуса, но всех тех, кто требует пересмотра процесса, они считают участниками вражеского заговора против Франции, союзниками Германии, старающимися ослабить и уничтожить ее.

Девушки с картины Ренуара

Из письма Эжена к Жиду: «Страна пропадает, это удручает (…). В течение двадцати лет мы лежали под евреями и франкмасонами. Сейчас мы хотим стать другими. И мы станем такими, или выйдем на улицу с ружьями. Все наши друзья того же мнения». Все это происходит в решающий момент кампании в защиту Дрейфуса, после публикации текста Золя. Буквально на следующий день его памфлет был поддержан напечатанной в газете Аигоге петицией несогласных, возмущенных «нарушением юридических норм в ходе процесса 1894 года».

В ее тексте говорилось: «Мы требуем от Палаты соблюдения законных гарантий граждан перед лицом всякого произвола».

Под первым воззванием — а их будет не менее десятка — стоят имена некоторых писателей. Ее назовут «петицией интеллектуалов». Марсель Пруст уговорит Анатоля Франса, уже обладающего значительным авторитетом, подписать газетное требование. Антидрейфусарам становится ясно, что страна погружается в хаос. Эжен сразу же просит прислать ему из Отена охотничью двустволку…

«Золя хочет стать Толстым, его опьяняет идиотская слава, он судит обо всем, ничего не понимая. Счастье, если он выступает бескорыстно, хотя информированные люди утверждают иное», — пишет Эжен.

Луи сочувствует идеям «Аксьон Франсез». Охладев к Моррасу из-за пресловутой статьи, он спустя какое-то время все-таки возобновляет с ним отношения. Луи — монархист. Он видит Францию не в образе Марианны [31] , а в образе мистической девы, о которой мечтал Нерваль [32] . Он любит Францию Шартра и Реймса, ту, чьи корни уходят в историю Капетингов. Он любит Францию, нежно воспетую в стихах Ронсаром и дю Белле. Душой обращенный в минувшие времена, он шагает против своего века.

Он не видит никакой пользы в прогрессе. Он не наделен способностями новатора, в отличие от собственного отца. Луи цепляется за прошлое, и тоска по нему душит его. Он был бы рад, если бы все было как вчера. Но нет спокойствия его душе…

Луи полагает, что его убеждения и моральные принципы выше тех, что царят в современном обществе. Он пытается найти идеал, но ни в ком не может его отыскать. Даже Моррас не оправдывает его ожиданий, когда ищет точку опоры в античной Греции или будто бы слишком увлекается Провансом, где окситанская цивилизация подвергалась весьма значительному восточному влиянию.

Непостоянный в любви — Кристине все известно о его похождениях, — он постоянен в политике и эстетике. Его взгляды устойчивы и непоколебимы, он верен древним французским традициям.

В лагере антидрейфусаров у братьев Руар много друзей, которые, как и они, ведут борьбу не столько против Дрейфуса, сколько против тех, кто защищает Дрейфуса, кто, как им кажется, подвергает Францию опасности. Все они — националисты, одни — республиканцы, другие — монархисты. Язвительность их высказываний зависит от темперамента и убежденности в собственной правоте. Среди их друзей-писателей — Валери, Рейве, Луис, полностью разделяющие их идеи. Клодель, находящийся с дипломатической миссией на другом конце света, чудом избегает необходимости принять ту или иную сторону. Самый желчный среди художников — Дега. Он поклялся, что больше не ступит на порог дома Даниэля Галеви, с которым он долгое время приятельствовал. Дега возьмет свои слова назад только когда отец Даниэля, драматург Людовик Галеви, его давний друг, будет лежать на смертном одре. К тому же лагерю примыкают Ренуар, Форен и Морис Дени.

И Дебюсси причисляет себя к антидрейфусарам. Ему противостоят художники из лагеря дрейфусаров: Моне, Эжен Каррьер… Их совсем немного. Любопытно, что почти все завсегдатаи дома на авеню Дюкен, где поддерживают Дрейфуса, абсолютно не согласны с хозяином дома. Хотя приемы продолжаются и Лероль не лишает гостей своей дружбы. В его доме искусство берет верх над политикой. Морис Дени, свидетельствующий о его приверженности Дрейфусу, не разделяет его идей. Но так же, как Дега, не ссорится с ним. «Вспоминая наши ожесточенные споры, я радуюсь, что они не затронули нашей дружбы», — с облегчением констатирует Дени. Но отнюдь не все будут себя вести так же миролюбиво. Многие люди под гнетом противоречий рассорятся навсегда.

Оставаясь в стороне от собраний, где много крика и где дело доходит до драки (граф де Берни, депутат-монархист от департамента Гард, прямо на трибуне Национального собрания ударил Жореса), Анри Лероль не написал ни одной картины, на которую наложился бы отпечаток многолетних распрей. Как и Анри Руар. Оба художника, один — дрейфусар, другой — анти-дрейфусар, пишут исключительно буколические сцены. Оба изображают поля, деревья, луга, родники, озера и далекие горы, что отражает их внутренний мир, а также свойственное им стремление к безмятежной жизни, свободной от миазмов французской политики. Им категорически чуждо искусство Эдуара Деба-Понсана, художника из Тулузы, прогремевшего картиной «Nec Mergitur» [33] («Истина, выходящая из источника»). На ней аллегорически было изображено дело Дрейфуса: один мужчина вытягивает из колодца роскошную обнаженную женщину, а другой, лицо которого скрыто маской, пытается сбросить ее обратно.

Они борются за ее тело и готовы разорвать его. Картина, из-за которой Деба-Понсан лишится многих клиентов, затем была подарена Эмилю Золя.

На взгляд Мориса Дени, Лероль стал толстовцем. Он предпочитал одиночество, часто уезжал в деревню, упорно отстаивал свои убеждения в спорах с друзьями, превратившимися из-за дела Дрейфуса в оппонентов. Хотя ничто, даже собственные убеждения, не могли бы заставить его порвать с теми, кого он любил.

В годы, последовавшие за публикацией памфлета Золя «Я обвиняю!», одной из навязчивых идей Эжена Руара было желание убедить Жида присоединиться к «правильному» лагерю — антидрейфусаров. Но Жиду противна идея принимать чью-то сторону. Он сомневается, задает себе вопросы, взвешивает все «за» и «против», снова и снова анализирует факты, прислушиваясь к своей совести, но в итоге не решается ни на что. «Политические события наводят на меня ужас, — пишет он матери. — Неужели все действительно так драматично? Я предпочитаю ничего не говорить и по-прежнему храню молчание». Он будет долго уклоняться от прямого высказывания. Его нейтралитет приводит Эжена в отчаяние, так как позиция Жида слишком похожа на позицию Руара-старшего. Эжен продолжает убеждать писателя. Без устали, от письма к письму, он повторяет одни и те же аргументы антидрейфусаров: честь армии, угроза Франции, сам Дрейфус — всего лишь заложник в руках врагов, судьба одного человека не стоит принесения в жертву нации.

Иногда он пользуется холодным языком разума, но его темперамент слишком горяч для такого. Эжен почти сразу же теряет терпение и выходит из себя. Своим упрямством Жид еще больше действует ему на нервы. Эжен не в состоянии понять, почему его близкий друг, чуть ли не брат, не разделяет его негодования. Но ничего не помогает. Эжен и Луи будут осыпать проклятьями бедную мадам Брандон, благодаря которой они познакомились с Жидом много лет назад.

Жид сторонится любого насилия. Когда Эжен или «малыш Луи» раздражают его, что случается довольно часто, он внешне остается спокойным, даже если в душе кипит. Его хладнокровие и сдержанность — следствие протестантского воспитания. Памфлет Золя и судебный процесс над ним, самоубийство майора Анри, арест полковника Пикара, бегство Эстергази (автора документа, из-за которого и был осужден капитан Дрейфус) в Англию не доведут Жида, как многих других, до эмоционального срыва. Он хочет во что бы то ни стало сохранять спокойствие в эпицентре бури и здравомыслие посреди страстей. Если он дорожит Эженом, с которым его объединяют общая любовь к литературе и деревенской жизни, а также долгие дружеские беседы и тайные путешествия в Африку, он все же не собирается поддаваться на уговоры только исходя из дружеских чувств. Жид принимает решения самостоятельно и защищает свою свободу мысли. Друзья, пытающиеся его переубедить (не только Эжен Руар прикладывал к этому усилия), терпят неудачу, пусть даже Жид терпеливо их выслушивает.

Свояк Жида Марсель Друэн, выпускник Эколь Нормаль, женившийся на сестре его жены Жанне Рондо, старается перетянуть его в противоположный лагерь. Друэн хотел бы, чтобы Жид поставил свою фамилию под «петицией интеллектуалов».

«Добряк Друэн, под влиянием всяких Галеви и некоторых преподавателей университета, тоже подмахнул петицию. Я ему сразу же написал, выражая охватившую меня печаль и предупреждая об опасности, заговоре, происках, предательстве, о которых он не знает. Ведь Германия с отрадным усердием провернула это дело, чтобы отделить Францию от Эльзаса и наброситься на нас», — пишет Эжен Руар, желая просветить Жида и помешать ему пойти тем же ложным путем, что его свояк. В сотый раз в этом же письме Эжен повторяет тезис, высказанный в доме его отца лично генералом Мерсье: «Если правительство не проявит решительности и не посадит в тюрьму Золя, Клемансо и всяких Жоресов, мы дождемся или гражданской войны, или войны с Германией. Ветер трагедии дует в нашу сторону».

Поставит Жид свою подпись? Не поставит? Этот вопрос мучает Эжена, тогда как Жид тянет время. Процесс размышлений его увлекает, но необходимость выбора — тяготит. Он не хочет обидеть одних, отдав предпочтение другим, и наоборот. Он старается быть над схваткой. Для него важнее всего возможность свободно мыслить и избегать эмоциональных крайностей.

Как бы то ни было, он защищает Друэна от обвинений Эжена. Жид убежден, что его свояк подписал петицию «спонтанно», а не находясь под принуждением или чьим-то воздействием. Это — прекрасный пример изощренного, типичного для Жида, умозаключения, поворачивающего аргумент против того, кто намерен его выдвинуть: «Если бы Друэн не подписал петицию из-за того, что я ее не подписал, то это было, наоборот, именно под твоим нажимом…»

Их отношения с Эженом часто носят напряженный характер. «Если бы только ты мог говорить бесстрастно, с каким удовольствием я беседовал бы с тобой!», — писал Жид. Любая случайность чревата конфликтами и даже разрывом отношений. Эжен, чрезмерно надменный, властный, становящийся отъявленным политиканом, пропагандистскими разговорами добивается совсем иной реакции своего терпеливого друга. «Какое мне дело до того, что ты говоришь о Золя, — пишет ему уязвленный Жид. — Ты бранишь его, но не для того ли, чтобы убедить меня? Дело не в убеждении. Все, что ты сказал, можно легко оспорить». Даже если ему самому трудно решиться, за он или против Дрейфуса, он не допускает, чтобы кто-то решил вместо него. Жид даже готов поставить сверх меры настойчивого собеседника в неловкое положение, главное — не уступить и не подчиниться.

На разгневанные письма Руара, доходящего до исступления из-за неспособности пробить воздвигнутую Жидом стеклянную стену, писатель отвечает, стараясь охладить его пыл и соблюсти дистанцию. Руар слишком настоятельно напоминает Андре о том, что правда ему известна из уст «тех, кто знает», — Мерсье и друзей его отца. Несмотря на то, что в душе Эжен всегда хотел идти собственным путем, а не по стопам отца, он не может удержаться от постоянных ссылок на слова Анри. Так проявляется его классовая (а возможно, и кастовая) гордость, гордость той самой «просвещенной искусством буржуазии». Не один раз Жид отказывается продолжать спор с упрямым собеседником, старающимся навязать свои законы и не терпящим возражений.

В конце концов он — устав от войны или действительно по убеждению? — подпишет одну из протестных петиций в защиту Дрейфуса — одну из последних. Пусть, по его мнению, «чувство насилия над законом отвратительно», он сожалеет о том, что «усилиям Золя аплодируют главным образом враги Франции». У Жида, раздираемого сомнениями, много друзей как среди дрейфусаров, так и среди антидрейфусаров. Врагов тоже хватает и там, и там.

«Крайнее раздражение, которое я испытал бы, видя, как X или Y соглашаются с моим мнением, возможно, помешало бы мне иметь его», — пишет он Валери, вознамерившемуся слегка пожурить его. Упреки Валери далеко не так суровы, как упреки Эжена Руара.

Изредка Эжен пытается сложить оружие во имя дружбы. «Мой любимый друг, (…) не будем больше говорить об этих вещах и постараемся забыть о различиях в наших взглядах. Я — никудышный боец, так как неспособен пожертвовать дружбой ради собственных убеждений», — признается он в феврале 1898 года. Но в мирном состоянии он продержится недолго. Будут новые обиды, разорванные письма, ультиматумы и примирения.

В вихре конфликта кружило многих. Когда появилась «петиция интеллектуалов», Натансон, директор журнала Revue blanche, попросил Ренуара поставить под ней свою подпись. Художник чуть не вцепился тому в горло. Поэт Анри де Ренье выставляет поэта и критика Фернана Грега за дверь, когда тот пришел с той же целью к его тестю. Филипп Вертело выкидывает из своего дома братьев Галеви за то, что они не подписали петицию. Роден посылает к черту романиста Октава Мирбо…

Но череда событий — в частности, уголовный процесс над Золя, затем арест Пикара и прочие разоблачения, которые только подливают масла в огонь, — никому не дает покоя. Дружба Эжена и Жида выстоит. Она, разумеется, им дороже, чем самые твердые убеждения. Их отношения чуть было не прервались после публикации памфлета «Я обвиняю!» и суда над Эмилем Золя в 1898 году. Другой возможной причиной разрыва было голосование по закону о прекращении производства по делу Дрейфуса, который приведет к отмене вердикта 1894 года и новому военному суду. Только тогда Эжен согласится всерьез прислушаться к аргументам защитников Дрейфуса. В письме от 24 августа 1899 года он признает необходимость «бесстрастного мнения». Придет время, когда он пожалеет и о своей запальчивости, и о своих антидрейфусарских убеждениях.

Лучше всех характер Эжена поняла любовница его отца, мадам Брандон. Возможно, она любила его больше, чем другие. По крайней мере она простила Эжену устроенный им скандал в ее салоне — тогда музыкальный вечер обернулся дракой. На следующий же день, впрочем, он прислал письмо с извинениями.

«Это искренний, честный человек, таким нужно многое прощать, — пишет она Мадлен Жид. — Он сопоставляет величие Франции с властью без морального авторитета. Мне понятны его страхи, его тревоги, когда я вижу, как расшатывают власть в стране». Эта «бесконечно добрая» женщина, по признанию самого Эжена, слишком хорошо видит его достоинства, но также видит и недостатки. В том же письме она упоминает о его «необузданной нетерпимости» и «узости его суждений».

В конце Эжен признает свои ошибки. Когда в июле 1906 года Дрейфус будет реабилитирован кассационным судом, Руар признается, что окончание дела заставило его «почувствовать себя дураком». Он напишет Жиду, что его «честность была наивной и неистовой». К такому раскаянию придут далеко не все антидрейфусары.

В сентябре 1902 года от приступа удушья, отравленный угарным газом, умирает Эмиль Золя. Многие утверждают, что писатель таким образом был убит, но доказательств этому нет. Пятьдесят тысяч человек следуют за его гробом, но в траурном шествии нет ни одного из братьев Руар. В писателе, чей памфлет «Я обвиняю!» чуть было не столкнул Францию в пропасть анархии, они видят в лучшем случае литератора со спорным талантом, а в худшем — общественную опасность. Они не придут возложить венок на его могилу, а их мнение выразил в своем выступлении Баррес. «Мы ничем не обязаны творчеству Эмиля Золя, который всегда вызывал в нас отвращение, а то и заставлял зевать», — сказал он.

Но когда в июне 1908 года прах Золя будет перенесен в Пантеон, где покоятся великие люди, оставившие свой след в истории Франции, снова разгорится полемика. Баррес, иронизируя над петицией, последовавшей после письма Золя, и теми, кто ее подписал, воображает протест пятидесяти двух великих, рядом с которыми будет покоиться автор романов «Нана» и «Западня». В частности, Баррес представлял возражения маршала Ланна, наблюдающего за тем, как в Пантеон вносят прах того, кто «оскорбил французскую армию».

Луи, сторонник Барреса, в день похорон писателя присоединяется к другому шествию — демонстрации протестующих националистов. Когда мимо них проходит траурное шествие, их оппоненты начинают выкрикивать: «Долой Золя!» и «Да здравствует Франция!»

Полиции приходится вмешаться, чтобы разогнать смутьянов, срывающих церемонию. Один фотограф-любитель запечатлел этот момент, снимок стал почтовой открыткой, которую и сегодня можно разыскать на блошином рынке. Луи, словно киноактер, одетый с исключительной элегантностью, с тростью и часами в кармане жилета, в перчатках и шляпе, в сопровождении двух жандармов идет в участок. Он выглядит большим франтом, чем обычно.

Он не услышит слов Анатоля Франса, который от всей нации сказал в честь Золя: «Он был мгновеньем человеческой совести». Луи также не услышит двух выстрелов на выходе из Пантеона. Стрелял безвестный журналист, целившийся в самого знаменитого из тех, кто провожал Золя до могилы Альфреда Дрейфуса. Он был легко ранен в руку.

Глава 14 Фальшивые ноты чувств

Мари Фонтен, в девичестве Эскюдье, похожа на танагрскую статуэтку — маленькая, тоненькая, с идеальными пропорциями, с такой тонкой талией, что мужчина может обхватить ее ладонями. Тетушка Ивонны и Кристины соблазнительна, изящна, загадочна и чувственна. Скромная улыбка освещает все вокруг нее. Самая красивая в семье, она всю жизнь привлекала художников, чьи бесчисленные картины украшали стены квартиры на авеню Вийар.

Морис Дени, Одилон Редон, Эдуар Вюйар снова и снова приходят к ней, чтобы попытаться запечатлеть ее будто бы детское, но очень мощное обаяние. Никто не может остаться равнодушным перед этой хрупкой прекрасной женщиной.

Кристина Лероль унаследовала от любимой тетушки тонкие черты, а Ивонна — соловьиный голос. Поет Мари Фонтен чарующе. Неудивительно, что она так часто позировала отцу Ивонны и Кристины, который писал ее то в образе девы, то в образе нимфы.

Она была для него одновременно воплощением сладострастия и чистоты, исступления невинности. Мадлен Лероль, привыкшая к тому, что прелестная Мари регулярно бывает в его мастерской, не ревнует.

Во времена, когда он писал крупные фрески по государственным заказам, в том числе для парижской ратуши и Сорбонны, Мари позировала в образах Добродетели, Справедливости, Юности и многих других. Она придавала остроту и целомудрие этим отвлеченным понятиям.

Когда она молится перед алтарем во время причастия или поет в сопровождении органа, она восхитительна. Она невероятно притягательна как в образе праведницы, так и в образе музы. Каким бы мастером религиозных сюжетов и ревностным католиком ни был Анри Лероль, к младшей сестре своей жены он испытывал по-настоящему чувственное влечение. Когда Анри пишет Мари, он раздевает ее взглядом.

Однажды Адриен Митуар, основатель журнала Occident, где подвизался Луи Руар, по-дружески и по-соседски попросил Лероля расписать свою гостиную. Анри написал для Митуара три больших панно. Вероятно, это случилось около 1900 года — панно не датированы. Если зайти в дом, где он жил (на углу авеню Бретей и площади, носящей сегодня его имя), их можно увидеть и сегодня. Их сохранила семья Митуара, еще недавно жившая на шестом этаже. На панно изображены морской и скалистый пейзажи, навевающие мысли о Средиземноморье. Море — ярко-синее, скалы — огненно-красные. Писать такими сочными цветами несвойственно Леролю — обычно он предпочитает коричнево-серую гамму, за которую когда-то получил прозвище «Кофе с молоком».

Возможно, это объясняется влиянием Мориса Дени, работавшего в схожей манере, а может быть, личностной эволюцией художника, который обрел счастье после того, как перестал писать на заказ и брался за кисть только тогда, когда сам желал. Дружеское расположение Митуара, возможность трудиться в двух шагах от дома, чудесный свет, заливающий апартаменты, звон колоколов церкви Сен-Франсуа-Ксавье, которой он некогда подарил крупное полотно, — все это задает темп его работе.

Лероль принимает решение наполнить солнечный и радостный пейзаж написанными в человеческий рост музами, по три или четыре музы на каждом из боковых панно. Они танцуют, некоторые держат в руках музыкальные инструменты, другие — лист бумаги, как будто собираясь записать слова поэмы или песни. Но, входя в гостиную, любой посетитель сразу же замечает только одну из них, главную музу. Ту, что сияет в центре фрески. Это Мари Фонтен. Ее моментально узнаешь по личику, по курносому носу, по невинному и томному выражению лица. Только на этот раз она не кажется обнаженной — она действительно обнажена. Открыты ее грудь и длинные ноги. Это действительно ее лицо. Но ее ли это тело? Мог ли Лероль, мастер обнаженной натуры, уговорить ее позировать в костюме Евы, как профессиональная модель? Ни на одной из его предыдущих картин, изображающих Мари, ни на картинах Дени, Редона или Вюйара не увидишь даже невинного декольте или открытой щиколотки. Не приснилось ли ее тело Леролю? Или ее прекрасному лицу он «одолжил» другое тело, другое, но идеально ей подходящее?

Странно, что Артюр Фонтен не только разрешил своей жене раздеться на глазах у Лероля, но и позволил любоваться ее обнаженным телом Митуару, его семье и гостям, которые теперь будут разглядывать ее, когда им вздумается. Лероль не оставил никакого письменного комментария к этой картине, всегда предназначавшейся для личного просмотра. Остается теряться в догадках о разнообразных причинах и следствиях. Но там изображена именно Мари. Очаровательная. Притягательная.

В 1900 году ей тридцать пять лет. Она — верная жена и мать счастливого на первый взгляд семейства. У нее пятеро детей, которых она рожала почти непрерывно. Для света мадам Артюр Фонтен неотделима от серьезного и честного мужа, самого безупречного из мужчин. Ее жизнь подчинена строгим правилам, далеким от художественной свободы домов Анри Лероля и других семейств. Едят здесь строго по часам, как в армии. По утрам Мари занята своим туалетом, далее она планирует день, общается с детьми и дает указания слугам, гувернантке и воспитателю. После полудня — визиты, благотворительность, светская переписка. У нее остается мало времени на пение или игру на фортепиано. Почти каждый вечер ее муж ужинает дома с гостями, безо всякой торжественности, но согласно навек утвержденному ритуалу. Ее сестры, Мадлен Лероль и Жанна Шоссон, чувствуют себя комфортно в роли хозяек, принимающих гостей. А вот Мари в обществе выглядит неловко и неуклюже.

Она не умеет поддерживать беседу. Подолгу молчит с отсутствующим видом, а когда вступает в разговор, то ее красивый голос звучит странновато и даже фальшиво.

Гости Артюра Фонтена — министры, государственные секретари, ответственные работники из Министерства труда или железных дорог, специалисты по трудовому праву — ведут важные разговоры на серьезные темы. В окружении Артюра Фонтена нет весельчаков. На лице Мари, когда она их слушает, изредка проскальзывает мечтательная улыбка, при виде которой высокопоставленные гости отвлекаются от бесед. Поль Дежарден жалуется Артюру на Мари — мало того, что она не умеет принимать гостей, вдобавок ко всему она волнует мужчин… Создается впечатление, что она легкомысленна, что ее интересуют лишь дом, дети, музыка. Но и тут ей не очень повезло — у нее прекрасный слух, дивный голос, но Артюр недолюбливает музыку, а к опере питает настоящее отвращение!

Мари чувствует усталость от жизни. Она страдает от недомоганий, жалуется на мигрени, боли в спине и животе, на утомляемость. Муж и прочие домочадцы объясняют все это частыми беременностями и слабостью ее организма. Но на самом деле ей просто скучно. У нее благодаря мужу действительно есть «все, чтобы быть счастливой»: комфорт и благополучие, высокий социальный статус, здоровые дети, гарантия того, что она до конца своих дней проживет, как засахаренный фрукт в коробке, перевязанной красивой лентой. Ей не на что жаловаться. Но на авеню Вийар она находится в плену рутины, которой другие женщины, не так щедро обласканные судьбой, как она, могли бы позавидовать. Мари же чувствует себя как в клетке. Она редко смеется и нечасто чему-то радуется. Уверенность в завтрашнем дне, приличие, спокойствие вызывают у нее отвращение.

Она часто под разными предлогами отлучается из дома. Обычно ее отъезды совпадают с каникулами детей. Без супруга, из-за работы остающегося в Париже, Мари присоединяется к своим сестрам в их загородных резиденциях. Иногда она едет на воды или на курорты, известные своим благотворным действием на кровь, легкие, печень и почки. Хотя болит у нее лишь сердце.

Настоящим музам нужны мужчины, которые умеют любоваться ими и любить их. Мари страдает от безразличия и холодности безупречного мужа, от которого рожает детей, но не получает душевного тепла. Артюр больше думает о бумагах, увлечен своими планами, но не счастьем собственной жены. Фонтен поймет это слишком поздно: «Какой беспорядок, друг мой, вселяет страсть в семьи, — напишет он Франсису Жамму в 1910 году. — Как это печально! Да, это настоящая болезнь. Серьезная любовь совсем не такая».

А Мари всем душой жаждет страсти. В ее жизни есть почти все, кроме главного — любви, полной солнца. Любви, чей зов слышит Лероль, когда пишет светящуюся счастьем Мари в образе музы.

Хмурым утром в ноябре 1907 года Мари, не предупредив мужа, покидает дом. С собой она берет самых младших детей, Ноэля и Дени. Временно она устраивается у своей матери, с недавних пор вдовы, в особняке на бульваре Курсель. Жена ушла от мужа — такого в их семье еще не бывало. В католической среде так тем более не принято. Какими бы ни были причины недовольства, жена всегда остается с мужем.

Однако Мари утверждает, что больше не хочет жить с Фонтеном. Она не хочет ни видеть его, ни объясняться. Также осталось неизвестным, о чем она говорила с матерью и сестрами. Жамм в одном из своих писем Артюру Фонтену упоминает об этом, заявляя, что по-прежнему «поражен молчаливым жестоким упрямством» Мари. Семья Лероль попадает почти в самый центр скандала.

Фонтен раздавлен. По его собственному признанию, он ничего подобного не ожидал. Он не был готов к столь суровому решению жены, у него не было предчувствия драмы. В письме, адресованном им через месяц после случившегося Клоделю в Тяньцзин, явно ощущается растерянность. «Нужно полагаться на Господа, Которому дано судить о наших ошибках. Один только Господь может прощать и выносить приговор», — пишет Артюр. В своей печали он не теряет достоинства, но явно ничего не понимает в чувствах своей жены. Он не догадывался, что такое может произойти.

У Мари есть любовник. Она только что сообщила об этом Артюру. Любовник — не просто брат Поля Дежардена, вместе с которым Фонтен ведет борьбу в Союзе за истину и в Лиге прав человека, он — его лучший друг. Люсьен Фонтен женат на Луизе Дежарден, старшей сестре того самого Дежардена, который украл у Артюра жену. Преступление, совершенное в рамках семьи…

Абель Дежарден — молодой врач из Парижского госпиталя. Ему тридцать семь лет, он на десять лет моложе Фонтена и на пять лет моложе Мари. Он родился в день сражения при Седане [34] , и его дни рождения не празднуют — семья не отмечает дней национального позора.

Он — хирург, специалист по поджелудочной железе. Товарищ Марселя Пруста по лицею, близкий друг его младшего брата — Робера, с которым сблизился в Медицинской школе. Тесными отношениями связан с Клодом Дебюсси и Морисом Равелем. Медицина — его страсть, но этот привлекательный молодой человек вдобавок ко всему большой любитель искусства. Он поет вместе с Люсьеном Фонтеном в хоре, которым руководит сначала Дебюсси, а потом Равель. Музыка, ненавидимая Артюром Фонтеном, видимо, очень сблизила разлучника Дежардена и Мари.

Абель Дежарден бывал в доме Фонтена. Ему полностью доверяли. За ним посылали при малейшей детской хвори. Его видели на семейных сборищах у мадам Дежарден, его матери.

Они полюбили друг друга, а их связь началась в 1897 году (Фонтен пишет об этом Жамму). Пока тайное не стало явным, Абель Дежарден без особых угрызений совести пользовался протекцией руководителя Комитета по труду, дважды выступавшего в его защиту перед кабинетом министров — Фонтен щедро пользовался своим влиянием ради друзей. В первый раз, в 1905 году, он добился для своего протеже членства в Дирекции по социальному страхованию и социальной взаимопомощи на международном медицинском конгрессе в Льеже, посвященном несчастным случаям на производстве. Во второй раз, в том же году, с его помощью Дежарден был назначен секретарем комиссии по промышленной гигиене — что позволяло ему некоторое время пользоваться правительственными привилегиями. Фонтену, не раз обращавшемуся с ходатайствами в высшие сферы, щедро распределявшему награды, помогавшему продвинуться по службе или найти работу, было печально столкнуться с неблагодарностью молодого человека.

Однако Фонтен действует, не теряя времени. В декабре он подает прошение о разводе в связи с «оскорбительным уходом из супружеского дома». Развод был получен быстро — уже в начале следующего года дело было решено в пользу Артюра. На процессе выступал будущий президент Республики (1920–1924) Александр Мильеран, адвокат, депутат и бывший министр торговли и труда в правительстве Вальдека-Руссо. Пакет социальных законов, поставленных им на голосование в парламенте, известный как «деяние Мильерана», направленный на упорядочение и сокращение рабочего времени при гарантированном еженедельном выходном дне, был плодом долгой и упорной работы Артюра Фонтена. Министр, человек левых взглядов, поддерживает с руководителем Комитета по труду отношения, основанные на взаимном уважении. Они — соседи, живут в одном доме на авеню Вийар, регулярно вместе обедают и ужинают — чаще всего у Фонтена. Бывший министр и будущий президент — блестящий адвокат. Он мог бы проявить больше снисходительности к Мари, воспользовавшись новом уложением о разводах, принятым в 1894 году. Он внимательно читает либеральные публикации своего друга Леона Блюма — в книжных магазинах в 1907 году появилась его работа «О браке». Но, несмотря на все это, Мильеран расправился с Мари в два счета.

Отныне она разведена по своей собственной вине и обязана оплатить судебные издержки. Ей оставляют опеку над двумя младшими детьми, Дени и Ноэлем — первому десять лет, второму — двенадцать. Трое других, Жаклин, Филипп и Жан-Артур (им четырнадцать, шестнадцать и восемнадцать лет), остаются с отцом.

Мари будет получать пенсию в размере тысячи франков в месяц вплоть до ликвидации имущества, но должна выплачивать тысячу франков в год своему бывшему супругу в качестве алиментов за Жаклин. Приговор суров и не подлежит обжалованию. Безусловно, Артюр надеется таким жестоким приговором вернуть ее, раскаявшуюся и изголодавшуюся, в лоно семьи.

Семейство Лероль пытался воззвать к разуму бунтарки, но попытки ни к чему не приводят. Ее мать и сестры принимают сторону Фонтена и не перестают злиться на обесчестившую их Мари. Они стараются убедить ее положить конец скандальному адюльтеру. Они взывают к сердцу матери, которая собирается на всю жизнь ранить своих детей, к долгу христианки, для которой жертвенность и любовь к ближним должна быть выше всего остального. Ее без конца упрекают в том, что она позорит их. Ничего не помогает. Мари по-прежнему не желает возвращаться на авеню Вийар. Все надеются, что она по крайней мере откажется от своей преступной связи. Под нажимом членов семьи, поддерживающих Фонтена, она наконец соглашается уехать с ним в путешествие в Венецию, но Венеция — западня для несчастных любовников. Вскоре она все-таки возвращается и проводит несколько месяцев дома — исключительно ради детей. Фонтен обещает ей «спокойное и степенное счастье, которое постепенно вернется, подкрепленное разумом и преданностью». Примирение, «дорого обошедшаяся награда», должно было бы положить конец скандальной ситуации, нарушающей его равновесие и негативно отражающейся на его работе. Для него это разумное решение, поэтому он готов простить Мари. «Я сделал все возможное, чтобы не допустить печального исхода, которого все же не могу избежать», — пишет он Жамму. Потом наступает лето.

Спокойное и степенное счастье, обещанное им Мари, заставляет ее бежать, на этот раз окончательно. Она больше не желает прятаться. Напротив, она хочет, чтобы все знали, как она теперь живет. Проводя лето в привычном одиночестве, в доме Одилона Редона, она устраивает так, чтобы друзья ее мужа — художник Лакост, его жена и их дети — застали ее обедающей в обществе любовника. Абель Дежарден поселился в отеле неподалеку. Супруги Лакост, украдкой посланные ее мужем, чтобы приглядывать за Мари, вынуждены донести ему, что они видели.

Примирения больше не будет. Мари переезжает в дом № 205 на бульваре Сен-Жермен, в квартиру на шестом этаже, которую занимает доктор Дежарден. Они теряют всех друзей, кроме Дебюсси, Робера Пруста и ван Донгена. Все двери захлопываются пред ними. Мари, разведенную женщину, избегают, как прокаженную. Ее никуда не приглашают. Ей больше не пишут. Ей не наносят визитов. И избегают произносить ее имя в кругу семьи. Она больше не встретится с обожаемыми племянницами Ивонной и Кристиной. Тетка Мари — слишком дурной пример для едва успевших выйти замуж молодых женщин.

Фонтен с головой уходит в работу. Дочь Жаклин делает все, чтобы скрасить его повседневную жизнь. Как пишет Мишель Куэнтепа в своей книге о Фонтене, «его репутация в глазах общества, а через нее и социальный статус, немного пострадали». Артюр находит приятную компанию в лице Жанны Шоссон, безутешной вдовы композитора. Двое страдальцев поддерживают друг друга. Для них обоих Мари будто бы умерла.

Франсис Жамм, через письма Фонтена внимательно следивший за развитием его семейного конфликта, пишет мелодраму «Заблудшая овца». Впервые он прочитает ее в 1910 году перед посетителями салона мадам Шоссон. Хотя сюжет полностью повторяет перипетии приключившегося с ним несчастья, Фонтен, находящийся среди гостей, аплодирует. Жамм загодя предупредил его в письме: «В моей драме я ни на кого не намекаю. Возможно, лишь на тех, кто пострадал таким же образом».

Для молодых жен братьев Руар, Ивонны и Кристины, которые вряд ли присутствовали на чтении «Заблудшей овцы» у тетушки Жанны, эта история поучительна. Драма Фонтена как бы говорит им: всякая женщина, оставившая мужа, будет затем приговоренной к адским мукам. Пугает ли их скандальная участь Мари Фонтен? Или они все еще с нежностью думают о любимой тетушке, против которой ополчился весь их клан?

В 1907 году они узнают, что Мари вышла замуж за Абеля Дежардена, сочетавшись с ним гражданским браком, что церковью не одобряется.

Еще один вопрос, интересующий членов строгой семьи: кто же по происхождению Дени, младший ребенок Мари? Родившийся в 1897 году, когда она уже была в связи в Абелем, он сын ее мужа или плод незаконной любви?

Примерно в это же время в поле зрения семейства, тяжело пережившего испытание замаравшим его разводом, появляется Франсуа Мориак, поэт. Это чувственный мужчина с внешностью ригориста, а также карьерист с повадками янсениста. Выросший в Бордо и желающий завоевать Париж, сухопарый, с лицом цвета воска, он мечтает об удачной женитьбе на девушке из высшего общества. Как он надеется, это может способствовать его карьере и окончательному отъезду из провинциального Бордо. Два года спустя после развода супругов Фонтен в сердце Мориака вспыхивает любовь к Марианне Шоссон.

Марианна, четвертая из пяти детей покойного композитора и Жанны Шоссон — двоюродная сестра Ивонны и Кристины Лероль. Она намного моложе их. Долгое время они считали красавицу Марианну лишь игрушкой, куклой с изумрудными глазами.

У Франсуа Мориака острый взгляд, от которого бросает в жар. С гвоздикой в бутоньерке и кокетливым галстуком он элегантен, как денди. «Смотрите-ка! Вы совсем не похожи на жалкого семинариста!» — восклицает Морис Баррес, увидев, как тот появляется на пороге, разряженный и благоухающий.

Ему двадцать шесть лет, он хочет всем нравиться и пока что не нашел собственного стиля. Еще не определившись в выборе своего пути в какой бы то ни было сфере, включая сексуальную, он бросил Школу хартий [35] , желая всего себя отдать литературе. Его жизнь оплачивает мать — он селится в доме номер 45 по улице Вано, в четырехкомнатной квартире с гувернанткой.

Молодому литератору, без особого рвения пописывающему статейки для почти неизвестных журналов (La Vie fraternelle или La Revue Montalembert), предстоит немало пройти, чтобы доказать свой талант. Ни Mercure deFrance, ни Revue blanche — издательства, в которых мечтают сделать себе имя все дебютанты, — не обращают на него внимания. Но его невозможно не заметить. Исходящий от него мрачный и тревожный дух сразу же обращает на себя внимание в обществе. Мориак хочет стать поэтом, его сердце нашептывает, что именно поэзия — его призвание. Мать Франсуа немного этим обеспокоена, она не убеждена, что изящная словесность — верная дорога для сына.

В творческом активе Франсуа Мориака только стихотворный сборник «Руки, сложенные для молитвы», опубликованный двумя годами ранее. Морис Баррес тепло приветствует Мориака в Echo de Paris, предсказывая ему будущее литератора. Отнюдь не каждый начинающий может похвастаться таким авторитетным поручительством. Но нужно обладать интуицией Барреса, чтобы по дебютному сборнику молодого поэта напророчить ему великое будущее.

Марианна Шоссон, превратившаяся в высокую стройную девушку с профилем прерафаэлитской Мадонны, очаровательна, как и все остальные женщины этой семьи. В восемнадцать лет она все время выглядит смущенной — по крайне мере по мнению обольщенного ее красотой молодого человека. Мориак называет Марианну «странной и бесконечно грациозной». Она очень любит искусство. Регулярно играет на фортепиано и читает книги. Ее музыкальный талант очень радует поэта. Марианна с любовью исполняет произведения покойного отца, включая самые сложные. В их числе — «Поэма любви и моря», созданная в 1893 году, в год ее рождения.

Она очень темпераментна. За ее загадочным молчанием таится натура экзальтированная и требовательная. Марианна отнюдь не робкая отроковица. У нее гордый характер, позволяющий держать людей на расстоянии. Ее нелегко приручить. «Маленькое сердитое божество» — так называет ее Мориак с первого же их совместного вечера. Пренебрежительно-иронично глядя на поэта, она еще больше завораживает его. Она кажется ему недосягаемой. Это идеальная девушка, такой он еще не встречал — совершенный образ чистоты и невинности с непримиримой душой.

На следующий же день он пишет о ней матери: «Марианна — единственная девушка, пробуждающая во мне мысль о женитьбе». Ранее он не задумывался ни о женитьбе, ни о девушках в целом. Для Франсуа женщины — terra incognita.

Встреча двух юных созданий, пламенеющих и чувственных, была неслучайной. Ее устроил один из самых близких друзей Франсуа, приходящийся Марианне дальним родственником, — Робер Валлери-Радо, еще один молодой поэт. Валлери-Радо показался Мориаку «чистой водой, текущей в его глубокой душе». Франсуа написал о Робере хвалебную статью, что не осталось незамеченным. Тогда же Мориаку поручили вести поэтическую рубрику в Revue du temps present , журнале весьма скромном, но зато готовом печатать его стихи и прозу в любом количестве. Новоиспеченный редактор был очень доволен складывающейся карьерой.

Девушки с картины Ренуара

Валлери-Радо, такой же убежденный католик, как и Мориак, мечтает о том, чтобы «ввести Бога в литературу». Он отказывается от духовного сана для того, чтобы жениться и писать. Все это, по его мнению, равнозначно призванию священника. Овдовев к концу своей жизни, он станет монахом в одном из монастырей ордена цистерцианцев. Его будут называть отцом Иринеем. Но это потом, а пока он без устали, с настойчивостью миссионера, подталкивает Мориака к вступлению на тот же путь — семейной жизни и духовного роста. Они уже подумывают о том, чтобы вместе основать журнал, который помогал бы им в их борьбе. Мориак и Валлери-Радо желают собрать вокруг себя новое поколение людей искусства, создать сообщество католических писателей, музыкантов, живописцев и скульпторов.

Вечером 26 января 1911 года недавно женившийся Валлери-Радо вместе с супругой Полой принимает гостей в квартире на улице Ваграм, куда они недавно переехали. Обед организован специально для того, чтобы представить Франсуа Мориаку прекрасную Марианну Шоссон, прочимую ему в невесты. Девушка пришла в сопровождении матери, вдовствующей уже три года. Мориак, сравнивая Жанну со своей набожной матерью, суровой, всегда одетой в черное, находит, что мадам Шоссон «по-прежнему красива и слегка бесцеремонна». Зато все видят, насколько любезен и воспитан он сам. К счастью, Этьеннетта, старшая сестра Марианны, тоже присутствует на приеме вместе со своим мужем, Жаном Леролем, сыном депутата. А сам Жан — президент Союза католической молодежи. За непринужденной беседой Мориак не без содрогания узнает, что мадам Шоссон принимает в своей гостиной таких людей, которых мадам Мориак из-за их грехов не пустила бы на свой порог, а возможно, даже окропила бы его святой водой. Речь идет о певице Жоржет Леблан, любовнице Мориса Метерлинка, «красавице с золотыми волосами и зрачками цвета аквамарина», по словам поэтессы Люси Деларю-Мардрюс. Однажды она осмелилась выйти на сцену босой — весь Бордо был шокирован!

А помимо Леблан в доме Жанны Шоссон бывает романистка и танцовщица из кабаре Колетт Вилли, о которой известно, что она показывает не только босые ноги. Мориак не посмел признаться своей благочестивой матери, что во время кратковременного пребывания в Брюсселе он видел Колетт на сцене мюзик-холла (куда ему не следовало бы заходить). Вилли в процессе представления одну за другой снимала с себя звериные шкуры, чтобы в конце предстать в одеянии Евы. «Мне хотелось увлечь ее в темноту, накинув ей на плечи свое пальто», — позднее рассказывал Мориак.

Дом семьи Шоссон, чьи двери всегда были открыты для людей искусства, в том числе для богемной публики, непривычен уроженцам консервативного Бордо. Парижские нравы идут вразрез со строгой моралью и провинциальными обычаями семьи Мориак. Мать Франсуа встревожена новыми знакомствами любимого сына, способными подвергнуть его опасности. «Из-за своей непреклонности и вдовьей щепетильности я плохо понимаю тех, кто не знает границ и поддается соблазнам, граничащим со злом. Пусть мое дитя не пострадает от таких знакомств! Мой Франсуа, дорогое мое дитя, будь осторожен!» — восклицает мадам Мориак в одном из писем своей подруге. Не без страха она разрешила Франсуа жить в Париже, в столице всякой погибели. Однако она, вопреки сомнениям, все равно поддерживает его в стремлении посвятить свою жизнь литературе. Но и бдительности она не теряет.

Скоро у нее появляется еще одна причина для беспокойства — здоровье девушки, которой внезапно так сильно увлекся ее сын. До нее дошли слухи о наследственной болезни, от которой якобы страдали многие члены семьи Шоссон. Увлеченная страшными фантазиями, мадам Мориак уже страдает от того, что и ее сын заболевает туберкулезом, в то время смертельной болезнью. Анни, сестра Марианны, больна туберкулезом, и для всех очевидно, что она скоро умрет. На летних фотографиях, сделанных в Люзанси, где семейства Лероль и Шоссон вместе с Дебюсси позируют у фортепиано, Анни нет, она лежит в постели и не может встать. Однако все обойдется, и она проживет почти девяносто лет…

Крайне напуганная вопросом здоровья, мадам Мориак умоляет сына проконсультироваться у домашнего доктора семейства Шоссон. «Твой долг — подумать о своих детях и представить, насколько беспокойной будет твоя жизнь рядом с женщиной, здоровью которой будет угрожать малейший насморк», — настаивает мадам. Она умоляет Франсуа Мориака «не совершать этого безумства» и посылает к нему братьев, Пьера и Жана, чтобы они попытались его переубедить. «Вся семья пришла в движение!» — заметит позднее Мориак. Но его братья, наведя справки, возвращаются в Бордо успокоенными — если Анни уже выздоровела, то сама Марианна никогда не страдала анемией.

Однако самочувствие самого Мориака, в отличие от его невесты, вызывает опасения. У Франсуа слабые легкие (у него даже подозревали туберкулез!), с восемнадцати лет он подолгу лечится в альпийских и пиренейских санаториях. Из угловатого подростка он превратился в болезненного молодого человека. Однако его худоба и желтоватый цвет лица нисколько не тревожат семью Шоссон и не отталкивают Марианну. Ее пленяет не только талант Мориака, но и лихорадочный блеск глаз.

Однако он не может считаться идеальным претендентом на руку Марианны. Он не более чем начинающий писатель без определенных занятий, литературный критик, подвизающийся в безвестных журналах. Да, Баррес оценил его, но это не так важно — Франсуа все равно остается молодым человеком пусть и из хорошей (хоть и недоверчивой) семьи, но с неясным будущим.

Он, конечно, не совсем без средств, но обеспечить безбедную жизнь будущей жене пока не может. Скорее наоборот — женитьба на Марианне станет для него выгодным предприятием. К тому же ему, всего два года живущему в Париже, пока не хватает светского лоска. Он проводит как можно больше времени в гостиных — в домах мадам Гийом Беер, герцогини де Роан, мадам Альфонс Доде, но все еще выглядит провинциалом.

А еще Мориак, как говорят, состоит в непонятных (и даже скандальных) связях. Если его мать тревожится из-за того, что он посещает Жоржетту Леблан или Колетт Вилли, то мадам Шоссон опасается гораздо больше, когда видит его в компании юношей. Как ни старайся Робер Валлери-Радо представить своего друга в лучшем свете, всем известны имена других его близких знакомцев — писателя и драматурга Жана Кокто и романиста Люсьена Доде. В Париже их нравы и склонности общеизвестны. Мориака видят вместе с ними в ресторане «Ларю» и на Русских балетах, он — один из частых гостей в холостяцком жилище Кокто в отеле «Бирон». «Легкомысленный принц» [36] заманивает Франсуа в свои сети. Жизнь молодого поэта, ранее проходившая исключительно между требником и крестом, круто меняется. И, будучи тесно связанным с определенного рода мужчинами, он действительно до встречи с Марианной Шоссон не ухаживал ни за одной девушкой. Она — его настоящая премьера.

В их встрече он видит Божий промысел. «Я говорю себе, что, если Бог дал мне встречу с этой девушкой, у Него, возможно, свои намерения», — признавался Франсуа в одном из писем.

Робер Валлери-Радо, убежденный в том, что нужно отвлечь поэта от слишком очевидных искушений, расписывает ему преимущества спасительного брака. «Вы кричите “Покайтесь, покайтесь!” всем демонам моего сердца», — говорит ему Мориак.

Главный его козырь, по мнению семьи Шоссон, в том, что он ревностный католик. Он учился у отцов-мариа-нитов в коллеже Гран-Лебрен в Кодеране. Один из его братьев, Жан Мориак, стал священником. А сама мадам Мориак — образец набожности. После преждевременной смерти мужа она сумела вырастить трех сыновей и двух дочерей. Это не может не тронуть сердце мадам Шоссон — ведь она тоже вдова, и у нее тоже пятеро детей. Также Марианна Шоссон, как сообщает Мориак матери, «желает такого же религиозного мужа, как

Робер». Мадам Мориак пишет в ответ: «Это говорит в ее пользу. Но сумеет ли она разделить наши взгляды?»

Молодые люди несколько месяцев любезничают, а сам потенциальных жених в это время думает о предложении — делать или не делать? Настроение Марианны также переменчиво — она то нежна, то строптива и сумрачна. Непривычный к общению с девушками Мориак находится в совершенном замешательстве. Он и так сомневается и колеблется, а вдобавок приходится терпеть грубость или холод Марианны. День на день не приходится — то он мечтает о «потрескавшихся губах» Кокто, для которого втайне пишет пламенную поэму, то вдруг радуется тому, что идет верным путем. «Чем больше я размышляю, тем больше я молюсь, а чем больше я раздумываю, тем больше мне кажется, что мое предназначение в женитьбе, — пишет он матери. — Я говорю “мое предназначение”, а не “мое счастье”.. Женитьба — всегда чудовищная игра случая».

Поэма, посвященная Кокто, и письмо, в котором он упоминает о своем предназначении, написаны почти одновременно, с разницей в несколько дней… Но Робер Валлери-Радо не дремлет, и во многом благодаря его усилиям и убеждениям Мориак упорствует и продолжает ухаживать за импульсивной Марианной.

«Какая тайна сокрыта в этой детской душе? Как же я боюсь заставить ее страдать», — пишет Мориак. Марианна напоминает ему Алису, героиню романа «Тесные врата», написанного Жидом. По мнению Франсуа, его невеста, как и Алиса, «думает, что предназначена для чего-то более возвышенного, чем брак». Ему кажется, что девушка тянется к недостижимому идеалу. Мадам Мориак он излагает ситуацию следующим образом: «Этот брак состоится, если я наберусь терпения».

Он ужинает у мадам Шоссон вместе с Венсаном д’Энди и Морисом Дени, предлагая им принять участие в работе журнала Cahiers d’amitie de France, выход которого он готовит вместе с Робером Валлери-Радо. Цель — объединить католических писателей и художников. Все как будто идет как нельзя лучше. Тем более, что он готовится опубликовать свою вторую книгу стихов, которую назвал «Прощание с отрочеством», словно желая подчеркнуть свое вступление во взрослую жизнь.

13 июня Марианна наконец произносит долгожданное «да». Мориак тут же просит мать приехать в Париж, чтобы познакомиться с будущей семьей. «Марианна только того и желает, чтобы полюбить тебя», — воодушевленно пишет он. Но мать и сын едва успевают обрадоваться, как девушка берет свое слово назад и порывает всякие отношения со своим сомнительным женихом.

«Стоит только поверить, что счастье в твоих руках, как оно рассыпается в прах. До сих пор я был слишком счастлив, но я не заслуживаю такого бесконечного счастья», — униженный и оскорбленный Мориак в свойственной себе манере извлекает урок из этой грустной истории.

Он, справедливо чувствуя себя отвергнутым, скрывается в семейной усадьбе. Он видит себя отныне одиноким, без жены и детей, и, по его собственному признанию, погружается в отчаяние. Через тридцать лет Мориак извлечет из своей памяти этот эпизод, оставивший глубокий отпечаток на его душе. События давних лет будут описаны на страницах романа «Фарисейка», а позднее и во «Внутренних мемуарах». Франсуа понимает, какое влияние на него оказал отказ Марианны: «Капля желчи, придающая горечь моему творчеству, проистекает из перенесенного мною оскорбления».

Что касается Марианны, то не осталось никаких свидетельств о том, что она переживала. Почему она разорвала свою помолвку? Мориак с убежденностью говорит матери, что девушка страдала так же, как и он, называя ее даже «маленькой мученицей». Уступила ли она нажиму матери, мадам Шоссон, не раз заявлявшей о своей неуверенности в Мориаке и считавшей, что молодые люди «слишком часто видятся»? Не надоел ли ей этот молодой, умный, амбициозный, одаренный поэт, но вместе с тем уязвимый и неспособный ее утешить? Не слишком ли она увлекалась идеалом, не выдерживающим испытанием жизненными реалиями? Или до нее дошли слухи о репутации молодого человека, которому нравилось общество юношей? Может быть, наконец, она испытала рядом с ним то же разочарование, что Анна де Ноай?

В Анну, поэтессу, автора сборника стихов «Неисчислимое сердце», был искренне влюблен Морис Баррес. Он искренне хотел ей нравиться. Но, как пояснял сам Франсуа Мориак, Анна де Ноай сочла, что Баррес недостаточно соответствует строчке «Поднимитесь, желанные бури!» [37] .

Глава 15 Два варианта супружеского несчастья

Семейное ложе Ивонны и Эжена Руара, видимо, не слишком согрето, впрочем, оно чуть теплее, чем у супругов Жид, Андре и Мадлен. Ивонна рожает двоих детей, мальчиков — Станисласа в 1903 году, Оливье — в 1906 году. Старший назван одновременно в честь деда по отцовской линии, Анри Станисласа Руара, и еще одного предка по имени Станислас, который в 1792 году вступил в армию Дюморье и отличился в битве при Вальми.

Зато царское ложе Луи Руара, сделанное еще в имперские времена по заказу его деда Жоржа Жакоб-Демальтера, не простаивает. Кровать из красного дерева украшена сфинксами и мозаикой, напоминающими Луи о давних путешествиях в Египет. Несмотря на то, что Кристина и Луи часто спят в разных спальнях, несмотря на ссоры и скандалы, их супружеская жизнь весьма активна. Горячий Луи произвел на свет семерых детей подряд, и если он и надоел Кристине, то лишь своей неуемностью.

Не думает ли Ивонна, что ошиблась в выборе? Луи, брат ее мужа, не позволил бы ей дремать, предаваясь меланхолии. В Баньоль-де-Гренад, в своем доме на берегах Гаронны, она чахнет и умирает со скуки, ощущая радость жизни только рядом с детьми.

Но она, находясь в глубоком кризисе, страдает множеством болезней. Долгие месяцы она проводит в лечебницах, томясь, как затворница, без детей. В семье стыдливо говорят об «усталости», «анемии», «женских расстройствах», хотя всех пугает нависший призрак туберкулеза. Но так же, как когда-то ее тетушка Мари Фонтен, судьба которой как будто предопределила ее собственную судьбу, Ивонна стала жертвой постыдной скрытой боли. Трудно быть счастливой рядом с мужем, который омрачает жизнь. Непостоянная натура Эжена — вот крест, который Ивонна несет из дня в день. Нежная и чувственная молодая женщина, еще недавно окруженная вниманием художников, которую Дебюсси находил похожей на Мелизанду, а Морис Дени изображал в виде Девы-избранницы, превратилась в беспокойную мать и опечаленную супругу. Вероятно, сегодня ее лечили бы от депрессии. Однако, в отличие от тетушки Мари, у Ивонны не хватает смелости все бросить и найти счастье в успокаивающих объятиях другого мужчины. Поэтому она постепенно и неумолимо впадает в уныние.

Между тем Эжен, по словам Андре Жида, «остепенился», по крайней мере если смотреть со стороны. Во всяком случае Эжен создал себе образ, который мог бы произвести впечатление на Ивонну, если бы она не имела возможности видеть его без маски. В 1905 году он стал мэром города Кастельно-д’Эстретфон, пять лет спустя — выбран генеральным советником коммуны

Фронтон. Руар играет заметную роль в своем департаменте и даже за его пределами, на всем юго-западе Франции. Он участвует в работе Центрального общества сельского хозяйства, президентом которого стал в 1913 году. Благодаря должности начальника канцелярии министра торговли и промышленности Жана Крюппи, Эжен завел связи в Париже. Он способен придать своей деятельности государственный размах. Эжена награждают орденом Почетного легиона, орденом За заслуги в сельском хозяйстве… Вскоре он начинает задумываться о депутатском кресле.

Люди обращаются к нему с различными просьбами, и он старается не отказывать. Он берется за все с той же энергией, с какой Артюр Фонтен отвечает на просьбы своих избирателей или подчиненных. Особую поддержку Руар оказывает виноградарям, которые находят в нем надежного защитника, ведь он — один из них. Эжен любит разводить виноград и разбирается в этом. В 1907 году, надев трехцветный пояс мэра, он присоединяется к демонстрациям, в которых принимают участие сотни тысяч разорившихся фермеров. «Это было поразительно, — пишет он Жиду. — Здесь явно пахнет революцией». На что Жид, наблюдавший за событиями чуть отстраненно, с юмором отвечает: «Твое последнее письмо словно пришло из Шарантона [38] . Я с тревожным интересом читаю бессвязные рассказы о волнениях, представляя среди толпы сигнальный огонь твоих рыжих волос. Старик, дорогой мой, ты все-таки постарайся не попасть в передрягу».

Как политик Эжен причисляет себя к радикал-социалистам. Это, видимо, удивляло его отца и раздражало младшего брата Луи, называющего себя монархистом и мечтающего о реставрации королевской власти во Франции. Эжен, «убежденный республиканец», как он сам о себе говорит, хотел бы видеть «республику, которая обеспечит нам давно ожидаемые социальные усовершенствования, столь необходимые для развития и гармонизации нашего общества». И он остается «сторонником равных свобод для всех». Эти взгляды сближают его с семьей Ивонны, в частности с Полем Леролем и Жаном Леролем (дядей и кузеном со стороны жены), а особенно с Артюром Фонтеном, которые отстаивают те же самые социалистические идеи в высших политических кругах. Эжен, несмотря на свои амбиции, по-прежнему остается на выборной должности местного значения. Но Жан и Поль Лероль, даже если разделяют реформаторские взгляды радикал-социалистов, все-таки в первую очередь остаются католиками и не собираются вступать в союз с антиклерикалами — их врагами в войне за секуляризацию.

Что касается Артюра Фонтена, в эти годы он поддерживал Александра Мильерана, одного из руководителей социалистической партии. Этика высокопоставленного чиновника обязывает его не забывать о сдержанности, несмотря на то, что он на протяжении всей своей жизни демонстрирует верность тем моральным ценностям, за которые сражается в том числе Эжен Руар.

Другая причина сближения с семьей Лероль, благоприятствующего смягчению семейного разлада, заключается в публичном покаянии Эжена в своем анти-дрейфусарстве. «Я совсем не антисемит, — пишет он

Жиду 1 февраля 1903 года. — Евреи проницательны и сильны — я бесконечно ценю их». В то время как Луи продолжает освистывать Золя и не собирается менять свои убеждения, Эжен, как и все члены семьи Лероль, в лагере дрейфусаров. Такая перемена обусловлена общим пониманием ситуации, но также и своими политическими планами: в то время серьезный политик не мог быть радикал-социалистом и антидрейфусаром. Для полноты образа левого политика он добавляет к нему антиклерикализм, один из главных козырей его партии. «Сейчас я полностью на стороне антиклерикалов, — заявляет он в том же письме Жиду. — Клерикализм, царящий на юго-западе Франции, отвратителен». Жид, удивленный резким поворотом в религиозных взглядах Эжена, посмеивается: «Эжен больше не окропляет руки святой водой, входя в церковь», — сообщает он в письме своему другу Андре Рюитеру. А после еще одной встречи с Эженом, ставшим еще более убежденным антиклерикалом, Жид заметит, что тот «больше не осеняет себя крестом».

Такое очень непоследовательное, а то и театральное поведение не может не тревожить сердце Ивонны, истинной, как и все в семье Лероль, католички. Она набожна, регулярно ходит к мессе, искренне причащается. Молитва — это все, что ей остается, общение с Богом — ее единственная надежда, единственное спасение.

Дома Эжен устраивает ей сцены по любому поводу. Каждый день он ходит с «нахмуренными бровями» (как выражается Жид), между его глаз даже пролегла гневная складка. Его выводит из себя любой пустяк, а свое дурное настроение он вымещает на своих домочадцах.

Он использует любой предлог, чтобы придраться к жене, на которой якобы лежит ответственность за все, что не ладится. Она терпит его горячность и безразличие, но главное — над ней постоянно висит угроза скандала, который может разразиться в любую минуту. Эжен ожесточается. Он пугает ее. Она плачет. И тогда ей кажется, что он злится на нее еще больше. Повседневная жизнь превращается в ад. Ивонна чувствует себя хорошо только тогда, когда Эжена нет дома. Его поездки по юго-западу Франции, а иногда — в Париж для встречи с политической верхушкой немного облегчают ее жизнь. Тогда дом снова становится тихим и спокойным. Но она знает, что в нем таится буря с громом и молнией. Тяжелая атмосфера давит на Ивонну и детей.

Нетрудно угадать причину мрачного настроения Эжена и злобы, с которой он относится к Ивонне, не давая ей никаких объяснений.

Дело не только в банальных супружеских разногласиях. Дело в неудовлетворенности Эжена. В том, что он вынужден идти против своей природы. Стараясь соблюдать приличия и быть «нормальным», что так необходимо политику, он женился, тогда как на самом деле он склонен к другому виду любви. Жид не боится называть его «лицемером» — ведь Эжен продолжает тайком встречаться с мужчинами, от чего не собирается отказываться. Об этом свидетельствуют письма Андре Жида друзьям — Андре Рюитеру, Жану Шлюмберже или Анри Геону. Все они разделяют эти склонности.

В Париже Эжен предпочитает останавливаться в отеле вокзала Орсэ (отказываясь ночевать у отца или у родителей жены). Туда он приглашает некоего Армана, услугами которого предлагает воспользоваться

Жиду. В Баньоль-де-Гренад, по словам Жида, который постоянно упоминает об этом в письмах друзьям, Эжен «собирает урожай» молодых работников фермы, нанятых им сборщиков винограда. Возвращение в лоно семьи, к печальной супруге и шумным сыновьям, с каждым разом переносится все тяжелее и тяжелее.

Переживания Андре Жида схожи — женившись, он продолжает увлекаться юношами. Но с супругой Мадлен у него совсем не те отношения, что у Эжена с Ивонной: их связывают симпатия и дружба. Мадлен раз и навсегда решила любить своего мужа таким, какой он есть, закрывая глаза на то, что недостойно ее внимания. «Я никогда не пытаюсь узнать того, о чем Андре не говорит мне», — пишет она Анри Геону в 1905 году.

В ответ Андре всегда галантен и любезен по отношению к ней. Ей не приходится, как Ивонне, терпеть вспышки гнева, которыми Эжен мстит своей супруге, возлагая на нее ответственность за то, в чем она не повинна ни в малейшей степени.

Свои сексуальные предпочтения Жид воспринимает значительно спокойнее Эжена. Для него все ясно. Он ненавидит вранье: лгать окружающим и, что еще хуже, самому себе — вот что для него настоящее извращение. Он стремится к честности и ясности во всем. Андре — полная противоположность Эжену, предпочитающему тайны, секреты, лицемерие, которые именует «гибкостью». С одной стороны, он землевладелец, именитый и уважаемый человек, неподкупный государственный чиновник, отстаивающий интересы своих сограждан, общественный деятель и отец семейства. С другой — мужчина, мучительно стыдящийся своих желаний, но подчиняющийся им. «Что ты хочешь, старик, — пишет он Жиду в 1908 году, став начальником канцелярии Жана Крюппи, — в жизни мне всегда нравились только две вещи: командовать и…»

Однако он очень тяжело переживает свои противоречия, за которые расплачиваться приходится Ивонне.

Жид работает над своим трактатом «Коридон»: откровенном признании в гомосексуальных наклонностях. Когда он рассказывает об этом Эжену, тот пугается и пытается отговорить его. Очевидно, он боится, чтобы публичная исповедь Жида не аукнулась на нем самом. Но главной причиной он называет чувства Мадлен, для которой подобное откровение будет оскорбительным. Жид отвечает, что ей «так же необходимо уважать меня, как мне необходимо ее уважение», и что лучше быть искренним грешником, чем фарисеем. Не чувствуя себя униженной, она, видимо, будет еще больше восторгаться мужем, рассказавшим о себе всю правду.

«Надо, чтобы произошел скандал», — заключает Жид. Эжену Руару после такого признания-предупреждения снятся кошмары.

Желание Жида — жить в полном согласии с самим собой — пересилит. «Коридон», начатый им в 1910 году и идеями которого проникнуты многие страницы его автобиографии «Если зерно не умрет», будет опубликован в журнале NRF лишь четырнадцать лет спустя. В 1911 году он будет напечатан в двенадцати экземплярах, а затем показан ближайшим друзьям. По их совету текст вернется ящик стола. Эту бомбу замедленного действия, апологию греческой любви, будет предварять короткое предисловие Жида: «Эта небольшая книга, какой бы пагубной ни казалась она с виду, в конечном счете направлена только против лжи, а нет ничего опаснее для отдельного человека и для общества, чем узаконенная ложь». Эжен, защитившись своим чувством вины, останется глух к этому мудрому совету.

В Баньоль-де-Гренад, куда писатель часто приезжает на несколько дней, чаще всего летом, происходит эпизод, ныне известный всем читателям Жида под названием «Дикий голубь». Встреча «чудесным вечером 28 июля 1907 года» с Фердинандом, одним из юношей, работающих в усадьбе Эжена, надолго останется в памяти. Отдаваясь любви, Фердинанд воркует, как голубь. Его страстные стоны вдохновят писателя на несколько страниц взволнованного текста, которые, вопреки собственному желанию быть искренним, он при жизни так и не напечатает. Рассказ будет опубликован только в 2002 году.

Несколько лет подряд Жид будет возвращаться в теплое время года в Баньоль, стремясь к упоению «захватывающим вихрем» жизни, которая должна отвлечь его от пресности Кювервиля.

После публикации «Коридона» Эжен пошлет Жиду невразумительное письмо, чтобы выразить ему разом восхищение и опасения по поводу столь откровенного текста. «По правде говоря, я немного переживаю из-за того, что женатый друг, семью которого я люблю, написал такую необычную книгу. Но ты доказал, что благороден и смел. Если бы автором был незнакомый мне человек, я видел бы в этом произведении только пользу — она действительно есть. Но ты, конечно, захочешь узнать, что эмоционально твоя книга меня весьма задела. Не сердись на меня за мои высказывания и, разумеется, будь уверен в нашей крепкой дружбе».

В том же письме Эжен обозначает гомосексуальность термином «уранизм», далее — «аномалией», а заканчивает так и вовсе словом «ненормальность». Но при этом он пытается самого себя успокоить: «В истории не бывало так, чтобы достойные люди (если они не вели себя вызывающе) из-за уранизма не могли сделать карьеру…»

Неизвестно, знала ли Ивонна Ру ар что-нибудь о тайной жизни своего мужа. Доходили ли до нее слухи? И как далеко могли зайти ее разговоры с целомудренной и очень сдержанной Мадлен Жид? Обе женщины, подруги с девичьих времен, регулярно переписывались.

Ивонна по-прежнему остается в неведении, во власти тревоги и горечи. Она живет в атмосфере тягостной и удушающей неопределенности. Скучная жизнь в провинции, вдали о тех, кого она любит, а главное, вдали от сестры, с которой они были неразлучны, удерживает ее во власти никогда не отпускающей печали. К чему добавляются страдания, которые ей причиняет Эжен…

По одному письму к Жиду можно судить о том, как она мучилась. «Думаю, что даже вы, — пишет Ивонна лучшему другу своего мужа, — знаете его только наполовину. Ибо только со мной он позволяет себе доходить до крайностей в своих противоречивых желаниях, возводимых им в принципы, во всех своих переменчивых устремлениях и склонностях, возводимых в раз и навсегда принятые линии поведения, которым я обязана подчиняться…» После долгого перечня претензий, доводящих ее до состояния паники, она наконец приходит к выводу, что «он несносен, и, несмотря на мою скромность, клянусь вам, что ни одна женщина не смогла бы так долго жить рядом с ним, понапрасну страдая». Как женщина, осознающая свой моральный долг, она приносит в жертву свое счастье, оставаясь рядом с несносным мужем и пытаясь удовлетворить его. Напрасный труд. Впрочем, ее изможденное и печальное лицо не способно успокоить мужчину, который слишком давно мечтает сбежать.

Эжен, как и Ивонна, страдает от разрушительного влияния перемен своего настроения на здоровье. У него альбуминурия, хроническая болезнь почек. Он вынужден соблюдать строгую диету, после которой, если чувствует себя лучше, объедается за столом. Такое наплевательское к самому себе отношение приводит Ивонну в замешательство. Она всей душой желает ему добра, а вместо благодарности слышит в ответ упреки.

К неудовлетворенности жизнью добавляется новое беспокойство: вложения Эжена в сельское хозяйство намного превосходят их доходы. Ивонна прекрасно осведомлена об этом. Она заявляет Жиду, что ей известно «обо всех огромных долгах в Баньолье». Эжен идет на любой риск, словно игрок в покер. Скоро он купит деревенский дом с прилегающими к нему шестьюстами гектарами земли в еще более удаленной от Парижа и почти безлюдной провинции, на границе с Восточными Пиренеями и департаментом Од. Эту местность Жид, приехавший туда в гости в 1916 году, описывает как располагающуюся «между морем и болотом в Ле-кате, на узкой полоске песка, серебрящейся на горизонте после того, как вы покидаете порт Ла Нувель и поезд уносит вас в Испанию. Он хочет осушить болота и посадить там новые фруктовые деревья и виноградники. Конечно, высаживать он собирается любимые американские виды, за которые нужно отдать целое состояние и которые, по словам крестьян, никуда не годятся по сравнению с местными мускатными сортами.

Эжен, «писатель», не написавший ничего, кроме тлетворной и провокационной книги «Вилла без хозяина», политик без должности в Палате парламента (он будет избран сенатором лишь незадолго до смерти), погрязший в долгах землевладелец, страдает, не будучи способным определиться и развить свой талант в какой-либо области. С этим соглашается даже его друг Жид в письме к Андре Рюитеру после того, как Эжен «с поразительной наивностью» пытался ему сделать внушение в связи с «Коридоном». Жид со сдержанной яростью замечает: «Словно его собственная жизнь, жизнь фермера, литератора, политика, мебельщика и кого угодно другого, кем ему еще захочется быть, мужа, отца и во многом авантюриста, не так сложна, беспорядочна и драматична, как та, которую я мог наблюдать!»

По словам еще одного приятеля Эжена, Франсуа-Поля Алибера, Руар тащит за собой «клубок осложнений». Неудивительно, что Ивонна в конце концов становится совершенно безумной, на что Эжен жалуется Жиду. Она растеряна и подавлена. Бедная женщина сбилась с пути…

Над пианино висит картина Пикассо с высоким красным клоуном. Эжен купил ее в 1907 году, когда художник был еще бедным и малоизвестным. Его мастерская располагалась на «плавучей прачечной», у холма Монмартр. Заглянув туда вместе с Жидом, Эжен влюбился в полотно, на котором изображен высокий клоун с маленьким арлекином, а на заднем плане виднеется вазон с цветами. Уловил ли Пикассо, гостивший по приглашению Эжена в Баньоль-де-Гренад, болезненные отношения супругов?

В этот период художник работает над крупными полотнами, изображая молодых женщин (будущих «Авиньонских девиц»). «Акробат и арлекин» — картина, приобретенная Эженом Руаром, — одна из жемчужин коллекции, большую часть которой Эжен унаследовал от отца. Но у него был и собственный вкус…

Долги съедят эту картину. После Первой мировой войны она будет перепродана Полю Гийому — тому самому Гийому, супруга которого позже приобретет картину Ренуара «Ивонна и Кристина Лероль за роялем». А Поль Гийом в свою очередь уступит высокого клоуна Альфреду Барнесу, и картина станет одним из главных сокровищ его коллекции в Мерионе (штат Пенсильвания).

Жизнь Кристины в Париже далеко не так сложна и мучительна, как у Ивонны, хотя счастье тоже обходит ее стороной. Как будто своей супружеской жизнью обе сестры расплачиваются за слишком безопасное, счастливое и спокойное детство. Кристине повезло больше, чем Ивонне. Она живет недалеко от родителей и регулярно видится с тетушкой Жанной, кузенами Шоссон и Фонтен. До нее еще доходят волны благотворного семейного тепла, тогда как Ивонна в Сен-Капре живет в изоляции, в узком кругу собственной семьи. По вечерам, когда дети ложатся спать и она остается в компании мужа, ей трудно избавиться от тревог. А потом, когда он уходит, хлопнув дверью, — от чувства одиночества.

Для Кристины нет лучшего отвлекающего средства, чем парижская жизнь. Театры, концерты, выставки, а также дамские чаепития после полудня или ужины, на которых вечерами часто собираются друзья. В домашней обстановке Луи вспыльчив, хотя на публике он ведет себя совсем иначе. Однако он не так измучен, как Эжен. Он часто бывает весел и умеет наслаждаться жизнью. Семейную жизнь омрачают только его перемены настроения, его привычка оскорблять людей брошенными вскользь язвительными замечаниями. Луи высказывается таким тоном, которого не потерпел бы по отношению к себе. Но он сразу заглаживает свою вину щедрыми подарками и слезами раскаяния. Он — ядовитый искуситель и, словно змей, вынуждает окружающих жить в атмосфере неуверенности. Кристина и дети каждую минуту ждут, что вот-вот произойдет очередная сцена. От чего он, прежде чем пожалеть о сказанном, получает садистское удовольствие. На самом деле же деле Луи таким образом дает выход своему чувству неудовлетворенности.

В отличие от пассивной и мягкой Ивонны, позволяющей своему мужу читать мораль столько, сколько ему вздумается, Кристина сопротивляется. Она наделена сильным характером и не просто отвечает — она бросает вызов Луи, провоцирует его. Она не уступает ему, что его одновременно возбуждает и приводит в отчаяние.

Девушки с картины Ренуара

В семейной жизни она далека от того, чтобы служить источником успокоения, к чему стремится Ивонна. Кристина подливает масла в огонь.

Если внебрачные связи Луи, прирожденного соблазнителя, коллекционирующего прекрасных дам, как его отец — картины импрессионистов, раздражают ее, сам он вызывает у нее скорее досаду, чем ревность.

Неверный муж не забывает и ее — недаром же у них семеро детей. Ни одна связь, ни одна любовница не угрожают ее статусу. Ивонна издалека, видимо, завидует семейной жизни своей сестры. Возможно, страсти на улице Шаналей кажутся ей привлекательнее мрачной, ледяной и удушливой атмосферы в своем доме, где она чувствует себя потерянной.

Литературная деятельность Луи, пусть в основном посвященная полемике, Кристине скорее нравится. Финансовые вопросы их не волнуют — долгов нет, чета спокойно живет на ренту, несмотря на склонность к расточительности любящего жить на широкую ногу Луи. Сотрудничество с журналами отнюдь не приносит больших доходов, но обеспечивает ему уважение друзей. А также служит причиной ссор с теми или другими, то с Моррасом, то с Жидом, а позднее — с Клоделем… Однако Луи позволяет своей жене вести приятную жизнь в «свете». Если взглянуть из Баньоль-де-Гренад, досуг Кристины сверкает тысячами огней. Супруги, дом которых полон слуг, несколько раз в неделю приглашают на обед или на ужин своих многочисленных знакомых.

В круг ближайших друзей входят Эрнест Руар, любимый брат Луи (в Эрнесте он находит мягкость и способность быть счастливым в супружестве — то, чего не хватает самому Луи), и его жена Жюли Мане, дочь Берты Моризо, Поль Валери и его супруга Жанни Гобийар, племянница Берты Моризо, а также Робер и Пола Валлери-Радо, у которых Франсуа Мориак познакомился с Марианной Шоссон.

Во второй круг входят те, кто на всю жизнь останутся друзьями семей Руар, Валери и Валлери-Радо: Адриен и Жанна Митуар, Морис и Марта Дени, а также Шарль и Жанна Лакост. Два художника, Морис Дени и Шарль Лакост, похожи друг на друга изобразительной манерой и цветовой гаммой. Оба они — символисты, принадлежащие к группе наби. Луи Руар ценит их простую, почти наивную манеру письма, напоминающую старых итальянских или фламандских мастеров. Жанна, супруга Шарля Лакоста, прекрасный музыкант с дивным голосом, игрой и пением оживляет вечера. Жанна окончила Певческую школу и была ученицей Венсана д’Энди.

Еще один хороший знакомый семьи Руар — барон Дени Кошен, депутат от Парижа, рупор католической партии в парламенте. Дородный, с русой бородой, он преградил путь комиссарам полиции папаши Комба [39] во время описи имущества церквей. Его почти всегда сопровождает баронесса Кошен. Луи очень привязан к их сыну Огюстену, историку, занимающемуся революционной эпохой, которую сам Огюстен, бывший ученик Школы хартий, считает результатом заговора франкмасонов. Молодой монархист и легитимист разделяет убеждения Луи Руара и не собирается отказываться от своей упрямой ненависти к Дрейфусу.

Супруги Дени-Кошен, как и Митуары, приходят на правах соседей. Одни живут на улице Вавилона, другие — напротив церкви Сен-Франсуа-Ксавье.

Есть и другие завсегдатаи дома, например, Поль Ла-фонт, хранитель музея в По, Поль-Андре Лемуан, историк искусства, с которым у Луи общие представления о спиритуалистическом искусстве, а также художник

Хосе-Мария Серт, забавляющий всех каталонским акцентом и походкой «низенького заурядного господина» (по словам Дега, однажды встретившего его в поезде).

Званые обеды на улице Шаналей, а позже в доме номер 5 на бульваре Монпарнас, в квартире, куда чета скоро переедет, приобретают особый блеск, если среди гостей находятся известные в мире литературы личности: Морис Баррес или Леон-Поль Фарг. Вскоре в круг гостей будут включены такие яркие авторы, как Андре Франсуа-Понсе, германист, автор диссертации о романе Гете «Родственные натуры». Франсуа-Понсе вскоре породнится с Руарами, женившись на Жаклин Дийе.

Также в дом вхож Жорж Бернанос. Как и Мориак, он один из самых близких друзей Робера Валлери-Радо. Бернанос нередко разглагольствует о Боге и о дьяволе, о любви и грехе… В беседах также постоянно принимают участие известные религиозные деятели, к примеру, аббат Бремон, автор «Истории литературы о религиозном чувстве во Франции» в одиннадцати томах. Луи Руар постоянно общается с ним на различные темы.

Во время семейных обедов не просто не скучно. Беседы проходят очень бурно и даже страстно. Бойкая Кристина с большим энтузиазмом принимает в них участие. Она чувствует себя вполне непринужденно в роли хозяйки дома. Ее речи остроумны.

Брак не отдалил младшую из сестер Лероль от знакомой и любимой ею среды — одновременно католической и артистической среды парижской буржуазии. Мориак, стремясь отомстить за свою неудачную помолвку с Марианной Шоссон, злобно окрестил ее фарисейской. «Эти люди принадлежали к числу тех просвещенных парижан, которые знают, что искусство и литература дают в будущем человеку со спекулятивной жилкой возможность получать прибыль. Они уже тогда шли на риск, покупая полотна Матисса» [40] , — посмеивается он. Кроме того, что Матисс никогда не интересовал Руаров, в этой фразе больше досады, нежели истины. Можно говорить об этих людях всё что угодно, за исключением того, что они покупали картины со спекулятивными намерениями… Любовь к искусству и литературе той самой буржуазии, с которой так хотелось поквитаться Мориаку, не имела ничего общего с личной выгодой или трезвым расчетом.

Снова ощущая счастливую семейную атмосферу, в которой прошло ее детство, Кристина чувствует себя в безопасности, в отличие от оторванной от корней и увезенной в провинцию Ивонны, с трудом приживающейся в новом окружении. Ее угнетает одинокое существование в деревне, ей очень не хватает близких людей. В сравнении с изгнанием Ивонны, жизнь Кристины, ставшая продолжением того, к чему они привыкли в родительском доме, можно назвать раем. Или по крайней мере можно было бы, если бы не характер ее одержимого, неуживчивого и вспыльчивого мужа, душой которого владеет «демон Руаров» — демон неудовлетворенности и страсти, одинаково мучающий как Луи, так и Эжена.

«Я вижу только два решения, только два средства к спасению, — заявляет однажды Луи Руар в присутствии Альбера Шапона, одного из сотрудников журнала

Occident и своего верного друга. — Писать хорошие книги или стать истовым католиком». В 1911 году, отказавшись писать «хорошие книги», он выбирает второй путь и открывает издательство Librairie de VArt catholique («Библиотека католического искусства»). Речь идет не только об издательстве, но также о торговле книгами и предметами религиозного искусства. В доме номер 6 на площади Сен-Сюльпис, на углу улицы Канетт, он обустраивает контору и лавку (именно здесь много лет спустя будет находиться один из самых роскошных магазинов кутюрье Ива Сен-Лорана). Сервандони, флорентийский архитектор и создатель одного из порталов церкви Сен-Сюльпис, построил внушительный жилой дом, на котором до 1970 года сохранится вывеска «L’Art catholique».

В этом квартале, где так много монастырей и аббатств, где разносится эхо разноголосых церковных колоколов, священники и монахини обычно покупают облачения для богослужения, дароносицы и потиры, распятия и четки. Католические семьи по традиции заходят сюда за крестильными медальонами, книгами и благочестивыми картинками, которые дарят детям после первого причастия, или портретами Девы Марии и святых, которые вешают над колыбелью. Грубые изображения в слащавых тонах, неприемлемые для настоящего искусства, но составляющие основу церковной коммерции, ненавистны не одному Луи Руару. Писатели Жорис-Карл Гюисманс и Леон Блуа протестуют против этой безвкусной «нищеты», а Поль Клодель — против «пошлости», недостойной истинной веры.

Открывая издательство и магазин католического искусства, Луи Руар начинает крестовый поход. Он, проникнувшись фразой из Писания «Через видимое — к невидимому» [41] , убежден в том, что религиозное искусство, всегда бывшее проявлением сакрального, должно вернуться к гармонии и, таким образом, обрести свой истинный смысл. Для него Божественное начало навечно связано с красотой.

В 1905 году был принят закон об отделении церкви от государства. Спустя шесть лет Францию еще сотрясают споры между его сторонниками и противниками. Церковь лишилась своего имущества, многие монастыри были закрыты, религиозные конгрегации упразднены. По мнению Луи Руара, в такой враждебной обстановке католицизм сможет выстоять только ценой нового духовного порыва. Создание издательства католического искусства вписывается в контекст текущей борьбы, возможно, даже партизанской войны, в которой вера идет рука об руку с подлинным мужеством. Здесь не пахнет ни коммерцией, ни прибылью, ни даже предпринимательством. Луи Руар, решивший направить все свои способности на торговлю картинами религиозного содержания, намерен вернуть в искусство сакральный элемент. Его издательство станет оплотом католической веры, местом, которое он будет защищать от многочисленных нападок, — нечто наподобие форта Аламо [42] , поддерживающего огонь в душах непримиримых.

«В магазине L’Art Catholique вы найдете произведения, достойные Господнего дома и христианского очага», — весьма недвусмысленно заявляют владельцы нового заведения.

В духе своих статей, публикуемых в журналах Occident и Marges, Луи Руар, как опытный стратег, будет претворять в жизнь любимые эстетические теории, в частности пропагандируя возвращение к истокам христианства, которое он так давно требует от искусства.

Отвергая «слащавость», на которой неплохо зарабатывают соседние лавки, он будет выбирать образцы для духовных изображений среди шедевров Средневековья и эпохи Возрождения. Луи восхищается старыми, часто безымянными художниками, которым, как и строителям храмов, в совершенстве удавалось сочетать искусство и веру. Распятия из лавки католического искусства будут такими же, как в Амьенском соборе или во флорентийской базилике Санта-Кроче. Лицо и осанка каждой изображенной девы будут такими же, как на самых древних византийских иконах. Они также будут похожи на флорентийских и фламандских мадонн. Девы, стоящие на коленях и простирающие руки из подземелий, девы, величественно несущие младенца Христа, такого же, как на мозаичных фресках аббатств, страдающие или восторженные девы Донателло, Рафаэля, Джотто, Фра Анджелико, венценосные или рыдающие у гроба девы, как у Делла Роббиа, ван Эйка, Леонардо да Винчи… Все сцены из жизни Христа, от Благовещения до Вознесения, будут проиллюстрированы в старинном духе. Все фигуры будут озарены подлинно неземной красотой.

Не довольствуясь только лишь изданием репродукций, точных копий проникнутых духом христианства произведений, Луи Руар очень скоро обращается к современным художникам. Пюви де Шаванн, Морис Дени, Фернан Пи, Жорж Девалье, Шарль Жакоб, Роже де Вийе, Луи Барийе и Эмме Тиолье — все они, а также многие другие, вдохновлены тем же, чем и сам Луи. Он даже привлечет к работе своего тестя, Анри Лероля, всегда писавшего женские лица так, что они оказывались исполненными нежности и волнующей чувственности.

Эти художники будут работать — писать, вырезать или лепить — по заказам Луи. Из числа художников, скульпторов и керамистов, близких к лавке католического искусства, возникнет даже нечто вроде школы или отдельного направления. С горячностью анахоретов они будут продолжать историю религиозной живописи, развивая искусство флорентийских, сиенских, фламандских или византийских мастеров.

Оставаясь верным традициям семей Руар и Лероль, преклонявшихся перед всеми видами изобразительных искусств, а перед также музыкой и словесностью, Луи Руар также увлекается книгоиздательством. Им по-прежнему движет христианская вера. В 1913 году издает произведение Поля Клоделя «Крестный путь». Это длинная поэма в прозе, в которой автор рассказывает о тринадцати остановках в Иерусалиме, где замедлял ход несущий крест Иисус Христос. Прекрасно изданная книга проиллюстрирована на манер средневековых манускриптов. Удачный выбор бумаги и шрифтов, напоминающих каллиграфию монахов, черный и красный цвет букв, глубокая и насыщенная печать — заслуга издателя. Луи Руар никому не доверяет оформление и редактирование публикуемых им книг. Он ко всему относится с большой требовательностью и вниманием.

Особое внимание он обращает на печать, качество которой должно быть идеальным. «Крестным путем», одной из первых книг, выпущенных издательством Librairie d’Art catholique, он будет гордиться всю жизнь.

Случаются и забавные ситуации. Поль Валери, лишенный религиозного пыла и обращающий пристальное внимание на все, что связано с деньгами (эта зависимость сильно отравляет его жизнь), поздравляет Руара с выходом книги следующим образом: «Ты немало заработаешь на своем “Крестном пути”! Обрати внимание также на немецкий рынок, там много католиков..»

Параллельно также были изданы «Мысли» Паскаля, труды Фомы Аквинского, проповеди богослова Боссюэ, а также «Фьоретти» святой Екатерины Сиенской и работы святого Франциска Ассизского. Иллюстрации к последним были выполнены Морисом Дени, после чего Жак Бельтран изготовил деревянные гравюры. Издательство также считает своим долгом публиковать новые произведения. Готовятся к изданию книги Анри Масси (в частности, «Жизнь Эрнеста Псикари» выйдет в 1916 году) и Жориса-Карла Гюисманса («Диалог с доном Жаном-Марсиалем Бессом», 1917).

Слава придет к издательству после Первой мировой войны, когда Луи Руар опубликует «Искусство и схоластику», первую книгу Жака Маритена, профессора философии в колледже Станисласа. «Христианское творчество требует, чтобы художник как человек размышлял здраво», — заявляет Маритен. Предъявляя очень высокие требования к своему идеалу, автор стремится выстроить философию искусства на принципах томизма, а схоластику — на принципах эстетики.

Страницы, на которых Маритен размышляет о поэтике или мистике искусства, восхищают Луи Руара, а сам философ, заявляя о слиянии искусства и духовности, задает направление издательству. «Искусство с точки зрения человеческого блага представляется как нечто само по себе чуждое, почти как нечто бесчеловечное, однако предъявляемые им требования являются категорическими». В последующие годы Librairie d’Art catholique выпустит другие книги Маритена — «Границы поэзии и другие эссе» и еще одну работу, написанную им в соавторстве с женой Раисой.

Супруги Маритен, искренне любящие друг друга, сочетались браком, принадлежа к разным религиям. Жак Маритен, получивший протестантское воспитание, и Раиса, в девичестве Уманофф, исповедующая иудаизм, в 1906 году вместе обратились в католическую веру. В результате они превратились едва ли не в миссионеров — впоследствии они обратят в католичество многих художников и интеллектуалов, в том числе Жана Кокто и Мориса Сакса. По собственному желанию, они были крещены в один и тот же день.

Луи Руар познакомился и подружился с Маритеном благодаря Роберу Валлери-Радо. Луи восхищался философом, а такими чувствами он не разбрасывался, ведь слишком часто им владели негодование или гнев. Преклонение перед талантом Маритена, как за несколько лет до того перед Клоделем, не перерастет в привязанность — оба писателя отдалятся от него, а Луи не попытается их удержать. Он с безразличием воспримет их уход в NRF. Тем не менее он гордится тем, что первым отыскал такие шедевры, как «Крестный путь» и «Искусство и схоластика».

Битва за католическую веру, которая могла бы сделать из Луи Руара одного из тех, кого поэт Андре Жермен называет «современными крестоносцами», ведется изо дня в день в некоем тайном обществе, напоминающем франкмасонскую ложу, — в ассоциации мирян при монашеском ордене доминиканцев. Общество, задуманное святым Домиником для того, чтобы миряне могли проповедовать его учение, позднее превратилось в братство и официально вошло в орден доминиканцев, подчиняющийся уставу, утвержденному в XIII веке, а дополненное век спустя. Ассоциация объединяет мирян, стремящихся приблизиться к идеалу монашеской жизни и готовых распространять по всему миру суровые принципы святого Доминика — одного из основателей инквизиции. Если во время Великой французской революции ассоциация мирян позволила изгнанным из монастырей и преследуемым доминиканцам продолжить активную деятельность во Франции, то теперь она упразднена.

Ее возрождение в годы неустанной борьбы между государством и церковью направлено на усиление христианского сопротивления. Входящие в ассоциацию миряне обязуются защищать свою веру от антирелигиозных мер, предпринимаемых республикой: закрытия церквей и монастырей, изъятия имущества духовенства… Именно Луи Руару пришла в голову мысль возродить пришедший после Революции в упадок орден. Луи лично обращается к отцу Жанвье, одному из самых блестящих предсказателей того времени. Леон Доде говорит, что его речь «захватывает и обволакивает вас», и просит его стать духовным руководителем ассоциации. Предпасхальные проповеди отца Жанвье в соборе Парижской Богоматери привлекают толпы людей, околдованных его пылкими словами. По свидетельству Робера Валлери-Радо, его мощный и страстный голос не нуждался в громкоговорителях, чтобы «заполнить своды собора, где он резонировал звонким эхом, проливаясь, как благодатный дождь на покоренную публику». Жанвье, служивший прежде настоятелем монастыря во Флавиньи, был не просто талантливым оратором, но и очень темпераментным человеком. В 1906 году он посмел отчитать правительство Республики со своей кафедры в соборе Парижской Богоматери и призвать свою паству к бунту: «Мы не из тех, кто провозглашает, что вера, какой бы она ни была, есть закон. Мы из тех, кто заявляет, что в отдельных случаях закон перестает быть законом. (…) Бывают обстоятельства, когда восстание становится священнейшим долгом». За эту проповедь, произнесенную на первой публичной лекции во время поста, Жанвье был вызван к следователю, который согласился прекратить дело «на основании закона об амнистии, а не по причине невиновности». Доминиканца не сломило судебное давление, и на следующей лекции он назвал закон об отделении церкви от государства «неправедным».

Такой человек не мог не увлечь Луи Руара. В отличие от превратившегося в антиклерикала Эжена, Луи на всю жизнь останется ярым католиком, борцом, рыцарем веры. 19 июня 1910 года он вместе с семью другими последователями был посвящен отцом Жанвье в рыцари. В тот день он надевает облачение (наплечник и кожаный пояс) и клянется в верности уставу святого Доминика. Церемония проходит на улице Мирабо [43] — весьма республиканское название! — в небольшой квартире, которую отец Жанвье делит с другим доминиканцем — отцом Шовеном. Кроме интеллектуалов Мориса де Летранжа, Анри де Жуванселя, Эмиля Бодонна, Рене Люси и Альбера Бертран-Мистраля к ассоциации скоро примкнут многие видные писатели и художники, включая Анри Масси, Юбера Бев-Мери, Анри Геона и Мориса Дени. Среди первых восьми членов объединения — трое братьев Руар: Луи, подстрекающий к обновлению братства, а также Алексис и Эрнест. Только Эжен предусмотрительно держится в стороне. Его свободомыслящий электорат, исповедующий радикал-социалистические взгляды и традиционно насчитывающий в своих рядах немало франкмасонов, не потерпел бы такого признания веры.

Кристина Руар, ревностная католичка, не пропускающая ни одной мессы, могла бы поддержать мужа, так вдохновенно служащего вере. Подобно Раисе и Жаку Маритен, она и Луи могли бы стать единым целым перед лицом Господа. Но разногласия между ними, их вспыльчивые натуры, их обоюдное желание не поддаваться влиянию, какой бы сферы это ни касалось, приводят к взаимоотдалению. После рождения в 1915 году последнего ребенка они разойдутся не только по разным спальням, но по разным квартирам.

Луи уже очень давно привык в одиночестве — по крайней мере без Кристины — каждый год уезжать в Италию. Ничто не способно помешать его паломничеству к истокам искусства, в обожаемую страну. Паломничество — предлог для холостяцких путешествий. Особенно его притягивает и околдовывает Тоскана. Он уезжает даже тогда, когда Кристине нездоровится. Он оставляет ее больной, за что его упрекают родственники со стороны Леролей. «Безрассудный Луи» — таким они видят пылкого и порывистого супруга Кристины.

Кристина, возможно, оскорблена меньше, чем они. Она привыкла к своему «безрассудному», вечно увлекающемуся мужу. Она его знает слишком хорошо. Иногда ей случается подшутить над ним по поводу его вступления в орден доминиканцев, жесткий устав которого Луи так плохо соблюдает. Ведь святой Доминик наказал членам ордена блюсти «дух бедности и целомудрия»… Из-за своих противоречий Луи часто попадается с поличным. С одной стороны, он стремится быть лучше, с другой — постоянно уступает своей сладострастной и буйной натуре. Он разрывается между недостижимым идеалом, неотделимым от аскезы, к которой призывает устав доминиканцев, и своей подлинной сущностью. Он ведь всего лишь человек, запутавшийся в своих желаниях, с которыми не в силах совладать, что отлично понимает его супруга.

Андре Жид, которому известны секреты супружеской жизни Луи и Кристины, так же как Эжена и Ивонны, 6 января 1910 года заносит в свой дневник несколько слов, сказанных Кристиной по поводу Луи.

«“Вы, должно быть, очень довольны, — сказал ей кто-то, — что он стал таким религиозным”. — “Я? Да я глубоко опечалена! — воскликнула она. — Пока он таким не был, я могла рассчитывать, что религия поможет мне смягчить его нрав. Теперь же я больше ни на что не рассчитываю”».

Глава 16 Смерть патриарха

В траурных одеяниях Ивонна и Кристина присутствуют на похоронах своего свекра на кладбище Пер Лашез. Анри Руар скончался 2 января 1912 года, не успев отпраздновать свое восьмидесятилетие. Они дежурили у его постели вместе с мужьями в особняке на улице Лиссабон, где Руар прожил много лет в компании своих бесчисленных картин — иных собеседников у него не было. Поскольку ни один из сыновей не пожелал продолжить его дело, все кончилось тем, что он в 1903 году продал свое предприятие, и с тех пор полностью отдавался своей страсти — живописи.

Ивонна и Кристина, хотя их лица неразличимы в плотной пелене тумана, как будто застыли на краю могилы. Они оплакивают не только потерю любимого и уважаемого свекра. Они оплакивают то, чем он был для них и чего они лишились — поддержки и опоры. Он всегда был предупредителен и благосклонен к ним. Он даже принимал их сторону в ссорах с Эженом и Луи. Отныне никто не сможет противостоять их блажи, которую только мог умерить один Анри Руар. Пока он был жив, Кристина и Ивонна могли рассчитывать на его веское слово. Теперь, когда они потеряли союзника, взывавшего к благоразумию и умеренности своих сыновей, сестрам есть о чем беспокоиться.

Его больше не будет рядом, чтобы утихомирить ссору, попытаться навести некоторый порядок в жизни неуправляемых сыновей.

Анри Руар упокоится в склепе рядом со своей женой Элен, урожденной Жакоб-Демальтер, почившей двадцатью пятью годами раньше, и ее сестрой Мари, захороненной там же вместе со своим супругом Эженом Гийомом, членом Французской академии, бывшим управляющим на вилле Медичи.

Стоя перед могилой, обе сестры осознают непоправимую утрату. Им придется жить без утешения и защиты почтенного старца. Будущее без него кажется тревожным. Прекрасные девушки, написанные Ренуаром, уступили место обеспокоенным, неудовлетворенным супругам, одна из которых живет на краю трагедии. В семье о них говорят как о «двух несчастных» — так пишет о них в своих неизданных мемуарах кузина Жанна Лероль, супруга их двоюродного брата Андре Лероля. Смерть свекра еще больше усложняет их жизнь рядом с мужьями, каждый из которых по-своему привередлив.

Когда вскоре после смерти Анри Руара, встает вопрос о дележе наследства, в семье сразу же возникают разногласия. Им удается договориться о недвижимом имуществе: особняке на улице Лиссабон и поместье в Ла-Ке-ан-Бри с прекрасной оранжереей. Но коллекция становится для наследников огромной проблемой: как разделить ее на равные доли? Как распределить эти сокровища? Элен, старшая дочь Анри Руара, вдова Эжена Марена, которую отец так часто изображал за письмом, чтением или погруженной в мечты, опасается, что сделает неразумный выбор, и ее интересы будут ущемлены более опытными и уверенными братьями. Поэтому она вынудит их продать с аукциона все предметы искусства: картины, скульптуры, рисунки, гравюры.

Даниэль Галеви в воспоминаниях о Дега сообщает о своем разговоре с ним 12 декабря 1912 года. «Дега рассказывает мне о том, чем был для него Руар, его сыновья. «Они были трогательными, — говорит он мне, — они согревали меня в моем безбрачии». Он рассказывает о печальном аукционе. Он и не догадывался, что сыновья Руара сделали все возможное, чтобы сохранить коллекцию в целости для продажи. А продали они ее лишь под нажимом сестры. По крайней мере так говорят. Все так боятся за Дега, что избегают заговаривать с ним об этом. Собрав все свои силы, я поговорил с ним. «А…» — произнес он с каким-то безотчетным удовлетворением».

Более пятисот картин старых и современных мастеров будут проданы на трех аукционах, которые состоятся один за другим — 9,10 и 11 декабря 1912 года. Весной следующего года состоится четвертый. Каталог живописных полотен ошеломлял: сорок семь картин Коро, по четырнадцать — Милле и Домье, двенадцать — Делакруа, восемь — Курбе, семь — Джонгкинда, шесть — Прюдона, пять — Сезанна, по четыре — Моне, Дега, Эль Греко, Пюви де Шаванна, Писсарро, по три — Тьеполо, Мане, Ренуара, по две — Филиппа де Шампаня и Фрагонара, по одной — Давида, Пуссена, Гойи, Тулуз-Лотрека, Берты Моризо и т. д. Большая часть полотен — шедевры, а остальные — «просто» очень хорошие картины. Начиная с «Портрета философа Трападукса Курбе» и заканчивая картиной «Зима в Аржантее» Моне, не говоря уже об «Автопортрете» Делакруа и «Брюнетке с обнаженной грудью» Мане.

Около трехсот рисунков и пастелей, составляющие своеобразное собрание внутри большой коллекции Руара, будут проданы отдельно на трех других аукционах — 16, 17 и 18 декабря. В него входили полсотни рисунков Милле, работы Форена, Бари, Домье — когда Анри Руар покупал его произведения, Домье считали всего лишь банальным карикатуристом, — наконец, великолепная серия пастелей Дега — танцовщицы и жанровые сценки («У модистки», «Кабаре», «Песня собаки»). Анри Руар в живописи был настоящим провидцем.

Распродажа коллекции проходит в галерее Манзи-Жуаян, в доме номер 15 на улице Виль-л’Эвек, что недалеко от Елисейского дворца. Аукцион оказывается в центре внимания всех парижских и заграничных — а значит, и американских — торговцев, коллекционеров, директоров музеев и просвещенных любителей. Полюбоваться коллекцией пришли толпы писателей и художников, начиная с Гуго фон Хофманшталя и заканчивая Жаном-Эмилем Бланшем. Марсель Пруст сожалеет, что не может приехать. Он сокрушается об этом в письме к поэту Жоржу де Лори, ссылаясь на усталость и слабое здоровье. «Вот уже целый год, как я желаю только двух вещей: очень хочется увидеть выставку в галерее Манзи, а потом — коллекцию Руара (…). У меня не было возможности сделать это. Мне кажется, что за пятнадцать лет я только дважды смог посетить Лувр». Продажа коллекции Руара, о которой знали, но которой до сих пор любовались только гости его дома, становится крупным событием. О торгах много пишут в прессе. Каждый раз в статьях упоминают свидетельства экспертов — Эктора Брама, оценивающего старых мастеров, и Поля Дюран-Рюэля с сыном, которые оценивают импрессионистов.

На аукционе работали два блестящих оценщика: мэтр Лер-Дюбрей и мэтр Анри Бодуэн — которые сменяли друг друга на протяжении недели. За картины будет выручена баснословная сумма — четыре с половиной миллиона золотых франков. Распродажа всей коллекции, включая рисунки и пастели, принесет более пяти с половиной миллионов. Соланж Тьерри, распорядитель выставки «Семья Руар» в музее Романтической жизни, в 2004 году оценила коллекцию почти в восемнадцать миллионов евро.

Когда еще молодой Анри Руар, получая прибыль от своих изобретений и предприятий, покупал картины Ренуара, Дега или Мане, некий банкир, консультант по имущественным вопросам, с удивлением и даже беспокойством наблюдая, как Руар «транжирит» все сбережения, настоятельно рекомендовал ему пересмотреть подход к управлению состоянием. Мало кто был готов поставить на будущий успех импрессионистов… Находился ли этот банкир в декабре 1912 года в зале, где молоток оценщика раз за разом фиксировал цифру, не в два или три, а иногда в сто раз превышающую стартовую цену картины?

Почти все картины будут проданы дороже, чем предполагали эксперты. Картина Домье «Криспен и Скапен» будет продана обществу «Друзья Лувра» за 60 000 франков, аскетичный «Апостол» Эль Греко — за такую же сумму, два полотна Фрагонара — «Пейзаж» и «Отдых во время бегства в Египет» — за 70 000 и 75 000, «Испанка в серой шали» Гойи отправилась в музей Люксембургского дворца за 142 000 франков. Серия из сорока семи холстов Коро, одна из жемчужин коллекции, побила все рекорды.

Купленная Лувром «Женщина в голубом» ушла за 162 000 франков. Цена «Купальщиц с Баромейских островов» достигла 210 000 франков, при этом атмосфера в зале при продаже этого полотна была накалена до предела. Когда цена картины «Вилла д’Эсте в Тиволи» взлетела до 110 000 франков, зал вздрогнул, ведь из мастерской художника она ушла не дороже четырех тысяч.

Коро оказал влияние на всех импрессионистов, в том числе на Руара. Анри очень уважал его и старался следовать его мудрому совету: «У меня нет ничего, кроме маленькой флейты, но я стараюсь не фальшивить». Пруст с восхищением будет говорить о «полотнах Коро братьев Руар» в предисловии к воспоминаниям о Жаке-Эмиле Бланше, они — часть его ностальгических сожалений об утраченном времени. «Одни только голландцы и французы времен братьев Руар задевают чувствительные струны души, — пишет Пруст. — Это музыка на французский манер, светлая, мелодичная, но такая сдержанная, такая интимная. Она может остаться незамеченной. Именно эта “камерная музыка” без фальши звучала в особняке на улице Лиссабон».

Продажа с аукциона за 31 500 франков «Папит» Гогена, на которой изображены мужчины и дети с острова Таити, срывающие фрукты в саду с красной землей, поразила даже экспертов. Гоген пока еще далеко не любимец публики. Дальновидные коллекционеры Гертруда и Лео Стайн долго считают его картины «безобразными». Однако продажная цена намного превышает самые смелые прогнозы. Лионский музей идет на риск, покупая картину «Наве наве махана» («Счастливые дни»), написанную Гогеном в 1896 году. Это первое произведение Гогена, приобретенное одним из государственных собраний Франции.

Судьба импрессионистов отныне решена: распродажа коллекции Руара, пишет репортер из журнала Illustration , «оставит неизгладимый след». Она повышает статус художников, еще вчера не признанных Академией и отвергнутых музеями.

Мане и Берта Моризо ушли из жизни более двадцати лет назад. Тогда их любила и ценила лишь крохотная группа, состоящая в основном из друзей и некоторых безумных коллекционеров. Теперь же Мане и Моризо увлекают знатоков и любителей новаторской манерой живописи. Анри Руар был одним из тех, кто помогал Моне и Клемансо добиться того, чтобы «Олимпия» нашла свое место в Лувре. Вскоре после смерти Мане, когда его мастерская была продана в пользу его вдовы, Руар заплатил четыре тысячи франков за «Урок музыки». Это тот самый «Урок музыки», который будет продан с аукциона галерее Манзи-Жуаян за 120 000 франков, последовав за «Бюстом обнаженной женщины», чья цена подскочит до 97 000 франков. «Урок музыки», «Бюст обнаженной женщины», а также картина «На пляже», приобретенная за 92 000 франков, уйдут в коллекцию кутюрье Жака Дусе.

Девушки с картины Ренуара

Полотна Моне, выставленные сегодня в престижных музеях, уходят по цене от 13 000 («Ярмарка») до 30 000 франков («Зима в Аржантее»). Холсты Сезанна идут подешевле, Писсарро — по совсем скромной цене, картина Моризо «На террасе» оценивается в 17 000 франков. К импрессионистам относятся еще по-разному, но эпохе поруганных художников, над картинами которых посмеивалась публика, пришел конец. Коллекционеры, над которыми подшучивали за то, что они, вопреки мнению Академии и общественности, верили в новые таланты, взяли убедительный реванш.

Удивительно, но коллекция Руара собиралась не из спекулятивных намерений. Ее владелец скупал произведения, руководствуясь исключительно чутьем и упорством. Руару было важно, чтобы произведения искусства радовали его взгляд и привносили в жизнь ни с чем не сравнимое наслаждение. Ему нравилось жить среди игры цвета, необычных и разнообразных образов. Он получал удовольствие от открытия новых имен.

«У меня здесь никогда не было нелюбимых вещей», — говорил он своим гостям. Его коллекция была детищем просвещенного любителя, не затруднявшего себя ни предрассудками, ни соображениями выгоды. Он создавал ее так, как подсказывало ему сердце. Вот почему его дети с волнением наблюдают за тем, как обретают новых хозяев картины, создававшие атмосферу их дома. К тому же многие из них были написаны друзьями отца… У каждой из картин своя, особая история, но все они являлись частью собрания. Отныне оно будет разрознено.

«Ничто не исчезает бесследно, — пишет Арсен Александр в предисловии к каталогу. — То, что было собрано с истинной страстью, остается объединенным духовно. Из далеко унесенного ветром семени вырастает лес». Его добрые слова, возможно, утешают детей Руара. Но от этого не притупляется чувство щемящей тоски, всегда сопровождающее смерть ближнего.

Больше всего страданий приносит продажа картин Ренуара, особенно картины «Утренняя прогулка верхом в Булонском лесу», на которой изображена великолепная амазонка на лошади (Ренуару позировала красавица Генриетта Дарра). Крупноразмерное полотно, отклоненное Парижским салоном 1873 году, было продано за 95 000 франков. В течение сорока лет картина висела в мастерской Анри Руара, над мольбертом, за которым он сам писал. На аукционе «Утренняя прогулка» досталась Эжену Дрюэ, торговцу с улицы Руаяль. Сегодня картина находится в гамбургском Кунстхалле.

Та же самая участь ожидает картины Дега, ставшие «триумфаторами» распродажи коллекции Анри Руара. Уплаченная за «Танцовщиц» сумма оказалась одной из самых высоких за три аукциона. «Репетиция танца» была продана за 150 000 франков, «Танцовщицы в репетиционном зале» — за 100 000 франков, а обычная копия, сделанная Дега с картины Пуссена «Похищение сабинянок», ушла за 35 000 франков. Вершиной продаж становятся «Танцовщицы у балетного станка», изначально оцененные Дюран-Рюэлем в 200 000 франков: молоток из слоновой кости опускается вниз на цене в 435 000 франков! Анри Руар приобрел их за сотню франков (точнее, за двадцать пять луидоров [44] ). Ему пришлось противиться желанию Дега забрать ее для доработки — в частности, для того, чтобы убрать с холста лейку, которая каждый раз раздражала его взгляд. 10 декабря обществу «Друзья музея Люксембургского дворца» пришлось отступить перед Луизой Хавермейер, богатой вдовой американского сахарного магната. Именно она завладеет этой картиной через посредничество Дюран-Рюэля, «хитрая и меланхоличная улыбка которого» не ускользает от репортера из журнала Illustration. Являясь одним из основных продавцов Дега, Дюран-Рюэль особенно наслаждается успехом торгов. Дважды он терпел крупные убытки, слишком рано пытаясь продавать картины импрессионистов, некогда совсем непопулярных художников. Для Дюран-Рюэля триумф продаж означает признание и его заслуг. Через несколько лет Луиза Хавермейер уступит «Танцовщиц у балетного станка» нью-йоркскому музею Метрополитен, где картина находится и по сей день.

Постаревший, согнувшийся под грузом лет Дега — ему около восьмидесяти — сверху, из маленького зала слева наблюдает за распродажей коллекции, которая много лет собиралась у него на глазах. «Потрошение» коллекции разрывает ему сердце.

Каждый удар молотка для него похож на похоронный звон, вызывающий воспоминания и обещающий скорую смерть. Полуслепой, опирающийся на трость, он сидит с отсутствующим взглядом, погрузившись в себя. Расстроенный Даниэль Галеви, заметив Дега, бросается к нему. Вся семья Галеви, за исключением Даниэля, рассорилась с Дега после дела Дрейфуса. «Ему только что сообщили, по какой цене была продана его картина, — вспоминает Галеви. — Он слегка улыбнулся, словно испытывая удовлетворение в глубине души.

“Забавно, — проговорил он, — я продавал эти картины по пятьсот франков…”»

Некая дама, подошедшая к Дега, чтобы «поздравить» его с успехом (и желая поддеть художника), напоролась на остроумный и едкий ответ. «Я думаю, тот, кто это сделал, не дурак, но тот, кто столько заплатил, — дурак», — сказал Дега, в первом случае имея в виду себя, а во втором — покупателя своей картины.

С виллы «Коллетт» в Кань-сюр-Мер лечащийся там от ревматизма Ренуар следит за перипетиями распродажи. Он получил каталог, отправленный ему сыновьями Руара. Поскольку его, так же как и Дега, аукцион касается в первую очередь, в письме от 16 декабря 1912 года, адресованном Поле Гобийар (племяннице Берты Моризо), он замечает: «Вас, должно быть, очень волнует эта сенсационная распродажа, потрясшая весь мир. Это, наверное, весьма увлекательно». Он даже рассказывает, как отразилось это событие на его настроении — никакой ревности с его стороны. «Дега, видимо, продолжает ворчать из принципа, иначе он не был бы Дега. А я радуюсь тому, что могу заочно присутствовать при столь удивительных событиях».

Потомки Анри Руара не выставили на продажу ни одну из картин, ни один из рисунков отца. Анри хранил собственные произведения в большом секрете, «упорно пряча» их в доме, как пишет Арсен Александр, подальше от главных сокровищ коллекции. Его четверо сыновей и дочь разделят работы отца между собой, никогда не выставляя их на продажу. «Из-за скромности Анри его собственное творчество остается в тени. Картины известны только его друзьям и детям», — ранее отмечал Поль Валери, питавший к нему почти сыновнюю любовь. Анри Руар принимал участие в выставках вместе с импрессионистами, но сдержанно относился к своему таланту. До самой смерти он отказывался от предложений выставить все написанные им картины, и даже его другу Полю Дюран-Рюэлю не удалось переубедить его. Распродавая коллекцию, дети Руара доверят Дюран-Рюэлю организовать первую выставку живописи Анри в знаменитой галерее на улице Лафайет.

Один из правнуков художника, Жан-Доминик Рей, околдованный искусством своего предка, метко анализирует нюансы его творчества. «У каждого художника есть любимый цвет, не единственный, но доминирующий, которым он в разные периоды по-разному пользуется. Красный цвет или розовая плоть у Ренуара, голубой у Моне, возможно, коричневый — у Дега. Руара увлекал зеленый».

Ностальгическая нежность цвета на изящных рисунках долгое время будет напоминать о внутреннем мире Анри Руара. Его леса, поля, опушки, окруженные высокими, скрывающими горизонт деревьями, размытые силуэты женщин и всадников, исчезающих в тумане, легкий дымок уединенного очага — все это осталось где-то на полпути от Барбизонской школы [45] к импрессионизму.

Убежищем для души художника была природа, прекрасная и загадочная, спокойная и радостная. Дега, не любивший деревню и писавший, не выходя из мастерской, иронизировал над любовью Руара к пленэру, где, по его мнению, можно разве что простудиться. «Всякие ван Дейки и другие, которых ты видел в Брюгге, рисовали любые цветы, деревья и горы, выглядывая из своего окна», — писал Дега.

Дочь и четверо сыновей Анри Руара поделят на доли его богатое, до сих пор не описанное творческое наследство. На его картинах — виды Анжу и Бретани, Лимузина и ла Креза, Пиренеев, Золотого берега, а потом — Тосканы, Умбрии, Сиены и Флоренции, и особенно Венеции… Венецианские дворцы, их отражения в воде каналов будут соседствовать с лугами и лесами в Ла Ке-ан-Бри, где играли маленькие дети Анри Руара. Лишенные матери, но не ощущения красоты, они всегда жили в атмосфере искусства, которой окружил их отец. Они росли в мире, полном красок, ощущений, пробуждающих мечты.

Коллекция, которую собирал Анри, стала частью их семейной истории, а также свидетельством их былого величия. Нелегко идти дорогой отца и следовать его примеру — продажа коллекции стала сложным этапом в жизни каждого из его детей. В декабре 1912 года его сыновья попытаются выкупить любимые картины — те, к которым они больше всего привязаны. Или те, которые смогут вернуть в ходе аукционов.

Алексис Руар, старший из братьев, основал в 1907 году музыкальное издательство, где печатают партитуры Шоссона и Дюпарка, а также произведения великих современных музыкантов: Сати, Венсана д’Энди, Дюка, Русселя, Бревиля, Турина или Кантелуба. Через год Алексис взял себе в компаньоны Жака Лероля, старшего брата Ивонны и Кристины. Издательский дом Rouart-Lerolle, чья контора расположена в доме номер 40 на бульваре Монпарнас, в очередной раз свидетельствует скрепленный искусством союз двух семей. Большого успеха издательство добьется в 1920 году, когда парижская Опера откроет свои двери перед драмой-мистерией Венсана д’Энди «Легенда о святом Христофоре».

Во время продажи с аукциона коллекции отца Алексис не выкупит ни «Музыкальные инструменты» Шардена (эту картину приобретет Эрнест Руар), ни «Урок музыки» Мане. Он покупает Коро, «Фонтан Французской академии», за 22 000 франков и «По дороге в Бордаген» Гюстава Колена за 1 700 франков.

У Эжена уже есть «Портрет» Анри Руара, написанный Дега (сегодня находится в институте Карнеги в Питтсбурге): на нем его отец в цилиндре позирует на фоне своих заводов. Картина переедет в гостиную Эжена в усадьбе Сен-Капре, в Баньоль-де-Гренад, и останется там до тех пор, пока он, нуждаясь в деньгах, не перепродаст ее в 1930 году своему брату Эрнесту.

Луи покупает два полотна Коро: итальянский пейзаж, «Остров Сан-Бартоломео» (за 51 000 франков) и портрет «Молодая женщина в розовом платье» (за 26 000 франков). А также серию рисунков: Тьеполо, Ланьо, Милле — наряду с Дега и Коро, одним из любимых художников его отца. В молодости Анри Руар часто отправлялся писать в лес Фонтенбло рядом с Милле, автором «Вечернего благовеста».

Кристина, жена Луи, предпочитающая действовать в одиночку, покупает «Аспазию» Делакруа за 5 500 франков, на которой изображена женщина с обнаженной грудью на темном фоне. Для чего она это сделала — чтобы подарить мужу или сохранить для себя? Супруги уже занимают разные спальни, а позже разъедутся по разным квартирам и теперь, на аукционе, по отдельности покупают картины.

Эрнесту Руару, супругу Ивонны, удается выкупить больше картин из отцовского наследства: пять картин Коро, в том числе знаменитое полотно «Вилла д’Эсте в Тиволи» (за солидную сумму — 110 000 франков) и «Мечтательная цыганка», картины «Музыкальные инструменты» Шардена, «Брюнетка с обнаженной грудью» Моне, «Бегство в Египет» Фрагонара, одну работу Николя Пуссена, одну — Юбера Робера, наконец, несколько пастелей Дега, включая картину «В кулисах» и «В кабаре», «Песню собаки», а также картину, изображающую Анри Руара в старости, с камилавкой на голове и опирающегося на трость. Это его последний портрет, написанный Дега.

Поскольку каждый из детей получил свою долю наследства, а также деньги, вырученные на аукционах 1912 и 1913 годов, перед Первой мировой войной каждый из потомков Анри располагает вполне приличным состоянием. Они распоряжаются деньгами в соответствии со своими наклонностями и характерами. Алексис вкладывает деньги в издательство, выпускает Кеклена, Ро-парца, Мануэля де Фалья. Он умер в 1921 году, слишком рано для того, чтобы успеть продолжить начатое дело. «Несмотря на то, что его карьера была недолгой, — скажет Франсис Пуленк, — влияние, которое он оказал на это музыкальную издательскую деятельность, весьма ощутимо. Он навеки останется подвижником своего дела».

Эрнест, женившийся на Жюли Мане, весь отдается живописи. Он молчалив, мечтателен и проводит свои дни за мольбертом, хотя из скромности или стыдливости предпочитает не выставлять своих полотен. Жюли тоже пишет и тоже не отдает свои работы в салоны и галереи. Их работы не получат почти никакого признания.

Эрнест и Жюли вместе с тремя детьми живут как в настоящем музее. В их доме находятся тринадцать картин Мане, бесчисленные работы Моризо, три портрета Жюли, принадлежащие кисти Ренуара, два портрета Анри Руара, написанные Дега (а скоро они выкупят у Эжена третий). С ними соседствуют картина Моне («Вилла в Бордигере»), когда-то подаренная художником Берте Моризо, а также полотна Коро, приобретенные во время продажи коллекции Руара, работы Шардена, Одилона Редона и другие. Коллекция Эрнеста и Жюли, не дотягивая до масштабов собрания Анри Руара, до 1960-х остается великолепным памятником импрессионистской живописи. Ничто не будет продано при жизни супругов. Несколько картин они подарят музеям или передадут на них права собственности, в частности, Лувру, который получит «Портрет родителей» Мане. Позднее дети Эрнеста и Жюли завещают часть коллекции музею Мармоттан и Лувру.

Эжен на юго-западе Франции лихорадочно и безоглядно принимается инвестировать деньги в сельское хозяйство. Он покупает новые земли, вкладывается в саженцы и семена, не получая ожидаемого дохода. Напротив, очень скоро запутавшись в долгах, он вынужден продать доставшиеся ему картины, чтобы рассчитаться с кредиторами. На стенах в Сен-Капре скоро появится много белых пятен.

Луи тратит состояние на удовольствия. Он бросается деньгами, не отказывая себе ни в поездках в Италию с прекрасными дамами, ни в лучших бургундских винах. Дело доходит до крайности — в собственном издательстве L’Art catholique вместо давно ожидаемой инструкции по церковным винам, он выпускает «Новое руководство любителя бургундского» Мориса де Омбьо. Издательское дело приносит ему гораздо больше убытков, чем прибыли.

Он тоже продает картины, чтобы вести привычный образ жизни. Однако до самой смерти он сохранит две работы Коро — «Молодая женщина в розовом платье» (выкупленную у Лувра по просьбе Мальро) и «Остров Сан-Бартоломео» (хранится в Национальной галерее Вашингтона). Злые языки будут утверждать, что дорогие для него картины Коро служили ему «ловушками для женщин».

Глава 17 Война и поэзия

Первая мировая война началась внезапно, как гром среди ясного неба — ясного для всех, но для обеих сестер Лероль-Руар по-прежнему хмурого. В возрасте тридцати пяти и тридцати семи лет, погрязнув в супружеских проблемах, они лишились свежести, которая так радовала Ренуара, писавшего их много лет назад за фортепиано. Ивонна исхудала и озлобилась, а Кристина отяжелела из-за постоянных беременностей. Постарев раньше времени, износившись от разочарований, истощившись от обманутых надежд, они изо дня в день сталкиваются с двумя «одержимыми» — мужчинами, которые, какими бы достоинствами они ни обладали, не наделены главным — спокойным характером, мягкостью и вниманием к ближним. Двум искателям наслаждений брак нужен потому, что он дает им определенный социальный статус, но не мешает искать удовольствия на стороне, одному — в компании юношей, другому — женщин. Вряд ли им приходит в голову мысль о том, что своих жен надо стараться делать счастливыми…

Для Эжена преимущество брака и семейной жизни в том, что они обеспечивают ему видимость упорядоченной жизни, необходимой для поддержания репутации и привлечения голосов избирателей.

Луи скорее любит играть — он любит исполнять роль отца семейства на крестинах или днях рождения, пасхальных или рождественских обедах. Но все это ему быстро надоедает. Ничто не способно конкурировать ни с путешествиями в Италию, ни с ужином в приятной компании. На картинах, написанных Дега в 1904 году, Луи и Кристина уже выглядят полными противоположностями друг другу. На одной из них Луи — высокий, очень элегантный — изображен стоя, читающим книгу, которая поглощает все его внимание. Кристина сидит, у нее отяжелевшее тело и осанка матроны. С поднятым подбородком она смотрится вызывающе. Глядя на нее, думаешь, что она очень требовательна. А Луи сохранил все свое обаяние… Оба смотрят в разные стороны, повернувшись спиной друг к другу. Лишь рука Луи, лежащая на спинке кресла, в котором сидит его жена, как будто еще удерживает расходящиеся корабли супружества..

Война ничего не исправит. В 1914 году Луи, которому исполняется тридцать девять лет, не будет мобилизован благодаря тому, что у него шестеро детей. Седьмой ребенок — Изабелла — родится в 1915 году. Луи станет одним из штатских, которым повезет жить в тылу вдали от опасности и страдания солдат на фронте. В привычках «тыловых» почти ничего не поменяется. Для Кристины это очевидное облегчение — она избежит незавидной судьбы вдов, чьи мужья погибнут на фронте. Однако Луи не может удержаться от того, чтобы не увлечься национализмом в духе Барреса (который, как и он сам, родину не защищал). Луи действительно предпочитает стяг, украшенный геральдическими лилиями, трехцветному знамени.

Поэма Клоделя «Крестный путь», выпущенная издательством L’Art catholique в 1913 году, звучит, как отголосок великого страдания:

Вперед! Все вместе, жертва и палачи,

направляются на Голгофу.

Праведник, которого тянут за шею,

вдруг шатается и падает наземь.

Что Вы скажете, Всевышний,

об этом первом падении? (…)

Как Вы находите эту землю,

которую Сами создали?

Поэма будет переиздаваться несколько раз. За четыре года войны L’Art catholique опубликует, наряду с другими, такие поучительные произведения, как «Тайна Иисуса Христа» Паскаля, «Восемь фресок с изображением святых» Р. П. Ланда, «Божественные нравы» Фомы Аквинского, диалог между Ж. К. Гюисмансом и святым отцом доном Жаном-Марсиалем Бессом, «Жизнеописание святого Франциска Ассизского, супруга госпожи Бедности». В 1916 году из-под пера Анри Масси выходит на свет трагедия «Жизнь» Эрнеста Псикари.

Внук писателя и историка Эрнеста Ренана получил печальную известность, вместе с поэтом Шарлем Пеги и писателем Аленом Фурнье став одними из первых жертв войны. В августе 1914 года на бельгийском фронте он был сражен пулей в голову. В 1919 году L’Art catholique выпускает нечто вроде посмертного слова по погибшим молодым людям — «Размышления мадам Огюстен Кошен» (1830–1892), предназначенные для вдов погибших на войне. Аделина Кошен, муж которой погиб во время Франко-прусской войны (1870–1871) и которой пришлось одной воспитывать троих сыновей, записала для своих потомков, а в частности для своих невесток, размышления, молитвы и советы, основанные на ее переживаниях. Луи Руар рассудил, что женский взгляд на войну заслуживает издания во времена «опустошения, траура и самопожертвования».

Предисловие к книге, не подписанное, но написанное в характерном для него высокопарном стиле, свидетельствует о его желании быть по-своему полезным в битве за национальное возрождение. «Размышления вдовы — автора книги, как мы надеемся, также станут поддержкой для многих женщин, которых война сделала вдовами. Те, кто помоложе, почерпнут здесь силу для того, чтобы нести бремя одиночества. Те, кто постарше, научатся заглядывать за край земной жизни. Всякая измученная душа на этих страницах найдет для себя смысл существования, утешительный пример живого благочестия и веры».

Но история жестока. Огюстен Кошен, внук мужественной женщины, а также сын депутат парламента от Парижа и большой друг Луи Руара, в возрасте сорока лет погибнет на поле боя. Несмотря на то, что Огюстен был резервистом, он отправился на фронт добровольцем. «Мое место среди опасности, имя обязывает меня», — писал он своей жене. Дважды тяжело раненый (в 1914 и 1915 годах), но всякий раз возвращавшийся в строй капитан 146-го пехотного полка Огюстен Кошен был убит в Морикуре, на Сомме, 8 июля 1916 года.

Эжену на момент начала Первой мировой войны сорок два года, у него двое детей. Он находится на своих землях в Баньоль-де-Гренад. Он не пойдет в солдаты, поскольку слаб здоровьем из-за перенесенной пневмонии с признаками первичной инфекции. «Как жалко я выглядел бы со своей бедной узкой и вдавленной грудью, таща вещмешок за плечами», — признается он. Но, будучи мэром Кастельно, он обязан наладить транспортировку молодых новобранцев к казармам. Глубоко осознавая опасность происходящего, он не намерен уклоняться от ответственности: «Вчера я посадил в поезд Равона и Иела (управляющего и бригадира из усадьбы), отправляющихся в 133-й пехотный полк. Они доверили мне заботу о своих женах и детях. Сегодня утром в 14-й пехотный полк уехал Марсель. Мы по-мужски обнялись и быстро распрощались. У меня кровоточит сердце», — пишет Эжен Жиду на четвертый день мобилизации.

«Радость молодых людей, шедших на смерть, вызвала у меня слезы», — добавляет он, не разделяя охватившего французский народ праздничного настроения. По всей стране звучат веселые песни и голоса, полные реваншистских надежд. «Мне удавалось забыть о своей тревоге, только занявшись упорной работой, стараясь быть полезным», — добавляет Эжен. Из комнаты на вокзале в Кастельно-д’Эстретфон, где была устроена временная контора, он бессильно и безрадостно наблюдает за проходящими поездами, набитыми двадцатилетними солдатами.

Пока его жена принимает свою восьмидесятилетнюю бабушку, мадам Эскюдье, которую отец и мать Ивонны и Кристины решили отправить в надежное место, Эжен предлагает Жиду с супругой тоже приехать на юг, где будет безопаснее, чем в Нормандии или Париже в случае немецкого вторжения. О вражеском нашествии и осаде столицы 1870 года все вспоминают, как о кошмаре. Но Мадлен Жид отказывается покинуть Кювервиль, а Андре не хочет расставаться с ней…

Девушки с картины Ренуара

Желая служить своей стране, Эжен поступает в интендантскую службу и начинает заниматься снабжением войск продовольствием. Он руководит отправкой зерна, овса и реквизированного в департаменте скота. «Я восхищаюсь сдержанным и спокойным мужеством крестьян. Они как будто приносят в жертву своих детей… А еще щедро отдают лошадей и повозки, сильно облегчая мою задачу», — говорит он. В первые месяцы войны Эжен упорно продолжает работать, а потом, 2 декабря, записывается добровольцем. Он будет служить в качестве офицера третьего класса в административной части военного лагеря в Аворе, в департаменте Шер, а затем младшим лейтенантом в службе продовольственного снабжения 152-й дивизии в Нюи-сюр-Равьер, в департаменте Нонна, где его припишут к полевой хлебопекарне.

Под его надзором окажутся около двухсот пятидесяти человек — и обжарщики кофейных зерен, и булочники, которым ежедневно придется выпекать по шестьдесят тысяч хлебных пайков. На второй год войны ему поручат возглавить службу снабжения вином в хозяйственной части в Каркассоне, благодаря чему он окажется ближе к своим родным и сможет приезжать в Баньоль в отпуск. В его отсутствие усадьбой управляет Ивонна, но имению не хватает жесткой руки управляющего и молодых работников. Все на войне. Эжен во что бы то ни стало старается уберечь свое владение, но его терзают другие мысли, когда он думает о тяжелой жизни солдат под огнем.

Сохранив связи с высокопоставленными чиновниками разных министерств в Париже, он хлопочет о том, чтобы вернуть с фронта «тех работников, которых он желает повидать, добиваясь для них разрешения на отпуск для жатвы или сбора винограда» (по выражению Андре Жида) — тех, к которым он особенно привязан. Семьи этих работников будут вечно признательны ему за это. Он способен в достижении своих целей дойти даже до самого военного министра. Александр Мильеран, с которым по старой памяти поддерживает дружеские связи Артюр Фонтен, в 1914 году был назначен на этот пост. Ранее его занимал другой старый друг семьи, еще со времен дела Дрейфуса — генерал Мерсье. Эжен также в прекрасных отношениях с Альбером Сарро, депутатом от Нарбонны, ставшим в это же время министром народного просвещения.

Сорокапятилетний Жид зачислен во вспомогательные войска. С октября 1914-го по март 1916-го он участвует в создании Франко-бельгийского центра, благотворительного учреждения, цель которого — оказание помощи беженцам, спасающимся от войны. Это очень тяжелая и малоинтересная работа, заключающаяся в том, чтобы находить для беженцев жилье и средства к существованию. Каждый день Жид приходит в контору на улице Ла-Мотт-Пике, потом в дом № 63 на Елисейских Полях, на углу улицы Пьер-Шарон, в помещение на первом этаже здания, под крышей которого однажды найдет приют редакция журнала Paris Match.

Он уйдет с этой работы, не очень подходящей его темпераменту, когда она начнет именоваться «Американским клубом», а ее президентом станет американская писательница Эдит Уортон. Отныне он вновь может посвятить себя творчеству. Когда выходит его книга «Подземелья Ватикана» (1914), он уже грезит о «Пасторальной симфонии», которую начнет писать в 1918 году, и о «Коридоне», задуманном и почти полностью написанном в этот же период, но опубликованном только в середине двадцатых. В мае пятнадцатого года он на несколько дней приезжает отдохнуть к Эжену в Баньоль. Мужчины ускользают на автомобиле, отмечает Жид в своем дневнике, ужинают в ресторане «Беркарес» и ночуют в сельском доме в Илле, в новом владении Эжена, среди песков и соленых болот. Война не мешает ни Жиду, ни Эжену предаваться своим обычным парижским забавам в компании молодых любовников. В письме от 27 февраля 1916 года упоминается некий «Арман К.», которого Эжен привез в отель «Орсэ», расположенный на одноименном вокзале. Эжен сразу же сообщает Жиду об этом свидании, приглашая его присоединиться к ним.

Трудно предположить, что Ивонна ничего не знает о приключениях Эжена за стенами супружеской спальни, несмотря на то что он осторожен и старается ничего не раскрывать. Сам Жид с беспокойством обсуждает семейную ситуацию Эжена с Геоном и Алибером, разделяющими его интерес к юношам. Алибер, находящийся на линии фронта в Салониках, отвечает ему, что, по его мнению, «Эжен умеет неплохо держать себя в руках, оставляя жену в неведении», и надеется только на то, что их друг «будет осмотрителен». Он получает письмо от Ивонны, в котором она высказывает свои подозрения и задает ему вопросы. «Никогда не приходилось мне читать ничего более печального, чем это письмо. Оно меня взволновало не только по причине содержащихся в нем явных обвинений, но также по причине ясно ощутимого душевного разлада отправительницы», — говорит Алибер.

Он пересылает письмо Ивонны Жиду, чтобы тот «подумал» над ним. При этом Алибер советует писателю немедленно уничтожить опасное послание, чтобы его жена Мадлен не прочла его. Его гложет совесть. «В страданиях Ивонны есть доля нашей вины», — пишет он, добавляя, что боится громкого скандала. Ему хотелось бы, чтобы Жид поговорил с Эженом, призывая его быть не только более осторожным, но более обходительным с «бедной Ивонной». Он проявляет большое беспокойство: «Кто мог ей рассказать [об Эжене]? Способен ли он обуздать себя и остановиться?» По его мнению, торопясь вернуть в Баньоль под предлогом сельскохозяйственных работ самых молодых и самых смазливых работников из своей усадьбы, он слишком явно демонстрирует свои предпочтения.

В 1916 году Эжен Руар тяжело заболевает и ложится в больницу в Каркассоне. Ивонна не отходит от его кровати до тех пор, пока он полностью не поправится. Несмотря на подозрения и горький осадок, отравляющие их супружескую жизнь, они все еще нежны друг с другом. Эжен по-прежнему называет Ивонну «милая», а Ивонна, когда его нет рядом, обращается к нему в письмах «мой дорогой Эжен».

В тяжелые годы разлуки Ивонна так говорит о своей любви: «Я часто с нежностью думаю о тебе. (…)

Надеюсь, что ты не слишком устаешь, а также не забываешь меня — и детей. Они ведут себя хорошо и не болеют». Заканчивает она свое письмо такими словами: «От всего сердца и очень нежно обнимаю тебя».

Но у историй может быть и счастливый исход. Вернувшись в Баньоль после выздоровления, Эжен возобновляет деятельность мэра и фермера. Также он становится секретарем Союза сельскохозяйственных ассоциаций юго-запада Франции.

В соавторстве с Луи Ривом он пишет книгу «Гибриды для восстановления виноградников». Этот труд выходит в свет в 1917 году в издательстве Librairie agricole de la Maison rustique.

Недолгое затишье, установившееся в семейной жизни супругов Руар в связи с болезнью Эжена, продлится всего несколько месяцев. Тревоги и ссоры вскоре вернутся… В октябре Жид пишет Рюитеру по поводу обоих братьев, семьи которых страдают от «постоянных разногласий и обоюдного непонимания». Он даже добавляет, что «Луи и Эжен, вроде бы, помирились, и заключили между собой что-то вроде союза за спиной жен».

Ивонне и Кристине приходится нелегко. В военные годы ими владеют беспокойство и подозрения в адрес мужей. Сестры полагают, что Эжен и Луи им изменяют, но, кроме того, они страдают от «покинутости» и недостатка любви с их стороны. Конечно, добавляют тревог и судьбы друзей и родственников, находящихся на войне…

Двое других братьев Руар доставляют своим невесткам не меньше забот. Старший, Алексис, очень болен — он перенес тяжелую операцию и продолжает хворать. В 1921 году он умрет. Эрнест трудится для армии, где пригодились его способности художника. Он расписывает маскировочный брезент зеленой или коричневой краской.

Ему не всегда удается получить увольнение. В частности, он не сможет проститься с Эдгаром Дега, своим учителем. Художник угас в сентябре 1917 года в возрасте восьмидесяти трех лет. В глубокой старости он ослеп и лишился рассудка. Дега не узнал ни Эрнеста, ни Жюли, когда они летом в последний раз пришли навестить его.

Эрнест не может присутствовать на отпевании Дега в церкви Святого Иоанна Евангелиста и похоронах на кладбище на Монмартре. Из старших членов клана на погребении присутствуют Анри Лероль, Артюр Фонтен и Жанна Шоссон, а из следующего поколения — Жюли (супруга Эрнеста), Луи и Кристина Руар, а также Поль и Жанни Валери. И Даниэль Галеви в сопровождении своей матери, Луизы Галеви. Накануне похорон молодой Галеви получил приказ о демобилизации. 28 сентября он записывает в своем дневнике: «Бедный любимый Дега, теперь он в одиночестве. Бренные останки, дряхлая плоть, качающаяся в гробу… Мы окружаем его и опускаем его в землю».

Мастерская художника в галерее Жорж-Пети будет продана менее чем через год после его смерти. Продажа приходится на самый тяжелый период войны, когда последние германские наступления наводят страх на столицу Франции. Наследники Дега, брат и дети его сестры, спеша воспользоваться своим правом наследования, даже не потрудились разобраться в мастерской. Они избавляются от всех произведений: полотен, рисунков, офортов, пастелей и скульптур, вплоть до мелких набросков или эскизов, которые Дега перевез с улицы Виктор-Массе и сложил в своем последнем жилище в доме № 6 на бульваре К литии.

Они расстаются даже с богатым личным собранием Дега — картинами Мане, Ренуара, Гогена, Сезанна, Коро, Делакруа, Энгра… Коллекция пополнялась на протяжении многих лет, в том числе благодаря Анри Руару — другу покойного художника. Эжена, не имеющего возможности покинуть Баньоль, на торгах представляет Жан Шлюмберже. Втроем с Луи и Эрнестом, получившим на этот раз отпуск, они выкупают некоторые произведения из коллекции Дега. Но они упускают знаменитую пастель, которой каждый из них мечтал обладать: «Портрет Анри Руара и его сына Алексиса», купленный за 13 000 франков американским торговцем Жаком Селигманом.

Ренуар, которого из-за семьи Руар-Лероль с Дега связывали сложные отношения, переживает тяжелые времена. Находясь юге Франции, в Кань-сюр-Мер, он страдает от старческих болезней. Ренуар измучен ревматизмом и наполовину парализован. Ему приходится привязывать кисти к ладони, чтобы продолжать писать, — но он работает с еще большим пылом. Вместе с ним живет новая модель по имени Андре, молодая очаровательная женщина. Его сын Жан женится на ней после войны.

Ренуар оставляет более сотни изображений Андре — «Женщина за туалетом», «Блондинка с розой», которая после того, как ее купит Доменика Вальтер, войдет в коллекцию Вальтер-Гийом, «Деде в шляпе с цветами» (Деде — домашнее имя Андре)… Художник в этих работах словно желает избавиться от ужасов войны.

Пьер и Жан, его старшие сыновья, мобилизованы. Один служит драгуном в кавалерии, другой — пилот в эскадрилье воздушной разведки. Оба будут тяжело ранены.

В 1915 году, после возвращения Жана из госпиталя, где ему чуть было не ампутировали ногу, угасает мадам Ренуар, страдавшая от диабета. Через четыре года после нее и сам художник последует за ней. Когда было объявлено перемирие, одной из его последних радостей стало посещение Лувра. Именно Лувру его сыновья подарят «Больших купальщиц» (сегодня картина находится в музее Орсэ) — одно из самых радостных полотен художника, до последнего дыхания ощущавшего ненасытную любовь к жизни. Но Лувр упрямится: хранители находят цветовую гамму картины слишком кричащей…

Удивительно, но именно с семьи Лероль, миролюбивых католиков, война соберет самую большую дань. Если братья Руар, крайние националисты, избегают поля боя, то братья Лероль оказываются на передовой.

Жак Лероль, брат Ивонны и Кристины, соучредитель музыкального издательства Rouart-Lerolle, основанного им вместе с Алексисом Руаром, тяжело ранен в колено в первые дни войны. Лишь благодаря виртуозной работе врачей ему не отняли ногу — она была спасена после пяти хирургических операций и восьмимесячного постельного режима.

Морис Дени, который не был мобилизован, навещает его в казарме в Генгане, в департаменте Кот-дю-Норд, где находит его «в состоянии крайней слабости». «Жак неузнаваем. Он лежит на грязной кровати, за ним заботливо ухаживает какой-то мужичок, старый вояка», — рассказывает Дени. Вместе с Жаном Леролем, кузеном Жака, они повезут раненого в Париж, сначала поездом, а потом на машине.

Жан, старший из сыновей Поля Лероля и муж Этьеннетты Шоссон, депутат от департамента Сена, и сам едва выбрался из ада. Бывший президент движения «Католическая молодежь» закончил войну, на которой сражался с самого первого дня, с наградами — орденом и благодарностями за отличную службу.

Но оба его младших брата, Андре и Франсуа, убиты в первые же месяцы войны. Франсуа, которому было тридцать четыре года, — 29 августа, а тридцатидевятилетний Андре — 28 октября. Оба брата, кузены Кристины и Ивонны, вместе с которыми они часто проводили каникулы, жили в доме номе 10 на авеню Вийар. На двоих у них осталось двенадцать детей — четверо у Франсуа и восемь у Андре, чей последний сын родился за несколько дней до его смерти. Это те самые кузены, которых Анри Лероль двадцать лет назад изобразил на масштабной фреске в зале торжеств парижской ратуши рядом со своими собственными сыновьями. В тот момент Анри не знал, что у их молодости нет будущего…

В семействе Фонтен тоже гордятся своими героями и оплакивают погибших. Четверо сыновей Артюра Фонтена, продолжающего выполнять тяжелые обязанности в Министерстве труда, уйдут на фронт. Двое старших, одному из которых двадцать три года, а другому — двадцать четыре, мобилизованы в первые же дни войны. Двое младших, Дени и Ноэль (первому семнадцать лет, второму девятнадцать), мобилизованы в пехоту. В конце 1915 года все четверо служат в авиации. Ноэль заслужил военный крест с пальмовой ветвью за первый воздушный бой над Верденом.

В октябре он был тяжело ранен (получив тогда же еще одну благодарность от командования).

На протяжении четырех лет войны Артюр Фонтен ежедневно читает военные сводки. Он работает с удвоенной силой, чтобы не сойти с ума от отчаяния. Его дочь Жаклин, учащаяся на медицинском факультете, сначала приписана к госпиталю № 13 в Гонфлере, который содержат францисканцы. Туда без конца поступают раненные на бельгийском фронте. Там Жаклин знакомится с двумя сестрами милосердия, которые станут ее подругами, Элизабет де Грамон и Люси Деларю-Мардрюс.

«Железная воля и чувствительное сердце скрываются под этой хмурой внешностью и натянутым молчанием. (…) Жаклин можно было бы назвать некрасивой, если бы не удивительные глаза цвета прозрачной воды. Ослепительная улыбка так редко озаряла ее смуглое лицо, ее было так трудно развеселить или рассмешить», — описывает Жаклин ее новая подруга Люси. «Сухая и строгая» складка губ. Черные волосы. Высокий, нахмуренный лоб. Среднего роста, «спортивная и мускулистая». Деларю-Мардрюс также пишет о ее «справедливости и сосредоточенном сострадании», а также о «почти сверхчеловеческом мужестве Жаклин, как в физическом, так и в духовном плане».

«В ней чувствовалась благодетельная сила, — продолжает Люси. — Она ничего не боялась и всегда без показухи заботилась о ближнем». Каждое утро Жаклин приезжает из Виллервиля на машине. Она живет в загородном нормандском доме вместе с матерью. Сорокачетырехлетний Абель Дежарден, новый муж Мари, призван на военную службу. Пока Дежарден проходит на войне круги ада, Мари вышивает, копируя полотна Гогена, Ренуара, Дега, вспоминая свою счастливую молодость.

С 1915 года Жаклин Фонтен работает в Париже экстерном-практикантом в отделении хирургии центральной больницы. Там ей приходится сталкиваться с еще большим количеством раненых. Жаклин теперь живет в доме отца, ежевечерне пытаясь отвлечь его от тревог. Единственным ее развлечением остаются стихи — она становится завсегдатаем книжного магазина Адриенны Моннье на улице Одеон, где скупает все возможные поэтические новинки, и литературного кружка Леона-Поля Фарга.

Артюру и Жаклин повезет хотя бы в том, что они смогут обнять всех четверых сыновей-братьев, которые вернутся с войны живыми.

Но многие из их кузенов убиты. Эмиль Фонтен, старший брат Артюра, теряет двух сыновей в сражении на Сомме. Младший брат, Люсьен, лишится одного сына, который разбился на самолете в 1918 году, а другой останется инвалидом — ему в глаз попадет осколок от снаряда. Поль Дежарден, большой друг Артюра, также теряет на войне сына. Во имя дружбы с Фонтеном Поль более двадцати лет не общается со своим братом Абелем, который «увел» жену у Артюра…

Однако в семье Шоссон оба сына покойного композитора, Лоран и Жан-Мишель Себастьен, избежали подобной участи. Три дочери вместе с матерью стараются быть полезными, работая сестрами милосердия.

Франсуа Мориак, несостоявшийся жених Марианны Шоссон, десять лет назад освобожденный от воинской службы, терзается угрызениями совести. Он убеждает себя в том, что ради блага своей страны должен совершить какой-то поступок. И хотя незадолго до начала войны он женился, и у него родился первый сын, ему удается поступить в санитарные бригады Красного Креста (так же, как и его другу Жану Кокто).

С июля 1915 года он находится на поле боя. Сначала в Шампани, где в результате мощного наступления (впрочем, не выбившего противника с его позиций) убиты и ранены сотни тысяч солдат. Затем — в Лотарингии, в госпитале в городе Тул, куда на его глазах каждый день привозят «несчастные истерзанные тела» из форта Дуомон. «Я смотрел сегодня на безжизненную раздробленную руку одного из солдат, — пишет Мориак Роберу Валлери-Радо, — и вдруг увидел мерцание гвоздя с Распятия, отблеск страстей Христовых». Сполна понаблюдав за страданиями тех, кто был в окопах, Мориак решает написать книгу, которая будет называться «Плоть и кровь». Переведенный в госпиталь Салоников, в атмосфере всеобщего страдания отметив свое тридцатилетие, он подхватывает малярию и вынужден вернуться домой. С марта 1917 года он разрывается между Малагаром и Парижем. Впрочем, рождение дочери и осуществление литературных планов не мешают ему позировать Жаку-Эмилю Бланшу, работающему над его портретом.

Хотя Мориак вернулся к светской жизни, снова встречается с Кокто, Жидом и знакомится с Марселем Прустом, он решает не распыляться и посвятить себя только работе, молитвам и размышлениям. Он грезит о поэзии, которая, по его собственным словам, была бы «заражена грубой реальностью и исторгалась бы из человеческого естества».

Марианна Шоссон встречает мужчину своей жизни, Гастона Жюлиа, в госпитале, куда он был привезен тяжело раненным. В январе 1915 года Жюлиа был обезображен близ деревни Шмен-де-Дам осколком снаряда, попавшим ему прямо в лицо. Это был его первый день под огнем… Двадцатидвухлетний младший лейтенант с изуродованным лицом в дальнейшем стал блестящим математиком.

Выпускник Эколь Нормаль, будущий член Французской академии наук, Жюлиа с мужеством перенес несколько болезненных операций, продолжая на больничной койке заниматься алгеброй. Марианна, покоренная его неординарностью, наблюдает, как изо дня в день он сражается с жизненными обстоятельствами, страдая от ужасной раны. Гастона мучают не только физические боли, но и моральные, ибо у него больше нет лица. Хирургам никогда не удастся до конца восстановить его. Всю жизнь его нос будет прикрыт железной маской. «Кому я теперь нужен? — спросит он однажды в отчаянии санитарку. — Какая женщина пойдет за меня замуж?» Марианна, ни секунды не сомневаясь, даст ему ответ.

Что происходит в голове этой девушки, которую он называл «маленьким неприступным божеством» и «избалованным ребенком»? Жажда ли идеала побудила ее выбрать мужчину, который, несмотря на необыкновенную одаренность, остался калекой на всю жизнь? Гастон Жюлиа родился в очень скромной семье, его отец был мелким фермером в алжирской коммуне Сиди-бель-Аббес. Гастон не обладает ни одним достоинством, требуемым для «удачного брака» в понимании семьи Марианны. Вдобавок нет уверенности в том, что он

исповедует католичество. Но его ум и сила духа смели все препятствия. Юная Шоссон выйдет замуж за Гастона Жюлиа в декабре 1917 года, как раз перед публикацией его диссертации. Марианна родит ему шестерых сыновей.

Поль Валери приобретает известность в том же году. Издательство NRF тиражом в шестьсот экземпляров издает его «Юную парку», длинную странную поэму, самим автором в письме к Морису Дени определяемую как «чудовище, раздувшееся от моего бесполезного бездействия во время войны». В поэме, которая будет постоянно переиздаваться, речь идет о трауре, любви, и возможности возрождения. «Окружающая тьма просветляет меня», — стиль поэта находится под влиянием Малларме.

Кто плачет в этот час? Не ветер ли ночной

Гранит верховные алмазы надо мной?

Кто плачет так, что я сама вот-вот заплачу? [46]

На следующий день после появления книги на полках книжных магазинов поэму читают в салоне Артюра Фонтена. Присутствует четыре десятка гостей, включая членов семьи и ближайших друзей — Жанну Шоссон, Жаклин Фонтен, Жюли Мане, Поля Гобийар и его сестру Жанни — мадам Поль Валери. Кроме них, Артюр Фонтен пригласил известных в свете и в городе людей, а также художников и музыкантов — Равеля, Вюйара и д’Эспанья. «Какое счастье, что я стоял в углу, и не мог видеть, что было написано на строгих лицах собравшихся, — напишет Валери. — Услышать свое имя равносильно появлению перед судом. Это наверняка может вызвать колику, но я отделался мигренью. К сегодняшнему вечеру она еще не прошла».

Декламировать поэму «Юная парка» перед публикой будет другой поэт, Леон-Поль Фарг, освобожденный от военной службы. Его значительный и торжественный голос мастерски подчеркивает каждое слово, каждый образ.

Валери восторженно благодарит его в письме, где одновременно признается в общем смущении, а также рассказывает об усилии, которое ему пришлось сделать над собой, чтобы заставить себя слушать собственные стихи.

Ладонью заспанной блуждаю наудачу

По ледяной щеке и, уступив стыду,

От вещей слабости слезы заветной жду:

Оттает, чистая, права судьбы присвоив,

Засветится во тьме сердечных перебоев…

Большая семья, не изменяя себе, продолжает видеть в искусстве смысл жизни и оправдание всех надежд. Поэзия становится необходимой, как никогда прежде. Год спустя, в марте 1918 года, портрет сестер Лероль за роялем уцелеет лишь чудом. В целях безопасности он, вместе с другими полотнами Ренуара, хранился на складе у Дюран-Рюэля. По счастливой случайности немецкая бомба, упавшая на улицу Лаффит, сровняла с землей дом, стоявший ровно напротив.

Глава 18 Отблески утраченного счастья

Ивонна и Кристина по-прежнему очень привязаны друг к другу. Ни война, ни удаленность друг от друга, ни тяготы супружеской жизни, ни хлопоты в связи с детьми не делают их чужими и безразличными к судьбе друг друга. Они страдают от разлуки, о чем говорит Ивонна с первых лет жизни в Баньолье: «Иногда мне становится грустно, но не оттого, что я ни с кем не встречаюсь, не от однообразия моего существования в деревне, а только оттого, что так я давно не видела всех вас: папу, маму, Кристину, Марту, Жана, Этьеннетту, а также братьев. Пишите мне, чтобы чуть-чуть скрасить мое одиночество».

Любопытен составленный ею самой список привязанностей. Первыми стоят родители, за ними — Кристина. Далее идет подруга Марта (супруга Мориса Дени), любимый двоюродный брат Жан Лероль и его жена, не менее любимая кузина Этьеннетта. Братьев она упоминает в последнюю очередь.

Переписка двух сестер ныне считается утраченной. Письма Кристины были сознательно уничтожены ее детьми, позаботившимися о том, чтобы личная жизнь их матери не была предана огласке. Переписка Ивонны пропала после ее смерти. Время заглушило диалог сестер.

Однако кое-что можно узнать из писем, которые они писали другим людям — к примеру, Марте и Морису Дени.

У Ивонны изящный, но неспокойный почерк — он так подходит ее удлиненному силуэту на портрете в образе принцессы Мелизанды. Морис Дени написал его, когда Ивонне было двадцать лет. Она пишет нервно, не всякую фразу доводя до конца, без переходов перескакивая с одной темы на другую.

Почерк Кристины — округлый и твердый. Младшая сестра следит за стилем, она пишет сжато, просто, короткими и выразительными фразами, безо всякой литературщины. Она торопится дописать послание и вернуться к повседневным заботам. Она мало говорит о своем настроении. В отличие от Ивонны, которая откровенно делится своим беспокойством, для Кристины главное — как можно скорее сообщить новости. Самая большая разница между сестрами заключается в том, что у Кристины есть чувство юмора. Если Ивонна — мягкая, но хмурая, то Кристина часто выглядит насмешливой и ироничной. В ее письмах постоянно встречаются остроты.

Через нее всегда проходят все возможные пересуды. Кристина внимательно прислушивается к сплетням и не стесняется их распространять, хотя и просит своего корреспондента хранить секрет, который сама охотно разглашает. Жанна Митуар, супруга Адриена Митуара, одного из лучших друзей Луи, — одна из ее любимых мишеней. Возможно, здесь замешана женская ревность. Красавица Жанна Митуар вскружила голову не одному мужчине.

Изредка Кристина комментирует события, происходящие в семье. Она пишет о Мари Фонтен, о ее разводе, о ее связи с Абелем Дежарденом. Кристина возмущена поведением своей тетушки, осуждает ее, но не может не возвращаться к разговорам о ней, словно зачарованная пьянящим ароматом скандала. Полностью разделяя мнение семейства Лероль-Эскюдье-Шоссон, ставшего на сторону Артюра Фонтена и решившего больше никогда не встречаться с Мари, Кристина беспокоится о ее детях. Ведь они ей не чужие, они — ее маленькие кузины и кузены. Реакция Кристины — реакция матери. Она осуждает Мари, по ее мнению, «бесчеловечную» мать. В супружестве Кристина пожертвовала своим женским счастьем, но брак для нее «нерушимая клятва».

В отличие от своей более ранимой сестры, Кристина в своих письмах выглядит «твердо стоящей на ногах». Насколько у Ивонны все изощренно (и неразборчиво), настолько у Кристины все ясно, понятно и даже несколько грубовато. Наконец, Кристина пишет на обычном листе голубой писчей бумаги, а Ивонна — на бумаге для писем своего мужа, где слева вверху стоит его фамилия и адрес усадьбы в Гренаде. Эта бумага совсем не предназначена для дамских посланий — Эжен пользуется ею для деловой переписки. В своих письмах Кристина чаще всего не церемонится с Луи, подчас в открытую отказывая ему в доверии. Ивонна же не выходит из-под влияния мужа. На радость или на горе себе, она по-прежнему его любит.

Сестры очень давно, с отроческих лет, знакомы с Морисом Дени, к которому чувствуют самую нежную и крепкую дружескую привязанность.

Поскольку для Лероля, принявшего Дени в круг своей семьи, он почти как сын, сестры считают его одним из самых близких людей. Десятилетняя разница в возрасте не кажется им непреодолимой преградой. Они называют его по имени, хотя большинство друзей обращаются к нему по фамилии. Он тоже нежно любит обеих сестер. Ивонна, живущая в Баньоле, встречается с ним не так часто, как Кристина, но в письмах постоянно напоминает ему о том, что не забыла его и беспокоится о нем. Она ведет с ним доверительную сердечную беседу. Художник становится конфидентом одинокой Ивонны.

Кристина же регулярно зовет Мориса отобедать или отужинать. Ее муж печатает произведения Дени в издательстве L’Art catholique, а также заказывает ему иллюстрации к книгам других авторов. Из-за деловых вопросов между Луи и Морисом возникает некоторое напряжение. Руар много обещает Дени.

«С Новым годом, дорогой друг, — пишет Луи 1 января 1912 года, — и постарайтесь не забыть того, что я написал вам по поводу иллюстраций к первому причастию. Мне кажется, что они будут иметь спрос». Но Морис Дени жалуется, что не получает авансов за свои труды или получает их с опозданием. Видимо, Луи Руар прижимист и нелегко расстается с деньгами, оплачивая работу авторов… Исходя из содержимого писем, деловые отношения охладили их дружеские чувства. Охладили, но не уничтожили совсем.

Кристина изредка наносит визиты супругам Дени в Сен-Жермен-ан-Ле. Чаще она путешествует одна — Луи, в отличие от своего брата, не любит деревню. В Сен-Жермен-ан-Ле художник проживет всю оставшуюся жизнь, хоть и в разных домах. Перед войной Дени даже купил дом настоятеля, где прежде располагался госпиталь, основанный мадам де Ментенон — фавориткой, а в дальнейшем второй женой Людовика XIV. В глубине парка, где находится его мастерская, друзья прогуливаются среди высоких деревьев.

Когда Ивонна приезжает в Париж, в числе первых она посещает дом настоятеля. Если по каким-либо причинам ей это не удается, она пишет Морису, чтобы еще раз сказать ему о своей дружеской привязанности.

Обе сестры очень близки с Мартой Дени, они держат ее в курсе всего, что с ними происходит. Марта, сопровождающая мужа в долгих поездках по Италии или французским провинциям, сообщает свои новости — у супругов Дени семеро детей, и все живут вместе. Обстановка в их семье теплая и счастливая. Так продолжается до болезни Марты, которая сведет ее в могилу в 1919 году, вскоре после рождения младшего сына. Ивонна и Кристина не смогут так же сблизиться с Лисбет, второй женой Мориса, которая подарит ему еще двоих детей. Они будут общаться с Лисбет, но интонации их посланий не будут столь же теплыми и откровенными.

Анри Лероль открыл для себя живопись Мориса Дени во время «салона Независимых» [47] (1891). Дени, которому тогда шел двадцать второй год, работал в одной мастерской с Вюйаром и Боннаром. Последние тоже были начинающими художниками, и на Салоне Лероль приметил и их. По словам Мориса Дени, они не были избалованы вниманием любителей живописи.

С тех пор Дени регулярно навещает дом на авеню Дюкен. Лероль поддерживает его, рекомендует знакомым и, разумеется, покупает его картины. «Начинающим художником, — скажет Морис Дени в своей книге, посвященной Леролю, — я попал в уютную и утонченную среду любителей искусства. Лишенная какого-либо официоза, она очень отличалась от пивных, кафе-молочных и скромных трапезных, посещаемых молодыми живописцами. Главными там были поиск идеала и сила чувств».

Анри Лероль знакомит его не только с родственниками, Артюром Фонтеном и Эрнестом Шоссоном, страстными коллекционерами, но также с друзьями, интересующимися искусством. Именно там Морис Дени сблизился с бароном Дени Кошеном, заказавшим ему семь панно для украшения своего особняка на улице Вавилон. Анри Лероль также представляет его Полю Дюран-Рюэлю, галерея которого тогда считалась святая святых для любого художника. Скоро Морис Дени начнет проводить отпуска вместе с Леролем, Шоссоном либо Фонтеном и их семьями. Молодой наби становится семейным художником, наряду с Дега и Ренуаром.

Обеим сестрам его общество нравится значительно больше, чем компания Вюйара, которого их отец открыл в то же самое время и которого так же часто приглашает на ужин. Они находят его неприятным — общение с ним напоминает «холодный душ», как выражается иногда бесцеремонная Кристина. Она старается не садиться рядом с ним за стол. Как она поясняет в письме к Марте Дени, Вюйар все критикует и может вспыхнуть из-за всякого пустяка. Кристина старается уклоняться и от бесед с Вюйаром, довольно нелюдимым и замкнутым холостяком. Его портреты Мари Фонтен, которую он много писал до ее развода с Артюром, своим стилем отчасти напоминают интимную манеру Мориса Дени. Но, невзирая на это, Вюйар остается одним из немногих (если не единственным) из часто бывающих на авеню Дюкен художников, не снискавшим симпатий сестер. Они никогда, даже между собой, не называли его по имени.

Мориса Дени, человек открытого, всегда с удовольствием исполняющего вокальные произведения Шоссона или Дебюсси, напротив, принимают сразу. Он одинаково приятен как в Париже, так и в деревне, он как Дега и Ренуар — друг, которому всегда рады.

Морис Дени расписывает три плафона в особняке Шоссона и еще один — у Лероля. У Анри он изображает «Лестницу в листве». Входящий гость сразу же видит готовых взлететь трех молодых женщин в длинных оранжевых платьях, стоящих на уходящей в небо и окруженной листвой лестнице. Целую стену в доме Артюра Фонтена занимает огромная картина «Музы», размерами напоминающая фреску. На стенах трех домов полотна наби заняли место рядом с картинами Дега и Ренуара, превратившихся в очень известных художников.

Теплые, матовые цвета на холстах Мориса Дени, его вдохновенная загадочность и зыбкие тени соседствуют со светом на полотнах импрессионистов. Лероль и его свояки по-прежнему тянутся к новизне. Они сумели оценить Гогена уже тогда, когда его стиль вызывал лишь возмущение и гнев. Так же они широко открывают двери таланту Мориса Дени, близкого им своей чувственностью и христианской мистикой. На авеню Дюкен висят его работы «Вечер троицы», «Сад благонравных дев», «Терраса в Сен-Жермен», «Две обнаженные» и «Благовещение».

Морис Дени не остается в долгу. С 1925 года обе сестры Руар-Лероль красуются на куполе Театра на Елисейских Полях, где художник аллегорически изобразил историю музыки в тогда еще непривычной обстановке лунной ночи. Прошло немного времени, и лица Кристины и Ивонны вновь замелькали на выставленных на всеобщее обозрение произведениях — совсем как в те времена, когда Анри просил их позировать вместе с матерью и тетушками для своих огромных фресок.

Дени также взялся написать по одному индивидуальному портрету каждой из них. Картины стали предметами гордости сестер. Обе бережно хранили их в своих домах, одна — в спальне, рядом с пианино, другая — в гостиной. Любопытно, что Дени повторил цветовую гамму Ренуара. Ивонна изображена в синевато-белом, Кристина — в красном.

Ивонну Дени пишет в 1897 году, незадолго до своей помолвки. На портрете изображена принцесса Мелизанда, стройная, почти бесплотная, держащая в руках белые цветы. Ивонна похожа на видение, на светлый призрак. Ивонна увезла картину в Баньоль. От нее веет прежней, счастливой жизнью в родительском доме, когда она была околдована музыкой Дебюсси.

Девушки с картины Ренуара

Портрет Кристины написан в 1901 году, когда она попросила Мориса Дени быть свидетелем на ее свадьбе с Луи Руаром. Картина — свадебный подарок Мориса. Художник выбирает нежную красновато-розовую цветовую гамму, изображая девушку среди цветущего поля с красной гвоздикой в волосах. И у Кристины портрет вызывает тоску по прежнему счастью и ушедшей беспечности.

Дени также написал портрет ее сына Огюстена в возрасте шести месяцев. Кристина сразу же повесила картину на стену гостиной. «Я бесконечно благодарна вам за этот подарок. Он тронул меня, как никакой другой», — признается она в письме.

Дени — непревзойденный мастер запечатлевать радости семейной жизни. Жена и дети — его постоянные модели, он без устали пишет их во всех возможных интерьерах. В ребенке он видит высшее существо, не важно, делает ли он первые шаги, поедает ли варенье или просто наблюдает за птицей. Под его кистью девушка всегда сияет и смеется, а мать всегда счастлива. У Дени все дышит счастьем — как у его учителя Ренуара. Даже самые меланхоличные или самые таинственные из его полотен залиты теплым светом. К таким можно отнести и портрет Ивонны, образ которой окрашен скорее в сумрачные тона, тогда как художник предпочитает дневной свет.

Его живопись дышит оптимизмом, нежностью, добротой, покоем, которых не хватает многим семьям. Морис Дени превозносит эти качества. Лишь Марта, любимая жена, разрушает его оптимистическое мироощущение. Ослабев от многочисленных беременностей, прекрасная женщина с пышными формами и сияющей улыбкой становится жертвой неизлечимой болезни. Сестры пытаются отвлечь Марту, но тщетно. Давно прошли времена, когда Ивонна писала своей дорогой подруге: «Могу вам с радостью сказать, что чувствую себя очень-очень счастливой, все больше и больше». Жизнь приобретает серый, а потом и черный оттенок.

Когда смотришь на Мориса, дородного бородача с ясным взглядом, почти забываешь, что он — ярый католик, член ассоциации мирян при ордене доминиканцев, человек с убеждениями.

Он жаждет писать и, как апостол, проповедовать Благую весть. В 1919 году он вместе с Жоржем Девалье создает Мастерские религиозного искусства.

Благодаря своей витальности, любви к жизни, Морису Дени ближе святой Франциск Ассизский, чем основатель инквизиции. Художник живет, призывая к миру и проповедуя счастье. Когда смотришь на его полотна, трудно избавиться от ощущения, что их автор — чувственный язычник и искатель наслаждений, настолько прекрасны написанные им женские тела и оглушительна радость жизни. Но он мучается больше, чем кажется, и его счастье не так однозначно, как можно предположить. Он — слишком ревностный христианин, он не может не страдать от чувства вины, которое представляется ему неотделимым от веры. «Если можно в чем-то упрекнуть Ренуара, — пишет он в своей работе по искусству “Новые теории”, — так это в том, что у него не было ощущения греха, первородной развращенности». В отличие от Ренуара, продолжающего в свои неполные восемьдесят лет снисходительно и добродушно смотреть на мир, Морис Дени полагает, что счастье всегда носит отпечаток природной вины.

Портреты в домах сестер возвращают их на двадцать лет назад, напоминая о беззаботной и радостной юности, размытой временем. Они стареют, не находя утешения в отблесках мягких красок.

Глава 19 Во мраке

Немало времени утекло. Близится старость. Ивонна и Кристина ничего не ждут от жизни, несчастье омрачило их черты. Они достигли возраста смирения.

Ивонна не только страдает от недостатка любви, она вдобавок пребывает в большом смятении от земельных спекуляций мужа. Ей кажется, что он излишне рискует. Эжен не остановился на поместье в Баньоль-де-Гренад и семи сотнях гектаров, купленных в Лангедок-Рус-сийон, неподалеку от Леката. Он приобретает виноградники в Сомашезе, в окрестностях Фронтона (там он был членом генерального совета), а также еще одно поместье с угодьями в департаменте Восточные Пиренеи. Эжен покупает и еще один дом с участком земли в Азизе, но его почти сразу перепродает. Руар, страстно увлеченный сельским хозяйством и движимый духом победителя, не прекращает вкладывать деньги в землю, рискуя остаться без гроша. Ивонна предчувствует крах, а ее супруг хвастается Жиду своими последними приобретениями. «Сомашез лопается под тяжестью виноградных гроздьев и персиков — я высадил четыре тысячи виноградных лоз и девять тысяч фруктовых деревьев. По всем приметам будет очень хороший урожай, благодаря которому мои усилия будут вознаграждены», — пишет Руар.

Им овладевает мания величия. Он берется за грандиозные проекты — осушение болот, соединение прудов с морем, облагораживание песков или выращивание цитрусовых под беспощадными порывами трамонтаны [48] . Ивонна, а также друзья и знакомые Эжена ясно видят, что он стремится к погибели. Это очевидно и Жиду, который прежде вкладывал деньги во многие прожекты Руара, потеряв на них немалые суммы. За что себя хочет наказать Эжен?

Ивонна, находясь вдали от родственников и друзей, только в письмах отводит душу. Анри Лероль недоволен обстановкой, в которой живет его старшая дочь, и, видимо, точно понимает поведение Эжена, который, по его мнению, лишь играет в фермера. «Эжену нравится притворяться», — пишет он своему сыну Жаку. Анри настойчиво отговаривает Жака от поездки в Баньоль под предлогом, что там невозможно чему-либо научиться: «Считаю это бесполезным. Во-первых, тебе от этой поездки не будет никакой пользы, к тому же они скоро приедут в Париж. Не стоит отправляться в дорогу из-за нескольких дней».

Анри с женой довольно часто и по возможности надолго приезжают к дочери, пытаясь привнести немного радости в ее унылую повседневную жизнь. Во время поездок в Баньоль он пишет каштановую аллею или фруктовые деревья. А ради того, чтобы подольше задерживаться в доме дочери, Лероль возвращается к религиозному искусству, которым занимался много лет назад. Вдохновленный видом церквушки в Сен-Капре, с 1920 по 1925 год Анри пишет картины «Благовещение», «Рождественские ясли», «Успение» и «Ангельское приветствие».

Пастухи вокруг яслей — жители деревни. В образе Марии узнаваемы тонкие черты лица Ивонны. Лероль изобразил свою дочь сияющей, воздушной, поднимающейся в небо, к ангелам, спокойной и освободившейся от тягот жизни — такой, какой он хотел бы ее видеть. Эти картины немного напоминают работы Мориса Дени — не попал ли в результате учитель под влияние своего ученика? В 1957 году, когда начнется реставрация церкви, их снимут со стен и вернут семье.

Когда Эжен не занимается сельскохозяйственными, политическими и финансовыми делами, он старательно хворает. Переболев несколько раз гриппом, перешедшим в бронхопневмонию, он страдает от болезни почек. Острые приступы повторяются так часто, что Ивонна опасается чего-то серьезного.

На ее мужа не угодишь, даже когда он чувствует себя хорошо, но когда его организм дает сбой, Эжен становится невыносим. «Когда у него понижается уровень альбумина, — пишет Ивонна, — нужно прислушиваться к его желаниям и предугадывать их. А когда уровень повышается, Эжен обвиняет меня в том, что я желаю его смерти, и требует, чтобы я дала ему что-то другое. Он несносен». Постоянные неудачи и напряжение подрывают его здоровье.

Семья постоянно сталкивается с нехваткой денег. Немалый политический авторитет Эжена не решает финансовых проблем. Ивонна, одолеваемая кредиторами, пребывает в мрачном настроении и не видит в будущем ничего хорошего. «Мы больше не беседуем, — объясняет она Алиберу. — Иногда я его слушаю, делая вид, что восхищаюсь им. Но он ведет себя по отношению ко мне весьма враждебно, полагая, что и так найдет, с кем поделиться мыслями. Я написала ему два письма, где разъяснила, что меня пугают его закупочные контракты. Платежеспособным никого из нас не назовешь — ни его самого, ни наших детей. Кроме того, мне известно о его чудовищных просрочках по текущим платежам. В тот раз я выражалась мягко, желая дать ему совет, чтобы он не брал на себя слишком больших обязательств. Я пыталась сказать, что он зашел слишком далеко, что он во многом заблуждается и что я не против его проектов. Но я имею право поумерить его пыл, над которым смеются все вокруг. Он пришел, дважды ударил меня по голове, чуть было не задушил…»

Стены дома в Сен-Капре, свидетели славы и упадка дома Руар, понемногу мрачнеют, поскольку с них исчезают картины. В первую очередь проданы будут «Акробат и арлекин» Пикассо и портрет Анри Руара кисти Дега, которые выкупит Эрнест, брат Эжена. Исчезновение именно этих полотен символично. Эжен, так страстно соперничавший с отцом, изображенным Дега на пике успеха, может разве что расписаться в собственной несостоятельности. В происходящем крахе он никого, кроме себя, обвинить не может. Ему категорически не хватало чувства меры… А Ивонне, всегда жившей среди произведений искусства, с раннего детства «купавшейся» в красках импрессионистов, исчезновение этих сокровищ кажется предвестьем скорого конца.

Оба их сына тоже займутся сельским хозяйством. Старший, Станислас, идет по стопам отца. В 1922 году он получит диплом высшей школы в Гриньоне. По профессии Станислас агроном. Оливье учится в престижном сельскохозяйственном институте в Мезон-Карре, в Алжире. Станислас помогает отцу в Баньоле, тогда как Оливье надеется получить в свое управление хозяйство в Илле.

Но между отцом и сыновьями вскоре возникают разногласия. Станислас оставляет Баньоль и отправляется работать управляющим в одно из алжирских владений. Оливье предпочтет посвятить себя управлению владением «Жуанинель», принадлежащим семье его жены — урожденной Адриенны Эскюдье, дочери председателя апелляционного суда Тулузы. Оливье будет на любительском уровне заниматься живописью.

Словно исполняя волю рока, семья продолжает крепить родственные связи с миром искусства. Станислас Руар в 1928 году женится на внучке художника Эжена Каррьера — Лоре Дельвольве. Она — художница, как ее дед и мать, Лисбет Дельвольве-Каррьер. Лора главным образом пишет пейзажи и цветы, из всех оттенков отдавая предпочтение белому. Также Лору, которой чужды и материнский рассеянный свет, и размытые тона деда, как художницу привлекают дикие звери. Моделей для картин она находит в Музее естественной истории, в зоопарке в Венсенском лесу, а также наблюдает за ними во время поездок по Алжиру и Марокко. Она будет выставлять свои работы в салонах Национального общества изящных искусств. Лора проиллюстрирует множество книг, в том числе издание новеллы Альфонса Доде «Козочка господина Сегена». Ее брак с Руаром в начале сороковых годов закончится разводом. Станисласу так и не удастся до конца ни очаровать ее, ни подчинить ее себе.

Кристина, сначала ушедшая от Луи в отдельную спальню, теперь переселяется еще дальше. Супруги живут на одной лестничной клетке, но в разных квартирах.

Дети привыкают переходить от одного к другому и дважды праздновать Рождество и Новый год. Отношения супругов накалены до предела: разлад между ними только усиливается, а их характеры с возрастом только ожесточаются. Обиды и взаимные упреки в конечном счете привели к тому, что вновь наладить семейную жизнь кажется совершенно невозможным. Пытаясь спастись от чувства одиночества и эмоциональной пустоты, Кристина вышивает и занимается детьми. С ними много хлопот, у всех сложные характеры — с такой наследственностью ничего удивительного. Луи по-прежнему в отличной форме, избегает ответственности и семейной рутины. Он то ищет удовольствий в Италии или Испании, то с увлечением работает в издательстве L’Art catholique, в конторе которого, как говорят, нередко ночует. Он не остепенился и не успокоился. «После любовных утех мне хочется выбросить женщину в окно», — без обиняков заявляет Луи, женоненавистник и мизантроп.

Пребывая во власти мрачных мыслей, он продолжает бесконечно ссориться и мириться с родными и друзьями. Лишь на дружбу с Полем Валери, верным среди верных, характер Луи не оказывает особого влияния. Анри Лероль, старающийся ко всем относиться с пониманием, в конце концов умывает руки. «Вчера я немного поспорил с Луи, — пишет он своему сыну Жаку. — Он все ненавидит — нашу эпоху, нашу страну. Все, что происходит вокруг него. А дело в том, что он всегда и во всем видит только плохое. Сложно представить, что ему, возможно, предстоит прожить в таком состоянии еще лет шестьдесят. Умоляю тебя, Жак, не становись таким. От этого зависит твоя жизнь, твое и наше счастье». И добавляет, чтобы уберечь своего сына от дурного влияния: «Занимательнее всего не то, что ты делаешь, а то, что ты мог бы сделать. Именно к этому всегда следует стремиться. И пытаться достигать своей цели».

Больше всего от такой обстановки страдают дети. Разрываясь между родителями, они могут найти покой только на улице Дюкен, в спокойном доме дедушки и бабушки со стороны матери. Одной из последних радостей Анри Лероля стало то, что его внук Огюстен, один из трех сыновей Луи, заинтересовался музыкой, а потом увлекся живописью. Прежде чем взяться за кисти, Огюстену захотелось научиться играть на флейте. Дедушка Лероль помогает ему делать первые шаги в искусстве. Он направляет юношу и дает ему дельные советы. Анри покупает его ученические работы и вешает их рядом с полотнами Дега, Берты Моризо, Ренуара, Гогена, Моне и многих других.

В июле 1928 года Анри Лероль пишет внуку: «Мой дорогой малыш Огюстен! Ты сейчас в деревне, воспользуйся этим и усердно трудись. Смотри на все и влюбляйся во все. Рисуй портреты. Но рисуй также то, что ты видишь и что понятно тебе, — опавший лист, веточку. Шедевр может получиться из пустяка. Ты же знаешь, как я рассчитываю, что ты напишешь шедевр. (…) Жизнь художника, если понимать ее правильно, действительно становится намного радостнее. Глядя на травинку, испытываешь счастье. И одному Богу известно, сколько его вокруг. Нежно обнимаю тебя».

Он подписывает это письмо «Анри Лероль» — художник, обращающийся к художнику. Послания, в которых он просто выражает свое нежное отношение к внуку, подписаны «дедушка Анри». Но как только в письме заходит речь о живописи, он обязательно подписывается «Анри Лероль».

Через месяц после приведенного письма Лероль вновь обращается к внуку: «Ты говоришь, что Гольбейн — лучший портретист всех времен. (…) Я думаю, что есть и другие, но запрещаю себе говорить тебе о художниках, которые могли бы смутить тебя. В качестве мастера следует выбирать того, кто может научить делать то, что хочется делать. Гольбейн, бесспорно, мастер, которого ты сам выбрал. Он — тот, кто тебе нужен. Итак, учись у него, суди себя только его глазами и никогда не отступайся от него. Я рассказывал тебе о том, что Дега, будучи в Италии примерно в твоем возрасте, записал в своем альбоме: “О, Джотто, покажи мне Париж. О, Париж, дай мне увидеть Джотто”. Именно благодаря этой мольбе пятьдесят лет спустя он слепил свою маленькую восковую танцовщицу, к которой относился, как к египетской богине. Попроси и ты так же Гольбейна и никогда не забывай о том, чего пожелаешь. (…) Прощай, мой милый Огюстен. Трудись усердно и не болей».

Одним из последних радостных событий для пожилого Анри стала ретроспективная выставка Дега весной 1924 года, состоявшаяся в галерее Жоржа Пети. На улице Годо-де-Моруа были собраны картины, пастели и рисунки, скульптуры, а также офорты, литографии и монотипы старого друга Лероля. В предисловии к каталогу Даниэль Галеви подчеркивает, что «пришло время заново посмотреть на творчество Дега, лучше понять его и заняться его популяризацией». Лероль, купивший первую картину Дега более сорока лет назад, отдал на экспозицию три шедевра из своей коллекции. Выставлены были картины «Женщины, расчесывающие волосы», «Больная» и «Перед скачками». Последнюю картину можно увидеть слева на заднем плане картины Ренуара «Ивонна и Кристина Лероль за роялем».

Лероль может гордиться своей интуицией, подсказавшей ему много лет назад поставить на Эдгара Дега, когда тот был еще никому неизвестным художником, отвергаемым парижскими Салонами. Своему сыну Жаку Анри с улыбкой признается, что испытывает удовлетворение, глядя, как специалисты, некогда бойкотировавшие Дега, теперь восхищаются им.

Для выставки из своих собраний картины направили и другие коллекционеры, среди которых были Эрнест Руар с женой, а также музей Люксембургского дворца и музей в По.

Для Анри Лероля ретроспективная выставка Дега стала путешествием в прошлое, в котором он с радостью находил и приобретал полотна талантливых живописцев. Это занятие не наскучивало ему. Картины окружали его в радости, утешали в горе, успокаивали в сомнении. Они были неотъемлемой частью его жизни. Они возмещали ему потери, заполняли пустоты, появлявшиеся после смертей близких друзей.

Сам Анри умер 22 апреля 1929 года. Он ушел в уверенности, что семейные традиции будут продолжены следующими поколениями. До последних дней его печалили разрушенные судьбы дочерей. Отпевание проходило в церкви Сен-Франсуа-Ксавье, а похоронен он был на кладбище Пер-Лашез. «Мы носим траур по Леролю и траур по целой эпохе, — напишет Морис Дени, вернувшийся из путешествия на Восток и не заставший в живых своего давнего друга. — Я приехал слишком поздно и не повидался с ним напоследок. Слишком поздно для того, чтобы запечатлеть его черты на смертном одре, чтобы уловить последнее выражение его лица в поединке со смертью».

Морису, впрочем, как и всем остальным, не остается ничего другого, как только вспоминать о прекрасных мгновениях встреч с Анри, о доброте и широте его ума и души, а также о его таланте художника, слишком скромного, никогда не ставящего себя выше других. В небольшой, но искренней книге, которую Морис посвятил Анри, он с удовольствием цитирует умершего друга, вспоминая его истинную мудрость. «В моей жизни было немало огорчений, — говорил Лероль, — но было столько счастья! Я каждый день благодарю Бога за то, что он создал все, что у меня перед глазами: небосвод, землю, море и все, что их населяет..»

Незадолго до смерти он рассказал своему внуку Огюстену одну историю времен своей юности. «Однажды я играл с друзьями, сбивая плоскими камешками монеты с вертикально стоящей пробки. Некий господин сказал мне: “С каким задором вы это делаете!” Не смейся при мысли о том, что я с задором играл в пробки. Может быть, моя жизнь была не такой, какой могла бы быть. Но по-настоящему я сожалею только о том, что делал без задора и без страсти».

Мадлен Эскюдье, жена Анри, хранила почти все картины из его коллекции до своей смерти в 1936 году. После этого все собрание было продано. Им интересуются крупные торговцы: Эктор Брам, Дюран-Рюэль, Жак Селигман. Самые ценные полотна вначале окажутся в американских частных коллекциях, и лишь затем попадут в престижные музеи. К примеру, работы Дега, изображенные Ренуаром на заднем плане его картины «Ивонна и Кристина Лероль за роялем», находятся в Институте искусств Стерлинга и Франсин Кларк в Вильямстауне («Перед скачками») и музее Нортона Саймона в Пасадене («Танцовщицы в розовом»). Картина «Больная» входит в коллекцию Леба в Нью-Йорке, а «Женщины, расчесывающие волосы», самое первое полотно Дега, купленное Леролем, нашли свое место в собрании Филлипса в Вашингтоне.

После смерти мадам Лероль особняк Анри Лероля был опустошен, все было отправлено на аукцион в Друо. 26 ноября 1936 года на нем были проданы и столовая из красного дерева в стиле ренессанса, и спальня из красного дерева с бронзой в стиле Людовика XVI, и бюро с цилиндрической крышкой, и библиотека, состоящая из двухсот томов, а также игральный столик, кресла, люстры, фарфоровая и фаянсовая посуда, медная утварь, ковры, занавеси, драгоценности и даже новомодный пылесос. Разумеется, на торгах ушли и последние из оставшихся картин: рисунки Мессонье, «Рыбаки» Джонгкинда, гравюры Элле, две работы Пикабиа, «Идущий лев» Бари и две картины Моне («Главная улица» и «Берега Сены»), Все было тщательно описано в каталоге, выпущенном в связи с аукционом и хранящимся с тех пор в Национальном архиве.

Сам особняк тоже продали, а два года спустя после смерти Мадлен он будет снесен подрядчиком, выстроившим на месте дома семьи Лероль большое коммерческое здание. То же самое произойдет с особняком Поля Лероля, брата Анри, где его дети и внуки проживут до 1970 года. Этот дом тоже уступит свое место на авеню Бретей зданию из железобетона. Только фасад, выходивший на другую сторону, на авеню Вюйар, сбережет свое прежнее очарование.

В семье до сих пор хранится немалое количество работ Анри Лероля — тех, что не выставлены в церквях и музеях. Другие же демонстрируются не только во Франции (в Париже, По, Нанте и других городах), но также в Нью-Йорке («На хорах» находится в музее Метрополитен) и Будапеште.

Кроме того, была издана уже упоминавшаяся небольшая книга Мориса Дени под названием «Анри Лероль и его друзья». Она насквозь проникнута чувством признательности к Анри Леролю. «История не забудет его роли и его влияния на искусство. (…) Возможно, вы будете благодарны этой книге за попытку рассказать о переживаниях и благородстве Анри Лероля, и об эпохе — эпохе моей юности. Как и сам Лероль, та эпоха стремилась к поиску идеала», — писал Дени.

Девушки с картины Ренуара

Книга вышла не для продажи — она разошлась среди друзей и родственников Лероля. Но если бы не она, мы не смогли бы сполна понять, какое влияние оказывал этот деликатный, скромный и крайне обходительный человек на окружавших его художников. Морис Дени отмечает, что Лероль отличался редким великодушием и щедро делился душевным теплом со всеми своими друзьями и знакомыми.

В наследство близким Анри Лероля досталось только одно, что невозможно продать: его жизненная философия. Его отличало стремление к союзу искусства и духовности, подкрепленному лучшими человеческими качествами — добротой, терпимостью и мягкостью, которой так не хватало его беспокойным зятьям.

В последние годы жизни Эжена Руара разрыв между его общественной жизнью, где он достиг больших высот, и его личной, приближающейся к краху, становится все более явным. В 1919 году он уходит с поста мэра в Кастельно-д’Эстретфон и становится членом генерального совета коммуны Фронтон, а также вице-президентом генерального совета департамента Верхняя Гаронна. Там он возглавляет комиссию по экономическим вопросам, сельскому хозяйству, техническому образованию и труду. Его политическая деятельность вызывает уважение, а он сам пользуется поддержкой населения.

Его работа требует серьезных размышлений, поиска решений и налаживания деловых связей. Член высшего совета по сельскому хозяйству, офицер Почетного легиона, сенатор от департамента Верхняя Гаронна — он всегда на виду. Эжен пользуется репутацией уважаемого и очень влиятельного человека. У него налажены отношения со многими парижскими депутатами, сенаторами и высокопоставленными чиновниками. Он ратует за демократическую Францию, в которой права трудящихся будут защищены. Он нередко произносит публичные речи, например, он выступает на праздновании основания самой старой французской сельскохозяйственной школы в Лотарингии.

Изредка он вспоминает и о своих литературных опытах. С радостью он встречает новость о том, что тулузский журнал Archer опубликовал его статьи о художнике Рене-Жане Кло и скульпторе Медардо Россо (Россо создал бюст Анри Руара, ценившего и постоянно поддерживавшего молодого творца в начале карьеры). В 1935 году Эжен пригласит на тулузскую конференцию «Политика рассудка» и лично там примет Поля Валери. Приезд Валери станет сенсацией, а авторитет Эжена в розовом городе [49] вырастет еще больше.

Но Эжена занимают не только публичные выступления — полно и иных забот. Очень часто он становится жертвой климата и погоды, вечных ловушек для фермеров, а также стихийных бедствий, таких как нашествия насекомых. Руар выбивается из сил, стараясь сделать свои земли доходными.

Он погряз в долгах. Ивонна знает об этом, но не в силах ничего изменить. Эжен постоянно расширяет свои владения, покупая все больше и больше земли в разных провинциях. Он не задумывается ни о самоокупаемости угодий, ни о возможных рисках. В Баньолье у него работают сто двадцать человек, хотя вполне хватило бы шестидесяти. Культуры, которые он высаживает, убыточны, особенно в Баркаресе, расположенном между морем и болотами, где топи и песок не сулят высоких урожаев. Но ни просьбы Ивонны, ни советы друзей, призывающих его к осторожности, или местных фермеров, скептически относящихся к его методам, не могут заставить его прекратить инвестировать в земли. На свои проекты он тратит больше, чем получает от них.

На глазах Ивонны он за несколько лет оказывается на краю пропасти. Все знают о его «безумствах». Но Эжен недоволен, что она не согласна с ним и не испытывает того же воодушевления. Супруги близятся к банкротству — приданое Ивонны давно растрачено, а дом, ферма и немногое оставшееся из личного имущества вскоре будут заложены по требованию кредиторов.

Ивонна еще острее переживает свое одиночество после ссоры Эжена с сыновьями и отъезда Станисласа в Северную Африку.

Она несчастна в том числе потому, что Эжен не отказывается от своих авантюр на стороне, в которых нередко принимает участие Жид. К примеру, в августе 1927 года они вместе с юным протеже Эжена отправляются на машине в Баркарес, где в затерявшемся среди болот и пустошей доме предаются плотским утехам.

Жид отмечает, что Эжен продолжает секретничать и не отказывается от своих тайных связей. Он оставил без внимания изложенные Жидом в «Коридоне» наставления, призывающие к правдивости и открытости. «Дорогой мой, ложь — это святое», — с раздражением повторяет Эжен Жиду. Возможно, желая соблюсти приличия и сохранить видимость благополучной семейной жизни, а также чтобы успокоить своих избирателей, Эжен часто наезжает в Марокко под предлогом изучения цитрусовых. А Ивонна уже выходит из дома только для того, чтобы послушать мессу в деревенской церкви.

Вскоре здоровье Руара заметно ухудшится. Он жалуется на энтерит, хотя на самом деле его разъедает рак. Полю Валери он пишет, что хотел бы «изъездить весь свет», но не может, поскольку «прикован к дому и вынужден день изо дня сражаться с болезнями». От него скрывают диагноз. Эжен почти не может работать, а в конце концов он вынужден больше не покидать Баньоль. В один из своих последних визитов в Париж, в апреле 1933 года, он побывал на улице Боэси, в галерее Поля Розенберга, где были выставлены картины маслом и акварели его покойного отца. Впервые в одном месте были собраны все произведения, так долго хранимые членами семьи.

Эжен скончался 6 июля 1936 года в возрасте шестидесяти четырех лет после долгой и мучительной агонии. Ивонна не отходила от него до последнего момента. Жид, находившийся в это время в поездке по Советскому Союзу, не пришлет соболезнований вдове, слишком хорошо понимая ее чувства в свой адрес.

Выражением соболезнований Ивонне займется Мадлен Жид, как, впрочем, и письмом к Луи, с которым у Жида сохранились лишь отстраненные и холодные отношения.

Эжен Руар был похоронен в Сен-Капре, на маленьком кладбище, прилегающем к церкви, на берегу Гаронны. На его сером и ничем не украшенном погребальном камне можно прочитать надпись, выбитую по желанию одного из его сыновей: «Руар — сенатор — благодетель Юго-Запада».

Смерть Эжена не принесла облегчения Ивонне. Она вынуждена в одиночку справляться с финансовыми трудностями. Средств, полученных от продажи последних принадлежавших ей произведений искусства, не хватает, чтобы расплатиться с долгами. Все, что находится в доме, будет продано — письма, фотографии, даже ленточка мэра, принадлежавшая Эжену, и его награды. Ивонна не выходит из состояния тревоги и беспокойства.

В июле 1941 года она теряет и свою сестру. Кристина умирает в шестьдесят два года от рака. На официальном бланке Французской академии Поль Валери пишет Луи Руару очень теплое письмо с соболезнованиями: «Мы — Жанни и я — в этот грустный момент думаем о тебе с большой нежностью. Кристина, бедная женщина, так долго и жестоко страдала, что ее смерть невольно рассматривается как избавление. Но, избавление это или нет, известие о смерти нашей давней любимой подруги не становится менее печальным. Сочувствуем тебе от всего сердца».

Девушка, сидевшая за роялем в красном платье, с румянцем на щеках, с красиво очерченным ртом, которая так любила читать романы и декламировать стихи, ушла навсегда. Ее красота давно увяла, очарование поблекло от постоянной горечи и грусти. Дега успел запечатлеть происходящие в ней перемены в серии пастельных рисунков, изобразив ее в сером и сиреневом — цветах ее унылого будущего.

До последних дней она расстраивалась из-за ссор детей с их отцом, Луи. А еще Кристина не могла не думать о какой-нибудь элегантной даме, которая, возможно, однажды займет ее место.

До самого конца они с Луи пребывали в ссоре. Сначала разные кровати, потом разные спальни, разные квартиры, а в итоге — разные могилы. Кристина не будет захоронена ни в склепе Руар на кладбище Пер-Лашез, ни в склепе семьи Лероль. Ее погребут отдельно от всех. Через много лет в одну могилу с ней лягут ее дочери — Элеонора и Изабелла.

Ивонна лишь на три года пережила сестру, скончавшись в возрасте шестидесяти семи лет. После смерти Эжена у нее отобрали все — жить ей было не на что. Больная, страдающая, одинокая, она нашла приют в ста километрах от своей бывшей усадьбы, в монастыре Богоматери в Сен-Женьест-д’Ольт. Некоторое время она оставалась там, в обмен на еду и постель преподавая немецкий язык.

30 мая 1944 года она покончила с собой, бросившись в реку Ло. Ее тело нашли на территории коммуны, в местечке под названием Ле Дампер де Луи. Похоронили Ивонну на кладбище в Сен-Женьест.

Эрнест Руар скончался в 1942 году от последствий отравления ипритом, жертвой которого стал во время Первой мировой войны. За десять лет до смерти он организовал выставку в музее Оранжери в честь столетия со дня рождения Клода Моне, а в 1941 году — в честь столетия Берты Моризо.

Эрнест похоронен на кладбище в Пасси. В 1967 году за ним последует и Жюли Мане. Их могила находится по соседству с участком, на котором покоятся члены семейства Мане и Моризо — Берта и ее муж Эжен, а также Эдуард и его жена Сюзанна Линхофф.

Друзья семьи уходят один за другим. Франсис Жамм умирает в 1938 году, Морис Дени — пять лет спустя (его сбила машина на бульваре Сен-Мишель), Поль Валери — в год окончания Второй мировой войны.

Артюр Фонтен умер в 1931 году. Он сочетался «мирским» браком с Жерменой де ла Сеглиер, чего, однако, не одобрили его друзья-католики, в частности Жамм и Дени. Для них человек, разведенный по гражданским законам, остается женатым перед лицом Господа. Фонтена похоронили на кладбище на Монпарнасе, под горой венков. В последний путь его провожали высшие лица государства. Во главе кортежа стояли министры — Мильеран, Бриан, Тардье.

Поль Валери в прощальной речи сказал: «Литература, искусство и философия только что лишились близкого друга — Артюра Фонтена. Десятки и сотни художников и поэтов испытывали на себе его доброту, деликатность и мягкость. От их имени я отдаю честь благородству Артюра». Самые трогательные почести ему воздали те, кого он защищал и кому посвятил жизнь. На выходе из церкви Сен-Франсуа-Ксавье две делегации рабочих, выстроившись вдоль дороги, приветствовали своего заступника.

В следующем году его коллекция живописи будет пущена с молотка в самый неподходящий момент, когда еще не были преодолены последствия финансово-экономического кризиса. Картины Дега, Одилона Редона, Каррьера, Дени, Вюйара, принадлежавшие Артюру Фонтену, были проданы за смехотворные суммы. Несколько месяцев спустя его дочь Жаклин скончалась в возрасте тридцати девяти лет от перитонита.

Мари Эскюдье-Фонтен, некогда красавица, очаровательное личико и стройный силуэт которой можно увидеть на полотнах импрессионистов в музеях по всему миру, была счастлива с Абелем Дежарденом. В своих домах она продолжала принимать музыкантов и художников — Равеля, Матисса, ван Донгена… В последние годы жизни она мучилась угрызениями совести, поскольку не была обвенчана со своим вторым мужем. Ее преследовала мысль о том, что она совершила крупную ошибку. Абель уступил ее просьбам, и они обвенчались, однако это событие случилось лишь за несколько месяцев до ее смерти. Церемония состоялась, как она и мечтала, в церкви Святой Магдалины. Совместных детей у Мари и Абеля не было. Мари умерла в 1946 году. Абель в семьдесят лет женился вторично — его избранницей стала женщина на тридцать лет моложе. У них родился сын Тьерри, который стал журналистом и писателем.

Последний из братьев Руар, вдовец Луи, дожил до восьмидесяти девяти лет. В старости он был таким же бодрым, обаятельным и вспыльчивым.

После смерти Кристины он переезжает на авеню Шарль-Флоке, в квартиру с видом на Эйфелеву башню. Он сохранил две картины Коро, которыми очень гордился, — «Молодая женщина в розовом платье» и «Остров Сан-Бартоломео». Декорации дополняют пастели Берты Моризо, рисунки Милле, множество работ Джонгкинда и прекрасная картина Ланьо.

Его издательство L’Art catholique терпит большие убытки вследствие начавшегося после Второго Ватиканского собора иконоборческого движения. В церквях и католических семействах статуэтки и картинки религиозного содержания убраны в стенные шкафы. На Луи продолжали работать два его сына — Филипп, скульптор-керамист, и Огюстен, художник, рисующий для издательства образы Христа, Девы Марии и святых. Спустя годы в дело войдет и один из его внуков, Даниэль, старший сын Огюстена, который проработает там до тех пор, пока издательство не будет продано.

Луи умер в 1964 году в своей гостиной-мастерской на авеню Шарль-Флоке. Рядом с ним были дети, а на стенках висели остатки былой роскоши — картины Моризо, Милле и прочих. Полотна словно дежурили у постели больного, наблюдая за долгой и мучительной агонией неутомимого борца и пропагандиста старого искусства. Его жизнь, окрашенная в агрессивные тона, прошла, словно торопливая прогулка. Разумеется, к постели умирающего, словно замещая его вдову, пришла загадочная дама в черном, которую он, вероятно, возил в Италию или Испанию…

«Я видел, как умирает старый человек, — пишет внук Луи в книге “Юность под сенью просвещения”. — Вокруг него слышались крики и кипели споры, звучала оглушительная музыка ссор и семейной истерии, которая сопровождала всю его жизнь». В воспоминаниях Жана-Мари Руара о своем деде к юмору примешиваются эмоции: «Я вижу его таким, каким он был и каким останется для меня: роскошным, надменным, тщеславным, обольстительным и невыносимым, великодушным, эгоистичным и расточительным. Его достоинства нельзя было отличить от недостатков, все в нем было безнадежно перепутано».

Несомненно, именно деду Жан-Мари обязан своей любовью к литературе. Именно «под сенью» тех самых художников, с которыми общались представители семейства Руар, он и стал писателем. Глядя на отца, который был художником, дядю — скульптора и керамиста, а также прочих родственников, Жан-Мари все же выбрал другой путь.

«Я встретился с Луи, своим неудержимым дедом, на ретроспективной выставке Ренуара, куда он сам меня и затащил. Прекрасно осознавая, что пользуется авторитетом знатока и бывшего владельца картин, стоя перед большой картиной Ренуара под названием “Булонский лес” (“Утренняя прогулка в Булонском лесу”), изображающей амазонку на лошади, он вдруг зычно воскликнул: “Ты видишь, малыш, эту картину? Она висела в доме моего отца, в гостиной. Он купил ее у Ренуара за пятьдесят франков”», — рассказывает Жан-Мари.

В галерее Шарпантье воспоминания Луи разгораются с новой силой. Ренуар — это его детство, его молодость. Что испытал он, глядя на полотно «Ивонна и Кристина Лероль за роялем», на котором изображены его супруга и ее сестра?

Картина Ренуара — напоминание о вдохновенных людях искусства, постепенно исчезающих и уносящих с собой волшебную гармонию. В третьем и четвертом поколениях этой семьи появятся новые художники, новые писатели, но им уже будет неведома священная атмосфера тех лет. Счастливый союз друзей и единомышленников, талантливых творцов, канул прошлое.

Глава 20 Преступление в музее

После смерти Ренуара, последовавшей в 1919 году, портрет сестер Лероль за роялем неоднократно переходит из рук в руки, пока в 1947 году не попадает к Доменике Вальтер. Она отводит ему достойное место в знаменитой коллекции, унаследованной от первого мужа, Поля Гийома. Портрет сестер соседствует с работами Пикассо, Сутина, Модильяни, Матисса, Дерена и Сезанна. Но картина Ренуара досталась ей не по наследству, в отличие от большинства других, это был подарок, сделанный ею самой себе. «Жемчужина, которой не хватало в моем колье», — скажет она своему другу, оценщику Морису Реймсу.

Сестры Лероль «попадают» в дом № 3 по улице Сирк, расположенный неподалеку от Елисейского дворца, резиденции президента Франции. В квартиру-музей, обставленную мебелью в стиле Людовика XIV и Людовика XVI, с тяжелыми шелковыми драпировками, с люстрами из хрусталя баккара, с обитыми узорчатым бархатом креслами, с версальским паркетом, с коврами, сотканными на королевской мануфактуре Савоннери. В доме мадам Вальтер все сияет, все кажется новым, даже старинные комоды. Она вешает новую картину над столиком буль с выгнутыми ножками, на котором стоят два массивных серебряных канделябра. Оригинальную раму из необработанной древесины (Ренуар ценил скромность в оформлении полотен) мадам сразу же меняет на позолоченную. Ни один из принадлежащих Доменике шедевров не уберегся от этого.

Вальтер очень давно прослыла жестокосердной женщиной. Она похожа на отвратительное насекомое с цепкими лапками, сладострастно пожирающее свою добычу. Она обладает способностью избавляться от мужей, когда те начинают стеснять ее. В 1934 году, когда у Поля Гийома случается острый приступ аппендицита, она не разрешает врачам отвезти его больницу. Она предпочитает, чтобы он оставался «дома», в роскошной квартире ее любовника Жана Вальтера на авеню Марешаль-Монури, где они живут все вместе с тех пор, как два года назад вернулись из США. Это решение было удобным с любой точки зрения: супруги Гийом экономят на своей резиденции и сохраняют за собой квартиру площадью в шестьсот квадратных метров в качестве витрины и склада для коллекции. Картины могут там храниться благодаря щедрости Жана Вальтера, оказывающего супругам финансовую поддержку. Не будь его, Поль Гийом, почти разорившийся во время кризиса 1929 года, вынужден был бы продать картины.

Однако во время приступа Поль, слишком слабый и слишком пугливый для того, чтобы возражать Доменике, покоряется ее желанию. Он погибнет от сепсиса.

Умирая, он завещает супруге свою коллекцию, бесценное собрание, дело и страсть всей жизни.

Он давно хотел передать ее государству, чтобы картины, которые он собирал едва ли не с начала века, могли бы оставаться на виду и восхищать широкую публику. В завещании он оговаривает условия передачи. С большим уважением относясь к Доменике как к наследнице, он распоряжается, чтобы она могла наслаждаться коллекцией всю оставшуюся жизнь. Ей разрешается продавать любые картины в любое время. Но после ее кончины коллекция должна быть передана Лувру.

Доменика понимает условия завещания иначе. Сразу же после смерти Поля она имитирует беременность. Рождение ребенка могло бы изменить будущую судьбу коллекции — при наличии наследника Гийома картины не попали бы в музей. «Живот» Доменики становится все внушительнее — подушек под свои черные платья Доменика кладет все больше и больше. Она притворяется хворой и капризной, симулирует и играет. Она собирает приданое для «младенца» на глазах у слуг и друзей. Видимо, ей удалось одурачить горничную, кухарку, шофера, портных. А Жана, своего любовника?

И в 1935 году у нее действительно появляется ребенок! Доменика называет его Жан-Пьером. Жан — в честь Вальтера. Но Пьер? Можно было бы предположить, что она назовет его Жан-Полем, вторую часть имени посвятив умершему Гийому. Но Доменика предполагает, что малышу будет непросто найти свою дорогу, имея двух отцов — усопшего и приемного.

Однако Жан Вальтер, решительно настроенный на то, чтобы у ребенка был настоящий отец, потребует и добьется от Доменики официального усыновления.

Это будет условием их брака, и только после этого Вальтер женится на ней.

Жан-Пьер Гийом питает к своему приемному отцу сыновнюю любовь. «Я все время был рядом с Жаном. Если у меня не было такой возможности, я сидел в своей комнате. Но как бы то ни было, я не был рядом с матерью», — расскажет он Ивону Жеро и Жереми Кювилье, кинематографистам, консультировавшимся с ним во время съемок фильма о Доменике.

Жан-Пьер не забыл, как Вальтер каждый год брал его собой в отпуск. Они ездили по городам Франции вдвоем, без Доменики, рассматривая и изучая все в мельчайших подробностях. Они заходили в храмы и гуляли по берегам рек, а по вечерам Жан рассказывал сыну сказки. «Он меня любил так, как любят своих детей», — много лет спустя скажет Жан-Пьер. А может, даже немного больше, чтобы возместить мальчику почти полное отсутствие материнской любви.

Жан-Пьер обижен на мать. Будучи расчетливой и эгоистичной, она во что бы то ни стало хотела иметь сына, но, вероятно, лишь для того, чтобы разрушить планы Поля Гийома по поводу наследования. А может, чтобы доказать всем, что она настоящая женщина, не уродуя при этом своего восхитительного тела? Ее намерения по-прежнему неясны. Однако долгое время она воспитывала ребенка так, словно он был сыном покойного Поля Гийома. А потом, когда мальчику было двенадцать или тринадцать лет, она сообщила ему жестокую правду: он был всего лишь приемным ребенком. «Это был большой сюрприз», — признается Жан-Пьер Гийом.

Благодаря Вальтеру, состояние которого исчисляется миллионами, Доменика ведет роскошную жизнь.

У нее есть все — драгоценности, меха, модные платья, рестораны, путешествия в первом классе на пароходе через Атлантику. Жан Вальтер, как прежде Поль Гийом, балует ее, не отказывая ей ни в чем. Даже в плотских утехах — у нее есть любовники, все чаще и чаще занимающие место мужа, слишком занятого работой или возложенными на него обязанностями, с которым она не считается.

Жан — предприниматель, он владеет процветающим месторождением руды в Марокко. После войны цены на полезные ископаемые растут с головокружительной быстротой, а вместе с ними растет и состояние Вальтера. Но его главное занятие — архитектура. Его бюро завалено заказами и проектами. Он построил немало зданий общественного назначения, например, больницу в Божоне или Медицинскую школу в Париже.

Даже его собственная квартира расположена в построенном им же архитектурном ансамбле, состоящем из трех высоких зданий. Их в народе прозвали «домами Вальтера».

Доменика дает волю своим желаниям — состояние Вальтера позволяет ей делать то, что она хочет. Она без раздумий избавляется от ненавидимых ею африканских скульптур и произведений тех художников, которых открыл покойный Гийом, но которых не любит она. «Под горячую руку» попадают картины де Кирико, Гоэрга, Фотрие, полотна Пикассо негритянского периода, написанные им в стиле кубизма. Она по баснословным ценам скупает работы Ренуара и Сезанна (в частности, знаменитые «Красные скалы» и «Яблоки с бисквитами»), обходя на аукционах даже более состоятельных соперников. Доменика делает ставку на гарантированные имена: в середине XX века Ренуар и Сезанн уже вовсе не безвестные художники, как во времена Анри Лероля и Анри Руара.

Свои чувства она делит между Жаном Вальтером и многочисленными кавалерами. А в 1950-х годах в ее жизни появляется доктор Лакур, молодой гомеопат, который лечит ее от ревматизма и печется о ее теле. Как некогда она умудрилась навязать Жана Вальтера Полю Гийому, так и сейчас ей удается вернуться к любимому виду супружеской жизни — втроем. В июне 1957 года, когда она вместе с мужем и молодым любовником обедает в кафе на обочине шоссе № 7, она выглядит все еще очень красивой.

Ее зеленые глаза, стройная фигура, элегантный вид притягивают взгляды, и она знает об этом. Ей нравится производить впечатление на окружающих.

В этот день, 10 июня, супруги Вальтер и доктор Лакур направляются в Дордив, в департаменте Луара, где находится загородный дом Вальтера. Жан Вальтер встает из-за стола, чтобы купить газету на другой стороне шоссе. Но, когда он переходит дорогу, его сбивает машина… Вальтер тяжело ранен, однако пока жив. Доменика и Лакур предпочитают не ждать карету скорой помощи, а сразу везут пострадавшего в больницу. Жана Вальтера укладывают на заднее сиденье машины, но, когда они приезжают в госпиталь, врачам остается лишь констатировать его смерть.

Девушки с картины Ренуара

Разумеется, начинаются пересуды, распространяются слухи. Но доказать, что это было убийство, так никто и не смог.

Два года спустя Доменика предстает перед судом. Ее подозревают в попытке убийства собственного сына, Жана-Пьера Гийома. Лакура при этом называют возможным пособником вдовы Вальтер. Следствию предстояло выяснить, заплатила ли Доменика убийцам или же Лакур хотел избавиться от наследника ради собственной выгоды?

Однажды в Ницце некий капитан Рейон подходит к только что вернувшемуся из Алжира младшему лейтенанту Жану-Пьеру Гийому и сообщает ему, что получил от неизвестного ему заказчика «приказ уничтожить Гийома» за приличное денежное вознаграждение. Мужчины договариваются пойти в полицию и обо всем рассказать, как только будет получена плата за якобы совершенное преступление.

Это будет один из самых сенсационных процессов того времени. Среди обвиняемых был не только Лакур, но и Жан Лаказ, брат Доменики, которого Жан Вальтер поставил во главе прибыльного предприятия в Зелиде. Сам Лакур является президентом общества, выдающего стипендии, которое создал Вальтер для материальной поддержки отличившихся студентов. Однако после серии судебных заседаний, о которых подробно рассказывают газеты, дело прекращается за отсутствием состава преступления. Возможно, в ход процесса вмешались внешние силы.

Несколько месяцев спустя Жан-Пьера Гийома, видимо, все больше ощущающего себя лишним в жизни собственной матери, начинает шантажировать проститутка, с которой он познакомился в одном из баров на Елисейских Полях. Подстрекаемая Лаказом и Лакуром, которых подозревают в давлении на свидетеля, девица обвиняет Гийома в сводничестве, что является одним из законных оснований для отмены усыновления и лишения всех прав наследования… Новая схватка адвокатов. Новый процесс.

Именно в такой атмосфере Доменика ведет переговоры с государством о передаче коллекции Жана Вальтера в Лувр. Но речь идет не об отказе от наследства и не о даре — Доменика хочет продать картины. После долгих препирательств она уступает собрание музею при условии, что оно будет выставляться целиком. Один из ведущих экспертов в области искусств, писатель и министр культуры Андре Мальро, употребил все свое влияние, чтобы это дело закончилось полюбовно — в интересах государства. Так и вышло. Эксперты сочли сделку выгодной для музея, поскольку уплаченная сумма была намного ниже реальной стоимости коллекции. Отсюда и возникли слухи, что Доменика вела переговоры о «компенсации» за прекращение дела. Таким образом она спасла от тюрьмы, до которой оставался всего один шаг, и любовника, и брата, и саму себя.

Но, даже попав в такую переделку, Доменика навязывает государству свои требования. Во-первых, она получает возможность наслаждаться собранием картин в любое время. Во-вторых, коллекция представляется публике под избранной ею двойной фамилией: Вальтер-Гйиом. Из двух ее мужей только Гийом мог именоваться коллекционером, ведь зачинателем и душой собрания был он. Жан Вальтер, по словам одного журналиста, «коллекционировал только миллионы». Но, по мнению, Доменики, много чем Вальтеру обязанной, картины в равной степени принадлежат и ему.

Дойдет до того, что она даже закажет золотой оттиск с переплетенными инициалами обоих мужей. Для придания таинственности буквы сопровождаются латинским словом «dedicaverunt» («посвящают»). Множественное число как будто говорит о ее двойной фамилии. Оттиск будет вмонтирован в мраморный пол музея.

В 1966 году она соглашается одолжить свои сокровища для выставки в музее Оранжери. Председательствует на этом событии Андре Мальро с согласия Почетного общества друзей Лувра. Его можно увидеть на фотографиях в журнале Paris-Match. Запечатленный со спины, он быстро пробегает по галерее, осматривая шедевры, которые благодаря ему не будут рассеяны по всему свету, а останутся во Франции. Выставляются двадцать восемь картин Сутина, двадцать четыре — Ренуара, двенадцать — Сезанна, столько же — Пикассо… Он, вероятно, сожалел о полотнах Фотрие, от которых избавилась вдова Вальтер. Сам же Мальро был поклонником великого представителя информализма и абстрактного искусства.

Но коллекция, несмотря на посредничество Мальро, не была принята единодушно.

Луи Руар, член Общества друзей Лувра, начиная с 1961 года последовательно выступает против нее. Он оскорблен тем, как обставлено приобретение собрания картин. По мнению Луи, покупка навязана высшей государственной властью без консультаций с членами совета. В мае 1963 года он пишет президенту Общества Жаку Дюпону: «Я нахожу странным, что нам предлагают выкупить коллекцию, которую нам ни разу не соизволили показать, и о которой лично я ничего не знаю». Опровергая мысль, что имена известных художников, чьи картины составляют коллекцию, являются гарантией ее качества, он приводит пример так называемого случая с Ренуаром: «Мой отец владел многими картинами Ренуара, и с раннего детства мне внушали, что он достоин лишь восхищения. Я действительно восхищаюсь им, однако вынужден признать, что он был чрезмерно плодовитым художником. Слишком многие его картины посредственны или неудачны. Я полагаю, что прежде чем принять какое-либо решение о покупке картин из коллекции Вальтера, следовало бы пригласить членов Совета взглянуть на полотна. Чтобы со знанием дела судить о ней, ее нужно увидеть».

Конец письма, подписанного дрожащей рукой — сказывается возраст, — свидетельствует о неизменно мятежном духе старика Луи: «К тому же я не понимаю, есть ли смысл размещать в Лувре до наступления предписанного законом времени картины Пикассо, Мари Лорансен, Сутина, Модильяни… Будет ли через пятьдесят лет кто-нибудь вспоминать об этим дамах и господах?»

Луи Руара можно упрекать во многом, кроме оппортунизма. Он не отступился от своих однобоких суждений, опубликованных в журнале Marges еще в 1908 году. В восемьдесят восемь лет он ненавидит то же, что и в юности.

Открытие выставки проходит через два года после его смерти. Если бы он мог на нем присутствовать, даже Мальро не удержал бы его от какого-нибудь едкого замечания вслух. Луи Руар не ценил его ни как министра, ни как искусствоведа. Он упрекает Мальро и в излишне «интеллектуальном подходе» к решению вопросов, и в его художественных вкусах. Свою антипатию Руар передал по наследству сыновьям. Ни один из них не захочет отправиться на обед в Министерство культуры, когда, вскоре после смерти Луи, «Молодая женщина в розовом платье» Коро будет выкуплена Лувром благодаря вмешательству министра. При этом Мальро позволит другой картине Коро из их наследства, «Остров Сан-Бартоломео», покинуть пределы Франции. Трое сыновей Луи Руара — Ален, Филипп и Огюстен — единогласно отклоняют приглашение Мальро, которому они не желают пожимать руку. Ален — потому что им движет дух анархизма (он подписывает свои письма «экс-Руар»), Филипп — из-за политики де Голля, в результате которой Франция отказалась от Алжира, а Огюстен на этот раз в полном согласии с отцом, потому что не переносит «интеллектуальных представлений» об искусстве. Министр будет обедать наедине с Изабеллой, единственным сговорчивым потомком Луи Руара.

Доменика Вальтер, которая до конца своих дней пользовалась популярностью и вела роскошную жизнь, угасла в 1977 году в одной из американских больниц. Ей было семьдесят девять лет.

Эта в высшей степени аморальная женщина хотела лишить наследства своего сына, завещав все одному из любовников. Жан-Пьеру было сложно простить ее. Но Доменика любила картины из своей коллекции гораздо больше, чем собственного сына.

Цветущая молодость написанных Ренуаром сестер Лероль за роялем почти осязаема. Об их трагической судьбе забыли. Они увековечены счастливыми.

Галерея действующих лиц

Девушки за роялем

Ивонна Руар-Лероль (1877–1944): старшая дочь Анри Лероля. Сестра Кристины. Одаренный музыкант. Дебюсси называл ее «моя маленькая Мелизанда». Дега устроил ее брак с одним из «одержимых» из семьи Руар — Эженом (1872–1936). Жила в деревне, в департаменте Верхняя Гаронна. Двое ее сыновей, Станислас и Оливье, родились в Баньоль-де-Гренад. Ее писали Ренуар, Морис Дени и Эжен Каррьер. Дега оставил несколько ее фотопортретов.

Кристина Руар-Лероль (1879–1941): вторая дочь Анри Лероля. Лукавая и непокорная. Ренуар называл ее «мой чертенок». Она, также по замыслу Дега, вышла замуж за другого «одержимого» из семьи Руар — Луи (1875–1964). Супруги жили в Париже, на улице Шаналей, затем на бульваре Монпарнас. У них было семеро детей, в том числе Огюстен (1907–1997), который стал художником. Бабушка писателя Жана-Мари Руара. Ее писали Ренуар, Дега, Морис Дени и Эжен Каррьер. Дега также сделал несколько ее фотопортретов.

Клан Лероль

Анри Лероль (1848–1929): отец Ивонны и Кристины. Художник, ученик Ламота, автор фресок, написанных для парижской ратуши и Сорбонны. Скрипач, друг Дебюсси. Особняк на улице Дюкен, построенный его отцом Тимоте, служил местом встречи художников, писателей и музыкантов. Анри был другом Дега, Одилона Редона, Мориса Дени. В его коллекции находились многие шедевры: картины импрессионистов, символистов и наби. Он стал одним из первых почитателей Камиллы Клодель и приобретал ее первые скульптуры. Ренуар написал его портрет.

Мадлен Лероль-Эскюдье (1856–1937): супруга Анри Лероля, урожденная Эскюдье, мать Ивонны и Кристины. Сестра Жанны Шоссон и Мари Фонтен. Морис Дени говорил, что она управляла своим мирком с помощью волшебной палочки. Всегда находилась в очень хороших отношениях с мужем и детьми.

Поль Лероль (1846–1912): старший брат Анри Лероля, дядя Ивонны и Кристины. Депутат от департамента Сена. Был вовлечен в борьбу за принятие законов, защищавших интересы трудящихся. В Национальном собрании ставил на голосование закон о еженедельном выходном дне. Его супруга, Мари де ла Коммюн, родила ему троих сыновей: Жана (1873–1962), будущего депутата от департамента Сена, Андре (1875–1914) и Франсуа (1880–1914), которые приходились двоюродными братьями Ивонне и Кристине. Семейство Поля жило совсем рядом с улицей Дюкен: в доме № 10 по авеню Вийар.

Жан Лероль (1873–1962): двоюродный брат Ивонны и Кристины. Председатель Союза католической молодежи. Так же, как и отец, был вовлечен в споры о социальном устройстве Третьей республики. Женился на Этьеннетте Шоссон (1884–1963), дочери композитора Эрнеста Шоссона и его жены Жанны, урожденной Эскюдье. Парижская улица Поль-и-Жан-Лероль носит одновременно имя отца и сына.

Эрнест Шоссон (1855–1899): дядя Ивонны и Кристины. Его жена — сестра Жанны Эскюдье. Композитор, друг, меценат и конкурент Клода Дебюсси. Ближайший друг Анри Лероля. Был увлечен импрессионизмом. Ивонна и Кристина с удовольствием исполняли его мелодии. Был близок к Дега, Одилону Редону и группе наби. С той же страстью, что его свояк Анри Лероль, коллекционировал картины. Музыкальные вечера в особняке под номером 22 на бульваре Курсель протекали в той же теплой атмосфере, что и на улице Дюкен. После смерти Шоссона в результате несчастного случая Анри Лероль фактически завершил карьеру художника.

Жанна Шоссон (1862–1936): тетя Ивонны и Кристины, урожденная Эскюдье. Супруга Эрнеста Шоссона, родившая ему пятерых детей. Образец красоты, очарования и верности. Была особенно близка с Ивонной, унаследовавшей ее музыкальный талант. После смерти мужа — примерная вдова. Продолжала принимать у себя людей искусства и выходить в свет со своим зятем Артюром Фонтеном, бывшим мужем ее сестры Мари. Одилон Редон расписывал ее музыкальный салон на бульваре Курсель, а Морис Дени — потолки.

Марианна Шоссон (1893–1971): третья дочь Эрнеста и Жанны Шоссон, младшая кузина Ивонны и Кристины. Разорвала рискованную помолвку с Франсуа Мориаком (1885–1970). Супруга Гастона Жюлиа (1893–1978), гениального математика, члена Института Франции. Они познакомились во время Первой мировой войны: он был ранен в лицо, а Марианна, будучи сестрой милосердия, ухаживала за ним.

Артюр Фонтен (1860–1931): дядя Ивонны и Кристины, высокопоставленный чиновник, друг многих министров Третьей республики: Мильерана, Тардье, Бриана. Женился на другой тетке Ивонны и Кристины, Мари Эскюдье, от которой у него было пятеро детей. Трудоголик, единственный из членов семьи, кто никогда не уходил в отпуск. Был с головой погружен в борьбу за социальные реформы — принятие законов о праздничных и еженедельных выходных днях, сокращении рабочего дня. Жил в квартире с видом на Дом инвалидов, расположенной недалеко от министерства, в доме № 2 на авеню Вийар. Коллекционер, собирал картины тех же художников, которыми интересовались его свояки Лероль и Шоссон. Меценат, заказывал картины у художников, вызывавших его восхищение: Каррьера, Редона, Боннара, Вюйара, Мориса Дени. Они писали портреты Артюра, его жены и детей.

Мари-Фонтен-Эскюдье (1865–1947): любимая тетушка Ивонны и Кристины, самая младшая из сестер их матери. Анри Лероль изобразил ее «на хорах», на картине, которая сейчас находится в Нью-Йорке, в музее Метрополитен. Муза Анри Лероля. Ее лицо и фигура остались запечатленными на полотнах Одилона Редона, Эжена Каррьера, Мориса Дени, Боннара и Вюйара, написавшего полтора десятка ее портретов. После пятнадцати лет брака оставила мужа, Артюра Фонтена, и ушла к Абелю Дежардену (1870–1952), брату Поля Дежардена (1859–1940), лучшего друга Артюра и зачинателя знаменитых литературных декад в Понтиньи. Мари жила со своим вторым мужем в доме № 205 на бульваре Сен-Жермен. Поэт Франсис Жамм, большой друг Артюра, написал пьесу «Заблудшая овца», в основу которой положил семейную драму четы Фонтен.

Клан Руар

Анри Руар (1833–1912): сын позументщика Великой наполеоновской армии, сделавшего состояние в имперские времена. Будучи промышленником, изобретателем, обладателем разнообразных патентов (на пневматическую почту, промышленную заморозку, четырехтактный двигатель), сам занимался живописью. Коллекционировал картины. Был женат на Элен Жакоб-Демальтер (1842–1886), дочери краснодеревщика. Овдовев, один воспитал пятерых детей. Его дом на улице Лиссабон посещали знаменитые художники, писатели и музыканты. Коллекция живописи Анри Руара, после смерти хозяина проданная с аукциона и рассеянная по всему миру, включала в себя лучшие произведения импрессионистов. Дега написал несколько его портретов.

Эжен Руар (1872–1936): второй сын Анри Руара. Муж Ивонны Лероль. Агроном с дипломом сельскохозяйственной школы в Гриньоне. Долгое время мечтал стать писателем, но написал единственный роман — «Вилла без хозяина». Купив земли неподалеку от Тулузы, сделал блестящую политическую карьеру. Был мэром Кастельно-д’Эстретфон, региональным советником в коммуне Фронтон, сенатором от департамента Верхняя Гаронна. Неразумные вложения в сельское хозяйство привели его к краху. Его лучший друг Андре Жид посвятил ему роман «Топи». Был знаком с Пикассо. Жак-Эмиль Бланш написал портрет Эжена.

Луи Руар (1875–1964): младший из сыновей Руара. Муж Кристины Лероль. Носил прозвище «Рыжик». Мог стать археологом и египтологом, но предпочел литературу. Писал критические статьи в журналы Marges и Occident. Отличался полемическим духом и вспыльчивым характером. Упустил возможность стать одним из основателей журнала NRF. Открыл издательство L’Art catholique, где публиковал произведения Клоделя и Мартена. Ненавидел Эмиля Золя. Обожал живопись, поездки в Италию в компании красивых женщин и бургундские вина. Дега написал его портрет пастелью.

Эрнест Руар (1874–1942): третий сын Анри Руара. Мягкий, миролюбивый человек, характером напоминавший отца. Единственный ученик Дега. Занимался живописью, не претендуя на известность. Не выставлял свои работы в галереях. Благодаря посредничеству Дега, женился на Жюли Мане, дочери Берты Моризо. Брак сложился счастливо. У пары было трое детей. Супруги жили на улице Вильжюст (ныне улица Поль-Валери), в том же доме, где Берта Моризо занимала первый этаж. Поль Валери с женой (двоюродной сестрой Жюли) снимали у них квартиру. Обе пары поженились в один и тот же день, венчания прошли в церкви Сент-Оноре-д’Эйло.

Жюли Мане (1878–1966): единственная дочь Берты Моризо и Эжена Мане. Племянница Эдуарда Мане. Близкая подруга Ивонны и Кристины. Всю жизнь занималась живописью, сначала вместе с матерью, затем — с мужем. Не выставляла свои картины. Посвятила себя детям и воспоминаниям о матери. Делала все возможное для хранения памяти о Берте, заботилась о судьбе ее творческого наследия. С 1893 года и до замужества вела дневник, бесценный источник информации об импрессионистах. Ее портреты писали Берта Моризо, Ренуар и Дега. Последний также фотографировал ее.

Алексис Руар (1869–1921): старший сын Анри Руара и Элен Жакоб-Демальтер. Вместе с Жаком Леролем, братом Ивонны и Кристины, стал основателем музыкального издательства Rouart-Lerolle. Супруг Валентины Ламур. Их сын, Поль Руар (1906–1972), женился на Агате Валери (1906–2002), дочери Поля Валери и Жанни Гобийар.

Друзья семьи

Берта Моризо (1841–1895): слишком рано ушедшая из жизни художница. Супруга Эжена Мане, брата Эдуарда Мане. Мать Жюли Мане. Была подругой всех членов большого семейства. Назначила Ренуара и Малларме «опекунами-надзирателями» Жюли, которой на момент ее смерти было семнадцать лет. С Анри Леролем она познакомилась в Ульгате, где в 1881 году они вместе писали нормандские пейзажи.

Огюст Ренуар (1841–1919): питал нежные чувства к Ивонне и Кристине, но Кристину ценил больше. Написал три ее портрета — столько же, сколько и своей подопечной Жюли Мане. Завидовал Дега, полотна которого в большом количестве висели в домах семей Лероль и Руар. Картина с двумя сестрами за фортепиано оставалась в его мастерской до последнего дня.

Эдгар Дега (1834–1917): знаменитый художник, друг семей Лероль и Руар. Выступал как сват, однако лишь один из устроенных им браков оказался удачным — Эрнеста и Жюли. Союзы Ивонны и Эжена, а также Кристины и Луи были несчастливыми. Дега сделал много фотографий членов семейств. Создавал свою коллекцию живописи одновременно с Анри Руаром.

Клод Дебюсси (1862–1918): друг Анри Лероля, частый гость в его доме. Его очень любили Ивонна и Кристина. Нередко играл на фортепиано в четыре руки с Жанной Шоссон и Ивонной. Был слегка увлечен последней и посвятил ей несколько произведений.

Стефан Малларме (1842–1898): поэт, друг Берты Моризо, которая перед смертью доверила ему свою дочь. Вызывал восхищение всех представителей семей Лероль, Шоссон и Фонтен. В поэзии для них являлся абсолютным эталоном. Его дочь Женевьева — близкая подруга Ивонны и Кристины, а также Жюли Мане.

Андре Жид (1869–1951): на протяжении сорока лет друг Эжена Руара. Посвятил ему роман «Топи». По советам Жида Эжен вкладывал значительные суммы в рискованные предприятия. Их сближали увлечения литературой, а также интерес к юношам. Оба женились на ничего не подозревавших девушках, что в итоге привело к несчастью обеих. Роман Эжена «Вилла без хозяина» подтолкнул Жида к написанию «Имморалиста». Хотя дело Дрейфуса чуть было не рассорило их, они остались друзьями, несмотря на разногласия. Именно Жид привел Эжена в мастерскую Пикассо на «плавучей прачечной».

Морис Дени (1870–1943): художник, принадлежавший к Понт-Авенской школе [50] и группе наби. Открывшему его Анри Леролю Дени посвятил книгу «Анри Лероль и его друзья». Написал портрет Кристины с детьми, а также портрет Ивонны «в трех ракурсах».

Тесно дружил с семьями Шоссон и Фонтен. Проиллюстрировал кантату Клода Дебюсси «Дева-Избранница» и многие другие издания, выпущенные издательством L’Art catholique.

Поль Валери (1871–1945): женился на Жанни Гобийар, племяннице Берты Моризо и двоюродной сестре Жюли Мане. Их свадьба состоялась в тот же день, что свадьба Жюли с Эрнестом Руаром. Близко дружил с братьями Руар. Через них познакомился с Дега, которому посвятил свое литературно-философское произведение «Вечер с господином Тестом». Его дочь Агата вышла замуж за Поля, сына Алексиса Руара.

Генеалогические древа

Семья Руар

Девушки с картины Ренуара

Семья Лероль

Девушки с картины Ренуара

Примечания

1

Реки и департаменты Франции. — Здесь и далее прим. пер.

2

Модные дома.

3

Жозефина Бейкер (1906–1975) — французская танцовщица, актриса, певица и разведчица еврейского происхождения, родившаяся в США.

4

Германты — знатное семейство из романа Марселя Пруста «У Германтов» — третьего тома его эпопеи «В поисках утраченного времени».

5

Графиня де Сегюр (Софья Федоровна Растопчина, 1799–1894) — детская писательница, автор сказок нравоучительного содержания.

6

«Поль и Виргиния» — сентиментальная повесть-притча французского писателя Бернардена де Сен-Пьера (1737–1814).

7

«Принцесса Клевская» — старинный любовный роман, авторство которого приписывают мадам де Лафайет (1634–1693).

8

Здание Парижской оперы (Гранд-Опера), которую называют по имени архитектора Жана Луи Шарля Гарнье (1825–1898).

9

По преданию, в Лурде в 1858 году одной из местных жительниц явилась Дева Мария.

10

Римская премия учреждена во Франции в 1803 году, ежегодно присуждается молодым музыкантам, художникам и прочим деятелям искусства. Дает право на четырехлетнюю стажировку в Риме.

11

Перифраза известного девиза английского ордена Подвязки: «Да будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает».

12

Фея Вивиана — персонаж из легенд о рыцарях Круглого стола, хранительница меча Экскалибур.

13

Два близких друга, один — художник, другой — скульптор. — Прим. пер.

14

Эжен Осман (1809–1891) — градостроитель, занимавшийся реконструкцией центральной части Парижа.

15

Поэма для скрипки написана Эрнестом Шоссоном под впечатлением от повести Ивана Тургенева «Песнь торжествующей любви».

16

Морис Дени входил в художественную группу наби (или набидов, от древнееврейского «пророк»), основанную Сезанном, идеи которой близки символизму.

17

Тонкин — французская территория на севере Вьетнама в годы французской оккупации 1884–1945 годов.

18

Эколь Нормаль — престижное высшее учебное заведение, готовящее преподавательский состав для высшей школы.

19

Первые слова папской энциклики о положении трудящихся, буквально «новых явлений…» (лат.).

20

Филлоксера — вредное насекомое, пожиратель винограда.

21

Людовик Галеви (1834–1908) — французский романист и драматург.

22

Институт Франции — официальное научное учреждение Франции, в которое входят пять национальных академий, в том числе Французская академия изящных искусств, создан в 1795 году.

23

Признание своей вины, раскаяние (лат.).

24

«Бедный Лелиан» — литературный портрет самого Верлена (анаграмма его имени) из его сборника «Проклятые поэты» — серии очерков о французских поэтах.

25

Имеется в виду газетная перебранка между Жидом и Моррасом (1903), который, разделяя националистические взгляды Барреса, задавался вопросом, в какой момент можно выдернуть с корнем и пересадить в другое место высокий, разросшийся тополь. Жид заметил, что этот тополь уже много раз подвергался пересадке, что не только не навредило его росту, но, напротив, способствовало его укреплению. Позднее, в том же году, были опубликованы две статьи Жида — «Две родины» и «Спор из-за тополя».

26

Севенны — горы в южной Франции.

27

Жюль Ферри (1832–1893) — французский политический деятель, один из лидеров республиканской оппозиции.

28

Эмиль Комб (1835–1921) — французский государственный и политический деятель.

29

Андре Жермен (1883–1940) — французский поэт и литературный критик, автор сборника «От Пруста до Дада».

30

Чертов остров — остров в 13 км от побережья Французской Гвианы, служил тюрьмой для особо опасных преступников, туда в 1895 году был отправлен капитан Дрейфус.

31

Марианна — национальный символ Франции со времен Великой французской революции, образ молодой женщины во фригийском колпаке.

32

Имеется в виду повесть французского поэта-романтика Жерара де Нерваля (1808–1855) «Мечта и действительность».

33

Не тонет (лат.).

34

Самая известная битва Франко-прусской войны, проигранная французами, произошла 1 сентября 1870 года.

35

Школа хартий — высшее учебное заведение, где готовят специалистов по архивному делу и полиграфии.

36

Так назывался сборник стихов Кокто, и сам он получил титул «легкомысленного принца».

37

Измененное начало повести Франсуа Рене де Шатобриана «Ренэ» («Поднимитесь скорее, вы, желанные бури, которые должны перенести Ренэ в пространство другой жизни»; цитируется в переводе Н. Чуйко).

38

В Шарантоне в 1645 году орденом Милосердных братьев был открыт госпиталь для бедных и душевнобольных.

39

Эмиль Комб (1835–1921) — французский политический деятель, подготовил закон об отделении церкви от государства.

40

Цитируется в переводе Н. Жаркова (роман «Фарисейка»),

41

Слова апостола Павла: «Мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно» (2Кор 4: 18).

42

Битва при Аламо — самая известная битва Техасской революции (1836).

43

Граф Оноре де Мирабо (1749–1791) — один из видных деятелей Великой французской революции.

44

Луидор — золотая монета в 20 франков.

45

Барбизонская школа — художественное течение 30-60-х годов

XIX века, объединявшее мастеров реалистического пейзажа.

46

Здесь и далее цитируется в переводе Романа Дубровкина.

47

Общество независимых художников, признававших за живописцами право свободно выставляться без вмешательства жюри, возникло в Париже в 1884 году.

48

Трамонтана — северный ветер на Средиземном море.

49

Тулузу называют «розовым городом» из-за ее кирпичных построек.

50

Благодаря Гогену и другим художникам второй половины XIX века, Понт-Авен, находящийся в Бретани, дал имя целому направлению в живописи.


home | my bookshelf | | Девушки с картины Ренуара |     цвет текста