Book: Железный шип



Кэтлин Киттредж

ЖЕЛЕЗНЫЙ ШИП

Луна темна, и боги танцуют в ночи; и ужас разлит по небу, ибо на луну опустилось затмение, которое не предрекала ни одна из человеческих книг.[1]

Г. Ф. ЛАВКРАФТ

1

Пепелище мира

В Лавкрафте семнадцать городских сумасшедших домов. Я бывала во всех.

Мама обычно рассказывает мне свои сны, когда я ее навещаю. Сидя в оконной нише, она перебирает железные прутья, словно струны арфы.

— Сегодня я была на лилейном поле, — бормочет она.

Ее сны — не просто сны. Она всегда идет куда-то, что-то находит, открывая все новые и новые глубины в своем сумеречном сознании. Когда она не в духе, сны оборачиваются зловещими пророчествами, которые должны предостеречь меня от чего-то.

Мой хронометр, внутри которого неустанно тикают идеально подогнанные латунные шестеренки, показывал уже больше половины пятого, и я убрала его в карман юбки. Скоро часы посещений в Милосердном приюте Кристобель закончатся, и можно будет наконец отправиться домой. В октябре темнеет рано, а девушке небезопасно находиться одной на улице хэллоуинскими вечерами — так я называла это время года, когда небо становилось того же цвета, что и дым, поднимавшийся над Литейной нефилимов за рекой, а на языке уже ощущался вкус приближающейся зимы.

Я не среагировала на реплику матери, и в голову мне тут же полетело карманное зеркальце. Стекла в нем, правда, не осталось давным-давно — по меньшей мере шесть сумасшедших домов назад. После того как она попыталась вскрыть себе вены осколками, в ее карточке появилась запись аккуратным бисерным почерком: «Не давать зеркал и стекла. Пациент представляет опасность для самого себя».

— Я с тобой говорю! — выкрикнула она. — Может, по-твоему, это неважно, но я была на лилейном поле! Я видела мертвых девушек, чьи пальцы шевелились! Девушек с открытыми глазами, смотрящими вверх — в мир, куда они стремятся так отчаянно!

Какая жалость, что мама помешана — она могла бы книжки писать, все эти щекочущие нервы готические романы в дешевых обложках с ломкими корешками. Миссис Форчун, наша воспитательница в Академии, такое чтиво просто обожает.

Мой голос прозвучал успокаивающе, хоть внутри все так и сжалось. У меня было много возможностей научиться спокойствию и терпению — слишком много.

— Нерисса, — произнесла я ее имя. «Мама», «дочка» — мы никогда не называли так друг друга. Нерисса, Аойфе — и все. — Я слушаю тебя. Вот только то, что ты говоришь, не имеет никакого смысла. — Как и всегда. Последние слова я произнесла про себя — иначе в меня полетело бы что-нибудь еще.

Подняв зеркальце, я провела большим пальцем по потускневшему серебру прекрасной когда-то оправы. Ребенком я смотрелась в него, воображая себя сказочной принцессой, а мама вот так же сидела у окна в приюте Пресвятой Владычицы Рационалии — первом на моей памяти. Безмолвные черные тени монахинь-рационалисток, управлявших им, трепетали за дверями, вознося молитвы о ее выздоровлении Мастеру-Всеустроителю — воплощению человеческого разума. Никакой медицине, никакой науке не под силу было исцелить мою мать, но монахини все же не оставляли надежды. Когда они наконец поняли, что их усилия тщетны, маму отослали в другой приют, где уже никто ни о чем не молился.

Нерисса фыркнула, беспокойно теребя неровно остриженные волосы, падавшие ей на лоб.

— Да неужели? Что ты знаешь о смысле, девочка? Ты и прочие железячники, запертые в сырых стенах этой школы, шестерни которой крутятся и крутятся, перемалывая ваши кости…

Дальше я не слушала. Если слушать слишком долго, я, пожалуй, начну верить в то, что она говорит. А это разбило бы мне сердце.

Палец скользнул в выемку на оправе — когда-то там был рубин, украденный, как уверяла мама, нечистым на руку санитаром. Впрочем, она кого только в чем не обвиняла. Она и во мне видела то козодоя, который выпьет ее кровь и похитит душу, то призрака; кричала, что я явилась мучить ее и шпионить за ней. Когда на нее находило, я быстро собирала книжки и возвращалась к себе, зная, что пройдут недели, прежде чем мы увидимся снова. Если же мама принималась рассказывать свои сны, я иногда задерживалась у нее не на один час.

— Я была на лилейном поле… — вновь прошептала она, прижавшись лбом к оконной решетке. Ее пальцы скользнули между прутьями, оставляя мимолетные следы на стекле.

Эти видения всегда зачаровывали меня. Целое поле лилий, темная башня, прекрасные девушки… Нерисса пересказывала их снова и снова мягким, задумчивым голосом. Ни от какой другой матери я не услышала бы таких невероятных, фантастических сказок на ночь. Это был мир, доступный ей одной, мир вне пределов обыденности, вне рационального механизма реальности. Сколько я себя помнила, Нерисса всегда была погружена в свои мечтания. Навещая ее теперь, я каждый раз надеялась, что она высвободится из их тумана, и каждый раз уходила разочарованной. Когда я закончу Академию, мы, наверное, и вовсе не сможем видеться — я буду слишком занята своей новой приличной работой, своей новой добропорядочной жизнью. Но пока Нериссе нужен был слушатель, и я, как почтительная дочь, исполняла свой долг — словно волочила привязанный к ногам тяжелый камень.

Перекинув сумку через плечо, я поднялась.

— Мне пора. — Сигнал к окончанию часов посещений еще не прозвучал, но за окном уже темнело.

Нерисса по-кошачьи легко вскочила на ноги, и ее холодные пальцы сомкнулись на моем запястье. Ночная сорочка, свободно висевшая на исхудалой — кожа да кости — фигуре, колыхнулась. Я всегда была выше и крепче своей хрупкой матери. Я бы сказала, что пошла в отца — если бы хоть раз в жизни его видела.

— Не оставляй меня здесь, — прошипела Нерисса. — Не оставляй меня одну под их взглядами. Мертвые девушки, Аойфе, они будут танцевать, танцевать на пепелище мира…

Ее глаза не отрывались от моих, пальцы стискивали мне руку. Дыхание у меня перехватило. От окна словно потянуло холодом, и вдоль спины побежали мурашки. Неожиданный стук в дверь заставил нас обеих вздрогнуть.

— Вы ведь не хотите причинить вреда вашей замечательной дочери, Нерисса? — послышался голос доктора Портного, наблюдавшего мою мать.

— Не хочет, — ответила я, делая шаг в сторону. Я не люблю психиатров — у них всегда такой взгляд, словно они препарируют своих пациентов заживо; но лучше все же слушать Портного, чем вопли матери. Я была рада, что он появился так вовремя.

Глаза Нериссы метнулись от меня к доктору, стоило ему переступить порог, — настороженные, по-животному чуткие. Портный похлопал себя по нагрудному карману, из которого серебряной загогулиной поршня торчал шприц.

— Дай-ка я поцелую тебя на прощанье, — прошептала мама, словно это должно было остаться нашим секретом, и притиснула меня к себе, крикнув: — Видите, доктор? Материнская любовь, ничего больше!

С громким смехом, больше похожим на карканье, — будто материнство уже само по себе ужасно забавная штука — она отпрянула от меня и снова присела к окну, наблюдая, как закат сменяется бледными сумерками. Не в силах выдержать еще хоть секунду, я повернулась и вышла.

— Меня очень беспокоит состояние вашей матушки. — Доктор Портный проводил меня до выхода из отделения, и по его знаку гороподобный санитар сдвинул решетчатую дверь. — Бред приобретает все более выраженную форму. Боюсь, если так будет продолжаться, придется перевести ее в палату особого режима. Мы не можем допустить, чтобы другие, более надежные пациенты подхватили ее усиливающееся безумие.

Я вздрогнула. Мама, несомненно, была сумасшедшей, но палата особого режима? Комната без окон, кровать с фиксирующими ремнями. Инъекции того, что у Портного в шприце. Запрет на посещения.

— Конечно, юридически вы — сирота на попечении городских властей, — продолжал Портный, — однако она все равно остается вашей матерью, и вам проще наладить с ней контакт, чем мне. Вы должны донести до нее всю серьезность ее положения, всю необходимость изменений к лучшему.

Я протянула руку к массивной входной двери, чувствуя холод улицы, проникавший в щели. Камень не отпускал меня, тащил назад, к матери, как я ни боролась.

— Доктор Портный, Нерисса не послушает никого — и меньше всего меня. Я даже не знала ее здоровой, она была чокнутой, сколько я себя помню.

— Правильно говорить «вирусопораженная», — поправил он с улыбкой. — Вы ведь понимаете — эти несчастные не виноваты в том, что стали жертвами некровируса. Никто по доброй воле не согласился бы, чтобы его мозг постепенно разъедали болезнетворные споры, пока бред окончательно не вытеснит последние остатки рассудка.

Я знала. Отлично знала. Когда-то, лет за семьдесят до рождения Нериссы, прежде чем некровирус появился и начал распространяться по всей планете, душевнобольные еще могли излечиться. Но в наше время — нет. У моей матери не было ни единого шанса.

Не желая продолжать этот разговор, я толкнула входную дверь, впустив внутрь уличный шум и запахи из закусочной через дорогу. Расстилавшуюся у подножия гранитных ступеней Дерлет-стрит заполнял поток рейсовок и пешеходов. Пар, поднимавшийся из вытяжных труб в тротуаре и из клапанов тележек, с которых торговали едой вразнос, повисал над крышей приюта зловещим облаком. Под ногами еле ощутимо чувствовался гул Движителя — там, под землей, в самом сердце Лавкрафта, запертый в ловушку эфир без остановки вращал громадные шестерни, давая городу пар, а вместе с ним и жизнь.

Портный, однако, ждал ответа — я чувствовала себя как в Академии перед неумолимым преподавателем, урока которого не выучила.

— Как бы там ни было, — вздохнула я примирительно, — она не в себе. Ничем не могу вам помочь, доктор Портный.

Я шагнула на улицу, но он удержал меня. В его хватке чувствовалась сила, но не было того отчаяния, с каким цеплялись за меня пальцы Нериссы. Словно у автомата в литейной, поднимающего новую порцию проката.

— Мисс Грейсон, скоро ваш день рождения.

Страх. К горлу подступил комок. Я сглотнула.

— Да.

— И как вы себя чувствуете? Сны? Какие-нибудь физические проявления?

Я напряглась, и его пальцы стиснули мою руку сильнее — не вырвешься.

— Нет.

Портный нахмурился. Я уставилась на свои туфли. Моих глаз он увидеть не должен — не должен увидеть лжи в них.

— Аойфе, — произнес он наконец, — вам следует принять окончательное решение относительно вашей матери до своего дня рождения. Урегулируйте все с городскими властями, пока вы в состоянии этим заниматься. Пациенты, о которых некому позаботиться, могут оказаться в непростом положении. Приют Кристобель, знаете ли, исследовательское учреждение…

Для большинства студентов Академии слово «исследовательский» звучало как музыка, но я почувствовала подступающую тошноту. Освященная веками триада «гипотеза — эксперимент — теория» не имела ничего общего с тем, что происходило здесь. Электричество. Полная изоляция от мира. Подсвеченные галогенными лампами огромные резервуары с водой. Портному не обмануть меня притворной заботой — я знала, он хочет стать тем, кто победит вирус безумия, нащупает заветный ключик к задаче, перед которой спасовали все остальные. Я видела, в каком состоянии провозили некоторых пациентов по коридорам в колясках. Трясущиеся руки и ноги, обритые головы, пустые глаза. Вот что это были за «исследования».

Как ни сковывало меня безумие матери и как ни жаждала я сбросить это бремя, избавиться от него такой ценой я не желала.

Колокола на церкви Святого Оппенгеймера принялись отбивать пять часов. Я выдернула руку из пальцев Портного, но его глаза по-прежнему неотступно смотрели на меня из-за затуманенных уличными испарениями очков.

— Мне нужно идти, — сказала я, пытаясь унять выпрыгивающее из груди сердце.

— Что ж, приятного вечера, мисс Грейсон, — произнес он, хотя в его взгляде не было и тени доброжелательности.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, будто упала могильная плита. Во всех приютах для умалишенных такие двери — они словно отрезают кусок тебя, и он остается там, внутри, даже если тебе самой пока позволено уйти.

Я зашагала по улице, прикрыв рот и нос шарфом — холодный воздух обжигал легкие. Каждый раз, покидая приют, я чувствовала себя, как приговоренный, получивший временную отсрочку. До следующей недели — если, конечно, к маме все еще будут пускать посетителей. Я почти бежала, и колючий ветер понемногу выдувал из меня злость и страх, принося успокоение, снова превращая меня в обычную девушку, спешащую на рейсовку. Остановка была всего в трех кварталах, на углу Дерлет-стрит и Оуквуд-стрит, но после пяти по Белой линии, которая шла до Академии, рейсовки ходили только раз в час.

Очередная, стоило мне подойти, как раз с ревом тронулась, выпустив облако пара, словно рассерженный дракон. Я топнула ногой и в сердцах выругалась. Две Звездные сестры, проходившие мимо, обожгли меня взглядами и сотворили знамение Ока, приложив два пальца ко лбу. Я отвернулась. Последовательницам Древних меня не сглазить, не перебить проклятие, которое уже неумолимо тикает у меня в крови.

Накинув шарф на голову, я двинулась по улице пешком в надежде рано или поздно поймать рейсовку, идущую на окраину города. В мозгу у меня не переставая крутились слова Портного, смешиваясь с образами из сна Нериссы. Голова раскалывалась, отзываясь пульсирующей болью на каждый удар сердца, а ведь мне сегодня еще заниматься — с утра экзамен. Перспектива, что и говорить, вырисовывалась безрадостная.

Я прошла несколько кварталов, все больше и больше погружаясь в депрессию, когда с другой стороны улицы до меня донесся голос.

— Аойфе? Аойфе, подожди!

Проворная фигура метнулась наперерез потоку транспорта, проскочив прямо перед велоколяской торговца жареным арахисом. Моего знания немецкого вполне хватило, чтобы понять смысл его энергичной тирады. А вот Кэлвин Долтон посещал уроки не так прилежно.

— Успел все-таки! — тяжело дыша, произнес он, останавливаясь рядом. Щеки его горели от мороза. — Думал уж, не догоню. Иду, вижу — ты…

— Что ты вообще делаешь в Старом городе? — не без удивления спросила я.

Кэл покачал свертком с эмблемой писчебумажного магазина через дорогу.

— Перья, тушь — больше нигде в городе приличной не найти. Завтра чертеж сдавать — забыла, что ли?

— Не забыла, конечно. Мой уже готов.

Невелика ложь — по сравнению с тем, что я сказала Портному о своих снах. Наброски я действительно уже сделала, но нужно было еще перенести их на чистовик, вписать технические спецификации, все обсчитать — это мне только предстояло. Совсем из головы вылетело. Нерисса поглощала мои мысли, как Древние поглощали звезды в своем путешествии сквозь вселенные.

— Я так и думал, — кивнул Кэл. Он уже не задыхался. — Тоже на рейсовку не успела?

— Угу. Прямо из-под носа ушла. — Я опять начала злиться. Если бы Портный меня не задержал…

— В столовой одни объедки останутся, — вздохнул Кэл.

Тощий, как ученик трубочиста, ел он, тем не менее за троих. Мы дружили с первого дня в Академии, и мысли его, если только он не был погружен в какой-нибудь комикс или не пытался выпытать, как бы ему завоевать внимание Сесилии, моей соседки по комнате, всегда крутились вокруг еды. Опоздать к ужину было для него трагедией едва ли не меньшей, чем перевод из Школы Движителей в Драматическую. Мне же сегодня вечером все равно кусок бы в горло не полез.

Мы дошли уже до конца Дерлет-стрит и оказались у реки. Медленно текущая ржаво-охристая вода Эребуса словно кипела от ледяной шуги. Протянувшийся вдоль берега крытый торговый пассаж, залитый призрачным голубым светом эфира, наполняли поздние туристы и посетители магазинов. Оживленный гомон галереи притягивал Кэла словно магнитом, маня обещанием грошовых удовольствий.

С другой стороны пряталась в темноте мостовая Данвич-лейн, на которой горел один-единственный древний масляный фонарь — перед пабом «Джек и Ворон». Над ней высился великолепный Граничный мост, воздвигнутый Джозефом Строуссом около тридцати лет назад. На полевой практике в начале года второкурсникам — в том числе и мне с Кэлом — нужно было воссоздать в чертежах грандиозную металлическую конструкцию. После этого считалось, что мы готовы разрабатывать проекты самостоятельно. Тому, кто не справился с заданием, наносил визит глава Школы и мягко предлагал подумать, стоит ли связывать свое будущее с профессией инженера. До этого экзамена со мной учились еще три девочки, теперь же осталась одна я.

Снизу мост выглядел совсем по-другому — словно расположившийся на отдых огромный зверь. Железная ограда чернела на фоне сумеречного неба. Я дернула Кэла за руку:

— Пошли.

— Куда пошли? — недоумевающе уставился он на меня.

Вместо ответа я зашагала вперед по скользкому булыжнику Данвич-лейн. Кэл вприпрыжку побежал за мной.



— С ума сошла? Туда нельзя — студентам запрещено заходить в Старый город. Миссис Форчун и мистер Гесс шкуру с нас спустят.

— И откуда они узнают? — поинтересовалась я. — Так пешком до Академии быстрее всего. Что с нами двумя может случиться?

Честно говоря, ответа на этот вопрос я и сама не знала — бывать в Старом городе после наступления темноты мне пока не доводилось. Студентам, особенно обучавшимся за казенный счет, не стоило пренебрегать правилами Академии. Вообще-то Кэл был прав — хорошие девочки по таким местам не ходят. Если, конечно, хотят остаться хорошими девочками.

С другой стороны, мы ведь в городе, очаги распространения некровируса и еретики, которых обличают в своих проповедях рационалисты, далеко. Вряд ли на нас с ходу набросятся уличные гадалки, фальшивые колдуньи или «вирусопораженные». По крайней мере я очень на это надеялась.

Кэл никак не мог решиться и все оглядывался на огни пассажа.

— Столовая. Объедки, — напомнила я.

Это подействовало. Кэл преодолел разделявшее нас расстояние и зашагал рядом, выпятив грудь и глубоко засунув руки в карманы своего клетчатого пальто, — прямо крутой парень из какого-нибудь комикса.

Мы шли, и звуки Дерлет-стрит понемногу стихали, сменяясь совсем другими: из «Джека и Ворона» чуть слышно доносилась музыка, с полотна моста капала влага, грохотали грузовики, сновавшие в литейную за рекой и обратно.

— И ничего особенного, — произнес Кэл неестественно громким и уверенным голосом. Тянувшиеся мимо ряды заколоченных домов смотрели на нас фасеточными глазами выбитых решетчатых окон. Глухие боковые проулки изгибались под самыми немыслимыми углами. С реки тянуло сыростью. Я поежилась.

Данвич-лейн была под запретом для всех студентов — как я всегда думала, чтобы держать мальчишек подальше от каких-нибудь подпольных борделей и опиумокурилен. Теперь я начинала в этом сомневаться. Холод все усиливался. Кажется, еще немного, и я превращусь в ледышку.

— Эй, — окликнул меня Кэл. Я едва не подпрыгнула. — Не слушала вчера «Невероятных» по эфирнику? Отличный был выпуск — назывался «Приключение Черного Когтя».

Я сжала кулаки. Хватит трусить! Трущобы выглядели, конечно, жутковато, но не съедят же меня здесь.

— Нет, пропустила. Я занималась.

Каким мир был когда-то — до распространения вируса, до первой из страшных войн, после которой Синдикат Наций построил Движители, до введения федеральной полиции во все города и установления комендантского часа — мы узнавали только по таким вот жалким пародиям, дешевым эфирным постановкам. Кэл слушал их взахлеб, я же терпеть не могла.

— Что ты все время за уроками сидишь? — бросил Кэл. — Тебе так скоро очки понадобятся. А знаешь, как говорят — «парни любят разных, только не очкастых».

— Кэл… — Я остановилась посреди улицы, готовая обрушить на него подобающую отповедь, но тут из проулка между двумя домами донесся пронзительный крик.

— Заткни пасть, — только и сказала я.

Уголки губ Кэла поползли вниз. Он замер рядом со мной. Мы стояли, прислушиваясь. Крик повторился, затем послышался тихий плач. Мне невольно вспомнились палаты Кристобель и другого приюта, до него, — там не смолкая раздавались такие же звуки. Я крепко сжала кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах.

Кэл рванулся вперед:

— Нужно помочь!

— Стой! — Я схватила его за рукав. — Не ходи!

Ни идти туда, ни торчать здесь одной мне не улыбалось. И зачем я выбрала короткую дорогу? Самая умная нашлась?

Плач усилился, и Кэл, вырвавшись, бросился в круто изгибавшийся проулок.

— Я спасу ее! — крикнул он, скрываясь за поворотом.

— Проклятие! — выругалась я. Все равно учителя были далеко и остаться после уроков в качестве наказания мне не грозило. — Кэл! Кэл, вернись!

Я кинулась в темноту, следом за маячившей впереди копной соломенных волос.

— Кэл, — шепотом позвала я. Не из осторожности — просто ужасно испугалась. Я не парень и не скрываю, когда мне страшно, а эти вопли стали последней каплей. — Смотри, это может быть не то, что ты думаешь.

Если Кэл пострадает, и все из-за меня… Я поспешила к нему.

Уже от входа в проулок я увидела груду тряпья. Клеенчатый плащ и грубая роба скрывали скрюченную фигуру бродяги. Отвратительный запах пронизывал все вокруг, сладковатый, словно от гниющих цветов. Кэл растерянно замер на месте.

— Ну и вонь!

Прерывая пиршество на останках своего временного хозяина, козодой поднял голову — почти лысый череп, к которому липли клочки истончившихся, похожих на паутину волос. Дыхание у меня перехватило, и я почувствовала, как желчь подкатывает к горлу. Никогда прежде я не видела это существо так близко. И не обоняла. Все было в сто раз хуже того, что нам рассказывали в Академии.

— О, прошу, помогите мне, — тонким девичьим голоском пропищал козодой. — Мне так холодно… так одиноко… — Его несоразмерно большие черные губы раздвинулись, обнажив все четыре клыка.

— Вот влипли, — только и произнес Кэл.

Козодой задвигался, высвобождая бледное кожистое тело из оболочки. Одежда бродяги и сами его останки опали наземь бесформенной грудой, и существо раскинуло тонкие, иссохшие руки с бахромой крыльев под ними.

— Сюда, сюда, — умоляло оно все так же жалобно и призывно. — Поцелуй, один поцелуй, больше я ничего не прошу.

Вид твари действовал гипнотически, это было как смотреть на препарированный труп в Школе призрения. Запах подавлял волю, а голос обволакивал, будто ласковое прикосновение, будто навязчивый аромат мака, который летними днями доносил ветер из Старого города… Кэл, двигаясь словно против своей воли, сделал шаг вперед и протянул руку. От козодоя его теперь отделяло всего несколько футов.

— Нет… — прошептал он.

Я вдруг очнулась: сейчас это существо коснется Кэла, омерзительная ладонь с черными ногтями и мертвой, водянистой кожей ляжет на его лицо, заражая некровирусом, и постепенно, день за днем, он сам начнет превращаться в козодоя. Внутри у меня все сжалось, и я вновь перенеслась из зыбкого знойного миража, созданного вкрадчивым голосом, обратно в холодный проулок.

Я сунула руку в сумку. Инструкции по технике безопасности, сверла… Нам же показывали по светопроектору ленту «Некровирус и ты» — как происходит передача, заражение и что, наконец, делать при встрече с тем, кому уже не поможешь. Как и все подобные, лента была ужасно скучной. Да и будь там что-то полезное, оно вылетело у меня из головы, стоило только увидеть эти ледяные лужицы глаз и сгнившую плоть.

Я пыталась вспомнить хоть что-нибудь. Козодоя можно отогнать железными опилками. Вот только у меня не было привычки таскать в сумке пригоршню, вместе с расческой и помадой. Значит, этот вариант отпадает.

Свет. Козодои боятся света, из-за вируса их кожа становится фоточувствительной. Мои пальцы нашарили портативный эфирник, наполненный голубым чудом Эдисонова газа ровно настолько, что прорывалась лишь шуршащая музыка да последние сводки о беспорядках в городе — чтобы держаться подальше от мест столкновений прокторов и мятежников. Даже трансляции любимых сериалов Кэла с большой антенны в Нью-Амстердаме эфир уже не ловил. Но я надеялась, что и такого количества хватит.

— Кэл! — резко крикнула я. — С дороги!

Он моргнул, но все же сделал шаг в сторону. Одним движением я выдернула руку из сумки и швырнула эфирник об землю. Латунный корпус разлетелся на части, электрическая катушка заискрила, и эфирная трубка взорвалась. Осколки закаленного стекла брызнули во все стороны, разносимые рвущимся на свободу газом. Я видела ленты, показывающие эфирную детонацию — те масштабные испытания, которые правительство проводило в пустыне, — но вблизи взрыв даже небольшого количества газа походил на взрыв бомбы.

— Береги глаза! — крикнула я, прижимаясь к стене.

Послышался глухой хлопок — это началась реакция с кислородом. Голубое пламя на несколько секунд вспыхнуло словно разряд молнии и тут же угасло, оставив после себя запах горелой бумаги.

Козодой страшно закричал. Его голос уже не звучал колокольчиком — это был голодный, нутряной рев.

Кэл рывком поставил меня на ноги и дернул за собой.

— Бежим!

Цепляясь за его костлявую ладонь, я позволила себя утащить. Ноги отказывались мне повиноваться, колени не сгибались, но каким-то чудом я все-таки бежала.

Только однажды я посмотрела назад. В свете последних, догорающих огоньков эфира, носившихся в воздухе, я увидела корчившегося на земле козодоя — кожа сходила с него целыми полосами. Больше оглядываться у меня желания не возникло. Я догнала Кэла, и мы припустили к Академии.

2

Школа Движителей

Мы добрались до начала Данвич-лейн и свернули на Шторм-авеню, прежде чем я ощутила, что меня все еще трясет. До ворот Академии оставалось совсем немного, но я бессильно привалилась к фонарному столбу.

Кэл обеспокоенно наклонился ко мне.

— Аойфе, ты ранена? — Он зашарил в сумке. — У меня тут где-то аптечка… я сегодня ходил на лабораторную по регулировке клапанов.

— Я… мне… — Обхватив себя руками, я все не могла согреться, хотя на мне была плотная шерстяная куртка, а под ней — форменный джемпер. Словно сама смерть коснулась моей щеки, пронизав до костей ледяным холодом, — хотя, по учению рационалистов, никакой смерти не существует. Есть лишь конец, завершающая предложение точка, и дальше — чистый лист.

— Давай просто зайдем внутрь, — выговорила наконец я, не в силах вынести заботливый взгляд Кэла.

Он всегда слишком переживал по поводу и без и за те два года, что я его знала, не изменился ни на йоту.

— Ладно, пойдем. — Кэл подставил локоть, и я с благодарностью оперлась на него, чтобы скрыть дрожь в коленях.

Никогда прежде я не видела вирусотварь так близко. Сумасшедшие вроде моей матери, которых болезнь затронула лишь слегка, одно дело, но полностью мутировавшее существо, утратившее человеческий облик и сознание, превратившееся в нелюдь, в жуткого козодоя, — это совсем другое. Его запах до сих пор преследовал меня, словно я никак не могла очнуться от кошмарного сна.

Ворота Академии возникли перед нами из низко стелившегося тумана, наползавшего с реки, и мы прошли под символом Мастера-Всеустроителя — линейкой и зубчатым колесом. Символ присутствовал повсюду: смотрел на нас с каменных стен наших комнат, со значков на форме, со сводчатого портала рационалистской часовни на краю школьной территории. Эта эмблема разума, охранительный знак против некровируса и еретиков, объединяла всех здравомыслящих граждан Лавкрафта, следовавших догматам логики.

Бросив взгляд на все еще светившиеся окна столовой, Кэл вздохнул:

— Вряд ли получится сделать вид, что мы просто опоздали.

В подтверждение его слов из двустворчатых дверей тут же вылетела миссис Форчун в развевающейся шерстяной юбке до пола и шали.

— Аойфе! Аойфе Грейсон, где, во имя Галилеевой круглой Земли, тебя носило?

Мистер Гесс следовал за ней по пятам.

— Долтон, ко мне. Вам известно, что комендантский час уже наступил.

Фигура мистера Гесса была до такой же степени заостренной, до какой фигура миссис Форчун — округлой, и вместе они составляли весьма странную пару, стоя в отсветах, падавших из окон столовой.

— Аойфе, ты вся в грязи, а запах от тебя — ни дать ни взять как от уличной девки, — сморщила нос миссис Форчун. Как я ни продрогла, тут меня бросило в жар — и от унижения, и от облегчения, что она не стала допытываться о причинах. — Ступай к себе и умойся. В наказание останешься без ужина.

Всего лишь остаться без ужина — это практически приравнивалось к встрече с распростертыми объятиями. Узнай миссис Форчун, что я побывала в Старом городе и контактировала с вирусотварью, мне грозило бы исключение.

Мистер Гесс громко прочистил горло, и Форчун, величественно обернувшись к нему, вопросительно подняла бровь. В юности, до того как осесть здесь, она покоряла горные вершины и путешествовала по Африке. Возражать ей отваживались немногие.

— Что такое, Герберт? — осведомилась она.

Я насторожилась. Гесс славился тем, что раздавал наказания, в том числе телесные, направо и налево. К тому же он был куда подозрительнее миссис Форчун и считал, что ничего хорошего от нас ждать не приходится. Я затаила дыхание.

— Так что же? — вновь спросила она.

— Девчонка шлялась по городу после шести, занимаясь Мастер-Всеустроитель знает чем, а вы только лишаете ее ужина? — Демонстрируя, каким должно быть наказание, он скомандовал: — Долтон, внутренний дворик, быстро. Стоять по стойке «смирно», пока я вас не отпущу.

На первый взгляд ничего особенного, но попробуйте выдержать несколько часов в полной неподвижности, да еще и на холоде. В прошлом году Маркос Лангостриан потерял мизинец на ноге, проведя во дворе всю ночь. Маленький поганец заслужил это, но сейчас от взгляда, который кинул мистер Гесс на Кэла, у меня сжалось сердце.

— Увидимся завтра, Аойфе, — со вздохом сказал Кэл. — И спасибо за… э… сегодняшнее. Ты просто класс.

Он рысцой припустил в сторону внутреннего дворика, а Гесс так и впился в меня взглядом из-за очков в бакелитовой оправе. Огромные, на пол-лица, они только подчеркивали всю бесцветность своего обладателя.

— Чем вы ему услужили, Грейсон? Задрали перед ним юбку по дороге домой? Знаю я вас, сироток на городском попечении. Чего от вас ждать, особенно от таких, у кого матери в…

— Мистер Гесс, — произнесла миссис Форчун голосом, в котором слышался скрежет шестеренок, — благодарю за поддержку. Аойфе, ступай к себе. Если мне не изменяет память, завтра тебе и злополучному мистеру Долтону предстоит экзамен?

— Да, — ответила я. Хорошо хоть, что уже почти стемнело, и Гесс не видел моего лица. Бросаться на защиту матери или собственного доброго имени все равно бесполезно — только хуже сделаешь. Это я поняла давным-давно. Вступать в перепалку с воспитателем… даже думать об этом мне сейчас не хотелось. И так проблем хоть отбавляй.

Не то чтобы у меня не возникало желания стереть с лица Гесса презрительную ухмылку. Он-то думал, что видит меня насквозь. Все в Академии считали, будто внутреннее устройство Аойфе Грейсон, у которой мать чокнутая и которая находится под опекой властей, известно им до мелочей. Вот уж ничего подобного.

— Ну так иди. Я тебя не задерживаю. — Форчун махнула рукой.

Еле переставляя ноги, я поплелась к себе. Поднявшись на четыре лестничных пролета, я оказалась на этаже для второкурсниц, втиснутом под бывший чердак. Лавкрафтовская Академия Искусств и Машин занимала несколько особняков и их надворных построек. Общежитие для девочек было когда-то конюшней, и летом из-под свесов крыши все еще доносился запах лошадей и сена — призрачный, едва уловимый след прошлого. Прошлого без некровируса, без приютов для умалишенных и без Аойфе Грейсон, студентки, обучающейся за казенный счет.

Меня ждал мой рабочий столик, заваленный ворохом чертежей, инженерных учебников и тетрадей с лекциями, но вместо того, чтобы заниматься, я клубочком сжалась на кровати. После всего произошедшего — с матерью, а потом с Кэлом — мне было не до учебы. Не обращая внимания на протестующий стон пружин, я повернулась лицом к скошенной стенке, переходившей в низкий потолок. Сесилия, моя соседка, была на репетиции хора — они готовили выступление к Хэллоуину, — и в пустой комнате слышалось только тихое шипение эфирного светильника.

Пытаясь избавиться от преследовавшего меня запаха Данвич-лейн, я швырнула скомканную куртку в дальний угол, достала из-под подушки тетрадь и карандаш и взялась за расчеты по проектированию зданий и сооружений. Числа в отличие от повседневной круговерти основательны и неизменны. Числа помогают держать мысли в порядке, не давая болезни поглотить разум, ввергнуть его в плен видений, обречь на вечные скитания в фантастических, невозможных мирах, доступных только безумцам.

По крайней мере в этом я пыталась увериться с восьми лет, с тех пор как маму отправили в сумасшедший дом. Врать так долго, даже самой себе, совсем непросто.

Царапающий звук со стороны двери заставил меня вскинуться. Настольный хронометр, неутомимо тикая и раскачивая маятник, показывал половину девятого. За работой я позабыла о времени.

— Силия, ты что, опять ключ посеяла? — окликнула я. Она вечно все теряла — от нот до шпилек.

Вместо ответа из-под двери появился обтрепанный уголок пергаментного конверта, и из коридора послышался звук быстро удаляющихся шагов. Подняв письмо, я увидела адрес, выведенный ровным широким почерком: «Мисс Аойфе Грейсон, Школа Движителей, Лавкрафт, Массачусетс». Конверт, обугленный с одной стороны, лоснился от грязи, чернила расплылись кровавыми потеками. Казалось, письмо проделало немалый путь.

С замиранием сердца я распахнула дверь и выглянула наружу. Кровь так и стучала у меня в висках. Но пыльный, залитый тусклым светом коридор был пуст. В общежитии царила тишина, только снизу, из холла, долетали обрывки развлекательной передачи. «Какая разница между козодоем и моей девушкой?» — услышала я слова ведущего и следом смех зрителей в студии.



Так же стремительно захлопнув дверь, я перекинула засов. Письмо ядовитой змеей лежало на кровати. Почерк, самый обыкновенный с виду, я узнала сразу. Но не успела я распечатать конверт, как дверь загрохотала снова.

— Аойфе? Аойфе, открой немедленно!

Миссис Форчун! Принесла нелегкая. Я сунула письмо под подушку. Какой бы доброжелательной и понимающей ни была наша воспитательница, этот клочок пергамента мог положить конец и ее терпению.

— Аойфе! — Засов вновь запрыгал. — Если ты там куришь или пьешь спиртное…

Я поскорее стянула школьный галстук, расстегнула несколько пуговиц на вороте и до отказа отвернула краны умывальника в углу. Волосы и трогать не надо было — мои темные непослушные кудри никак не желали укладываться в аккуратную прическу. Я сняла засов.

— Простите, миссис Форчун. Я умывалась.

Ее лицо разгладилось. Она вошла в комнату.

— Хорошо, дорогая. Я ненадолго. Собиралась сказать тебе за ужином, но…

Опустив голову, я постаралась изобразить должное раскаяние, а про себя молила: «Только не смотри на кровать».

— Аойфе, мне нелегко говорить об этом… — Миссис Форчун сложила свои мощные руки под не менее внушительным бюстом. — Директор Академии будет ждать тебя во вторник после ужина, чтобы обсудить твое дальнейшее пребывание здесь.

Хотя внутри у меня все перевернулось, я ничем не выдала своих чувств. Научиться владеть собой несложно — нужно лишь остаться сиротой и пройти несколько приютов со строгими правилами, где за любой смешок или недовольный взгляд можно получить от монахинь по рукам или по губам.

— Не понимаю, — сказала я. На самом деле я все понимала, просто цеплялась за устоявшийся порядок, монотонную рутину, которая защищала меня от ужасной истины. Обычно. Но только не сейчас, когда письмо грозило вот-вот прожечь дыру в моем матрасе.

— Аойфе, не притворяйся. Быть принятой в Школу Движителей для девушки уже само по себе достижение, так что не принижай себя, разыгрывая дурочку.

— Я правда не понимаю, — повторила я негромко, с наигранным простодушием. Голос у меня все-таки дрогнул, и я ненавидела себя за это. — Мой день рождения только через месяц.

— Да, и если судить по предшествующим событиям, в этот день может произойти… кое-что, — сказала миссис Форчун. — У твоей матери первые признаки проявились в шестнадцать, хотя для нас, к сожалению, остается загадкой, когда или каким образом она могла подвергнуться риску заражения. Члены вашей семьи являются носителями латентного вируса, это доказано врачами. Обязанность директора — подготовить тебя, сообщив определенные сведения, вот и все.

Ее крупное лицо от лба до шеи заливала краска. Ноги в тяжелых туристских ботинках чуть покачивали грузное тело, словно мы стояли на корабельной палубе.

Я молчала. Было так тихо, что я слышала собственное дыхание. Доказано, как же. Хрена с два! Из посещений матери и разговоров с Портным я точно поняла одно: надежных средств выявить некровирус не существует — половину пациентов запихивают в приют только потому, что кому-то там что-то показалось.

Поскольку я так и не раскрыла рта, миссис Форчун прокудахтала:

— Тебе больше нечего сказать, Аойфе?

— Я — не моя мать, — прошипела я разъяренным козодоем. Я не буду такой, как Нерисса, меня не прельщает затеряться в собственных видениях. Железо и машины — вот мое предназначение.

— Дорогая, никто и не говорит подобного, однако ты не можешь отрицать, что Конрад… — начала она, но под моим напряженным, как закаленное стекло, взглядом осеклась.

— Я и не мой брат тоже, — сквозь зубы произнесла я. — Что мне сообщит директор? Что мы ненормальны, потому что наша мать не была замужем за отцом? Ее легкомыслие сделало нас такими? Ну так вот это неправда, и я — не сумасшедшая! — Лицо мое пылало. Я чувствовала себя так, словно внутри у меня вот-вот взорвется паровой котел.

Миссис Форчун, казалось, с облегчением ощутила знакомую почву под ногами.

— Я запрещаю вам говорить с воспитателем в подобном тоне, юная леди. Заканчивайте работу и в постель. Через час я погашу огни.

— Я не сойду с ума, — громко повторила я.

— Ох, Аойфе, — вздохнула миссис Форчун, выплывая задом из комнаты. — Кто же может знать такие вещи заранее? — Она грустно улыбнулась и захлопнула дверь.

И снова только шипение эфира. Щеки у меня были мокрыми от слез. Я не стала вытирать их, и они, подсыхая, холодили кожу.

Подождав, пока шаги Форчун стихнут вдали, я выхватила письмо из-под подушки и взрезала конверт ногтем. За год, что прошел с исчезновения брата, я получила еще три таких послания — конверты от них лежали у меня в сундучке, под голубым свитером с проеденной молью дыркой в подмышке.

Письма всегда приходили тайком — всего несколько строк знакомым почерком, но из них я узнавала, что Конрад еще жив. После побега из приюта для умалишенных, куда брата отправили, как только ему исполнилось шестнадцать, других вестей о нем у меня не было. От выведенных призрачными чернилами букв пахло уксусом и дымом. Это был излюбленный трюк Конрада — обрабатываешь бумагу и чернила патентованным составом «Невидимый призрак», и тогда, если письмо подержать над огнем, над вспыхнувшим листом вместо, скажем, невинного стишка появится целое послание. Когда же письмо обратится в пепел, дымные буквы исчезнут вместе с ним.

Если бы директор Академии или прокторы из Вранохрана, чей долг — оберегать нас от еретиков и вирусотварей, узнали, что я поддерживаю связь с признанным безумцем, меня упекли бы в приют с той же быстротой, с какой заключили когда-то самого Конрада. Развертывая плотный, шероховатый на ощупь листок, я ожидала увидеть что-то вроде предыдущего послания:

Наступает зима острозубая

Ветер кости мои выбелит.

Сунув его в огонь, я прочитала:

Милая Аойфе, холодно здесь и снежно, уныло и темно, как у нас в Катакомбах Вранохрана…

В этих письмах Конрад представал совершенно нормальным. С другой стороны, маму, если не знать, тоже на первый взгляд не примешь за сумасшедшую — пока она не заговорит о лилейных полях и мертвых девушках. Безумие, пожиравшее ее изнутри, таилось в глубине, по углам и закоулкам. Если присмотреться как следует, сомнений не оставалось — оно пряталось там, словно призрачные буквы в письмах Конрада.

Это последнее письмо было смято, словно кто-то впопыхах сунул его в карман. Посередине листа — только одно слово.

ПОМОГИ

Не в силах оторвать глаз, я долго смотрела на буквы, выведенные рукой Конрада, буквы, в отчаянии глядевшие на меня с бумаги. Мысли в голове метались, как снежинки, подхваченные бураном. Эта жуткая обрывистость была так непохожа на моего брата, каким я его знала, — он всегда излагал то, что хотел сказать, четко и полно, словно читал лекцию по заранее составленному плану. Из нас двоих Конрад был главным. И он никогда не просил у меня помощи. Ни в чем.

Я не знала, действительно ли ему грозит опасность. Стоит ли за письмом хоть что-то, кроме выплеснувшихся на бумагу спутанных мыслей подростка, чей разум постепенно разрушает некровирус. И все равно я ничего сейчас так не желала, как ускользнуть куда-нибудь, где можно было бы прожечь настоящее послание. Глядя на письмо, я просидела вплоть до возвращения Сесилии, когда огни в общежитии уже приглушили на ночь.

3

Ересь и изгнание

Я заснула, сжимая в кулаке скомканное письмо, так и оставшееся непрожженным, и на следующий день встала сама не своя. Хорошо, что с утра в расписании стоял только граждандолг, который вел профессор Лебед. Предмет являлся обязательным для всех, и всем, я уверена, было на него наплевать.

Стоило мне проскользнуть на свое место, как с соседней парты ко мне наклонился Кэл:

— Сегодня повеселимся — этот свежих листовок притащил.

Маркос Лангостриан, обернувшись, злобно взглянул на нас:

— Что смешного? Бюро прокторов их не просто так выпускает.

— Ага. — Кэл откинулся назад и заложил руки за голову. — Чтобы непослушные карапузы вроде тебя боялись гулять по темным улицам.

— Кэл, — со вздохом сказала я. Любимой эфирной передачей моего друга была «Имею кольт — готов путешествовать», и иногда он слишком входил в образ.

— Засохни, скаут-переросток, — прошипел Маркос.

Кэл вспыхнул, весь напрягшись. Протянув руку, я коснулась его локтя.

— Он не стоит еще одного взыскания.

Маркос противно оскалился, глядя на меня. Я состроила ему гримасу. Его семья жила в Колледж-Хилле, на Хэллоуин они обедали у главы города, но я предпочла бы провести остаток жизни с Кэлом и его простецким, без претензий выговором, чем пять секунд наедине с Маркосом.

Профессор Лебед постучал по кафедре указкой.

— Довольно, учащиеся. Вот новые правила, исполнять которые — ваша обязанность перед городом, страной и Мастером-Всеустроителем. — Он пришпилил к доске лист бумаги с черной каймой — знаком прокторов — и подписью Грея Деврана, главы города. Затем, обернувшись, обвел всех пристальным взглядом.

Кэл ухмыльнулся. «Я же говорил», — одними губами произнес он. Мои глаза задержались на листовке, похожей на некролог — такой же черной и значительной. Письмо Конрада так и жгло карман — я словно чувствовала на себе неусыпный взор прокторов, Деврана и Мастера-Всеустроителя. Большого труда мне стоило улыбнуться Кэлу в ответ.

— Встаньте и произнесите клятву, — скомандовал Лебед.

Тощий, с землистого цвета лицом, в своей развевающейся мантии он и впрямь походил на лебедя — черного. Правда, острый нос и агатовые бусинки глаз, выискивающие малейшее отступление от законов Мастера-Всеустроителя или хотя бы недостаточно ревностное их исполнение, напоминали скорее вороньи.

Класс затянул: «Клянусь сохранять трезвость рассудка и не отступать от первооснов науки, заложенных предками нашими в защиту разума…» Я лишь раскрывала рот: слов я не произносила с тех самых пор, как сбежал Конрад. В них не было ни утешения, ни поддержки. Да и что может спасти от вируса, против которого вот уже семьдесят лет никак не найдут средства? Науке не под силу развеять бред, в который человек верит по-настоящему.

Мои глаза остановились на двух портретах над доской — президента и Грея Деврана. Второй, строго глядя со стены, словно уличал меня во всех прегрешениях, которые я и без того чувствовала за собой — ложь, связь с безумцем, небрежение профессиональным и гражданским долгом. Я болезненно ощущала каждый проступок под этим пронзительным, волевым взором самого молодого главы Лавкрафта. Он обещал очистить город от ереси, обещал безопасность всем здравомыслящим гражданам за стенами их домов. Благодаря мощной поддержке стоявшего за ним Бюро прокторов он, по мнению тех, кто разделял его политику, отлично справлялся. И не упускал возможности украсить своим портретом любую подходящую поверхность.

Глава города — должность, конечно, серьезная и значительная, но поговаривали, что еще до окончания своего срока Девран может стать президентом страны. Чтобы не видеть ненавистного взгляда, устремлявшегося на меня со стены любой аудитории, я уставилась в пол и не поднимала глаз до конца произнесения клятвы.

— Садитесь, — отрывисто скомандовал Лебед. — Тишина!

Он постучал указкой по новому распоряжению прокторов.

— По последним данным, вирусотвари стали появляться в северной части города вплоть до Шторм-авеню. — В целях соблюдения мер безопасности прокторы Лавкрафта напоминают всем, что контакт с этими несчастными, превращенными некровирусом в отвратительных нелюдей, является преступлением и карается заключением в Катакомбах.

Кэл, явно вспомнив козодоя, посерьезнел. Прокторы, как могли, старались не допускать вирусотварей в Лавкрафт, однако оставались еще заброшенные канализационные стоки и тоннели метро, да и сама река служила колыбелью худшим из чудовищ. Ужас исподволь просачивался в город, и остановить его было невозможно. Мы жили не на острове, как обитатели Нью-Амстердама, нас не окружали неприступные стены, как современное чудо света — Сан-Франциско. Лавкрафт — довирусный город, и тем опасен.

— Контакт с вирусотварью грозит чем, учащиеся? — Лебед впился в нас своими выцветшими глазками. Из-за мантии он казался бестелесным, можно было подумать, что под ней — пустота.

Маркос вскинул руку.

— Потерей рассудка для нормального человека, профессор. Практически в ста процентах случаев.

Кэл с грохотом уронил на пол учебник — словно кто-то выстрелил из паровинтовки.

— А может, просто гриппом, как у тебя на прошлой неделе, Лангостриан? Ты что, с гулями целовался?

Послышались смешки. Лебед мгновенно налился краской, словно проявляющаяся фотокарточка — сепией.

— Долтон, два часа после занятий. — Всех остальных он обвел взглядом немигающих, навыкате глаз. — Защита нашего города, города, дарованного нам Мастером-Всеустроителем, — это вам шуточки? — Он вновь с силой ударил указкой по кафедре. — Мир суров, суров и мрачен, и погружается во мрак еще более усилиями еретиков, которые хотят наполнить ваши головы фантастической белибердой вроде магии и гаданий. Их цель — сбить вас с пути истинного, отвлечь от реальности. Некровирус — вот реальность. Он существует и без труда найдет себе пищу в ваших жалких суеверных мозгах. Теперь каждый из вас должен написать сочинение об опасности, которая грозит эпидемией безумия Лавкрафту, и о том, как нам лучше защитить наш город.

Класс застонал.

— Вот уж спасибо, Кэл, — пробурчал Маркос.

— Сам виноват, придурок, — огрызнулась я.

Лангостриан кинул на меня злобный взгляд:

— У тебя, кажется, день рождения скоро, Грейсон?

Слова застряли у меня в горле. Есть хоть кто-нибудь в этой проклятой школе, кто об этом не знает? Я не успела среагировать, и Кэл вскочил с места.

— Я тебя научу, как разговаривать с девушками, ты, мелочь пузатая! — Подобное обращение от кого-то габаритов Кэла звучало довольно-таки комично, но Маркос, казалось, готов был вот-вот ему врезать.

— Сядьте, Долтон! — рявкнул Лебед. — Еще два часа!

— Просто не обращай внимания, — сказала я Кэлу. Для Маркоса и ему подобных я всегда останусь дочерью помешанной, приютской крысой, и ничего тут не поделаешь. Нужно просто принять это как данность — вроде форменных чулок, которые вечно натирают под коленками. Отвечать на уколы значило лишь показывать, что они достигли цели.

Кэл со злобой уставился в напомаженный затылок Маркоса.

— Как он смеет говорить такое!

— Он все смеет. Его брат служит в федеральном штабе прокторов, и вся их семья может десять раз меня купить и продать.

С другой стороны, конечно, я бы многое дала, чтобы хоть однажды увидеть, как Маркос получит по зубам. Наполнив ручку чернилами, я поднесла ее к разлинованному листку. Сорвавшаяся клякса растеклась темными лучами вверху страницы.

— Прежде чем вы приступите, еще одно объявление, — послышался голос Лебеда. — Ежемесячный досмотр личных вещей на предмет запрещенных и еретических артефактов будет произведен завтра. Как вы помните, тот, кто донесет на соседа, получит всяческое поощрение. Информаторы — становой хребет службы прокторов. Хвала Мастеру-Всеустроителю!

Класс нестройно отозвался. Я не присоединилась к общему хору. Еретики — во всяком случае, их магия, — сказочки для детей. Те фанатики с остекленевшими глазами, что кидают в прокторов бутылки с зажигательной смесью, не больше способны колдовать, чем я — летать без дирижабля. Что такое магия в сравнении с некровирусом, с грандиозным Движителем, шестерни которого непрерывно вращаются под городом, с незримой благодатью эфира? Нет никакой магии — во всяком случае, той, в которую верят еретики. Существуй она, я бы не корпела сейчас над никому не нужным сочинением по граждандолгу.

Движитель обеспечивал Лавкрафт энергией уже вдвое дольше, чем я жила на этом свете. Он был сердцем города, сердцем из железа, меди и пара. Однажды он станет местом, где я буду работать, станет моим домом. Это не заклинания и не хрустальные шары, Движитель реален, он существует на самом деле. Благодаря ему в городе есть тепло и свет и нет гулей. Вот где настоящее волшебство, а не в эфемерных еретических чарах самозваных колдунов и колдуний.

Во всяком случае, так сказали бы профессор Лебед и прокторы. Но не моя мать.

Вместо того чтобы писать сочинение, я, достав письмо Конрада, вновь и вновь вглядывалась в эти несколько букв — «ПОМОГИ».

Во второй половине дня все пошло только хуже. На сдаче чертежа, ощущая свинцовую тяжесть внутри, я молча смотрела, как другие ученики по одному подходят со свернутыми схемами к столу преподавателя. Когда наконец в классе остались лишь мы с Кэлом, я собрала вещи, поднялась и ушла.

Кэл нагнал меня уже на выходе из главного учебного корпуса, меж колонн, поддерживавших шиферную крышу портика. Чуть моросило, над остроконечными фронтонами Блэквуд-холла висела легкая дымка.

— Эй, — окликнул меня Кэл, — ты не сдала чертеж!

— Эй, — отозвалась я, выплескивая на него свою злость, — а ты не слепой!

Кончики рта Кэла поползли вниз:

— Аойфе, что с тобой?

— Ничего, — огрызнулась я. Несданный чертеж был последней каплей. После того визита в приют все шло наперекосяк.

— Если завалишь экзамены в этом году, накроется наша совместная практика на Движителе, — прислонившись к колонне, с глубокомысленным видом заметил Кэл.

Вот уж что меня меньше всего беспокоило сейчас, так это практика. Письмо Конрада жгло меня сквозь ткань форменной юбки, а в голове снова и снова звучали слова доктора Портного: «исследовательское учреждение», сплетаясь с призывом «ПОМОГИ».

— Мне нужно идти, — коротко бросила я, подхватывая сумку и книги, и добавила: — Заниматься.

Плечи Кэла поникли, как у грустного заводного человечка.

— Ладно. Мне все равно еще наказание отбывать. Увидимся после ужина.

Он вприпрыжку бросился обратно в корпус. Я, в который уже раз, нащупала в кармане письмо. Нужно найти какое-нибудь укромное место, где можно будет его прожечь и обнаружить, что скрывают призрачные чернила. Моя комната не годилась — Сесилия вечно сует свой нос куда не надо. А с Кэлом я после помирюсь. Кэл, он такой — сколько его ни отталкивай, все равно вернется и не станет держать обиды. Подобная преданность только добавляла мне чувства вины за то, что я на него сорвалась. Поистине, хоть я и нечасто вспоминала об этом, бедной девушке оставалось лишь возносить благодарность Мастеру-Всеустроителю за такого друга.

Так я и сделаю. Но сперва прочту письмо Конрада.

— Аойфе! — Голос Сесилии колокольчиком ворвался в мои мысли, заставив меня подпрыгнуть. На лице ее сверкала улыбка. — Ты как, идешь?

— Нет, мне еще чертеж пересдавать… — начала я в замешательстве — не ожидала встретить ее где-либо вне общежития. Консерватория, где она училась, была на другом конце территории Академии. — А куда идти-то? — поинтересовалась я, искоса поглядев на разрумянившиеся щеки своей соседки.

— Сегодня же сожжение! — воскликнула она. — Последнее перед Хэллоуином. Пошли!

Она потянула меня за собой. Если бы я не двинулась следом, то, наверное, свалилась бы.

— У меня много работы… — попыталась я еще раз дипломатично намекнуть, что не очень-то хочу идти. Через главные ворота туда-сюда сновали студенты, алые шарфы пылали на ярком солнце хвостами комет. Вчерашний туманный вечер был словно год назад.

— От работы кони дохнут, — усмехнулась Сесилия. — Слыхала про такое? Ты вообще слишком много работаешь. Посмотри на себя в зеркало — ты как будто ни разу в жизни не причесывалась.

Она так и тащила меня по Шторм-авеню. Листья, нападавшие с дубов, взвивались у нас под ногами. Дождь давно кончился, небо прояснело, и камень домов сверкал на солнце алмазной твердостью.

— Прямо мурашки по коже, да? — прощебетала Сесилия, стискивая мой локоть, но на этот раз мне удалось наконец вырваться. Маленькая, с головы до ног — от кудряшек колечками до лакированных туфелек-лодочек — какая-то кругленькая и пружинистая, она от всего приходила в восторг — концерт ли, сожжение ли. Я была куда более хладнокровной. Миссис Форчун сказала бы, что поэтому я и пошла учиться на инженера.

— Наверное, — ответила я. Мне совсем не хотелось торчать здесь, на холоде. Совсем не хотелось смотреть, как кого-то сожгут. Непатриотично, с точки зрения прокторов, но мертвая плоть и вопли слишком напоминали мне о приюте для умалишенных.

Я должна прочесть письмо Конрада. Если он в беде, если я нужна ему… Мысль о том, что я могу не успеть, обжигала ледяным холодом. Обхватив себя руками, я спрятала подбородок в воротник от ветра.

— Эти еретики… — Сесилия поджала губки, розовые, как и ее ногти. — Что может быть отвратительней, чем противоестественные вещи, которыми они занимаются?

Между губок мелькнул влажный язычок, слизывая помаду. Мне тут же пришла на ум пара вариантов.

— Ну, например, сдирать кожу с трупов и носить на себе, как попрыгунчики в Старом городе, — произнесла я вслух.

Сесилия наморщила носик:

— Странная ты все-таки, Аойфе. Может, оттого, что таким мальчишечьим делом занимаешься в этой своей Школе Движителей, а?

По крайней мере хоть в глаза отребьем не называет в отличие от Маркоса — считает себя для этого слишком утонченной. Я же считала ее просто дурочкой.

— Без Движителя, между прочим, и сожжений бы не было, — заметила я. — Он дает пар, а пар — это кровь города.

— Хвала Мастеру-Всеустроителю, — автоматически пробормотала Сесилия, пропуская между пальцев закрученную прядку.

Площадь Изгнания наполовину заполняла толпа — самые обычные на вид люди, некоторые с едой в газетных кульках, хотя для ленча было уже поздновато. Центр площади, где стоял Очиститель, оставался пустым.

— Хорошо бы подонка обвиняли в чем-то серьезном, — проговорила Сесилия. — Не просто в колдовстве, продаже зелий или гадании.

Несмотря на попугайски затверженные законы прокторов, в глубине души Сесилия верила во все это — как и большинство моих соучеников. Всем хотелось, чтобы магия существовала, хотелось видеть в ней что-то такое, над чем можно похихикать тайком, вроде курения, или поцелуйчиков, или пояса с чулками, надетого вместо того колючего уродства, которое нас заставляли носить в Академии.

Сама я знала истинную цену выдвигаемым прокторами обвинениям с того самого дня, как маму поместили в сумасшедший дом. Веришь ты или нет в еретические бредни, значения не имело. Просто кому-то везло, а кому-то нет. Я должна была бы испытывать страх перед грядущим сожжением, но на самом деле в основном боялась оказаться следующей.

Два проктора в надвинутых угольно-черных капюшонах подвели к ступеням худого человека, скованного по рукам и ногам. Пар с шипением прорывался между латунных задвижек Очистителя в колючий холодный воздух. Третий проктор шел позади с ключом. Его лицо оставалось открытым — парень как парень, смуглый, в черной форме с сияющими медью пуговицами. Что в нем, что в еретике не было ничего особенного — на их месте я могла представить кого угодно. Например, своего брата.

— Точно чокнутый, сразу видно, — презрительно фыркнула Сесилия. — Как думаешь, что он сделал?

— Скоро узнаем, — пробормотала я, стискивая мерзнущие пальцы и стараясь не смотреть в ту сторону. Но это было сильнее меня — как когда на твоих глазах кого-нибудь сбивает рейсовка: просто застываешь на месте и даже моргнуть не можешь.

Проктор вставил ключ в Очиститель, походивший на латунный гроб с тремя отверстиями спереди и приводным блоком сзади. Из курса механики, которую нам преподавали на первом году обучения, я знала, что устройство напрямую соединено с Движителем глубоко под землей.

Человек в оковах, еретик он там был или нет, побледнел от ужаса и обмяк в руках прокторов, словно марионетка.

Сесилия шмыгнула носом:

— Холодно-то как. Поскорей бы они перешли к делу.

— Обвиняется в следующих преступлениях, — провозгласил один из державших еретика прокторов. — Сообщение с темными силами…

Это уж как водится. Все, что не объяснялось некровирусом, в глазах прокторов могло быть только потугами на колдовство.

— …Осквернение плоти, глумление над мертвыми и исполнение псевдомагических ритуалов, запрещенных Конвенцией Рамзая 1914 года, — звучал над толпой голос проктора, отражаясь от черных камней Вранохрана. Людской гул смолк, и несколько мгновений тишину нарушали лишь вой ветра да низкое гудение Движителя.

Потом еретик начал кричать — один непрерывный монотонный звук, я знала его по сумасшедшему дому: беспомощные сетования разума, чьи винтики и шестеренки спеклись в бесполезный шлак. Внутри у меня все сжалось. В крике слышался тот самый страх, памятный мне со дня, когда забирали маму.

— Осквернение плоти. — Язычок Сесилии вновь мелькнул между губами, оставив бледный след на розовом. — Декадент. Надо же.

— И ныне, — продолжал проктор, — за отвержение великих истин Мастера-Всеустроителя, истин эфира и пара, за отрицание двух неразделимых основ бытия — реальности и науки… — Он взглянул поверх голов. Безликая чернота под капюшоном колыхнулась. — Приговор — сожжение рук.

Мои собственные занемевшие от холода, непослушные ладони сжались под перчатками в кулаки.

— Только рук? — воскликнула Сесилия в унисон с ропотом толпы. — За такое надо и руки, и лицо! Осквернение плоти! Тоже мне!

Еретик почти не сопротивлялся, когда его руки просовывали в нижние отверстия Очистителя. Проктор повернул ключ — раз, второй, третий.

Пар устремился в холодный октябрьский воздух. Еретик завопил. Я смотрела не моргая.

Внезапно мой желудок отказался удерживать ленч, и запеканка из индейки двинулась вверх по горлу. Повернувшись, я на негнущихся ногах кое-как добрела до канавы у края площади. Сесилия бросилась за мной.

— Бедняжка. — Она погладила меня по спине, отводя назад волосы. — Знаю, тебе противно даже думать о том, что сделал этот ужасный человек. Ничего, ничего — его уже наказывают.

Я отпихнула ее.

— Ну знаешь, Аойфе! — крикнула она. — Я вообще-то помочь хочу!

Несколько мгновений я смотрела на ее круглое, лунообразное лицо, закрывающее от меня платформу и Очиститель. Я видела раньше сожжения на лентах, но это было совсем другое. Немного больше сопротивления, чуть меньше снисхождения со стороны прокторов, и на месте еретика могла оказаться мама. Конрад. Я.

— Мне нужно к себе, — выдавила я и бегом бросилась с площади. Я мчалась по Шторм-авеню, все еще ощущая запах пузырящейся плоти еретика. Все еще слыша его вопли, доносимые зимним ветром.

Перед глазами же у меня стояло лицо Конрада.

4

Тайна под чернилами

Всю ночь я металась без сна. Меня колотил озноб. Наутро я отпросилась с занятий и битый час прошагала взад-вперед по комнате отдыха второкурсников, дожидаясь, когда хронометр над камином покажет, что наступил удобный момент и в библиотеке никого нет. Кэла разыскивать я не стала — он знал о Конраде то же, что и остальные: свихнулся из-за некровируса, набросился на собственную сестру, сбежал от прокторов, от сумасшедшего дома и из Лавкрафта вообще. Они не знали брата, который заботился обо мне, когда маму поместили в приют. Не знали Конрада, который учил меня разбирать и собирать сначала обычный хронометр, а потом и более сложные механизмы, перевязывал ранки на пальцах, когда мне случалось порезаться о шестеренки, рассказывал запретные истории о ведьмах, феях и ужасном владыке мифических чудовищ — Йог-Сототе.

Кэл мог потащить меня прямиком к прокторам за укрывательство безумца и был бы в полном праве это сделать. Воспоминания не имели значения — только болезнь.

Навстречу мне по коридору шла миссис Форчун. Вспомнив о предстоящем после ужина визите к директору, я круто свернула налево, к библиотеке, чтобы не попасться на глаза.

В библиотеке Академии всегда царило безмолвие. Редко тревожимые книги и газеты громоздились на полках грудами трупов в покойницкой. Пробираясь между отсыревших, заплесневелых рядов по прогнившей ковровой дорожке, скрадывавшей звук шагов, я кинула взгляд исподтишка на библиотекаршу, мисс Корнелл. Та с подозрением посмотрела на меня, подняв голову с пучком жидких рыжеватых волос, но тут же вновь принялась штемпелевать не вовремя сданные учебники.

Я поднялась по железной винтовой лестнице и оказалась в башенке, где были только книги, свет масляных ламп да прятавшиеся по углам тени. Сняв со стены одну из ламп, я поставила ее на столик и, натянув пальцами измятый листок, поднесла к ней письмо Конрада.

Я любила вычисления, а мой старший брат обожал головоломки: лабиринты, логические задачки и так далее — все, что заставляло его часами просиживать за столом, не поднимая головы. Наверное, это увлечение точно так же помогало ему поддерживать мысли в порядке. С содроганием я вспоминала, что оно не спасло Конрада, как не спасла маму музыка.

Еще прежде чем маму забрали, а нас отправили в сиротский приют, Конрад часто показывал мне разные трюки, обманывавшие зрение и разум. Призрачные чернила были его любимым фокусом. Вдобавок ко всему от нацарапанных ими писем по прочтении ничего не оставалось. Брат продолжал заботиться обо мне.

Пергамент покоричневел от жара, закручиваясь по краям, как сухой дубовый листок. Я закусила губу, молясь, чтобы он не рассыпался у меня на глазах. Призрачные чернила коварны: передержишь в растворе дольше чем нужно или слишком сильно нагреешь — и все, только опалишь брови, да еще и пальцы обожжешь.

— А, пропади оно пропадом, — зашипела я, случайно коснувшись шара лампы и ощутив, как боль паучком пробежала по ладони. Руки — главное достояние инженера.

Письмо сморщивалось все сильнее, из середины пошел дымок. Пергамент заворачивался, обращаясь в пепел, дым становился все гуще и темнее. От химического запаха у меня заслезились глаза. Послышались шаги мисс Корнелл.

— Что у вас там происходит, юная леди?

— Ничего, мэм! — поспешно отозвалась я. — Просто… просто провожу опыт.

— И не думайте, что сможете прятаться там весь день от занятий! — рявкнула та. — Тут вам не комната отдыха!

Дешевые набойки с костяным перестуком двинулись вниз по лестнице, и я выдохнула. Такие игры не по мне. В моем положении надлежит являть безупречное поведение и прилежание. Я не Кэл, и все мое бунтарство большей частью не выходило за пределы мыслей и каракулей на тетрадных полях: пятиконечный ведьмин знак, фигурка феи, притаившаяся между деталей механизма на чертеже, — да и те я сразу же сводила, пока не попались на глаза кому-то из преподавателей или прокторам. Я не верила в магию, но законы прокторов были направлены не против нее одной — против фантазии вообще. А наука без фантазии, без идей, в моем разумении, бессмысленна.

Людей посылали в Катакомбы или на сожжение и за меньшие прегрешения, чем рисунки от нечего делать. Прокторы не проводили границ между трезвомыслящим человеком, решившим пофантазировать, и сеющим раздоры еретиком. Я знала, что они делают все возможное, чтобы защитить нас от гулей и наступления некровируса. Вирусотвари и сумасшедшие, наводняющие улицы города, — вот реальный кошмар, не чета призрачной угрозе ведьмовских ритуалов. Если бы не прокторы, Лавкрафт стал бы вторым Сиэтлом, городом-фантомом, где правят безумие и ужас, воплощением которых был увиденный мною козодой.

Ценой безопасности стал позор, постигший нашу семью. И хоть профессор Лебед не уставал вколачивать факты в наши головы, я все же не могла полностью отказаться от грез. Возможно, я бы лучше его слушала, не будь он так противен со своими одобренными Вранохраном лекциями.

Судя по возрастающему жару, письмо должно было вот-вот вспыхнуть. Негромкий хлопок вытесняемого воздуха, и листок почти мгновенно обратился в пепел, закружившись темными хлопьями: только мертвенно-бледные буквы «ПОМОГИ» остались на месте, повиснув в дыму. Дым рассеивался, и их контуры принялись вытягиваться и изменяться, складываясь в новые, столь же эфемерные. Тайное послание, скрытое в призрачных чернилах, проявилось.

Отправляйся в Грейстоун

Найди колдовской алфавит

Спаси себя

Потом шла строчка цифр, и я, выхватив из кармана авторучку, поспешно накарябала сообщение прямо на ладони, прежде чем его развеяло сквозняком.

31-10-13

Надпись зияла на моей руке свежим шрамом.


Кэл поджидал меня у входа в библиотеку.

— Так и знал, что ты здесь, — проговорил он. — Ты вечно прячешься на этой червеферме, когда не в духе.

— Это не червеферма, а библиотека, — со вздохом ответила я. — И вообще какое тебе дело, в духе я или нет? Боишься, я свихнусь раньше времени и опозорю тебя перед Маркосом и его дружками?

Обойдя его, я направилась к жилым комнатам. В мыслях у меня были только Конрад и написанные дымными буквами слова. Но Кэл удержал меня, поймав за руку.

— Ладно. В чем дело? На тебя совсем непохоже вот так взрываться.

— Я могу тебе доверять? — спросила я. Мне очень хотелось этого. Да и кому еще я могла доверять, если не ему?

Моргнув, он провел рукой по волосам. Одна прядь упала на глаза.

— Ну конечно, Аойфе. Что-нибудь не так с матерью? Совсем плохо, да? — Он сдвинул тонкие брови и попытался нахмуриться. Принять озабоченный вид у Кэла вряд ли получилось бы даже под угрозой смерти, но он по крайней мере старался.

— Не с матерью, — обронила я на ходу. — С Конрадом.

Слова послания шепотом отзывались у меня в голове. Казалось, меня просто разорвет, если я не дам им выхода.

— С Конрадом? — Глаза Кэла расширились. — И это все, что ты мне скажешь? Аойфе, ты не можешь вот так бросить имя своего чокнутого братца и… — Он осекся и сглотнул. — Прости.

— И похуже слышать приходилось.

Я показала ему написанное у меня на руке. Кэл нахмурился:

— Не понимаю.

— Это прислал Конрад, — объяснила я. — В письме. Ему нужна моя помощь.

Большая костлявая рука Кэла внезапно обхватила мое запястье и двинулась выше, закрывая надпись.

— Аойфе, ты сама добиваешься, чтобы тебя отправили в сумасшедший дом? Значит, правда, что все говорят?

Кисть у меня горела от его хватки, а теперь вспыхнуло и лицо. Зря я надеялась, что уж Кэл-то не станет верить всяким слухам. Я попыталась вырвать руку, но он не отпускал меня.

— Что там еще они говорят?

На скулах у Кэла заходили желваки:

— Что у Грейсонов это в крови. С первого заразившегося передается. Что вы все сходите с ума где-то в шестнадцать лет… что вы опасны.

Чувствуя, как на глазах у меня закипают слезы, я зажмурилась, не давая им пролиться.

— Кэл, я думала, ты мне друг.

— Так и есть, — серьезно сказал он. — Я — единственный твой друг сейчас, Аойфе. Я не верю во все это, но ты ведь понимаешь, о чем идет речь. Помнишь, как было с Конрадом?

У меня стиснуло горло. Острие ножа, нагревшееся до температуры моей кожи, волосы, мокрые от слез Конрада, который держит меня мертвой хваткой. «Я не хочу, Аойфе, но они нашептывают, они смотрят на меня, они жаждут крови. Я не хочу их слушать, но они не умолкнут, пока кровь не прольется на камень…»

— Конрад не сделал бы мне ничего плохого, — ответила я. — Проклятие, Кэл, ты и сам это знаешь.

Я вырвала у него руку. Если Кэл считает, что я заражена, ничего, кроме жалости, я от него не дождусь. Уродливый шрам у меня на шее большую часть времени был прикрыт школьным шарфом — и только в конце учебного года под жарким и влажным дыханием лета шарф приходилось снимать.

— Аойфе, он сошел с ума прямо в свой день рождения и пытался перерезать тебе горло. Тебе тоже скоро исполняется шестнадцать, и ты вдруг заговариваешь о том, чтобы помочь ему. Как хочешь, но звучит так, словно ты и сама не в себе.

— Вы ведь были друзьями с Конрадом, — прошептала я. Два моих единственных друга: Конрад и Кэл, Кэл и Конрад. Я думала, так будет всегда.

Лицо Кэла исказилось:

— Да уж. Представляешь, каким идиотом я себя чувствовал, когда он сорвался с нарезки? Я же и вправду верил, что он не поддастся болезни. Вся эта… вся эта чушь, которой он тебя пичкает, — просто бред. Такой же, как феи и демоны, которых видит твоя мать.

Не успев даже подумать, свободной рукой я дала ему пощечину. Кэл отпрянул, зашипев от боли.

— Прости, — тут же сказала я. В голове у меня до сих пор шумело, и виноватой я себя не чувствовала. Ни капельки.

— Блин, Аойфе, ты мне чуть челюсть не свернула. — Он осторожно подвигал подбородком.

— Конрад не такой, как мать, — упрямо сказала я.

Брат никогда не проявлял каких-то признаков безумия. Не рассказывал о своих снах. С ним должно быть что-то другое. Потому что иначе и для меня не останется никакой надежды.

— Ему нужна моя помощь, — повторила я, — а ты, кажется, только что говорил, что я могу доверять тебе.

Кэл вздохнул и почесал ухо — обычный его жест, когда истинная натура боролась в нем с установлениями прокторов и Академии.

— Ну и чего ты от меня хочешь?

— Читай, — потребовала я, подставив ладонь ему под нос.

Кэл нахмурился:

— Что такое Грейстоун? И что за цифры?

— Грейстоун — дом моего отца, на севере, в Аркхеме, — объяснила я. — Во всяком случае, так мама говорила, — добавила я со вздохом. — А цифры… Не имею ни малейшего понятия.

Честно говоря, то же я могла сказать о своем отце. Кроме имени — Арчибальд Грейсон — от матери я слышала только болтовню о сильных руках и ярко-зеленых, совсем как у меня, глазах. Из-за этих самых глаз Нерисса то готова была на меня молиться, то чуть ли не кидалась. Уж лучше бы мой ублюдок-папаша оставил их при себе.

Но если Конрад столько времени ускользал от прокторов, если он добрался до Аркхема… он мог разыскать отца — человека, который отважился полюбить женщину с некровирусом в крови и даже сделать ей двух детей. Человека, который мог помочь Конраду.

— Кэл, пожалуйста, — попросила я, видя, что он колеблется. — Мне нужен хоть кто-то, кто поверил бы, что это все не полное безумие.

— Обалдеть — снова я с ним заодно. И с тобой тоже, — вздохнул Кэл. — Теперь прокторы меня в любой момент могут в Катакомбы упрятать — глазом моргнуть не успею.

Я ткнула его в плечо:

— Если только сам во Вранохран побежишь и признаешься во всем.

С плеч словно гора свалилась, и сердце уже не стучало, как бешеное. Кэл не предаст меня. Он все тот же, каким был и в первый день в Академии.

— Вороны все видят, Аойфе, — заметил Кэл.

Мы уже шли к спальному корпусу. Дождь разошелся не на шутку, и я выудила из сумочки складной зонт.

— Прокторы не просто так их используют.

— Вороны слишком заняты «настоящими» еретиками и лазутчиками-багровогвардейцами в Ржавных Доках, — отмахнулась я, поднимая зонт над головой Кэла, торчавшей гораздо выше моей. Я не стала упоминать слышанное от Конрада: будто Багровая Гвардия состоит из колдунов, способных на совершенно немыслимые вещи. Кэл и так был на взводе. — Им есть чем заняться помимо каких-то студентов.

— Ну-ну, — мрачно пробурчал Кэл, оглядываясь, словно для проверки — нет ли за спиной проктора.

— Говорю тебе, — уверила я его. Мы поднялись по лестнице и, переступив порог спального корпуса, отряхнулись от дождя. Я ободряюще похлопала Кэла по мокрому плечу. — Ничего с тобой не случится.

— Так что ты все-таки собираешься делать? — спросил он, нетерпеливо поглядывая на других парней, сидевших вокруг эфирника и слушавших бейсбол. — Тоже свяжешься с ним или как? Можешь пока написать ответ, а я счет узнаю.

Решение, которое зрело в моей голове с тех пор, как я прочитала призрачные строки, теперь выкристаллизовалось окончательно. Простым письмом Конраду не поможешь.

— Я отправляюсь в Грейстоун, — ответила я. — Как Конрад и хотел.

Кэл поперхнулся:

— Что? Сейчас?!

В моих мыслях всплыли миссис Форчун и предстоящий разговор с директором.

— Сегодня вечером.

Кажется, Кэл готов был вот-вот бухнуться в обморок.

— Ты точно чокнутая, Аойфе.

— Хватит это повторять, — раздраженно бросила я. Размотав шарф, я провела пальцем по шраму, оставленному ножом Конрада. Мой брат был совсем другим, не таким, как мать. Он готовил нам, он заплетал мне косички перед школой.

Но кого заботило, каким Конрад был прежде? Все видели его стоящим у меня за спиной — острие ножа алеет кровью, глаза горят безумным огнем. Никто не заметил, в какой он муке, как изо всех сил борется с собой.

И если брату нужна моя помощь, я приду к нему ради всех проведенных вместе лет — вплоть до его шестнадцатого дня рождения, когда он вошел ко мне в комнату с ножом в руке. «Они не умолкнут, пока я не сделаю этого, Аойфе. Прости меня».

— И что, ты собираешься просто вот так… дать деру? Только потому, что зачем-то понадобилась ему в Аркхеме? — нетерпеливо осведомился Кэл, не выдержав долгого молчания.

— Еще погромче можешь? — огрызнулась я, заметив, что на нас оборачиваются. — А то не вся Академия слышала.

Кэл дотащил меня до одного из потертых диванов и склонился прямо к моему лицу:

— Сбежать не так-то просто, Аойфе. Если мы и выберемся за пределы школы — а это, кстати, уже невозможно, — все равно с закатом город закрывают: блокируют дороги и даже канализацию, от гулей. А до того через мосты нам не перебраться — мы несовершеннолетние, прокторы ни за что не поверят, будто у нас есть пропуска.

— Условия задачи мне известны, — заметила я. Лавкрафт ощетинивался крепостными стенами против некровируса, но и против собственных граждан тоже; по ночам, когда вирусотвари были наиболее активны, жители города становились невольными узниками своих кварталов.

Кэл помотал головой:

— Математика нам тут нисколечко не поможет, Аойфе.

Я закусила губу — по мнению миссис Форчун, привычка весьма предосудительная и недостойная юной леди.

— Нам? — переспросила я, искоса взглянув на лицо Кэла.

Он глубоко — слишком глубоко для своей тощей груди — вздохнул:

— Если ты думаешь, что я отпущу тебя одну по письму сумасшедшего, то ты не просто чокнутая, Аойфе… ты совсем сдурела.

Так же порывисто, как до того дала ему пощечину, теперь я обняла его. Кэл сдавленно пробормотал что-то.

— Спасибо, — с чувством прошептала я, и он неуверенно ответил на мое объятие.

— Что ж, госпожа инженер… так как мы выберемся из Лавкрафта?

— Ну… я… — Дальше решимости помочь Конраду мои мысли еще не заходили. Но тут мне вспомнилась Сесилия, ее острые глазки и острый язычок. — Сумеречный Базар.

Кэл испустил стон:

— Отлично. Едва-едва с Данвич-лейн развязались, так теперь из огня да в полымя.

— Да что ты все причитаешь? Хуже старой бабки! Когда тебе из-за меня что-то угрожало?

— Вчера. Тот кровосос из подворотни.

— И я же тебя и вытащила, скажешь, нет? На ужин не ходи, — скомандовала я. В голове у меня уже формировался, набирая обороты, план действий. То же бывало, когда я набрасывала чертежи новых машин — летающих, роющих, по-рыбьи скользящих под водой. — Это наш шанс. — Только во время ужина все студенты и воспитатели соберутся в одном месте. — Если что, притворись больным. Встречаемся за автогаражом, как прозвонит колокол в столовой.

Кэл решительно кивнул:

— Будь осторожна, Аойфе. Я бы ни за что не хотел, чтобы тебя… забрали. Раньше времени.

Сжав мне руку, он отошел к мальчишкам у эфирника.

5

На закате

Раньше мне никогда и в голову не приходило сбежать. Конечно, я была все равно что сиротой, но тем не менее меня приняли в Школу, а со временем я стала бы работать на Движителе, пусть даже в небольшой должности. Я не чувствовала себя перепачканной золой замарашкой из сказки и не ждала прекрасного принца на механическом скакуне, который приедет и заберет меня отсюда.

В детстве мама рассказывала мне, что до распространения некровируса и вызываемого им безумия, до сожжения прокторами всех книг, от которых хоть чуточку попахивало ересью, сказки были совсем другими. Прежде всего персонажи в них оставались по-настоящему сказочными.

Собирая вещи, я не взяла ничего на память о матери — только сменную одежду, зубную щетку с расческой, несчастные пятьдесят долларов, которые город выручил, продав с молотка имущество Нериссы, и кожаный футляр с набором инструментов, который каждый студент Школы Машин получал при поступлении. Одну из форменных блузок я отложила и, раскупорив последний пузырек чернил, щедро плеснула на нее спереди.

Упаковав все в сумку, я спустилась на первый этаж и постучалась к миссис Форчун. Дверь в чистенькую, до блеска вылизанную комнату приотворилась.

— Я очень занята, Аойфе, — со вздохом проговорила воспитательница.

— Простите, мэм, но у меня срочное дело, — ответила я, протягивая ей блузку. — Я чертила схему, и…

Я продумала все, что скажу, до последнего слова, но Форчун оборвала меня.

— Звезды и планеты, Аойфе! — Она покачала головой. — Как можно быть такой неуклюжей? Если до конца года ты не возьмешься за ум и не научишься вести себя как леди, придется добавить в твое расписание уроки хороших манер.

Я виновато закусила губу и понурилась.

— Мне ужасно жаль, мэм. Если бы вы велели охраннику пропустить меня, я еще могла бы успеть в китайскую прачечную на Корниш-лейн до закрытия, — пробормотала я. — Вы сами знаете, у меня только и есть, что две блузки, — добавила я, водя носком туфли по трещине в полу, — я же сирота и все такое.

Люди вроде миссис Форчун — обеспеченные и полные благих намерений — с детства привыкли жалеть тех, кому в жизни повезло меньше. Даже когда эти самые несчастненькие лгут им в лицо.

Форчун сочувственно подперла щеку, но не сдавалась.

— Абсолютно исключено. Я не позволю тебе разгуливать по городу в одиночку после комендантского часа. Что скажет директор?

Но к такому повороту я была готова.

— О, насчет этого не беспокойтесь, — ответила я. — Со мной будет Кэл. И я успею вернуться до разговора с директором о том, как в свой день рождения я сойду с ума и начну убивать направо и налево. Честное слово.

Брови миссис Форчун взлетели к потолку.

— Твой язык, Аойфе Грейсон, и проктора с ног свалит — прости Мастер-Всеустроитель мое святотатство. — Она махнула концом клетчатой шали. — Ступай. Я предупрежу у боковых ворот, чтобы тебя пропустили.

— Спасибо, мэм. — Стараясь держать плечи опущенными и сохранять на лице покаянное выражение, я уставилась в пол, чтобы не выдать себя торжествующим взглядом. — Я мигом обернусь.

Пока я ждала на холоде у автогаража, на меня, словно стая прокторских воронов на черных шелковистых крыльях, опустилось сомнение. А не пишет ли Конрад свои загадочные письма, из-за которых я подвергаю себя такому риску, в каком-нибудь пабе, весело улыбаясь и перешептываясь с невидимыми друзьями? С другой стороны, ему и правда могла грозить опасность, ведь прежде он никогда не врал мне. Даже в свой шестнадцатый день рождения.

Он достал нож из кожаного футляра с инструментами — я получила такой же в начале семестра — и провел большим пальцем по лезвию. «Видела ты когда-нибудь собственную кровь, Аойфе? — прошептал он. — Видела ее в звездном свете, когда она чернее чернил?»

Инфекция, сказали мне, была у нас в крови, передаваясь от матери к ребенку с некоего неустановленного момента. Вирус дремал, пока какой-то сигнал, подаваемый организмом, не пробуждал его, вызывая безумие. Неизвестно, как долго это продолжалось, — мама никогда не рассказывала о своих родителях. Мне с трудом удалось выудить из нее имя отца, прежде чем она окончательно погрузилась в пучину миражей и фантазий. Проверив архивные записи в библиотеке Академии, я установила, что Арчибальд Грейсон действительно существовал, что он был реальным человеком, а не образом, соткавшимся из бреда Нериссы. Выяснилось также, что сам он безумцем не являлся, но, похоже, какого-то винтика у него все-таки не хватало, раз он сошелся с мамой.

Изо рта у меня вырывался пар, пальцы мерзли даже в перчатках. Я начала притоптывать на месте, чтобы согреться, когда чья-то рука легла мне на плечо. От неожиданности я вскрикнула и тут же зажала рот ладонями, ощутив запах мыла и ланолина.

— Это я! — прошипел Кэл. — Всего-навсего я!

— Не делай так больше! — Я едва владела голосом. — Только гули и воры так подкрадываются!

Он криво улыбнулся. В тусклом свете автоплощадки его светлые волосы и неровные зубы выделялись, как на пластине негатива.

— Извини. Видать, я такой незаметный, что могу сойти хоть за того, хоть за другого.

Я стиснула руки, приходя в себя, и постаралась спрятать испуг за улыбкой.

— Не вижу ничего забавного.

Кэл тихонько рассмеялся:

— Забавно, что девушка, которая тащит меня на Сумеречный Базар, нервничает, словно жонглер эфирными трубками.

— А ты нет? — недоверчиво спросила я по пути к воротам. — Не боишься?

Кирпичные здания Академии опоясывала железная изгородь, защищавшая от вирусотварей, а острия на концах прутьев не давали выплеснуться наружу студенческим проделкам. От зубчатых теней металлических пик на нас дохнуло холодом.

— Я — юный герой, отправляющийся навстречу грандиозному приключению, — провозгласил Кэл. — Уж по меньшей мере будет что рассказать ребятам, когда вернусь.

— Когда? Да ты оптимист, — съязвила я.

— Ну, от козодоя-то ты меня спасла, — ухмыльнулся он. — Так что, по-моему, шансы возвратиться в целости и сохранности у меня выше средних.

Воевать с вирусотварями дело, мягко говоря, неженское, но похвала Кэла слегка меня согрела, хотя от холода я не чувствовала ни рук, ни ног. Может, наша затея и впрямь не обречена на неудачу? Мы найдем Сумеречный Базар, разыщем Конрада и потом как-нибудь вернемся назад. И плевать, что о том, как попасть на Базар, я знала только из витавших в городе слухов, а прокторы вообще наотрез отрицали его существование. Нелегальный рынок, который они не могли не то что закрыть, но даже обнаружить, бросал серьезный вызов их порядку.

Мы приблизились к воротам, и грузный охранник, бывший проктор, вышел из будки, преградив нам путь. Прежде чем он успел открыть рот и заорать, что нечего шляться здесь без разрешения, я протянула ему блузку.

— Миссис Форчун сказала, что мне можно будет дойти до китайской прачечной, — снова пустила я в ход интонации бедной сиротки.

Охранник внимательно оглядел нас.

— Тебе — да, — проворчал он. — А ты, парень, останешься здесь.

— Нет-нет, — запротестовала я, стараясь выглядеть встревоженной: обычную девушку перспектива оказаться вне надежных стен Академии после темноты привела бы в ужас. — Она строго-настрого велела, чтобы меня обязательно сопровождали.

— Старая перечница за него не в ответе, — бросил охранник. — Он никуда не пойдет.

— Но… — начал было Кэл.

Охранник грохотнул дубинкой об столб:

— Ты оглох, парень? Не зли меня, ступай на ужин.

На старого олуха мое обаяние явно не действовало, так что я сменила тактику и надела другую известную мне маску — высокомерной гордячки, не желающей тратить время на разговоры с обслуживающим персоналом.

— Может, откроете наконец ворота и пропустите меня в прачечную с моей единственной блузкой? — фыркнула я, стараясь воспроизвести тон Маркоса Лангостриана и Сесилии.

Охранник недовольно проворчал что-то, но все же снял ключи с пояса и двинулся к решетке.

— Приготовься, — прошептала я, вкладывая свою руку в перчатке в холодную и костлявую — все мослы можно пересчитать — ладонь Кэла.

Как только ворота отворились, я зашагала вперед, волоча Кэла за собой. Охранник сперва вытаращился на нас, потом заорал:

— Эй, ты, стоять! Нарушение комендантского часа!

— А, чтоб тебя, — пробормотал Кэл, замирая как вкопанный.

Я рванула его за руку:

— Бежим, идиот!

Наверное, со стороны мы выглядели крайне странно, несясь вдвоем по Корниш-лейн мимо закрытых магазинов и неподвижных тележек разносчиков. Кэл мчался огромными прыжками, запинаясь о собственные ноги. Я же, пригнув голову, припустила так, словно за мной гнались гули всех лавкрафтовских подземелий разом.

Мы добежали уже до Оксидентал, но пронзительный свист охранника все еще настигал нас, и я прибавила скорости. Кэл пыхтел, как дырявые меха в машинном цеху.

— Может… лучше… вернемся?..

— И что дальше? — прокричала я, круто заворачивая влево. Мимо замелькали пестрые цыганские хибары Трубадур-роуд. Дальше была железная дорога и мост.

— Не… — Кэл вобрал полную грудь холодного ночного воздуха. — Не знаю, но это была плохая… плохая… идея!

Рельсы сверкали под луной холодными железными отсветами, как некий символический рубеж. Я подвернула лодыжку, спускаясь по гравийной насыпи на другую сторону, и вот уже мост Джозефа Строусса предстал перед нами во всем великолепии. Там, за рекой, раскинулся лабиринт литейного комплекса.

Мы были на сортировочной станции, среди напрасно ржавевших в ожидании паровоза товарных и пассажирских вагонов. Привалившись к одному с надписью «Юнайтед Атлантик», мы с Кэлом пытались отдышаться. Прямо за изгородью площадки виднелась поднимающаяся на мост пешеходная дорожка. На перекрестке стояли в молчании два проктора — на головах черные капюшоны, длинные плащи развеваются от дующего с реки ветра. Один зевнул, прикрыв рот кулаком, но глаза другого так и шныряли по темным закоулкам, высматривая малейшее движение.

— Идем, — потянула я за руку Кэла, который не отрывал от прокторов взгляда и беспрестанно облизывал губы. — Срежем напрямую и по путям для подвозки угля попадем в Ржавные Доки.

Кэл не двинулся с места, и я потянула сильнее. Он недовольно заворчал, но все же повиновался.

— Не слишком-то ласково, Аойфе, — буркнул он, пробираясь следом за мной. — Девушки должны быть поласковее.

— Пора бы тебе понять, с кем имеешь дело, — поддела я шепотом.

Испорченную блузку я сунула в мусорный бак у вокзала Саут-Лавкрафт, вздымавшем кирпичные шпили в ночное небо, и мы запетляли между спящими на путях составами. Огни жилых кварталов у нас за спиной светили все слабее, и от страха, что нас заметят, уже не так перехватывало дыхание. Даже прокторы предпочитали не соваться в Ржавные Доки. Завалы сами по себе таили опасность; кроме того, считалось, что среди них скрыты заброшенные входы в канализацию, а значит, гули могли беспрепятственно выбираться здесь на поверхность. Конечно, все это давало повод для совсем других страхов.

Полоса отчуждения оканчивалась рвом. Неровная почва шла под откос, и я в своих школьных туфлях то и дело оскальзывалась. Впереди поднималась изгородь, разделявшая Лавкрафт и Ржавные Доки. Для шлюза между двумя мирами — ничего особенного. Просто листы гофрированной стали, изъеденные до дыр соленым воздухом и дождем. За ними неясно вырисовывались кучи шлака и искореженного металла — целые горы и холмы. Чего здесь только не было — от груды рейсовок, наваленных друг на друга, как костяшки домино, высотою в дом, до противолодочного вооружения с затупленными гигантскими парогарпунами, снятого с оборонительных линий на Кейп-Коде и мысе Хаттерас после войны. Столько машин, и все мертвы. Я чувствовала себя словно у исполинской разверстой могилы, которой нет равной в мире. И ни звука, ни даже призраков. Не то чтобы я, конечно, в них верила.

Я проскользнула через дыру в изгороди. Эфирные огни города в последний раз мигнули позади и скрылись за грудами обломков. Шагая среди этих груд, я вдруг ощутила странную легкость. Прежде я никогда не пересекала некой черты, не выходила за определенные рамки. В книгах сиротки ведь всегда робкие, послушные и благонравные, а потом появляется какой-нибудь богатый дядюшка и подыскивает им хорошего мужа. Про сумасшедших братьев и матерей, правда, там ничего не говорится, как и про склонность к копанию в механизмах, а не к вышиванию крестиком.

Теперь же я из этих рамок вырвалась — дальше некуда. Чувство было такое, словно в лицо мне дует свежий ветер, словно я лечу с высоты. Оглянувшись на Кэла, чья рослая фигура выглядела ободряюще, я улыбнулась ему.

Я не раз слышала, как старшие студенты шептались о Сумеречном Базаре, где можно купить все — противозаконные магические артефакты, запрещенные механизмы и запчасти к ним, найти женщин или спиртное… Что еще важнее, Берт Шустерман, которого выгнали в прошлом году за самогонный аппарат у него в комнате, говорил, что на Базаре можно нанять проводника, и тот запросто выведет тебя из города или проведет внутрь в ночное время, когда все пути перекрыты. И никаких бумаг для прохода через мосты не понадобится. Оставалось лишь надеяться, что проводник не запросит больше пятидесяти долларов или не потребует в качестве гонорара кровь, обрывки снов либо мой незамутненный разум. Даже не знаю, смогу ли я в таком случае расплатиться.

Мы пробирались безмолвными мерзлыми закоулками Ржавных Доков, громадные курганы мусора готовы были вот-вот обрушиться на наши головы и похоронить нас под останками, а я занималась самобичеванием. «Пора бы тебе повзрослеть, Аойфе», — засмотревшись на груды мертвых механизмов, я не заметила, что говорю вслух. Может, Шустерман просто-напросто наплел с три короба. В конце концов сивуха не лучшим образом влияет на мозги.

— А? — удивился Кэл моему восклицанию.

— Ничего.

Я почувствовала, что у меня горят щеки, и прибавила шагу. Вокруг царила тьма, и только длинные тени тянули ко мне пальцы и щерили зубы. В такую ночь, под висящим в небе острым серпом луны, нетрудно было, подобно прокторам, начать верить в еретиков и их так называемую магию.

На секунду вдруг захотелось повернуть назад, но стоило мне представить Конрада, одного, окруженного тем же холодным мраком, и я двинулась дальше, карабкаясь по наполовину проржавевшим конструкциям, сквозь остов сгоревшего дирижабля, минуя обломки довоенной жизни Лавкрафта, жизни до прокторов, когда еретики процветали, а в каждом темном закоулке поджидали неосторожную жертву вирусотвари.

Отыскать Базар было все равно что увидеть привидение — я не верила до конца в его существование, пока он не очутился прямо перед нами: размытые силуэты, которые я поймала уголком глаза, и запах сырости — промозглое призрачное дыхание, туманом наплывшее на нас. Сумеречный Базар подкрался к нам в дымке теней и обрывках песен — я заметила очертания палатки, потом послышалась волынка, и вот постепенно, понемногу, словно осторожная кошка из-под крыльца, весь он возник перед нами.

Спрятанный в темных закоулках Ржавных Доков, увенчанный старыми шестернями и пустыми, невидящими головами древних автоматонов, Сумеречный Базар пульсировал движением, полнился звуками и смехом. Этого я не ожидала. Еретики должны быть угрюмыми, разве не так? Разве не заняты они исключительно жульническими манипуляциями, которые считают колдовством, и попранием доводов рассудка?

Я призвала на помощь все свое самообладание. Было ясно, что здесь я чужая, со своей однотонной форменной юбочкой и хорошими манерами, но стоит мне обнаружить, как я боюсь превратиться в страшилку для первокурсников Академии — «Слыхал про чокнутую Грейсон, которую схапали еретики?» — и помощи от местных мне не видать.

Кэл и я петляли между палатками и киосками, сшитыми и сколоченными из того, что обычно попросту выбрасывается. Куски ткани, металла, кожи соединялись в буйном разгуле цветов и форм. Что самое странное, при всей на первый взгляд беспорядочности и сумбурности строений вместе они создавали впечатление чего-то неизменного и прочного.

От входа в большой полосатый шатер, из которого доносился запах порченых апельсинов и орхидей, Кэлу зазывно улыбнулась и подмигнула смазливая рыжеволосая девушка.

— Ищешь, где пришвартоваться, морячок? — окликнула она.

— Не задерживаемся, партнер, — бросила я, когда он обернулся.

— То есть, пока ты рядом, веселья мне не видать? — с кривой ухмылкой спросил он.

— Как только мы благополучно доберемся до Аркхема и найдем Конрада, можешь веселиться, сколько здоровье позволит, — ответила я, бросив взгляд на размалеванную мордашку девицы. Та же Сесилия, просто более дешевый и грубый вариант.

Кэл мяукнул, как мартовский кот, и я не колеблясь врезала ему по плечу, хоть и не слишком сильно.

— Если уж хотела пойти со мной на свидание, Аойфе, могла бы просто черкнуть записочку-другую на технологии машиностроения, — поддразнил он. — Мы ведь кучу школьных танцулек пропустили.

Я фыркнула. Приличный парень вроде Кэла — и со мной? Почти так же смешно, как с той девицей из шатра. Пожалуй, и в Академии, и в его семье ее сочли бы даже более приемлемой — парням, как считалось, невредно разок-другой пуститься во все тяжкие.

— Уж поверь, Кэл, о чем я меньше всего сейчас думаю, так это о свиданиях. — Я бросила на девушку сердитый взгляд.

Та сделала мне ручкой и высунула язык. Я в долгу не осталась. Может быть, я и правда слишком стремлюсь, чтобы все было по-моему, но на время этого маленького приключения Кэл со мной, и только со мной. Так что пусть поищет себе кого-нибудь другого.

Мы завернули в очередной проулок и вышли на заполненную людьми площадь. Я остановилась как вкопанная. Что я ожидала увидеть, так это девиц сомнительной репутации, бандитов и тех живописных оборванцев, которые столь популярны у соответствующего сорта писателей. На деле же здесь вокруг пылавшей факелом трубы, торчавшей из руин давно обрушившегося дома, собрались торговцы с котелками и шкворчащим на решетках жарким. Тянуло густым и терпким, земляным духом хорошего куска мяса, сдобренного пряностями. Урчание в желудке немедленно напомнило мне, что я сегодня не ужинала.

— Книги! — Парнишка раза в полтора младше меня, в клетчатой кепке и пальто, какие носили когда-то мальчишки-газетчики, бросился наперерез, раздуваясь от крика. — Магические книги! Заколдованная бумага! Сама все стирает! Декохты! От любой хвори! — Прищурившись, он уставился на меня. — Тебе оно правда ни к чему, девуля. Личико-то прямо ангельское.

— У меня все равно ни гроша, — бросила я в ответ. — Так что прибереги свой пыл для какого-нибудь суеверного болвана с деньгами.

— Какие такие суеверия, мисс, — откликнулся он. — Товар взаправдашний, на все сто процентов. У меня самого волшебные чернила и ведьма на кухне.

— Магии не существует, — как можно уверенней сказала я, давая понять, что меня на мякине не проведешь, но голоса едва хватало, чтобы перекрикивать гам базара. — Если ты такой умный, сам бы должен знать.

— Ага, а ты, если б и правда в это верила, осталась бы дома в теплой кроватке. — Мальчишка насмешливо сморщил нос. — Не нужна магия, моту подсказать, где купить щетку для волос. Тебе не помешает.

— Слушай, — вмешался Кэл, пока я не придушила маленького наглеца, — а где бы нам тут нанять проводника?

Парнишка сплюнул ему под ноги:

— Отвали, городской мальчик. Еще я всяким, кто с прокторами якшается, не помогал.

Кэл замахнулся на него:

— Да ты просто не знаешь ничего, крысеныш мелкий!

Я выудила из кармана полдоллара и показала пареньку. Глаза у того заблестели не хуже самой монеты.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Тэвис. Ты вроде говорила, у тебя денег ни гроша?

Вторые полдоллара присоединились к первым, появившись словно из воздуха. Конрад любил такие фокусы, хотя прокторы неодобрительно смотрели на вещи, слишком уж похожие на то, что еретики называли магией. Тэвис возбужденно засопел.

— Нам нужен проводник, чтобы выбраться из Лавкрафта, — сказала я, — и попасть в Аркхем. У меня есть деньги, я могу заплатить ему. Ты ведь вроде в курсе, что здесь и как? Или только языком болтать умеешь?

Учась в Школе Машин, быстро понимаешь: когда нужно разобраться в чем-то — обращайся к тем, кто выполняет грязную работу. Чистильщики шестерен и клапанщики со своим бригадиром трудились в самых глухих закоулках Движителя. И только они знали все его тайны.

— Ну вообще вроде как в курсе, — ответил Тэвис. Он указал на голубую палатку по ту сторону факела. — Вам нужен старина Дорлок, что живет вон там. Он в Ржавных Доках лучший, провалиться мне на этом месте. Может провести хоть пар обратно по трубам. Хоть…

Я протянула руку и уронила обе монеты ему на ладонь. Интересно, что еще можно купить на Сумеречном Базаре за пару серебряков, кроме дурных манер маленького пройдохи?

— Достаточно. И, к твоему сведению, мне мои волосы нравятся.

На самом деле я их терпеть не могла и каждый день раздумывала, не постричься ли помоднее. Однако, как я уже говорила, я предпочитаю оставаться хозяйкой положения. Кроме того, я предчувствовала, что Дорлока я так легко на место не поставлю, и сегодня — а возможно, и вообще — другого шанса держать все под контролем у меня уже не будет. После того как я найду Конрада, перспектива мне предстояла одна — податься в бега. Вполне вероятно, меня исключат. О худшем варианте я даже не думала. Хуже исключения была камера в Катакомбах, шоковая терапия, чтобы вытравить из меня безумие, и, наконец, местечко в палате рядом с матерью. Если выживу, конечно.

— Да уж куда там, — фыркнул Тэвис, подхватывая свои потертые товары. — Эй, городской мальчик, — окликнул он Кэла, когда мы уже почти смешались с толпой. — Ты присматривай за ней. Она у тебя бледновата на лицо, а здесь это как пчелам мед.

Я содрогнулась, словно от прикосновения чего-то гнилого, склизкого. Кэл закатил глаза:

— Гаденыш мелкий.

— Хочешь сказать, ты не испытываешь желания стать моим рыцарем в сияющих доспехах? — съязвила я, ткнув его в ребра. — Ты вроде всегда об этом мечтал.

План есть план, и я не собиралась показывать, что сомнения начали грызть меня, едва мы покинули Академию. Хороший инженер твердо придерживается своих решений, пока не получит доказательств их неверности.

— Ты сама сказала, Аойфе, — проворчал Кэл с интонациями профессора Лебеда, — пора бы тебе повзрослеть.

«Бледновата на лицо». Была бы у меня еще пара лишних монет, я бы выспросила у Тэвиса, что он имел в виду. Однако каждый доллар из денег матери приходилось беречь как зеницу ока — мне может понадобиться все до цента, чтобы расплатиться с этим самым Дорлоком.

Мы обогнули факел и двинулись к палатке, которую указал нам Тэвис. С каждым шагом ноги у меня словно наливались свинцом, но я все же решительно взялась за полог и откинула его в сторону.

— М-мистер Дорлок? — произнесла я, заглядывая внутрь палатки, откуда пахло парикмахерской и дешевым алкоголем. — Сэр?

— Приветствую вас! — громыхнул в ответ звучный, хорошо поставленный голос.

Дорлок, совершенно лысый, с лихо закрученными усами, походил на циркового силача. Я-то ожидала увидеть какого-нибудь скользкого, неприметного человечка, готового раствориться в любой тени. Дорлок же привлек бы к себе внимание даже на хэллоуинском карнавале.

— Поглядите-ка на эту юную леди! — воскликнул он. — Персик, спелый персик, да и только!

Определение ему, исходя из его габаритов, я бы дала следующее — «чрезмерно большой». Эдакий перекатывающийся бочонок на ножках, искрящийся весельем. Для которого я лично причин не видела.

— Нам нужен проводник, — объяснила я. — Мы должны покинуть Лавкрафт. До рассвета.

Дорлок расхохотался, и его натянутый барабаном живот затрясся.

— Сразу же к делу! Ох, боюсь, из нее получится одна из этих современных дамочек, которые вечно куда-то торопятся!

Он хотел было ущипнуть меня за щеку, но я увернулась. Терпеть не могу, когда ко мне тянут руки, — еще с приюта. Воспитательные методы монашек кого угодно заставят избегать физического контакта.

— Прошу вас, сэр, — протестующе бросила я, стараясь держаться чопорно и с достоинством, как миссис Форчун. — Вы можете помочь нам или нет?

— Ну разумеется, — прогремел Дорлок. — Само собой, само собой. — Он скрестил руки поверх кожаного жилета, надетого прямо на покрытую густыми волосами грудь. Я старательно избегала опускать взгляд ниже его лица. — Вопрос только в деньгах, дорогуша.

Я оглянулась на Кэла.

— У меня есть пятьдесят долларов, — ответила я.

Глаза Кэла расширились. Дорлок же, напротив, прищурился.

— Пятьдесят долларов Соединенных Штатов, значит? Что ж, мисси, в городе на это особо не разгонишься, но для такой крысиной дыры, как Ржавные Доки, сойдет.

Сердце у меня упало. Блеск в глазах проводника объяснил мне, почему так встревожился Кэл. Это были все мои деньги. Мне следовало торговаться, сбивать цену. Любой парень на моем месте так бы и сделал. Конрад, пожалуй, еще и остался бы в выигрыше.

— Выходим где-то через час. Как раз до восхода успеем, — объявил Дорлок. — Туда, сюда, на все четыре стороны. Вас ждет увлекательное приключение, детишки.

— Меня больше заботит не увлекательность, а прокторы, — заметила я, стараясь сохранять твердость.

— Да и вообще нам уже по пятнадцать, — вставил Кэл. — Мы вам не детишки.

— Ну еще бы, еще бы, ты совсем здоровый парень, не так ли? — усмехнулся Дорлок. — Тебя только подкормить и будешь что надо. Кстати, здоровяк, почему бы тебе не сходить к огню и не принести чего-нибудь для своей подружки? Нам предстоит долгий путь под землей.

Я нахмурилась.

— Под землей живут гули, — заметила я. Даже прокторы никогда не совались в старые канализационные коллекторы и железнодорожные туннели, а о каких-либо других подземельях мне слышать не приходилось. Новая канализация управлялась механизмами и не нуждалась в присмотре. Поэтому под землю никто не лез. Никто из живых, во всяком случае.

Дорлок покачал головой, сдвинув брови — словно две грозовые тучи сошлись вместе.

— Хорошенькая головка юной леди так и набита знаниями, а? Не стоит так много думать — морщинки раньше времени появятся. — Он расхохотался — видимо, основной аудиторией его шуток являлся он сам.

Если бы взгляды убивали… Я раскрыла было рот, но Кэл прикоснулся к моему плечу:

— Я возьму тебе сосиску с чили. Если здесь, конечно, знают, что это такое.

Он чуть заметно кивнул мне и вышел. Я знала этот кивок — он молил: «Не ищи проблем на наши головы». Раз уж от Дорлока зависело, попадемся мы или нет, заедаться с ним было попросту глупо.

Как выяснилось, ни сосисок, ни соуса чили для них на Сумеречном Базаре не водилось, и Кэл в итоге присоединился к очереди за жареной картошкой и рыбой, которые продавали здесь в газетных кульках. Стараясь не терять его из виду, я присела на крыло проржавевшей — один остов да хромированные накладки — колымаги «Нэш моторс» у палатки Дорлока. Тот осклабился, уставившись на мои белевшие в темноте колени, и я одернула юбку.

— Ты и вправду прелестна, — проговорил он, откидывая прядь волос с моего лица. — У нас здесь красота увядает слишком быстро. Таких, как ты, встретишь нечасто.

Я сердито взглянула на него. Спазм, стиснувший горло, едва Дорлок в первый раз протянул ко мне свои лапы, только усиливался.

— Не надо. Мы наняли вас как проводника, и это все.

— Я просто проявляю дружелюбие. Расслабься, дорогуша. — Он положил руку мне на плечо. Я дернулась, но это было все равно что пытаться вырваться из медвежьего капкана. — Из города выбираться — дело небыстрое, так что лучше бы нам поладить.

Кажется, лишь в одном безумие Нериссы пошло мне на пользу — мне не у кого было научиться всем этим улыбочкам и ужимкам, приличествующим воспитанной девушке. Я не церемонясь сильно ударила его по руке, сбрасывая ладонь с плеча.

— Только мне, может быть, этого не хочется.

Надутые щеки Дорлока словно бы опали. В маленьких глазках блеснула ярость — затаенная, змеиная. Такая опаснее всего.

— Ты не в том положении, дорогуша, чтобы строить из себя невесть что. Под землей за вашими шкурами некому будет присматривать, кроме меня, так соблаговолите быть со мной поласковее.

Прежде чем я успела на него окрыситься, «Нэш» заскрипел и кто-то уселся рядом со мной.

— Я впечатлен, Дорлок. «Соблаговолите» — для тебя это сильно.

Обернувшись к незнакомцу, я увидела глаза серебристого цвета и полуулыбку, игравшую на губах. Его длинные волосы были откинуты назад и несли на себе следы от зубьев расчески. Крепкая мозолистая рука пожала мою.

— Дин. Дин Харрисон. А вы?

Я открыла рот и снова закрыла, не зная, как мне быть. Единственное, что я знала о незнакомце, — его мнение о Дорлоке не выше моего и еще, что рука у него теплая.

— Я… — решилась я.

— Она со мной. — Кэл возник рядом, едва не выпрыгивая из штанов от раздражения и с трудом пытаясь удержать в руках рюкзак и два кулька с едой. Дин, задрав голову, оглядел его долговязую фигуру с выпирающими коленками.

— Извини, братец. Я не знал, что она занята.

— О, во имя всех Его шестеренок, — вспыхнула я. Кэлу на редкость не вовремя приспичило строить из себя крутого парня. Я сжала руку Дина в ответ. — Прошу прощения за манеры моего друга. Меня зовут Аойфе Грейсон.

Хоть взгляд у Дина был неторопливым, а улыбка скупой, мой новый знакомый отнюдь не выглядел недалеким. Секунды тянулись, но он все не сводил с меня глаз, будто пытался запечатлеть мое лицо в памяти. Такое же вдумчивое выражение я видела у старших инженеров, когда перед ними оказывалось новое устройство или вставала неординарная задача. Наконец закончив осмотр, Дин улыбнулся.

— Рад познакомиться, мисс Грейсон.

Я ответила тем же, хотя и с меньшим энтузиазмом. Парни — вообще мужчины — нечасто улыбались мне. Я была странной и знала это. Все прежние улыбки оборачивались шуткой, но, когда я посмотрела Дину прямо в глаза, его зрачки только стали еще шире.

Кэл, наливаясь краской, прочистил горло:

— Аойфе, нам нужно идти с мистером Дорлоком.

Сам Дорлок буквально полиловел от злости, сжимая и разжимая огромные ладони, словно на чьей-то невидимой шее.

— Харрисон, мелкий крысиный хвост, с чего это ты заговариваешь зубы моим клиентам? Они наняли меня честь по чести, так что поищи у кого другого перехватить заработок, стервятник!

— Об этом я и хотел поведать девушке, — ответил Дин. — Вам не нужен Дорлок, поверьте, мисс. Он платит мальчишкам-торговцам, чтобы те расхваливали его, и хорошо играет свою роль, но все это притворство. Если отправитесь с ним, не пройдет и часа, как он заведет вас прямо к гулям в логово.

— Молокосос! — взревел багровый от ярости Дорлок, потрясая кулаком. Он уже не пытался строить из себя доброго старого дядюшку. — Они выбрали меня! Закон Базара — клиент волен решать сам. Эта милашка и ее дружок хотят под землю, значит, туда мы и полезем.

— И еще он не умеет вовремя заткнуться, — вполголоса пробормотал Дин, поднимаясь. В полный рост он оказался на голову ниже Кэла, но был шире в плечах и выглядел куда крепче моего спутника, чья фигура терялась под школьной одеждой. Дин казался старше меня всего на год или два, но его лицо несло тот отблеск ожесточения, ту едва заметную печать знания, которую можно приобрести, только повидав слишком много и слишком рано. Таким же я помнила Конрада. Я не доверяла Дину, но он начинал мне нравиться.

— Послушай, Дорлок, — произнес Дин. — Я даю тебе шанс уйти по-хорошему, не теряя лица.

Ноздри Дорлока раздулись.

— Либо?

На этот раз в улыбке Дина не было ни медлительности, ни теплоты.

— Либо, — ответил он, — я могу показать этим славным городским жителям твой тайный позор. Выбирай.

Я отступила поближе к Кэлу, ожидая, что вот-вот мелькнет кулак или сверкнет нож. Дин, должно быть, просто чокнутый — так разговаривать с кем-то габаритов Дорлока.

— Жалкий мозгляк, — задохнулся от гнева Дорлок. Вена у него на виске вздулась и пульсировала, словно река в половодье. — Как ты смеешь обманом пытаться увести у меня эту красавицу?

Он вновь потянулся ко мне — к щеке, к волосам, уж не знаю, и я опять ударила его по руке. Казалось, я отбиваюсь от какого-то настырного осьминога.

— Не староват ли ты для нее малость? — насмешливо протянул Дин. — Скажем, на несколько десятков лет?

Я инстинктивно отступила еще на шаг. Дорлок, издав вопль ярости, рванул из-за пояса кусок трубы с обмотанным концом. Дин в ответ достал из кармана своей кожаной куртки черный блестящий цилиндр с ладонь величиной.

— Знаешь, что говорят о тех, кто лезет с ножом против пули? — осведомился он. — Это ничем не хуже, старик. Или думаешь, меня остановит то, что мы на Базаре?

— Они наняли меня, — прогрохотал Дорлок. — Ты просто мелкий пройдоха, на которого и плюнуть-то — много чести. — Он обернулся ко мне с улыбкой, открывавшей недостаток одного из передних зубов. — Идем, дорогуша. Подальше от этой швали. Через подземелья и дальше за город, как вы и хотели.

Одним неуловимым, изящным, как в танце, движением Дин оказался между нами.

— Что ж, старик, по-хорошему ты не хочешь. — Он протянул руку, и его кожаная куртка скрипнула. — Покажи ей свое плечо, Дорлок. Давай, похвастайся перед нами.

Дорлок запнулся на полуслове.

— Ты, — бросил он мне. — Идем. Сейчас же.

— Нет, — возразила я, не давая себя схватить. — За пятьдесят долларов вы можете и показать, что у вас там такое.

Дорлок презрительно оскалился.

— Очень мне нужно слушать нытье избалованной школьницы, — сказал он. — И никчемного сосунка, который не отличит север от юга.

— Север там, — отозвался Дин, указывая Дорлоку через плечо. — Так говорит истинное железо у меня в крови. А вот что у тебя?

— Лучше бы вы показали нам плечо, мистер, — произнес Кэл. — Посмотрим, о чем этот парень болтает.

Дорлок стиснул кулак, но Дин, поймав его, вывернул огромную мясистую руку внутренней стороной наружу. На коже горели три ровные прямые линии, сморщенные и красные от заражения. Кэл гадливо скривился. Я, стараясь держаться подальше, в то же время не могла оторвать глаз от мокнущих и гноящихся ран с мое запястье шириной. Зрелище было отталкивающим.

— Что это? — воскликнула я.

— Перед вами, мальчики и девочки, поцелуи гулей, — объяснил Дин. — Следы остаются из-за кислоты у них на языках — так гули метят свою собственность. Этот жирный ублюдок заключил сделку с одним логовом здесь, в коллекторах, и поставляет им свежее мясо. — Отпустив Дорлока, он сложил руки на груди. — Так ведь, толстяк?

Я уставилась на усача, ощущая во рту кислый привкус. Я едва не отдала все свои деньги человеку, который продал бы нас на убой. Конрад бы сразу разобрался, что к чему, а я только и могла, что отправить нас с Кэлом на съедение.

Дорлок взревел от ярости, так что живот у него заходил ходуном, но Дин лишь запустил пальцы в рот и громко свистнул.

— Давай, избавь меня от этого! На Базаре решает клиент, Дорлок, ты же сам сказал. Хочешь поспорить с законом, можем отправиться к старой леди-паучихе, хранительнице книг. — Он подмигнул мне. — Чудная тетенька. Если вердикт не в твою пользу — голову оторвет. Фигурально выражаясь.

Повисло долгое, напряженное молчание, потом Дорлок громко выругался.

— Ты сама роешь себе могилу, глупая девчонка. Надеюсь, в следующий раз, когда ты клюнешь на смазливую мордашку, под ней окажется попрыгунчик.

Он тяжело протопал обратно в свою палатку. Дин, в последний раз подкинув в руке непонятную черную трубку, сунул ее в карман.

— Так значит, вы, ребятки, ищете проводника?

— Д-да, — выдавила я, словно только что разбуженный ребенок. Я прочистила горло. — В смысле — да, все еще ищем.

Кэл усмехнулся:

— Дай угадаю — ты и есть решение всех наших проблем?

Дин провел ладонью по волосам, убирая на место слегка растрепавшиеся пряди.

— Я занимаюсь всем понемногу, в том числе работаю проводником. Реклама мне не нужна — я и так хорош. И я уж точно не запрошу с вас целых пятьдесят долларов.

— Неужели Дорлок правда скормил бы нас гулям? — спросила я, оглядываясь на голубую палатку, ядовитой поганкой клонившуюся к земле. Казалось, подобное могло быть только в брошюрах прокторов, которыми нас запугивали, чтобы мы не переступали границ.

— Красавица, такое белое мясо для них все равно что филе-миньон, — ответил Дин.

Меня передернуло. Кэл нахмурился:

— Следи за языком, приятель. Ты с девушкой разговариваешь.

— Маленький совет, парень, — отозвался Дин. — Здесь, может быть, и Дикий Запад, вот только ты не ковбой. Ты даже не мальчик в ковбойском костюмчике.

— Кэл, — резко вмешалась я, заметив, как от злости у того еще сильнее обозначились скулы. — Почему бы тебе не проверить, все ли у нас есть для предстоящего похода?

Для него же старалась — Дин был вдвое тяжелее, да еще и с ножом, но Кэл не из тех, кто трезво взвешивает свои шансы.

— С ним я тебя одну не оставлю, — заявил он, указывая на Дина.

— Она со мной в полной безопасности, братец. — Дин одарил меня улыбкой, в которой читалось одно лишь бесшабашное пренебрежение правилами. Чтобы не покраснеть, пришлось изобразить внезапный интерес к шнуркам своих ботинок.

— Я тебе не братец, — буркнул Кэл, но все же, найдя удобное место, раскрыл рюкзак и начал перебирать его содержимое. Я занялась своей сумкой.

— Так что же, мисс Аойфе, — продолжал Дин. — Думаю, сейчас самое время рассказать о цели нашего вояжа.

Да ничего особенного. Всего лишь разыскать моего безумного брата и спасти его от опасности, которая ему то ли грозит, то ли нет. Я решила ограничиться сокращенной версией.

— Дом моего отца. В Аркхеме, — сказала я, с умным видом пересчитывая карандаши с ручками и разворачивая и вновь складывая предметы одежды.

— Люблю немногословных, — проговорил Дин. — Тогда вот мои условия, красавица: я получаю половину, когда мы благополучно выбираемся из города, и вторую, когда я в целости и сохранности, без единого проктора на хвосте доставляю вас до места. Все понятно?

— Сколько? — спросила я, морально готовясь к еще более грабительской цене, чем запрошенная Дорлоком. Кое-чему Сумеречный Базар меня уже успел научить — ничто не дается ни даром, ни задешево.

Дин поднял одно плечо. В своей кожаной куртке и засаленных джинсах он так же мало отвечал моему представлению о проводнике, как, наверное, я — его представлению об искательнице приключений, но это странным образом сближало нас. Мы оба были не тем, что каждый хотел бы видеть в другом. Я бы даже сказала, что мы дополняли друг друга.

— Для всех цена разная, — ответил Дин. — С кого-то я беру много, с кого-то — столько, что они и не заметят потери. Узнаете, когда придет время платить.

Я вспомнила руку Дорлока у себя на плече и вздрогнула. Но ведь Дин вступился за меня и к тому же не пытался выудить все мои деньги. Конрад проявил бы решительность и не стал бы показывать волнения.

— Согласна, — кивнула я.

— Отлично. Тогда нужно пошевеливаться, если хотим оторваться от воронов до рассвета. — Он свистнул Кэлу. — По коням, ковбой! Земля вертится быстро, Ночной мост ждать не будет.

6

По Ночному мосту

Мы следовали за Дином, удаляясь от пышущего жаром факела, от музыки и света. Никогда бы не подумала, что мне будет жаль оставлять Сумеречный Базар, но, по мере того как стихал его шум, мрачные предчувствия все усиливались.

Мы приближались к берегу. От реки доносился скрипучий, гулкий треск устанавливающегося льда — словно перекрикивались два великана.

— Куда ты вообще нас тащишь? — недовольно спросил Кэл. Я тоже недоумевала — за рекой была только литейная, и дорогу патрулировали прокторы.

Дин остановился у металлической лестницы, наискось спускающейся к реке, которая бушевала где-то внизу, у нас под ногами. Лестница держалась на хлипких заклепках, по стенке мола от них тянулись потеки ржавчины. Мокрые ступени покрывала наледь; черная холодная пустота между ними, казалось, только и ждала, чтобы заглотить меня целиком.

— Вывожу вас из города, — отозвался Дин. — Вы же этого хотели?

Подбитые гвоздями подошвы его высоких инженерных ботинок со стальной защитой на носах загремели вниз по лестнице. Кэл придержал меня за руку, и мы отстали на несколько шагов.

— Я не доверяю ему, Аойфе. Вдруг он заманивает нас в ловушку?

Все мое внимание, однако, было сконцентрировано на том, куда я ставлю ноги. Снизу доносился шепот воды, несущейся вдоль старой набережной, мимо заброшенных канализационных коллекторов, открывающихся у начала Дерлет-стрит. Мы спустились уже так низко, что какой-нибудь гуль мог бы, высунувшись из тоннеля, схватить меня за пятку.

— Если бы я хотел завести вас в ловушку, — крикнул в ответ Дин, и его загрубелый голос эхом отразился от противоположного берега, — я бы повернул за оградой Ржавных Доков не налево, а направо.

Я почувствовала, что лицо у меня горит, несмотря на холод, и метнула в сторону Кэла осуждающий взгляд. Это ему не эфирная постановка — разозлит Дина, и окажемся мы у прокторов в лапах. Если не у кого-нибудь похуже.

Я нагнала Дина, изо всех сил стараясь не поскользнуться и не сверзиться в воду.

— Почему? Что там такое в правой стороне?

— Старые стапеля для подлодок. Отсюда они уходили к Кейп-Коду во время войны — дизельные и «ханли». А теперь приплывают работники с текстильной фабрики в Лоуэлле, хватают таких вот очаровашек и отвозят к себе, чтобы они там в кровь стирали пальцы на конвейере и у прядильных станков. Ему, — он кивнул на Кэла, — просто всадят нож в тощее брюхо и бросят подыхать на морозе у реки.

— Я не знала, — тихо сказала я.

Дин пожал плечами:

— Теперь знаете, мисс.

— Я за себя смогу постоять, — вспыхнул Кэл. — Убедишься на своей шкуре, если не будешь держать язык за зубами.

— Далеко нам еще? — спросила я, не давая конфликту разгореться.

— Нет, немного осталось, — ответил Дин. — Ночной мост чуть выше по течению, сразу за поворотом. Всегда на месте для тех, кому он нужен. Для тех, кому нет… в общем… — Он ткнул большим пальцем за перила, где чернела стремнина.

— Ты говоришь прямо как мой брат, — бездумно пробормотала я.

Дин наклонил голову набок:

— Да? Тоже еретик?

В желудок словно опустился камень, холодный и скользкий, как лед у нас под ногами. Лестница скрипела и сотрясалась, и меня затрясло вместе с ней. Дин обернулся, не дождавшись ответа. Его горящие в темноте глаза обежали мое лицо:

— Я сказал что-то не то, мисс Аойфе?

— Забудь, — сквозь стиснутые зубы ответила я, вновь глядя только себе под ноги. Какое его дело? Он всего лишь преступник, который за деньги проводит других таких же мимо постов и патрулей. Мне наплевать, сочтет он нашу семью нормальной или нет. Да, мы ненормальны. Ни сила науки, ни звезды не могут этого изменить. Для любого рационалиста Конрад, безусловно, был еретиком — отвергшим действительность и променявшим логику и науку на призрачный обман магии и колдовства. А все еретики — лжецы по определению. Конрад и Дин, наверное, отлично бы поладили.

— Забыл, как страничку юмора из вчерашней газеты, — легко отозвался Дин и тихонько свистнул. — Вон он, Ночной мост. В тени. Немногим городским доводилось его видеть.

Ночной мост проявлялся постепенно, словно одна из загадочных картинок Конрада. Сначала я увидела опоры, темными башнями из железа вздымающиеся в промозглую небесную мглу, пронзая ее острыми навершиями. Потом, по мере того как мой взгляд пробивался сквозь тьму, проступили завитки кованых перил и связки тросов. Что-то кольнуло у меня в груди, когда темный скелет всего древнего сооружения целиком предстал перед глазами, повиснув в ночном воздухе.

— Ну как? — прозвучал шепот Дина почти у самого моего уха, так что я ощутила его дыхание.

— Я видела его прежде, — произнесла я. Мост готической аркой выгибал костлявую спину: резкий ветер с Атлантики, проносившийся над рекой, гудел в связках тросов.

— Еще бы, — не стал спорить Дин. — В исторических книгах из… уж не знаю, в какой там крутой школе носят такую форму.

Мост, что был прямо передо мной, я знала не хуже, чем потолок собственной комнаты в Академии. Его изящному силуэту отводилось немало места в учебниках по проектированию зданий и сооружений. Мост Бэббиджа, чудо архитектуры, возведенное Чарльзом Бэббиджем в 1891 году.

— Это невозможно, — сказала я вслух. — Мост Бэббиджа обрушился в двадцать девятом.

— Да, так считается, — согласился Дин. — Однако скажите мне, мисс Аойфе, — что сейчас у вас перед глазами?

Мост Бэббиджа, который горожане чаще называли «Малыш-Прыгунок», был великолепен во всех отношениях, за исключением одного — его тонкие заостренные опоры-башенки и сверхлегкая конструкция плохо отвечали климатическим условиям Новой Англии с ее северо-восточными ветрами и зимней наледью. Одним особенно ветреным январским утром мост наконец не выдержал, и двадцать один человек нашел свою смерть на дне Эребуса. Участь «Малыша» была решена — его отправили на переплавку, а из чугуна возвели костяк нового, более надежного и практичного моста Джозефа Строусса.

Конечно, ходили слухи, что якобы до сих пор, когда ветер дует с востока, в дребезжании тросов слышны стоны жертв. Но увидеть то, что я видела сейчас — хребет моста, обрушенного бурей почти тридцать лет назад? — нет, невозможно. Того моста больше не существовало.

— Я еще не сошла с ума, — ответила я Дину. — Это не настоящий мост Бэббиджа.

— Можно я кое-что спрошу? — произнес Дин, снова зашагав вперед. Оставалось лишь последовать за ним, если я не хотела отстать. — По-вашему, только из-за того, что Грей Девран и прокторы там, в Вашингтоне, скажут, что чего-то не существует, память о нем возьмет и испарится? По-вашему, двадцать одна смерть не оставила после себя возмущений эфира, длящихся до сих пор?

— Я не… я… Кэл, ты его видишь? — оглянулась я в замешательстве на своего компаньона. Истории о призраках — одно дело, но призрачный мост — совершенно другое.

— Угу, — промычал тот, тоже не отрывая глаз от изогнутого пролета и спотыкаясь о собственные ноги.

Он приближался к мосту с тем же благоговением, с каким раскрывал новый выпуск «Невероятных историй». Это, однако, было куда серьезнее всех потуг выставить еретиков не то жуткой легендой, не то попросту шутами, за которые прокторы платили писакам вроде любимого автора Кэла — Мэтта Эдисона. Мост был таким же настоящим, как, например, моя рука.

— Мост Бэббиджа стал Ночным мостом, — продолжал Дин. — Не спрашивайте меня о всяких экзистенциальных битниковских штуках, о памяти, о волепроявляниях — я в этом все равно не разбираюсь. Что я знаю — Ночной мост всегда на месте, когда он мне нужен, потому что я могу его отыскать.

— Если я, по-твоему, поверю, что мы выберемся из Лавкрафта через какой-то мост-призрак, — начала я, строго выпрямившись — почти как миссис Форчун, — то ты просто чокнутый.

— Выглядит круто, — проговорил Кэл. — А нас он выдержит?

— Не мели ерунды, — буркнула я. — Он не выдержал уже в двадцать девятом, разве не так? Бэббидж не учел воздействие ветра и… О чем я вообще говорю? Это не мост Бэббиджа, это какой-то обман.

Другого объяснения не было. По всем законам рационалистов мост просто не мог существовать.

— Никакого обмана, — отозвался Дин. — И он вас выдержит, мисс Аойфе, обещаю. — Он поманил нас за собой, ступая на подножие другой лестницы, спиралью поднимавшейся к пролету моста. — Идем. Теперь, когда мы его увидели, назад дороги нет.

— И что же случится — на нас падет проклятие тени ошибшегося инженера? — ядовито осведомилась я, когда мы зашагали вверх, к дорожному полотну моста. Сарказм не к лицу юной леди, но мне нужно было хоть что-то сказать, чтобы отогнать страх и заставить себя подняться еще на ступеньку. Я просто не могла видеть того, что видела. И тем не менее мои ноги ощущали твердь, рука опиралась на стылое железо перил — я шла по мосту, существовавшему только в воспоминаниях.

— Ночной мост тоже увидел вас, — ответил Дин, — и если теперь вы повернете обратно, он заберет ваши души.

Я вздрогнула и сунула руку в карман.

— Души не существует, — вмешался Кэл, — это святотатство.

— Сделай одолжение, ковбой, — бросил Дин. — Если тебе снова придет мысль помянуть святотатство во время нашего похода… лучше не надо.

Кэл воинственно оттопырил губу, но я ухватила его руку:

— Не нужно. Мы зависим от него.

Сама я не верила в существование души — в том смысле, который подразумевали рационалисты, — но что-то же укрывало этот мост, что-то не давало ему исчезнуть окончательно, и это что-то не было наукой.

Кэл недовольно заворчал:

— Он мне не нравится, Аойфе. Он еретик, и вообще не нашего круга.

Я резко остановилась и ткнула пальцем ему в грудь.

— Не нашего крута? Это почему же, Кэл? — осведомилась я. — Потому что бедный? Потому что у него нет семьи? Потому что не такой, как ты?

Он попятился:

— Аойфе, я не в том…

Убрав палец, я зашагала вперед и заняла место ровно посередине между ними двумя. У Дина уши были на макушке, но я только бросила:

— Нечего. И слышать не хочу вас обоих.

Все мое внимание теперь сосредоточилось на мосту. Вдруг это все-таки обман — зеркала или какая-нибудь модификация светопроектора мистера Эдисона?

Лестница окончилась у полуразвалившейся будки, где взималась плата за проезд. В дорожном полотне моста зияли дыры и трещины, в которые свободно мог провалиться человек. Внизу проглядывала вода. Меня замутило. Я не боялась высоты, но вот в страхе утонуть нет, по-моему, ничего зазорного.

Оттуда, где я стояла, было видно, как мост слегка раскачивается на ветру, скрипя и сотрясаясь до самого своего основания глубоко под дном реки. Я подняла глаза — верхушки опор костлявыми пальцами царапали небо, словно пытаясь снять покров облаков со звезд. Я потрясла головой.

— Слишком опасно. Нужно поворачивать обратно.

Я больше не думала, обман это или… или что-то другое. Просто не хотела даже ступать на мост.

Дин пожал плечами:

— Я же сказал, мисс Аойфе: возвращаться уже поздно.

Окошко будки со скрипом отворилось, так что я чуть не подпрыгнула, и из него, нос к носу со мной, выдвинулась латунная физиономия под истрепанной фуражкой. Рука из того же металла, с клочьями муниципальной униформы на ней, метнулась вперед.

— Пожжжалуйссста, оплатите.

Дин сунул руку за ворот своей белой футболки и вытащил потертый железный ключ на цепочке.

— Я странник, дружище.

Глаза автоматона вспыхнули голубыми искорками, рука согнулась в локте и сдвинула в сторону жалкие остатки синей форменной куртки, открывая проржавевшие ребра. На месте сердца оказалась замочная скважина.

— Пожжжалуйссста, вссставьте вашшш клюууч, — проскрипел автоматон. Ток воздуха через механическую гортань был слишком медленным, и каждый слог с трудом покидал поврежденный голосовой аппарат.

Я смотрела, затаив дыхание. Автоматоны сверх обычного курса изучали те, кто, пройдя практику, получил направление в старшие инженеры. Механические или работающие на эфире, они применялись только на литейном производстве или в шикарных особняках — таких как у Лангострианов. Едва ли мне как обычному инженеру доведется когда-нибудь ближе познакомиться с чем-то подобным.

Дин вставил ключ и повернул. Внутри автоматона зажужжало, застрекотало, несмазанные шестеренки механических потрохов со скрипом пришли в движение. Глаза, загоревшиеся голубыми эфирными огоньками, уставились на меня. Странно — обычно автоматоны не обладали ни зрением, ни слухом, ни какими-либо другими чувствами, они просто выполняли работу, слишком тяжелую или сложную для человека. Этого же кто-то изменил, переделал, и он выглядел и вел себя, как человек. Было в нем что-то не то — словно попрыгунчик под маской проверенного друга, только и ждущий удобного момента, чтобы обнаружить свое истинное чудовищное лицо и сожрать тебя в мгновение ока. Я испытывала не больше желания заглянуть в голубое пламя его глаз, чем в недра Движителя без защитных очков.

— Сссвободный проход для ссстранника, — просипел автоматон. — Посссторонним ссследует оплатить.

— Он требует денег? — спросила я Дина, запуская руку в карман юбки. — Сколько?

— Не стоит спешить, — ответил тот, вытаскивая ключ и убирая его обратно под футболку. — На Ночном мосту ваши деньги ничего не значат.

Кэл позади меня беспокойно зашевелился:

— Мне все это не нравится.

— И чего же ему нужно? — резко спросила я. — Ничего такого я делать не собираюсь.

— Ничего такого я бы и не попросил, мисс Аойфе, — по крайней мере пока я ваш проводник. Мои обязательства по отношению к путникам глубоки и священны, и я не стану их нарушать. — Сдвинув брови, так что между его темными глазами пролегла черта, он откинул со лба прядь волос.

— Ладно, — сказала я, — так какова же плата?

Дин указал подбородком на прорезь под окошком будки, из которого продолжал смотреть на меня автоматон.

— От девушки из Академии подойдет только кровь.

Я широко раскрыла глаза, чувствуя, как эта самая кровь отливает у меня от щек и, словно вся прихлынув к сердцу, заставляет его стучать изо всех сил. Мне еще могли простить прогулку в Ржавные Доки, могли простить даже Сумеречный Базар. В глазах прокторов я была всего лишь девчонкой, от которой нельзя ждать трезвых, мужских суждений и поступков. Ну отстранят на неделю от занятий, выслушаю пару нотаций от миссис Форчун и профессора Лебеда, а там все пойдет по-прежнему.

Теперь же я становилась соучастницей самого настоящего еретического ритуала. Оставлять в залог свою кровь было тяжким преступлением, за которое в Очиститель помещались руки виновного. Слишком это напоминало прежние времена, древние суеверия, искорененные рационалистами с появлением некровируса.

Дин склонил голову набок:

— Такова цена, мисс Аойфе. Либо уколите пальчик о штырек и движемся дальше в мир грез, либо возвращайтесь туда, за прочные каменные стены, к мертвым железным шестеренкам, пока вас еще нельзя обвинить в ереси и преступлении.

Кэл так сжал лямки рюкзака, что пряжки заскрипели.

— Пойдем назад, Аойфе. Идиотская была затея.

Сквозь шум крови в ушах, подгоняемой диким страхом, я услышала собственный голос:

— Не могу. Конрад…

— Конрад сам сделал свой выбор, Аойфе! Не глупи!

— Может, дашь девушке подумать собственными мозгами? — бросил Дин. — Они у нее, между прочим, имеются.

— Может, не будешь лезть не в свое дело, еретик? — огрызнулся Кэл. — Пока я тебе зубы не пересчитал?

— Замолчите, вы оба! — Мой голос эхом отразился от несущих тросов моста. Автоматон повернул ко мне пустую жестянку своего лица.

— Кровь к жжжелезззу. Кровь… плата ззза проход, — прожужжал он.

Я сжала и разжала ладони. Как выбрать — какую сунуть в пасть железного зверя? Я была левшой — еще одна черта не в мою пользу, с точки зрения Академии и прокторов, — но для любой работы на Движителе мне понадобятся обе руки.

Это если я закончу Школу Машин. Если вернусь из Аркхема.

— Просто уколоть палец, Аойфе, — негромко сказал Дин, наклонившись ко мне и щекоча ухо своим дыханием. — Это не больно. Правда.

— Боли я не боюсь, — ответила я. Сумасшедший дом. Катакомбы, мама останется без присмотра, Конрад там, один, не дождется помощи… боль волновала меня меньше всего. Ее можно было замечать, можно было игнорировать. Чему-чему, а этому я научилась очень давно.

— Если хотите выбраться из Лавкрафта до восхода, другого пути нет, — сказал Дин. — Я знаю одно: ни одна городская принцессочка не отправилась бы в Ржавные Доки и не разыскала бы меня. Девушка, которая не в состоянии заплатить эту цену, просто не добралась бы досюда. — Он ухмыльнулся. — Так что вы не принцесса.

Я с трудом сглотнула — горло у меня было словно выложено наждачной бумагой.

— Да и ты не рыцарь, — ответила я и, не давая себе времени передумать, сунула руку в прорезанную ацетиленовой горелкой щель сбоку будки. Пальцы задели тонкий железный штырь на месте монетоприемника. Я приставила к острию указательный и надавила. Теплая кровь заструилась по бороздкам кожи у сустава, но впившееся в палец железо оставалось холодным.

Ни своры прокторов, набрасывающихся из ниоткуда, ни морока черной магии, окутывающего меня и превращающего в закоренелую еретичку — одну из тех, кем пугал нас профессор Лебед и его светохроники. Только боль в пальце. Я вытащила руку и запустила его в рот, посасывая ранку и ощущая привкус железа.

Автоматон обозрел меня горящими глазами и убрал руку.

— Ссследуйте дальшшше, путники.

— Вот и все, — сказал Дин. — Не так уж и страшно, правда?

Кэл шагнул вперед:

— А я? Что мне нужно сделать?

— Ничего, — пожал плечами Дин. — Не ты меня нанимал — она. — Он наклонился ко мне. — Что-то вы слишком притихли, мисс Аойфе. С вами все в порядке?

Я изо всех сил старалась не думать о горячем пульсирующем металле Очистителя, ждущего меня на площади Изгнания. Дин вытащил из заднего кармана красный платок, весь в пятнах и потеках, и протянул мне.

— Вот. Чуть меньше крови, чуть больше — этой старой тряпке уже все равно.

— Ага, не хватало еще заразу подхватить! — буркнул Кэл, роясь в своем рюкзаке. — Подожди, Аойфе, у меня где-то был пластырь.

— Кэл, — вздохнула я, — ты иногда ну прямо как миссис Форчун.

Губы Дина слегка изогнулись, и он, миновав будку, двинулся дальше по мосту. Несущий проволочный каркас пружинил и скрипел у нас под ногами, невольно заставляя воображать картины той катастрофы — изломанный, скрученный пролет, поддерживающие тросы хлопают на ветру, свисая безвольными космами… Чем дальше мы шли, тем шире становились разрывы, пока наконец не осталась одна только проволочная сетка в полдюйма толщиной, которую Бэббидж использовал для усиления дорожного полотна. Оглянувшись на Кэла, я увидела, что он побелел как простыня, в тон своим светлым волосам.

— Идем, — сказала я, протягивая руку. — Я уверена, что опасности нет. Не так уж много мы весим.

Он взглянул на меня, потом на Дина и шагнул вперед. Подбородок у него подрагивал. Не обращая внимания на мою протянутую ладонь, он сунул руки в карманы куртки:

— Давайте уже двигаться, ладно?

Я убрала руку, слегка задетая. Прежде Кэл никогда не отвергал моей помощи. Ну хотя бы кровь перестала идти, и, кажется, никакого еретического клейма не останется. Никаких пентаграмм, крестов или колес дхармы — того, на что прокторы учили нас обращать внимание, как на первый признак еретика. Еретики верили в богов, верили в магию и носили на себе их знаки, тогда как человек трезвомыслящий в таких украшениях не нуждается.

Мы трое — я и Дин бок о бок, Кэл чуть позади — пробирались по мосту, над темной водой и треском льда. Когда мы миновали середину, тот самый готический арочный изгиб, который Бэббидж гордо именовал вратами в Новую Англию, Дин заговорил:

— Стало быть, Аркхем, мисс Аойфе. Что же может понадобиться городской девушке в этой замшелой дыре?

Я чуть помедлила с ответом, всего мгновение, но под клацанье наших шагов мгновение угрожающе растянулось.

— Что-то, что меня не касается? — предположил Дин. — Как обычно. Но все же, чем больше я буду знать, тем быстрее смогу доставить вас в конечную точку маршрута.

— У меня есть брат, — проговорила я. — Его зовут Конрад. — Я оглянулась на Кэла, едва тащившегося в нескольких шагах позади нас, не поднимая глаз. — Он ждет моей помощи, — закончила я. — В Аркхеме.

— Скажите прямо, мисс Аойфе, и больше я вас не побеспокою. У вас проблемы? — Он поднял руку, растопырив длинные узловатые пальцы — словно паук расставил ноги. — Не в смысле там улизнули из школы, стибрили пачку сигарет и отправились на гонки рейсовок. Я говорю о настоящих проблемах. Серьезных проблемах.

— Я не курю, — ответила я.

— Лучше скажите мне правду, мисс Аойфе. Если дело пахнет тем, что и проводник тоже может схлопотать или совсем коньки отбросить, а вы помалкиваете, меня что-то не тянет вытаскивать вас из этого переплета. Понимаете, о чем я? — Выражение лица у Дина было точно таким же, как тогда с Дорлоком, — внешне приятным, но глаза тверды, как камень. В груди у меня тоже все закаменело. Мне совсем не хотелось, чтобы он смотрел на меня вот так.

— Нет никаких проблем, — откликнулась я и даже выжала из себя улыбку. До того самого дня рождения Конрада я никогда не имела привычки лгать. Мать без конца лепетала о всякой небывальщине, которой просто не могло существовать, я же предпочитала не сходить с твердой почвы. После того как Конрад пришел ко мне с ножом, я врала по необходимости, чтобы отвлечь от себя внимание школы и прокторов, но все это была небольшая ложь, скорее недомолвки, чем прямой обман.

— Ничего такого особенного, — повторила я, глядя Дину прямо в глаза. — Во всяком случае, пока.

Он чуть усмехнулся:

— Что ж, мисс, это все, что я хотел услышать.

— Меня тоже кое-что интересует, — сказала я.

Дин сунул руки в карманы.

— Даже не знаю, радость моя. Где уж мне отвечать на вопросы такой умной девушки.

Кэл, шедший позади, фыркнул:

— Чистая правда.

— Почему ты занимаешься таким делом? — спросила я, пока он не напоролся носом на кулак Дина. — В смысле, выводишь людей из Лавкрафта и наоборот. Это ведь, ну… опасно хотя бы, для начала.

— А на что еще я гожусь? — отозвался Дин. — Мой старик был механиком в Ржавных Доках, так и сложил там кости. Брат несколько лет назад погиб в Корее. В общем, ни денег, ни семьи — ничего, кроме умения доставлять людей туда, куда им надо. Жизнь, конечно, бродячая, но уж какая есть.

— А мать? — спросил Кэл. — Уж мать-то и у тебя должна быть?

Дин вперил в него тяжелый взгляд:

— Не приплетай сюда мою мать, если не хочешь услышать кое-чего о своей.

Это было мне близко. От стыда за свой допрос я покраснела.

— Я не в том смысле, — начала я. — Просто хотела побольше узнать о тебе, раз уж мы идем вместе так далеко и…

Он вдруг задрал голову к небу:

— Прикусите-ка язычок, мисс Аойфе.

Я взглянула туда, куда указывал его прижатый к губам палец — вверх, вверх, сквозь черный остов Ночного моста. Вокруг нас была темнота, по одну сторону которой светилась набережная Лавкрафта, а по другую полыхало зарево литейной. За шумом ветра, безжалостно трепавшего мои волосы, в морозном воздухе разносилось хлопанье множества крыльев.

— Вороны, — сказал Дин. — Вылетают на дозор из Вранохрана.

— Нас заметят! — мгновенно впадая в панику, прошипел Кэл. — Прокторы схватят нас, засадят в Катакомбы и…

— Есть тут на мосту где спрятаться? — самым громким шепотом, на который была способна, быстро спросила я. Гул разрастался, наполняя воздух и заглушая треск льда.

— Если только умеешь карабкаться по опорам, как речная крыса, — пробормотал Дин.

— Что же делать? — Кэл в отчаянии взлохматил волосы. — Мы тут как на ладони. Нарочно не пропустишь!

Дин схватил меня за руку, заставив вздрогнуть.

— Двигаем вперед. — Он потянул меня за собой, так что я едва удержалась на ногах. — Бегом! — добавил он, когда Кэл нерешительно застыл на месте, разрываясь между нами двумя и дорогой обратно в Лавкрафт.

— Давай же, Кэл! — крикнула я, уже не заботясь о том, что нас обнаружат. Теперь важнее было уйти от погони. Все равно от воронов ничто не укроется.

Дин несся огромными скачками, таща меня за собой: мое плечо уже разрывалось от боли. Топот наших ног не мог заглушить шума крыльев. Я знала, что оглядываться нельзя, что надо собраться и бежать так, будто от этого зависит моя жизнь, — да так оно и было. И все же не могла удержаться.

В холодном свете звезд перья надвигающихся воронов глянцево переливались. Глаза горели желтыми огоньками эфира, блестевшими в ночном небе ворохом ярких искр. Стеклянные клювы и когти из крохотных шестеренок и рычажков пощелкивали, сжимаясь и разжимаясь. Низким клином вороны летели над рекой. Каждое перышко было выковано из алюминия и покрашено черной краской, внутренний же механизм представлял собой настоящее чудо инженерного мастерства и позволял записывать все, что замечали горящие глаза птиц, на микроскопические светоленты. В отличие от автоматонов вороны обладали зрением. Заметив еретика, они могли вернуться во Вранохран и известить хозяев своим металлическим карканьем.

Стрекот шестеренок и шипенье эфира заглушали все вокруг. Я не слышала даже стука собственного сердца.

— Еще шагов сто, — задыхаясь, крикнул Дин, — и мы в литейной. Через сталь даже они нас не засекут.

Я поднажала, стуча каблуками о решетчатый каркас моста. Сумка, висевшая через плечо, лупила меня по бедру, воздух рваными клочками вырывался из легких. Кэл не отставал ни на шаг, как вдруг в панике споткнулся и полетел наземь, взмахнув руками и ногами.

— Кэл! — Я стремительно обернулась, вырывая запястье из хватки Дина. Тот, тоже едва не упав, громко выругался.

— Какого дьявола ты творишь, девчонка?!

Я в два шага добралась до Кэла, когда призрачный свет фонарей на верхушках опор померк от темных крыльев.

— Лодыжка, — выдавил Кэл. — Кажется, сломал.

— Аойфе, останавливаться нельзя, — отрывисто бросил Дин. Его глаза тревожно заблестели. — Если меня схватят и отволокут во Вранохран, крышка всем троим.

Глаза у Кэла расширились от боли, ноздри трепетали от частого дыхания. Я вскинула его руку себе на плечо.

— Поднимайся. Обопрись на здоровую ногу.

— Бросьте меня, — простонал он. — Оставьте… здесь… Клянусь, я вас не выдам…

— Кэл Долтон, а я тебе клянусь, что либо ты заткнешься, встанешь и побежишь, либо я сверну тебе челюсть и сама сдам прокторам.

Я уже миновала ту точку, когда от испуга трясутся руки и садится голос. Сейчас мной двигал страх куда более глубокий. В Катакомбы я не пойду. И Конрада одного не брошу. Раз уж добралась досюда, назад дороги нет.

Я встала на ноги, поднимая Кэла. Его худоба была обманчивой, он оказался куда тяжелее, чем я думала. Порыв ветра коснулся моего лица — это крылья воронов рассекали воздух.

Вес Кэла вдруг перестал давить на меня — Дин, очутившись рядом, взвалил на себя его вторую руку.

— Только из расположения к вам, мисс Аойфе, — обронил он. — В наш контракт это не входило.

Подхватив Кэла с двух сторон, мы потащили его. Дин бормотал ругательства.

— Сейчас резко влево, — скомандовал он. — За изгородью — к ангарам автоматонов.

Литейную нефилимов на ночь закрывали, но Дин отыскал дыру в ограде. Я помогла Кэлу пролезть внутрь. Прячась за хозяйственными постройками и волокушами, на которых вывозили остававшийся после выплавки металла шлак, мы пробирались через мозаику света и теней по железному лому и мерзлой земле.

После нашего броска с Кэлом на плечах я едва могла вздохнуть, но все же, напрягая силы, старалась не отставать от Дина. Он с лязгом сдвинул в сторону дверь ближайшего здания — машинного ангара, где за грязными стеклянными панелями виднелись размытые очертания ждущих ремонта автоматонов.

— Сюда, — прохрипел Дин. — Прижмитесь к полу — они все еще у нас на хвосте.

Подгоняемые несмолкаемым хлопаньем крыльев, мы с Кэлом допрыгали до дверей и нырнули внутрь. В ту же секунду вороны пронеслись над башнями и жестяными крышами литейной и, зайдя на вираж, повернули обратно к Лавкрафту, не меняя строгого порядка — они имитировали построение клина живых птиц с холодной точностью хирургических инструментов.

Я осторожно опустила Кэла на пол и бессильно осела рядом. Сердце колотилось о ребра, как кулак безумца о дверь палаты.

Дин, выдохнув, откинулся на гофрированную стену ангара.

— Как по мне, это было слишком. — Он достал из заднего кармана джинсов смятую пачку «Лаки Страйк», а из куртки — серебристую зажигалку. — Поделиться? — спросил он, вытягивая губами сигарету.

— Приличные девушки не курят, — автоматически повторила я слова миссис Форчун и, поняв это, вспыхнула. Дину, конечно, наплевать, что там думает какая-то воспиталка в школе, и вряд ли он будет высокого мнения о тех, кто придает этому значение. Не хватало еще, чтобы он стал считать меня дурочкой — и, кстати, за дело, потому что только дурочка может вспоминать о хороших манерах в такое время.

— Без проблем, — отозвался Дин, поднося пламя к кончику сигареты. — Если передумаете оставаться хорошей девочкой, мисс, дайте мне знать.

Я улыбнулась ему, выражая, как могла, свою благодарность, и склонилась над Кэлом. Он часто и поверхностно дышал, а на щеках у него играл лихорадочный румянец — совсем как у бедняги Неда Коннорса, когда тому оторвало мизинец на сверлильном станке во время занятий по механообработке. Я откинула со лба Кэла слипшиеся от быстро стынущего пота волосы.

— Как твоя нога?

— Паршиво, — отозвался он.

Скинув тупоносый школьный ботинок, он приспустил носок с рисунком ромбиками. Вид его распухшей лодыжки заставил меня вздрогнуть. Курс первой помощи — ожоги, переломы, порезы, которые могли случиться при работе на Движителе, — я сдала едва-едва, но теперь все же отважилась робко прикоснуться к ноге Кэла. Он завопил.

— Тихо вы! — скомандовал Дин. — Думаете, в литейной нет своих поганых железяк, которые по ночам мотаются туда-сюда?

Сидеть тут до восхода? Я прикинула наши шансы при свете дня. Нет, сейчас, даже со всеми вранопатрулями, ночь была нашим единственным союзником. Прикусив губу, я перевела взгляд на Кэла.

— Нужно потерпеть, пока мы не доберемся до Аркхема, — сказала я. — Там я найду тебе хирурга или амбулаторию, обещаю. Ты ведь можешь идти?

Кэл сжал зубы:

— Попробую. Если ты мне поможешь.

— Прости, — добавила я, — но нам правда нужно двигаться дальше.

Обхватив его, я попыталась взгромоздить нас обоих в некое подобие парной скульптурной композиции.

— Я ваш проводник, и точка, — быстро сказал Дин. — Третьим я в этом танго не участвую.

— Никто тебя и не просит, — фыркнула я, поднимая Кэла и подставляя протестующе занывшее плечо. — Делай хотя бы то, за что тебе платят. — Не знаю, был ли Дин Харрисон еретиком в том смысле, который вкладывали в это слово прокторы, но вот джентльменом он не был точно.

Дин бросил окурок и растер его ногой.

— Слушаюсь, мисс Аойфе. — Без дальнейших разговоров он отодвинул дверь и высунул голову. — Все чисто.

Узкий проход между длинными стальными ангарами впереди нас клубился туманом. Эфирные лампы, прикрепленные к держателям на торцах ангаров, шипели в сыром воздухе. Послышалось механическое завывание шестеренок, и в тумане проплыли голубые глаза-фонари. Я поежилась, и не только из-за ветра, насквозь пробиравшего через мокрую от пота одежду. Автоматоны литейной слишком напоминали мне сейчас о том, что я оставила там, в Лавкрафте, — о козодоях, сумасшедших, о длившейся уже почти год разлуке с Конрадом. Однако меня не покидало чувство, что все это путешествие в аркхемскую глушь — одна огромная ошибка, а ведь мы еще не ушли дальше литейной. За городскими воротами меня могло ждать кое-что похуже надвигающегося безумия: гули, бандиты с большой дороги и призрак ереси, воплощением которой стал мой собственный брат. Если я и вернусь из Аркхема живой, то буду уже не просто потенциальной жертвой вируса — меня осудят как еретичку.

Оставив город, я уже вряд ли вернусь обратно. Конрад не мог не понимать этого, когда посылал мне письмо. Значит, он так отчаянно нуждается в помощи, что я просто обязана рискнуть.

Либо он сумасшедший, а я послушно следую за ним потому, что вирус подточил мою осторожность и толкает на риск. Заставляет идти вслед за преступником. Вообще вести себя необдуманно, иррационально.

Свободной рукой я потерла шрам у себя на горле. Другой покрепче обхватила Кэла вокруг пояса, ощутив под пальцами его ребра.

— Спасибо, Аойфе, — прошептал он. — Только, может, когда я буду рассказывать ребятам о приключении, про эту часть забудем?

Он улыбнулся. Я, сгибаясь под его весом, в ответ постаралась тоже выдавить улыбку:

— Как пожелаешь, Кэл. Ты — герой рассказа.

Дин впереди тихонько свистнул.

— Задние ворота, — сказал он. — Правда, закрыты. — Он протянул ладонь. — Лишней шпильки не найдется, мисс?

Я вытащила «невидимку» с левой стороны строгого узелка у себя на затылке и отдала ему. Разогнув ее зубами, Дин немного повозился с замком. Раздался противный скрип и потом щелчок. Жаль, мне трения с законом не давались так же легко, без сучка и задоринки. Может быть, тогда я не ощущала бы, как у меня все внутри буквально в узел завязывается от чувства вины.

— Отличная работа, — сказала я.

Дин пожал плечами и сунул заколку в сигаретную пачку.

— Пара пустяков. Могу как-нибудь научить при случае.

— Даже не думай, — проговорил Кэл. — Аойфе — девушка порядочная.

— Не больно-то ты много с прекрасным полом общаешься, как я погляжу, — поддразнил его Дин, вновь являя на свет свою несносную ухмылку.

— Все нормально, — сказала я, почувствовав, как напрягся Кэл. Видит Мастер-Всеустроитель, задеть его легче легкого, но сейчас моему другу и без того приходилось несладко. Дин вел себя не лучшим образом, и я строго глянула на него. — Скоро будем на месте. Ты и не заметишь.

— Рассказывай, — проворчал Кэл, но все же с моей помощью выбрался за ворота.

7

«Беркширская красавица»

Кое-как приноравливаясь друг к другу, мы с Кэлом тащились по проселочной дороге, начинавшейся за территорией литейной, через ров со стоялой ледяной водой, где я промочила ноги до щиколоток, вверх по склону и через кукурузное поле с торчавшими кое-где неубранными стеблями. Дин держался в нескольких шагах впереди, спина и все тело напряжены, руки в карманах, словно у стрелка, готового в любой момент выхватить ствол. Ясно было, что лучше не спрашивать его, куда мы идем, хотя я и не могла не строить догадок. Как и прочие студенты Академии, я редко покидала ее пределы, не говоря уже о том, чтобы выбраться из города. В последний раз, помнится, нас отправили на практические занятия в карьер — так себе прогулка, даже с инженерной точки зрения.

Пульсирующий свет маяка на мысе Полумесяца мигал сквозь деревья. Звук наших шагов заглушал ковер из рано выпавшего снега и сосновых иголок. Поле окончилось полуобрушенной каменной стеной.

— Далеко еще? — шепотом спросила я у Дина, ощущая правым ухом прерывистое от боли дыхание Кэла.

— Не очень. Через лес, и выйдем к мысу. Там-то дирижабль и садится.

— Дирижабль? — От удивления я едва не уронила Кэла.

— А вы думали! — ухмыльнулся Дин. — Хотите попасть в Аркхем — быстрее «Беркширской красавицы» с ее командой транспорта не сыскать.

Деревья поредели, земля под ногами сменилась камнем. Я услышала гул океана и ощутила солоноватый привкус в воздухе. Мы были гораздо дальше от Лавкрафта, чем мне думалось. Прямо перед нами оказалась белая в черную полоску башенка городского маяка, стоявшая на страже в устье реки. За ней, у самой границы тверди и воды, и пришвартовался дирижабль.

Я видела дирижабли раньше — небольшие челноки в хорошую погоду летали из Лавкрафта в Нью-Амстердам или дальше, на Кейп-Код и Нантаккет. Этот не был похож на них: туго натянутую серебристую оболочку покрывали заплаты, пассажирская гондола потрепанная, без окон, какого-то серо-защитного цвета — ни следа ослепительного шика цеппелинов «Пан-Американ» и «Транс уорлд эрлайнс», отправлявшихся с аэродрома Логана. Принайтованные канатами лопасти, пощелкивая, слегка раскачивались вперед-назад на ветру. По-своему дирижабль был красив — покрытая шрамами, стремительная акула воздушного океана.

— Так, говорить буду я, — произнес Дин. — Судно здесь каждую ночь, и плата за рейс входит в общую сумму моего гонорара, но если вы не понравитесь капитану Гарри… — Дин чиркнул большим пальцем по горлу. Шрам у меня на шее немедленно напомнил о себе.

— Прямо настоящий пират, — сказал Кэл. Еще пиратов ему подавай! Мне того адреналина, который мы получили, только добираясь сюда, на год вперед хватит.

Мы подходили ближе, вглядываясь в громаду «Беркширской красавицы». Скрип натянутых швартовочных тросов походил на бормотание в приюте для душевнобольных после отбоя, на шепот призраков. Я, разумеется, категорически не верила в подобные вещи, но фантом дирижабля, возникший в холодной лунной ночи вслед за появившимся из ниоткуда мостом Бэббиджа, поневоле заставлял вспомнить о сверхъестественном. Конечно, прокторы на дух не переносили запрещенные истории о колдовстве, феях, ангелах и демонах, но никто не стал бы наказывать меня лишь за то, что я слушала рассказы о привидениях. Хоть бы мои соседки по этажу делились ими не с таким воодушевлением! Сегодня я была почти готова поверить.

— Гарри тот еще тип, — подтвердил Дин. — Родом из Луизианы, из самых топей. Язык кому-нибудь укоротить — это ему раз плюнуть. Но зато «Красавицу» никакие вороны не остановят.

— Серьезно? — усомнилась я. От воронов ничего не укрывалось — ни один летательный аппарат в Лавкрафте не мог оторваться от земли без одобрения прокторов.

— Серьезно, — ответил Дин. — Гарри им просто не догнать.

— Ага, здорово, — проворчал Кэл. — Догонят там нас, не догонят… мне с этой паршивой лодыжкой сейчас бы хоть куда-нибудь приткнуться.

Дин забарабанил по корпусу. Через секунду послышался мучительный скрип и скрежет запорного механизма, и люк приоткрылся. Может, в небе капитан Гарри и впрямь неуловим, но здесь, на земле, ему не мешало бы поближе познакомиться с масленкой.

— Вечер добрый, — обратился Дин к возникшей в проеме массивной фигуре в длинной шинели. Лицо человека скрывалось в тени. — Со мной двое, им нужно в Аркхем. Плата как обычно.

Повисло долгое молчание. Я чувствовала, что незнакомец рассматривает меня, хотя вместо глаз видела только стекла и металл очков-«консервов». Неуютно поежившись, я кашлянула.

— Здравствуйте, сэр. То есть капитан.

— Бонсуар, мадмуазель, — произнес наконец он. — А также Дин Харрисон. Не думать скоро увидеть тебя после та заварушка на путь к Лавкрафт.

— Заварушка? — Кэл вскинулся, как пудель, учуявший гамбургер. — Какая еще заварушка?

Признаюсь, меня этот вопрос тоже занимал, но перед Дином и капитаном Гарри мне хватило ума промолчать.

— Тебя это не должно волновать, малыш, — огрызнулся Дин. — Некогда болтать, Гарри. Мы с этой юной леди заключили договор, честь по чести. Я ее проводник.

— Мез уи. — Речь капитана Гарри тянулась застывающим в холодном воздухе сиропом, но голос, за долгие годы огрубевший от табака и вина, звучал резко и хрипло. — Пассажир совсем иной класс, нет? Так юный.

Он выступил из люка, и его клапанщицкие ботинки — почти такие же, как у Дина, только выше, толще и с латунной оковкой, — заклацали по камню с неприятным костяным звуком. На свету Гарри оказался грузным неопрятным мужчиной примерно в возрасте профессора Лебеда, рыжеволосым, но с белой прядью по левому виску — словно его туда молния ударила. Выпуклые летные очки с красными стеклами закрывали глаза; лицо, поросшее медной, в тон, щетиной, расплывалось в широкой ухмылке. В целом он походил на свой корабль — потрепанный и непрезентабельный, но в полной боевой готовности.

— И кто же вы есть, мадмуазель? — осведомился Гарри, протягивая огромную лапищу, но я воздержалась от рукопожатия. В своей ладони он легко смял бы обе моих, да еще и место осталось бы, а с меня после перехода через мост на сегодня членовредительства довольно.

— Меня зовут Аойфе Грейсон, и я спешу, — ответила я, крепче обхватывая Кэла. Я не собиралась изображать из себя хрупкую красавицу, за которую говорят мужчины. Гарри казался дружелюбным, но я и от Дорлока не ожидала подвоха.

— Шарман, шарман, — прогудел тот. — Однако с манеры все еще хуже, чем у тебя, а, Дин?

— Нас чуть не засекли вороны на мосту, — объяснил Дин. — Так что, если ты не возражаешь, я не меньше юной леди желал бы поскорее оставить Лавкрафт за кормой.

— О, разумеется, — взмахнул рукой капитан.

Его шинель колыхнулась, открывая под темно-синим сукном красный шелковый жилет и промасленные серые брюки. Морская форма предпоследней войны, поняла я. В общем-то Гарри нетрудно было представить у горелки военного цеппелина или за противовоздушным орудием на эсминце.

— Что ж, за мной, — бросил мне Гарри. — Рассвет, он ждать не будет. Эн аван.

Без дальнейших слов он исчез внутри гондолы, оставив нас снаружи, и я смогла наконец перевести дух. Ни мой возраст, ни пол, ни травмированный спутник не вызвали у Гарри вопросов. Может быть, в конце концов все и правда обойдется.

После того как мы с Кэлом не без труда пропихнулись через люк, Дин забрался следом и крутанул колесо запорного механизма.

— Мы на борту, Гарри! — крикнул он.

Трюм корабля представлял собой одну большую комнату с выпуклыми стенками. К изогнутым ребрам внутренней оболочки крепились жесткие скамьи, сверху каскадом лиан свисали сети для грузов. Я усадила Кэла поближе к страховочному тросу — вдруг попадем в шторм — и постаралась улыбнуться как можно более обнадеживающе, превозмогая тошноту. Кажется, мне почти удалось.

— Я пойду погляжу, что здесь и как, ладно? Постарайся держать ногу повыше, чтобы не опухала.

На самом деле я умирала от желания получше изучить «Беркширскую красавицу», осмотреть двигатели и механику, понять, как она летает. Лучший способ успокоиться и отвлечься от мыслей о том, что я — беглая сумасшедшая и по пятам за мной следуют прокторы.

— Будь осторожна, — проговорил Кэл вполголоса. — Я этому сброду не доверяю.

— Да ты и родной матери не стал бы доверять. — Я пихнула его здоровую ногу. — Все со мной будет нормально.

Дин ссутулился на скамье напротив, команду мы, по-видимому, не интересовали, так что я потрогала свисавшие сетки и, убедившись, что ничего занимательнее галет и запчастей там нет, отправилась на поиски рубки. Может, мне уже никогда снова не посчастливится попасть на дирижабль — настоящий дирижабль, — и я хотела впитать максимальное количество информации. В Школу Аэронавтики девушек не брали: в силу непостоянства характера мы не годились для полетов, для точного управления машиной, которая, по сути, была стальной коробкой, висящей под заполненной взрывоопасным газом оболочкой. Я бы не сказала, что для этого подходили дерганые идиоты вроде Маркоса Лангостриана, но моего мнения никто не спрашивал.

Пройдя вперед, я заглянула в носовой отсек, стараясь не попадаться на глаза команде. При всей внешней простоте «Красавицы» ее рубка выглядела настоящим произведением искусства. Обзорное стекло состояло из четырех цельных кусков, каждый в форме лепестка розы. Латунные рычажки и ручки на панели управления мерцали под эфирными лампами, утопленными в обшивку стен из того же металла. Кнопки и переключатели системы внутренней связи, ползунки шкал были из черного дерева с накладками слоновой кости в виде галочек.

Или воронов. Я отогнала от себя эту мысль. Вороны не видели нас. Худшее, в чем могли обвинить меня прокторы, — в нарушении комендантского часа.

— Добро пожаловать на борт, — послышался сзади гулкий голос капитана Гарри. — Вижу, вы освоиться.

От неожиданности я вздрогнула. Сколько бы я ни убеждала себя, что побег из города прошел без сучка и задоринки, мои нервы не желали в это верить.

— Я просто осматривала рубку, — выдавила я. — Простите…

— Никаких извинений! — воскликнул Гарри. — Она поистине великолепна, моя «Красавица», ма белль. — Он махнул рукой на двух пилотов в кожаных, простроченных темно-красной нитью креслах винного цвета. — А это Жан-Марк и Алуэтт, двое лучших каналий, когда-либо бороздивших штормовое небо.

Жан-Марк походил на мистера Гесса — такой же тощий и невзрачный. Алуэтт же выглядела ненамного старше Дина и круглым лицом и блондинистыми кудряшками напоминала какую-нибудь звездульку светолент. В ее голубых глазах читался холодный расчет, как у роковых женщин в любимых Кэлом эпопеях. Такими же безупречными, словно высеченными изо льда чертами могла когда-то похвастаться моя мать — до того как ее красота поблекла под действием транквилизаторов и долгих лет наедине с болезнью.

— Здравствуйте, — произнесла я.

Алуэтт вздернула подбородок, глядя поверх моей головы.

— Что у твоего дружка с ногой?

— Он мне не… — со вздохом начала я, но она уже выбралась из кресла и, проскользнув мимо, опустилась на колени перед Кэлом.

— Парень, — твердо сказала она, — нам тут на борту калеки не нужны. Если нас собьют, тебя прокторы первым зацапают.

— Я просто упал, — запротестовал Кэл. — Ничего такого. Уже даже и не болит.

Однако едва Алуэтт дотронулась до ноги, Кэл мгновенно напрягся, и на шее у него запульсировала жилка. Он изо всех сил старался сдерживаться, когда ее пальцы ощупывали распухший сустав, но все равно непроизвольно вздрагивал. От внимания Дина, судя по фырканью, это тоже не укрылось. Алуэтт закончила осмотр, и враждебность на ее лице сменилась улыбкой.

— Кажется, слегка все-таки повредил. Поднимемся в воздух, перевяжу — я была медсестрой в Шривпорте до того, как начала летать.

Дин у нее за спиной закатил глаза и перекинул через грудь страховочный ремень.

— Вам лучше присесть, мисс Аойфе, — посоветовал он. — Не ровен час обо что-нибудь приложитесь. Как эти ребята летают, такого только и жди.

— Уи, садиться, — скомандовал капитан Гарри. — На борт моего корабля вы граждане неба, а небо, оно любить злой шутки. Кто не слушаться мой приказ, будет выкинут за поручень. Кто сидеть смирно, попадать в Аркхем в целость и сохранность, уи?

Мы с Кэлом кивнули. В тоне Гарри не было злобы, но чувствовалось, что и возражений он не потерпит.

Дин откинул голову, привалившись к стенке, и закрыл глаза, словно все это ему давно наскучило. Я мимолетно позавидовала его спокойствию. Сколько раз он уже совершал такое путешествие? Наверняка больше, чем мне суждено совершить за всю жизнь.

— Подниматься, так вас растак! — проревел капитан Гарри. — А если шторм нас проглотить, так чтоб он подавиться и выплюнуть нас обратно!

Последовал рывок, от которого у меня внутри екнуло, и, выбрав швартовочные тросы, «Красавица» взмыла вверх и поплыла, несомая зимним ветром.

Когда прошло первое возбуждение от полета, я ощутила, как гудение ветра и турбин убаюкивающе отдается в моей прислоненной к оболочке дирижабля голове. Веки сами собой закрылись, и страшная усталость опутала меня словно тонкая проволока, обвивая и затягивая, утаскивая в сон.

Однако засыпать, находясь в компании еретиков и преступников, определенно не стоило. Чтобы как-то отвлечься, я стала разглядывать Дина. Я в первый раз в жизни видела еретика не у Очистителя и не в сумасшедшем доме и хотела запомнить его, ведь скоро мы расстанемся, и мне будет… не знаю — одиноко? — в моих поисках Конрада. Опять я останусь сама по себе блуждать среди чужих фантазий, как привыкла с раннего детства.

Подняв руку, Дин пригладил назад волосы, отблескивавшие в свете эфира черным, как и его кожаная куртка. Вытянув сигарету из-за уха, он сунул ее в рот, прикрыл глаза и помассировал шею. Я на миг представила короткие волоски у него на затылке под своей ладонью, когда Алуэтт вдруг развернулась в пилотском кресле, и через приоткрытый люк я увидела, как расширились у нее глаза. Вскочив на ноги, она одним стремительным кошачьим прыжком метнулась через весь трюм, вырвала сигарету из губ Дина и отшвырнула ее в сторону. От неожиданности я подпрыгнула.

— Совсем рехнулся?! — разъяренно крикнула она. — Над нами несколько тонн водорода, а ты закурить решил?

У Дина дернулся подбородок, и весь он напрягся, словно с трудом сдерживающий давление клапан.

— Не считай меня идиотом, Алли. Просто скучно в этой вашей консервной банке. Ночь пятницы и повеселее можно провести.

— Никто тебя не держит. Выходи, когда пожелаешь, — вспыхнула Алуэтт, резко поворачиваясь. Ее струящиеся золотом волосы хлестнули его по лицу. Усмехнувшись, Дин отвел глаза, вытащил из кармана пачку «Лаки Страйк» и сунул в рот другую сигарету.

— Лучше не уговаривай, Алли. Ты ведь самого здравомыслящего парня на что угодно толкнешь.

Какое-то время они сверлили друг друга взглядами, потом Дин скрестил ноги и вновь откинулся назад, вытянувшись в полный рост.

— Ты ведь хотела поиграть в сиделку, вот и займись. А я буду вести себя как примерный мальчик, обещаю.

Сдавшись, Алуэтт шагнула к Кэлу. Меня она отодвинула в сторону, словно мешавшую кладь.

— Ну, мы в воздухе, теперь посмотрим на твою лодыжку.

Она стащила с него ботинок и носок, покривившись на дырку у большого пальца, и подняла до колена брючину, касаясь кожи белыми пальцами.

— Охо-хо, — вздохнула она, слегка подвигав распухшую ступню. Кэл с шипением втянул в себя воздух так, что щеки у него запали, а зубы оскалились, будто он готов был укусить девушку. Все же он нашел в себе силы прикрыть рот ладонью, пряча исказившую лицо жуткую гримасу. Я хотела было сесть рядом и взять его за руку, как когда он обжегся на занятиях по сварке, но мне показалось, что тогда Алуэтт укусит меня.

— Я же говорю, мисс, — сказал Кэл. — Не так страшно, как выглядит со стороны.

Она отмахнулась:

— Ладно тебе, все «мисс» да «мисс». Зови меня просто Алуэтт или Алли.

Кэл сглотнул и убрал руку от лица, на котором вновь было обычное его добродушное выражение.

— Хорошо, ми… Алуэтт. Простите, если я веду себя не очень-то — нога все-таки слегка побаливает.

— Да уж, досталось тебе, — согласилась Алуэтт. — Прямо боевое ранение.

— Это он из-за меня упал, — произнесла я — гораздо громче, чем собиралась. Она так и не отняла ладони от его ноги. — Он пытался мне помочь, — объяснила я.

Алуэтт растянула губы в улыбке:

— Да ты у нас джентльмен.

Резким движением она дернула ступню влево, и Кэл испустил громкий вопль. Алуэтт захихикала при виде гримасы на его побелевшем как полотно лице.

— Ну, раз так чувствуешь, значит, не сломана. Мы тебя перевяжем, только постарайся на недельку воздержаться от сражений с драконами и спасения прекрасных дам, ладно?

Дин фыркнул:

— Смотри, ковбой. Кажется, ты понравился королеве пиратов.

Поднявшись, он крутанул запор небольшого люка, который, как выяснилось, вел на внешнюю палубу. В трюм устремился холодный воздух, взвихряя волосы и оседая на коже капельками влаги.

— Закрывать! — рявкнул, к моему облегчению, капитан Гарри из рубки. — Мы не есть полярный медведи!

— Все тот же Дин, — поцокала языком Алуэтт, когда люк с лязгом захлопнулся. — Как маленький ребенок.

Мне нежелание Дина находиться с ней в одной комнате ребяческим не казалось. Я не меньше его хотела бы очутиться подальше от ее сомнительно-блондинистых волос и ненатурального смеха.

— Жду не дождусь, когда мы от него избавимся, — отозвался Кэл. — Аойфе наняла его, только чтобы он вывел нас из города, а там уж я смогу о ней позаботиться. Высотой моральных принципов этот Дин точно не отличается, не то что мы с вами.

— Милый, я, конечно, высокая, но с моральными принципами у меня не очень. — Алуэтт искушенно улыбнулась. — А теперь не дергайся и дай мне наложить повязку.

Нараставшее внутри меня раздражение прорвалось негодующим выдохом. Да если бы не я, Кэл бы до сих пор собирал бейсбольные карточки, клеил модельки дирижаблей и носа не казал бы из своей комнаты в общежитии! Это я потянула его в мастерскую, где вытачивали шестерни для Движителя и куда мы целый час добирались на рейсовке, я нашла лучшую кондитерскую на Дерлет-стрит, я открыла ему весь огромный город. Он, по-моему, дневного света-то боялся, пока я не вытащила его за пределы Академии. А теперь строит тут из себя бывалого путешественника перед этой Алуэтт, которая смотрит на меня, как на глупую малявку. И чего она все поглаживает его ногу?

— Для меня ваши моральные качества несомненны, — произнес Кэл уморительно глубоким и проникновенным голосом, определенно позаимствованным у какого-нибудь актера. — И у вас такая легкая рука… — Он опять зашипел. — Холодная, правда.

Алуэтт прямо вся расцвела от комплиментов.

— Постараюсь что-нибудь придумать. Мои пациенты не должны испытывать неудобств.

Поднявшись, я с силой толкнула люк, за которым скрылся Дин. Жалко, нельзя вот так же двинуть эту Алуэтт, чтобы стереть с ее лица делано-невинную улыбочку. Девушка — женщина — вроде нее в Лавкрафте на Кэла и не взглянула бы. Но если он не хочет замечать ее притворства, тут я ничего поделать не могу.

Я шагнула наружу, и у меня мгновенно перехватило дыхание, словно весь воздух из легких всосало куда-то в пустоту. Палуба узкой лентой опоясывала «Красавицу», заканчиваясь небольшим выступом под кормовыми двигателями, закрытым от ветра и встречной тяги. Дин стоял там, ссутулившись под своей курткой, дымок от его сигареты вымпелом вился за дирижаблем. Я отпустила люк, и он с грохотом захлопнулся за мной — как крышка саркофага.

— Что, подташнивает? На воздух потянуло? — Облачко пара, вырвавшееся изо рта Дина вдогонку дымной струйке, зависло на мгновение призрачной пеленой у его лица и рассеялось на ветру.

— Вроде того, — ответила я, стараясь перекричать рев ветра и турбин. — Алуэтт весьма… дружелюбна.

— Она та еще штучка. — Дин покачал головой. — В драке просто фурия, а пить с ней вообще не садись — ирландский матрос, и тот раньше под стол свалится.

— Тебе ли не знать, — с неожиданным для себя самой ядом откликнулась я. — У вас с ней явно богатое прошлое.

Дин пыхнул сигаретой:

— От вас ничего не скроешь, мисс Аойфе.

Я мотнула головой:

— Нетрудно догадаться. Она в тебе чуть дырку не провертела глазами с тех пор, как мы на борту.

— Я же говорю, — пробормотал Дин. — Настоящая фурия.

— Далеко еще? — Я скрестила руки на груди и надула губы, будто шестилетка. Мне хотелось топнуть ногой и потребовать, чтобы эта самая Алуэтт держалась подальше от моих друзей. Я чувствовала, что теряю над собой контроль. Все вокруг завертелось, закрутилось, заплясало…

Нет. Я принялась повторять в уме ряд Фибоначчи, цепляясь за звук голоса Дина, за холодные прикосновения ветра к щекам, успокаивая себя, приводя мысли в порядок, захлопывая дверь в безумие, от которого кровь вскипала в жилах.

— До Аркхема? Часа два, может, три.

Дин щелчком отправил тлеющую сигарету за поручни. Я проводила огонек глазами и поежилась.

— Скорей бы уж. Честно говоря, как-то я неуютно себя чувствую так далеко от земли.

На самом деле неуютно было выглядеть испуганной школьницей на фоне Алуэтт и остальной команды. Хватит с меня предвзятого отношения там, дома. Чтобы еще и здесь еретики смотрели на меня сверху вниз, а Кэл отталкивал при малейшем проявлении внимания — это уж слишком.

— А мне здесь, в небе, нравится. — Дин спрятал замерзшие ладони под мышками. — Свобода. Никто не тыкает пальцем и не говорит — это вот еретик, а это рационалист. И прокторов никаких нет. Летишь себе и летишь.

Я повернулась, решив, что пора возвращаться.

— Надо посмотреть, как там Кэл. А то, может, они с Алуэтт уже сговорились сбежать и пожениться.

— Да, она умеет вскружить голову. — Дин присвистнул. — У бедняги Кэла просто нет шансов.

— Еще бы, для него это вообще в новинку, — пробурчала я.

Дин выудил из кармана расческу и пригладил растрепавшиеся от ветра волосы.

— Я догадался. — Он пролез за мной в люк и захлопнул его. — Так, может, забудем о нем? Разве вы не хотите осмотреть «Красавицу»?

Я кивнула. Если Кэл ведет себя как болван, почему меня это должно заботить? Да и когда еще я попаду на дирижабль? Раз уж я здесь, нужно использовать такую возможность.

— Очень хочу.

Я проследовала за Дином через трюм, и по узкому коридору мы пробрались в кормовую часть, где от жужжания лопастей турбин ныли зубы.

— Здесь кубрик. — Дин указал на хромированную дверь с латунной табличкой без надписи. Ниже, между когтей орла с распростертыми крыльями была прорезь для карты-пропуска.

Я коснулась отчеканенного V-образного силуэта и провела пальцами по выжженному шраму на месте названия корабля и его оперативного номера.

— Так он не всегда был «Красавицей»?

Дин кивнул.

— Вражеский транспортник, — отозвался он. — Перевозил офицерский состав, как Гарри говорил. Сам он со своим экипажем в сорок четвертом потерпел крушение под Берном, ну и захватили эту посудину. Отбили у офицерни и их некродемонов.

Я непроизвольно отдернула руку. Дин внимательно посмотрел на мое лицо, слегка ко мне наклонившись.

— Точно не тошнит? — спросил он. — Как-то вы позеленели.

— Некродемоны… — пробормотала я. — Не слишком приятно… слышать…

— Да уж, — произнес Дин, качая головой. — Но их давно здесь нет, мисс. Можно не бояться, что они вдруг выскочат и укусят.

Он со смехом перевернул орла вверх ногами.

— Не в этом дело, — прошептала я. — В смысле, я не некродемонов испугалась.

Я и сама могла стать некродемоном, если вирус возьмет вверх, — еще страшнее тех, что носились над Европой на корабле, ставшем потом «Красавицей».

— Просто больная тема, — объяснила я Дину и, чтобы пресечь дальнейшие расспросы, указала на запертый люк. — Давай еще что-нибудь посмотрим. Хватит о некровирусе.

Дин открыл было рот, потом закрыл и махнул рукой:

— Там эфирная. Связь, навигация и всякое такое. Куча приборов и трубок. Скучища, в общем.

Я прикусила губу, готовая на все, лишь бы отвлечься от мыслей о болезни.

— Я все равно хочу взглянуть.

— Как скажете, — пожал плечами Дин.

Он открыл люк, за которым оказалась совсем небольшая каморка, и я едва не вскрикнула при виде кутерьмы спутанных проводов и разбитых эфирных трубок. Изнутри удушающе запахло жженым пергаментом.

— Так и… — Я закашлялась и прижала к лицу носовой платок — ядовитый синевато-белый дым окутал все вокруг. — Так и должно…

Эфирный передатчик, использовавшийся, по-видимому, для связи с другими кораблями, не подлежал восстановлению, превратившись в груду горелого металла. Провода были раскиданы по всей комнате, стены испачканы сажей. Дирижабль, накренившись, заложил вираж, и к моим ногам подкатился барабан рекордера — покрытый тонкой латунью валик, на который записывались переданные в эфире сообщения.

— Таких аварий не бывает.

Дин, развернувшись, бросился в сторону рубки.

— Определенно. Это диверсия.


Жан-Марк пропустил искромсанные провода передатчика сквозь пальцы, словно останки утраченного сокровища.

— Пожарный топор, капитэн. Все вдребезги. А я-то думал — что это я ни одну станцию в эфире поймать не могу?

Капитан Гарри двинул кулаком в переборку, украсив ее вмятиной.

— Мерде. Ты видеть что-нибудь, парень?

Дин покачал головой:

— Мы были снаружи. Наткнулись случайно, пока я показывал мисс Аойфе корабль: она раньше никогда не летала.

Гарри обратил на меня свои красные окуляры, и я опустила взгляд на кривой шрам, шедший через его подбородок.

— А вы, мадмуазель? Вы наблюдать этот черный негодяй? Этот поганый крыс с острый сталь на мой бедный корабль?! — последние слова он проревел таким страшным голосом, что все, даже Дин, вздрогнули.

— Нет, сэр, — прошептала я, не смея поднять глаза.

— Иметь враги, мадмуазель? — грозно осведомился Гарри. — Иметь рэзон нападать на мой бедный корабль, как помешанный?

У меня запылали щеки — сам того не подозревая, он подобрался слишком близко к истине.

— Нет, сэр! Я этого не делала!

Посверлив меня глазами, капитан хмыкнул.

— Ладно. Возвращаться в трюм и сидеть там, — приказал он. — Ты тоже, Харрисон.

Я прошагала бок о бок с Дином обратно к своему месту, чувствуя одновременно и облегчение, и нарастающее беспокойство. Алуэтт взглянула на нас из рубки через приоткрытый люк, но ее пальцы на панели управления продолжали двигаться, будто по собственной воле, выправляя курс и скорость под беспрестанно меняющимся ветром. Дирижабль проваливался и вновь набирал высоту, так что внутри у меня неприятно екало. Но ведь теперь без сигнала с аркхемской радиовышки ночная посадка невозможна, разве не так? И на помощь позвать не удастся. Нас фактически лишили глаз и ушей. Лететь без связи днем — это одно, но ночью, при таком ветре… Я содрогнулась.

Кэл дернул меня за рукав:

— Что случилось?

— Кто-то разбил передатчик, — ответила я вполголоса. — Дин говорит — диверсия.

— Ну, мы с Алуэтт вне подозрений, — сказал он. — Мы были здесь, обсуждали жизнь в городе, пока не услышали, как вы зовете капитана.

— Никто и не обвиняет твою драгоценную Алуэтт, — огрызнулась я.

Покосившись на Дина, Кэл склонился ко мне, чтобы тот не услышал:

— Аойфе, нам грозит опасность?

Еще как грозит. Я ощущала ее с той же определенностью, с какой угадывала, что профессор Лебед готовит внеочередную контрольную.

— Кэл, мы сбежали от прокторов, — сказала я вслух. — Сам-то как думаешь?

В этот момент в трюме появились Жан-Марк и капитан Гарри. Я поднялась на ноги. Жан-Марк нес барабан рекордера, сжимая его ладонями с торцов. На тонкой, как бумага, латуни виднелись островки царапин — группки знаков азбуки Морзе, которые останутся в вечности. Если мы упадем, люди будут знать, что произошло.

Тонкие пальцы Жан-Марка паучками пробежались по барабану, изучая его словно пальцы слепца, которому весь мир доступен только через прикосновение.

— Вот последнее сообщение, капитан.

Гарри сжал губы в тончайшую линию:

— Читай.

— «Беглецы на борту. Курс норд-норд-ост, пункт назначения Аркхем. Высылайте подкрепления». — Он протянул валик Гарри. — Отправлено уже после вылета, босс. Шпион среди нас до сих пор.

Я бросила взгляд на Кэла, но тот, не ощущая моей тревоги, не сводил глаз с капитана. Гарри стиснул огромные кулаки, так что его кожаные летные перчатки затрещали по швам.

— Треклятые прокторы! Выходить на связь с мой корабль!

Дин поднялся:

— Так прокторы в курсе, куда мы летим?

Я тоже хотела бы знать ответ. Если да, то можно поднимать лапки кверху. Они будут ждать нас на месте приземления в Аркхеме и отправят меня прямиком туда, куда в Академии грозились загнать любого, кому случалось переступить черту. Я не могла поверить, что это происходит на самом деле.

— Гарри! — рявкнул Дин. — Знают они или нет?

Прежде чем тот успел ответить, из рубки донесся звук удара — словно что-то врезалось в стекло. Алуэтт закричала, впиваясь ногтями в винно-красную кожу кресла и оставляя на ней россыпь вдавленных полукруглых царапин. Все одновременно обернулись: распластав исковерканные механические потроха и латунный остов крыльев по пошедшему паутиной трещин стеклу, снаружи на нас злобно смотрел ворон. Еще с десяток парных огоньков зажглось в гудящей ветром ночной тьме. На мгновение я застыла, не в силах шевельнуться, словно мое сердце и кровь в жилах превратились в стекло.

— Вороны! — заверещал Жан-Марк. — Босс…

— Вороны не есть самое страшное. — Капитан Гарри плюхнулся на место пилота и вытянул дроссель на полную. — Бояться надо их хозяев.

Пронзительный вой заглушил низкий гул лопастей «Красавицы» — так звучали инерционные движители, использовавшие силу накопленной потенциальной энергии. Их ставили на некоторые рейсовки британского производства — приземистые, обтекаемой формы, похожие на жуков, — и военные самолеты.

Кэл протянул ко мне руку, но я предусмотрительно увернулась и, крутанув колесо люка, ведущего на палубу, выскочила наружу. Перегнувшись через перила, я увидела позади два поднимающихся и опускающихся хромированных силуэта, следующих в кильватере дирижабля как рыбы-лоцманы за акулой. В лунном свете они настигали нас двумя хищными совами.

— Воздух! — крикнула я Дину сквозь перехватывающий дыхание ледяной ветер, словно наждаком продиравший по коже. — Р-51 «Мустанг»! — Вздернутые носы и жесткое крепление крыльев не оставляли никаких сомнений.

Луна, перевалившая за половину, показалась из-за туч, словно выпуклый глаз одного из Древних, и мне стала видна эмблема на носах — два черных крыла. Я застыла на свету. Теперь можно было разглядеть даже пилотов в черных кожаных шлемах и летных очках, защищавших лицо от беспощадного ветра. У меня на глазах длинные дула пулеметов повернулись, нацеливаясь на раздутую громаду «Красавицы»…

Дин за шиворот втащил меня в люк, как раз когда «Мустанги» выпустили по нам первую очередь свинца. Безжизненной куклой я повалилась на проводника — от потрясения меня не держали ноги.

— С одним твой приятель угадал, — заметил Дин, помогая мне подняться. — Для прокторов эти ребята — самые настоящие пираты. А пиратов они сбивают.

«Красавица» сотрясалась, Гарри выкрикивал приказы по-французски. Кэл изо всех сил вцепился в свои страховочные ремни и крепко зажмурился.

— Дин, что они пытаются сделать? — Я ухватилась за ближайший поручень: следующая очередь, вспоров воздух, подкинула дирижабль, словно он был игрушечным.

— Умотать. Или вымотать. — Он дотянулся до моей руки и усадил рядом с Кэлом. — Пристегнитесь, мисс.

«Красавица», ныряя и раскачиваясь, плясала в потоках воздуха. Я сжала ладонь Дина — больше в пределах досягаемости ничего не оказалось, а мне как никогда нужно было на кого-то опереться. По стенкам трюма вновь загремели пули — словно кто-то снаружи стучался костяшками пальцев. Кэл вздрогнул.

— Так нельзя, — выпалил вдруг он. — Нужно приземлиться. Нужно сесть, сдаться и просить пощады. Если сдаться самому, они не сожгут… не сожгут, нет…

Надо было его успокоить, но я не успела и рта открыть, как перед нами, хватаясь за сетки для грузов, возникла Алуэтт. Сперва я увидела ее злое лицо и только потом — пистолет у нее в руке.

— «Красавица» никогда не сдастся прокторам! — В ее голосе был тот же лед, что и во взгляде.

— Алли, — поднял руку Дин, — убери это. Малыш просто напуган.

— Хорошо, если так, иначе я сама вышвырну его прокторам, клянусь всеми шестеренками этой посудины!

— Отвяжись от Кэла! — рявкнула я. — Не будь у вас предателя в команде, ничего бы не случилось!

Пистолет качнулся в мою сторону, и продолжение филиппики застряло у меня в глотке. Никогда я не умела вовремя остановиться…

— Алуэтт! Птичка! Мне не справиться один с этот чертов корабль! — донесся спасительный рык капитана Гарри.

Опустив ствол, Алуэтт, словно балерина, грациозно развернулась на ходившей ходуном палубе и двинулась вперед, перебирая руками по свисающим сетям.

Нас швыряло из стороны в сторону, как игральные кости в стакане, и я сдерживалась изо всех сил, чтобы меня не стошнило прямо на Дина. «Мустанги» не отставали, выныривая перед обзорным стеклом. Пилоты знали свое дело, но вот один все же ошибся при маневре, оказавшись так близко к нам, что можно было разглядеть даже имя на кожаном летном комбинезоне: Боуман. Невыносимо медленно повернув голову, летчик уставился на надвигающуюся на него рубку «Красавицы», и мне, как ни глупо это было, захотелось крикнуть, предупредить…

Замедлившееся время выправилось, серебристое небо вспыхнуло оранжевыми цветками пламени и проросло извивистыми лозами дыма. С разрывающим уши металлическим скрежетом нос «Красавицы» разрезал самолет напополам. Меня швырнуло на Дина, страховочные ремни впились в тело, грозя переломать все кости, но он подхватил меня, не давая упасть. Я изо всех вцепилась в его кожаную куртку.

Объятая пламенем «Красавица», казалось, перенесла нас из Аркхема в Дрезден времен войны. Мы падали. Падали, как пораженная выстрелом в сердце птица, прямо в поджидающие внизу широко раскрытые челюсти земли. Алуэтт, лишенную опоры и не пристегнутую, подкинуло под потолок, ее рвущийся из растянутых губ вопль потерялся в какофонии прочих, человеческих и механических.

Мы падали, и жестокая владычица воздуха лишила меня слуха и зрения, оставив одно только ощущение рук Дина, обхватывающих мое тело.

Очнулась я свисающей с ремней, впившихся в плечи. Сперва в сознание вплыл стон металла и тихое шипение утекающего водорода, и только потом, постепенно, вернулось ощущение собственного тела. Я чувствовала себя так, словно какой-то великан, подняв меня, швырнул вдаль что было сил, и приземлилась я не самым удачным образом.

— Кэл? — прохрипела я, и ребра изнутри обожгло как огнем. — Дин?

— Т-твою, — промычал Дин, стирая кровь с лица. — Да уж, жесткая вышла посадочка.

Ну, значит, с ним все в порядке. В груди у меня слегка отпустило. Я извернулась, как только могла, ища взглядом Кэла, но рядом его не было.

— Кэл! Кэл, отзовись, если слышишь!

— Это… — Голова Кэла показалась из просвечивающего клубка грузовых сеток и оборванных страховочных ремней в верхней части трюма, очутившейся теперь внизу. Мой спутник с трудом поднялся и стиснул зубы, нечаянно ступив на больную ногу. — Это было… куда круче, чем я ожидал. Можно больше такого не повторять?

— Ты в порядке? — окликнула я.

Немного помедлив, он кивнул:

— Живой вроде. Уже кое-что, да?

Я оглядела себя.

— Да. Еще бы выбраться из этой проклятой упряжи.

— Тут уж ничего не поделаешь, — ответил Дин, изворачиваясь и скашивая глаза на стену у себя за спиной. «Красавица» при посадке завалилась набок, и мы оказались пристегнуты к потолку. — Придется падать. — Рывком освободившись из пут, он приземлился на руки и перекатился. — Давайте, мисс Аойфе. — Он махнул мне рукой. — Оболочка повреждена. Одна искра, и по части огней Атлантик-Сити нам позавидует.

От того что все было перевернуто вверх тормашками, у меня уже начинала кружиться голова, и это притупляло страх.

— Если я сломаю шею, виноват будешь ты, — бросила я, стараясь поймать в фокус расплывающееся лицо Дина.

Тот, стоя на стене нелепо накренившейся рубки, ухмыльнулся:

— Я готов рискнуть, мисс.

Закрыв глаза, перед которыми все плыло, я рванула страховочные ремни. Опуститься с грацией лебедя, присущей, как внушали нам на занятиях по танцам, каждой девушке, не получилось. Скорее я, по выражению миссис Форчун, плюхнулась, как мешок кое с чем.

Бесславно шлепнувшись на спутанные сетки и открыв глаза, я увидела прямо перед собой лицо Алуэтт.

— Во имя всех Его шестеренок! — охнула я, поспешно отползая прочь.

Алуэтт была погребена под лавиной коробок и сетей. Синие вены отчетливо проступали на посеревшей, как старая бумага, коже. Обхватив девушку за плечи, я попыталась освободить ее, но безуспешно. Поднявшись на ноги и упираясь изо всех сил, я потянула снова. В грудь опять будто вонзили раскаленный кинжал, и я повалилась на спину, хватая ртом воздух.

— Нужно вытащить ее отсюда. — Какие-то минуты назад я готова была вмазать этой самой Алуэтт, и теперь навязчивое воспоминание заставляло меня отчаянно тормошить безжизненное тело, пока в моем собственном, избитом и помятом, оставалась хоть капля сил. Алуэтт, какой бы она ни была, не заслуживала обрушившейся на нее жуткой смерти.

Кэл, нагнувшись к девушке, расстегнул молнию на высоком кожаном вороте и прижал пальцы к шее.

— У нее нет пульса.

— Ты что у нас, врач? — огрызнулась я.

— Никогда не думал, что скажу такое, но малыш прав, — произнес Дин, пытаясь вышибить ногой погнувшийся при ударе внешний люк. — Кто не пристегнут, тому дружеских объятий земли не выдержать.

— Смотрите-ка! — выдохнул Кэл, присвистнув. — У нее клеймо!

— Что? — Я изумленно наклонилась к плечу девушки и действительно увидела между ключицами небольшой белый шрам. Неизгладимый след, оставленный на коже Алуэтт раскаленным железом, заставил меня вспомнить того еретика с площади Изгнания.

— Я думал, такие бывают только у моряков или преступников, — проговорил Кэл.

Протянув руку, он обвел пальцами очертания крылышек, проглядывающие в морщинистом рубце. Я отбросила его ладонь.

— Кэл, как тебе не стыдно! Она мертва!

— Птичьи крылья. — Кэл облизнул губы. Его пальцы снова потянулись к шраму, словно примагниченные. — Знаешь, пираты когда-то делали татуировки в виде ласточек — чтобы те помогали им находить сушу. Птицы всегда знают, где земля.

— Только это не ласточкины крылья, — произнес Дин, помрачнев как туча. — Так или иначе, она покинула сей бренный мир, а меня не привлекает перспектива изжариться тут, когда водород рванет. В общем, пора сниматься с якоря. — Ему наконец удалось вышибить люк. — Даже пешком мы все еще можем до рассвета достигнуть Аркхема. Прокторы решат, что мы все погибли при большом буме.

Кэл по-прежнему не отрывал глаз от клейма, склонившись над Алуэтт.

— Крылья ворона, — пробормотал он. — Но такой знак бывает только у прокторов…

Непрестанное блеяние Лебеда, что мы должны доносить на своих товарищей, которые держат у себя запрещенные книги и вещи вроде карт Таро и спиритических досок, казалось, вновь звучало у меня в голове, перемежаемое кадрами одной из его бесконечных светолент — «Как мы сражаемся. Присоединяйся к Бюро прокторов».

— Она шпионка. — Слово оставило во рту кисловатый привкус. Все эти еретики, сожженные у меня на глазах или брошенные в Катакомбы, бесчисленные вороны, следившие за каждым нашим шагом, — и ведь находились же еще люди, готовые выдать прокторам соседей, друзей… даже родных.

Послушать прокторов, так еретики представляли собой абсолютное зло. Растленные носители некровируса. Хозяева созданий вроде козодоев и попрыгунчиков.

И среди них была моя мать.

— Думаешь, она шпионила за колдунами? — нахмурился Кэл.

— Разуй глаза, Кэлвин! За нами она шпионила! Мы еще, наверное, на борт взойти не успели, как она отстучала радиограмму своим приятелям во Вранохране.

В трюме вдруг стало тесно и душно, и я начала пробираться через обломки к люку.

— Но, — пропыхтел сзади Кэл, — прокторы используют агентов под прикрытием только против изменников, продавшихся внешнему врагу.

Я резко обернулась назад:

— Ты что, не понял, Кэл? Ты сбежал со мной и еретиком. Для прокторов мы и есть изменники. Их не волнует какая-то там внешняя угроза, они не заглядывают так далеко. Следят они — за нами, и сжигают тоже нас. Шпионят, убивают, растаптывают наши жизни своими начищенными до блеска жуткими сапогами.

Кэл смотрел на меня, теребя лямки своего рюкзака.

— Ты ведь знаешь, что нам всегда говорят, Аойфе: если бы не прокторы, нас бы уже не было. Профессор Лебед…

— Кэл, да повзрослей же, наконец! Хоть раз в жизни подумай сам, а не повторяй то, что тебе внушили! — взорвалась я и не оглядываясь стремительно зашагала вперед. Мы опустились посреди поля, так что мне пришлось продираться сквозь доходившую до колена, покрытую изморозью траву. Школьные чулки и башмаки плохо спасали от предутреннего холода.

Дин бегом догнал меня.

— Эй, эй. Притормозите-ка, мисс.

— Прости, — пробормотала я, чувствуя, как лицо у меня горит от стыда и унижения. Юным леди не пристало читать нотации и уж тем более кричать. — Я вела себя слишком грубо.

— Не бери в голову. Если малыш тебя допек… — откликнулся Дин. — Черт, да он в минуту кого угодно из себя выведет. Вот только убегать ни к чему. Здесь ведь не город — некому всяких тварей в узде держать.

— И плевать, — яростно, словно раненая кошка, прошипела я. — Пусть сожрут. — Все равно я уже практически сумасшедшая. Кому будет хуже, если меня не станет?

Дин окинул взглядом темное поле, над которым в свете высокой луны, прорезаемой облаками, поднимался стылый туман, унылые голые холмики Беркширских гор вдали и отделявшее нас от них чернильное пятно леса.

— Ну, если вам все равно, мисс Аойфе, то я бы предпочел, чтобы вы остались в живых.

Несколько шагов мы прошли в молчании. Слышно было лишь, как хрустит под ногами примороженная земля — словно зубы скрежещут.

— Далеко еще до Аркхема? — спросила я наконец. На данный момент это казалось самой нейтральной темой для разговора.

— Часа четыре, может, чуть побольше. До рассвета вы дом своего старика увидите. — Дин зевнул и потянулся, по-кошачьи выгибая спину. — Только не спать, а то холод живо в вас зубы запустит.

— Прокторы пошлют к месту падения патрули с собаками, — раздался вдруг голос Кэла. — Как пить дать пошлют.

Он кое-как прыгал позади, и я, замедлив шаг, подставила ему плечо. Кэл просто не понимал, насколько бывает жесток иногда, повторяя, как попугай, слова прокторов, принимая на веру их кудахтанье о некровирусе и молчаливо соглашаясь с тем, что рано или поздно я свихнусь. Он оперся на меня с виноватой полуулыбкой, и все затверженные им пропагандистские клише уже не имели значения. Кэл оставался Кэлом — спокойным, надежным, неуклюжим. Нормальным. Он даже не представлял себе, насколько нормальным был по сравнению со мной.

— Нельзя, чтобы нас поймали, — обратилась я к Дину. — Особенно теперь, после того, что эта гадина Алуэтт могла им рассказать.

Позади из-под обломков дирижабля возникли Жан-Марк и Гарри, потрепанные, но невредимые. Оставалось надеяться, что они благополучно доберутся до места, которое было для них домом.

— Не тревожьте свою хорошенькую брюнетистую головку, мисс, — ответил Дин, закуривая на ходу сигарету и выпуская колечко дыма. — Меня еще никому не удавалось поймать.

8

Сон шоггота

Прошли часы. Щеки у меня горели от мороза, ноги гудели, когда на покрытой грязью, местами прихваченной ледком дороге, привольно тянувшейся вдоль подножия Беркширских гор, появился указатель на Аркхем. Деревянный, нелепо растопыривший свои перекладины, он был изрешечен пулями.

— Сходим с дороги, — скомандовал Дин. — Здешние полицейские со скуки к любому готовы придраться, так что если пойдем напрямую, они запросто на нас воронов натравят.

Дорога к городу, обсаженная зимними скелетами дубов и заключенная в камень, вилась черной лентой, выделяясь даже в ночной тьме. Дин легко перепрыгнул невысокую, поросшую мхом стену; я помогла перебраться Кэлу.

Поле клубами окутывал предрассветный туман, стелясь над тронутой морозным дыханием стерней, вытягивая из земли свои языки и щупальца. Небо огромной крышкой нависало сверху, по нему скользили низкие шелковистые облака, а на самом горизонте едва заметно проступали бело-голубые всполохи зари.

Земля под ногами была мягкой и податливой, как перина. Оскользнувшись в подмерзшей грязи, я повалилась на Дина, но тот удержал меня, подхватив за талию.

— Извини! — пробормотала я. — Я ужасно неуклюжая. И всегда была.

— Не вижу, за что тут извиняться. — Призрачная, как рассвет, улыбка скользнула по его губам. — Как насчет танца, раз уж так совпало?

Я поспешно высвободилась и чуть не упала снова. Дин Харрисон мне не пара, он из другого, дикого и вольного, мира. Он не тот, кто мне нужен. Если мы сблизимся, не стоит ждать приличных свиданий, на которых я буду улыбаться, и хихикать в ладошку, и застенчиво опускать глазки, как подобает воспитанной городской девушке. С Дином одни проблемы, и я только еще больше осложню себе жизнь, если поддамся его чарам.

— Нет, обойдемся без танцев, — произнесла я и почувствовала жаркий румянец у себя на щеках, несмотря на предрассветную зябкую сырость.

Кэл все это время что-то недовольно бурчал себе под нос и даже не взглянул на мою протянутую руку, хотя без посторонней помощи ему оставалось только прыгать на одной ноге, держа на весу вторую, забинтованную.

Мы молча шли сквозь туман, а он все смыкался вокруг, словно мог видеть нас, ощущать наше присутствие.

— На той стороне поля — тропа, пробитая в скале. — Дин указал на грубую массу серого гранита, поднимающегося из земли. — Думаю, тот здоровенный особняк на вершине утеса и есть дом вашего папаши. В городке, во всяком случае, я ни одного Грейсона не знаю.

Я никогда не видела Грейстоун, кроме как на фотографии с закручивающимися кончиками, которую мама хранила в коробке из-под обуви. Дом моего отца, весь ощетинившийся какими-то углами и башенками, был сложен из грубых гранитных блоков в человеческий рост, от которых он и получил свое название.[2] Выглядел он в высшей степени неприветливо, словно сумасшедший дом или тюрьма для еретиков. Мог ли он, как я всегда предполагала, отражать характер человека, жившего в нем? Увижу ли я своего отца? Я бы расспросила его, как они сошлись с Нериссой и в чем впервые проявилась ее болезнь. В недюжинном уме, как у Конрада, или сразу в фантазиях о феях и волшебстве? Или это был тот печальный взгляд, которым она смотрела сквозь меня, как сквозь оконное стекло, куда-то вдаль, за многие мили отсюда?

Либо я ничего не скажу, а просто впервые взгляну на человека, который был половиной меня, и постараюсь впитать как можно больше. Фотографий отца я не видела, и мне оставалось лишь угадывать его черты в своих собственных. Я хотела бы запомнить его лицо, если выпадет шанс: когда растешь в приюте, привыкаешь к тому, что в следующий раз дверь тебе может открыть совсем другой человек. Это не жалоба, а такой же факт жизни сироты, как неновые туфли или объедки на ужин.

— Что-то вы притихли, мисс Аойфе. Все путем? — спросил Дин. Туман по-прежнему окружал нас, храня наши секреты от внешнего мира.

— Просто зашибись, — отозвалась я, позаимствовав выражение из лексикона Кэла.

Дин замедлил шаг — теперь мы шли рядом.

— Не слишком-то воодушевлены встречей с папашей?

— Знать бы еще, что он вообще согласится со мной встретиться.

Такова была иная сторона орбиты возможностей. Арчибальд Грейсон может попросту не признать свою незаконнорожденную дочь и захлопнуть дверь у нее перед носом — пусть катится куда подальше. И будет в своем праве, как человек с положением и хорошего происхождения.

Дин подмигнул мне:

— Выше нос, мисс. Я с вами.

С дерева у края поля ухнула сова, невидимая в утренних сумерках. Нерисса терпеть не могла сов, вечно кричала, что они глядят на нее из темноты, «глаза-фонари, а когти у них железные». Если верить светолентам, совы были переносчиками некровируса. Я видела тщательно, до мельчайших деталей, выполненные рисунки их крыльев, наглядно иллюстрирующие законы аэродинамики: летать совершенно бесшумно этим птицам позволяли закругленные кончики перьев. Чего бы я ни дала, чтобы вот так же парить в небе неслышимой, незаметной ни для прокторов, ни для кого вообще. Иногда мне казалось, что если сделаться такой же серой и незаметной, ссутулить плечи и скруглить все торчащие углы, то однажды я тоже смогу подняться в воздух и исчезнуть во мраке вестницей ночи со светящимися глазами. Но пока не получалось.

Вместо этого приходилось смотреть под ноги, ступая по хлюпающей грязи. Хмурый рассвет не располагал к разговорам, и даже Кэл не делал попыток прервать молчание. Мне почти начинала нравиться эта зачарованная тишина, как вдруг в нос ударил сладковатый запах забытого в тепле, протухшего мяса. Вонь душно обволакивала нас, как волглое шерстяное одеяло. Кэл прижал ко рту и носу платок и стал похож на грабителя с большой дороги.

— Все Его камни… что там сдохло?!

Туман разошелся, открывая выгибающуюся горбом черную, водянисто отблескивающую тушу. Громадный глаз без века, мутно-зеленый, затянутый пленкой, поднялся откуда-то из глубин лишенной костей массы.

— Шоггот, — выдохнула я, замерев как вкопанная. — Настоящий шоггот.

Существо выпустило воздух со звуком пара, стравливаемого из трубы. Единственный глаз беспорядочно метался по коже, словно минога под непроглядной морской гладью.

— Он заглатывает тебя целиком, — раздался шепот Кэла, в полном безмолвии показавшийся мне громовым, — и постепенно переваривает внутри себя. Несколько дней уходит на то, чтобы ты стал его частью, и все это время ты живешь, чувствуешь, слышишь его шепот у себя в голове. Проклятая мерзкая тварь. — Он поднял камень и подбросил его на ладони.

— Кэл, нет… — начала было я, но его рука уже взметнулась в воздух и швырнула снаряд.

Небольшой кожисто-мускульный отросток, появившийся из туши шоггота, раскрылся круглым, усаженным зубами ртом, и камень, хрустнув рассыпающейся крошкой, исчез в утробе существа.

Дин потеребил сигарету у себя за ухом, наблюдая за шогготом, который как-то весь встряхнулся, словно медведь, пробуждающийся от зимней спячки.

— Молодец, ковбой. Долго в себе такую дурь вырабатывал или это у тебя врожденное?

— Да у него даже мозга нет! — заспорил Кэл. — Просто тупой, бесчувственный сгусток некровируса. Он ведь и человеком не был, а из грязи вырос. Ожившая зараза, только и всего.

Я зачарованно смотрела, как мягкий, склизкий отросток, корчась, движется по земле, ищет, нащупывает, откуда прилетел камень. Под кожей шоггота открылись новые глаза, такие же болезненно мутные, как и первый.

— Он же слепой, — догадалась я.

— И, судя по размерам, прожил немало, — добавил Дин. — Я видел их с воздуха и видел голые скелеты, которые они оставляют за собой. Как ваш проводник, я считаю — нужно уматывать отсюда на всех парах.

— Придется искать другой путь к Грейстоуну, — вздохнул Кэл. — И почему я не захватил свой дорожный атлас? Мог бы сейчас попрактиковаться в топографии.

— А еще ты мог бы не швырять камнями в старого мистера Вонючку, и мы бы просто спокойно и без шума его обошли, — бросил Дин. — Как тебе такой вариант, скаут?

— Знаешь что, — вспыхнул Кэл, — с меня хватит! Может, ты и проводник, но пока ты приводил нас только к неприятностям. Из-за тебя Аойфе полночи пробыла в холоде и сырости.

— Кэл, — я потерла шрам под пропитанным влагой шарфом, — меня не приплетай.

— Мы не могли «просто обойти» его, — прорычал Кэл сквозь зубы, не обращая на меня ни малейшего внимания. — Шогготы очень быстро передвигаются по земле, так что мы были бы уже мертвы, потому что завязли бы в этом вонючем навозе у нас под ногами.

— Послушай меня, городской мальчик с белой кожей, — резко отозвался Дин, — опусти нос и признай, что не можешь знать всего на свете.

Уголком глаза я заметила позади Кэла что-то черное, стремительное, изгибающееся, ищущее теплой кожи жадным оскаленным ртом.

— Кэл! — Подняв отказывающуюся слушаться руку, я ткнула пальцем поверх его плеча.

— Аойфе, на этот раз я тебя слушать не стану, — взорвался он. — Для девушки ты достаточно умна, но вся затея была безрассудной, и я сожалею, что дал себя уговорить. Этот тип может делать что хочет, а я отправляюсь в Аркхем и там поймаю рейсовку до дома. Ты идешь со мной — я за тебя в ответе.

Щупальце, отделившееся от груды гнилой плоти, подалось назад, уловив запах Кэла, и метнулось к нему. Я бросилась вперед всем телом, вцепляясь в грубую шерсть его куртки и сбивая своего спутника с ног.

— Кэл, берегись!

И тут шоггот напал. Меня накрыло волной ледяного холода и отвратительного запаха мертвых орхидей, гниющих в почве оранжереи. Зубы впились мне в кожу прямо сквозь одежду. От боли перехватило дыхание и потемнело в глазах. Меня с силой швырнуло на подмерзшую землю и потащило назад. Пытаясь нашарить хоть какую-то опору, я отбивалась от щупальца ногами, но это было все равно что пинать ворох прорезиненных плащей — пружинящее, неподатливое, оно продолжало тянуть меня с голодным упорством.

Там, где пасти шоггота прогрызли наконец несколько слоев одежды, кожу словно обожгло огнем, и я услышала негромкое шипение, как от медленно поджаривающегося бекона. Не переставая лягаться, я пустила в ход ногти, сдирая со щупальца куски сгнившей кожи. Угодив рукой в какую-то борозду на земле, я вцепилась изо всех сил в скованную морозом почву, но шоггот все тащил меня к своей туше, к собравшимся вместе, невидяще уставившимся в мою сторону глазам. Из-под ногтей у меня потекла кровь. Кажется, я закричала.

Сквозь боль стрекотом цикад, трепыханием птичьего сердечка я услышала где-то глубоко внутри себя, в потаенном месте, открытом лишь снам: «Сладкая гладкая плоть горячая сладкая кровь обреченная сладкая кровь горячая свежая плоть…»

Мои глаза раскрылись, но это были не мои глаза — глаза шоггота. Видения шоггота предстали передо мной. Я сама стала шогготом.

Я увидела все разом: кричащую беспросветную пустоту, поле ослепительно сияющих белых цветов — белее снега на мертвом теле, черный металл огромного Движителя, скрипящего шестеренками и выпускающего дым в небо, красное от заката двух солнц. Я слышала щелчок кнута и, скуля и содрогаясь, двигалась вперед, обдирая мягкое подбрюшье о бесплодную, мерзлую землю. Мир вокруг был белым, окованным льдом, и мои братья сооружали исполинский каменный город на костях из кирпича и стали. Эта линия горизонта, эта пенящаяся красным река, на поверхности которой покачивались голые разбухшие тела… От крыш и башен Лавкрафта остался лишь прах, осевший кровавым налетом, и высокие фигуры в белом, с кнутами, смотрели на меня отовсюду непроницаемыми серебристо-голубыми глазами.

Я плыла в пустоте: нет, в море; нет, в огромном родильном резервуаре под присмотром людей в черной униформе, с изломанными серебряными молниями на воротниках и черепами на тульях фуражек.

Я ползла через траву цвета истерзанной, разложившейся плоти, и фигуры в белом спускали на меня огромных собак с горящими глазами.

Я корчилась на песке под гарпунами моряков, а двое мужчин в черных пальто наблюдали за истреблением моих братьев и сестер на этом чуждом берегу, где все отзывалось пеплом и дымом и куда прибивали наши тела алые волны. И мой голос раскатился над сценой резни, заставляя убийц обхватывать головы руками и сотрясаться в судорогах, теряя разум от одного только звука: «Помоги помоги мне увидь нас увидь увидь забытых потерянных спаси сладкую кровь пролей освободи нас верни домой…»

Шоггот взревел, и мои глаза открылись. Дин стоял надо мной в ореоле туманной дымки. Его кулак взметался вверх и опускался вниз, снова и снова сверкало лезвие ножа, кромсая щупальце шоггота. Черно-зеленая кровь, вязкая, как машинное масло, хлынула на землю, разъедая почву, испуская в воздух вонючий серный дым.

— Отпусти ее! — прорычал Дин. Его длинные проворные пальцы сомкнулись на моем здоровом плече и потянули. Без малейшего усилия он приподнял меня и перетащил за каменную стену, подальше от стонущей, колышущейся массы. Шоггот, истекавший отвратительной сукровицей, бился, как в припадке, глаза, моргая, перекатывались по всей туше, отростки десятками вырывались в разные стороны и втягивались обратно.

Дин прижал меня к себе, закрывая от твари.

— Я здесь, Аойфе, — прошептал он мне в ухо. От его запаха, запаха кожи и табака, у меня закружилась голова. — Я с тобой.

— Он… он говорил со мной, — дрожа, произнесла я. Мои юбка и джемпер были мокры от талой изморози, кровь ручейками текла из-под порванной блузки по руке, по ладони. — Шоггот говорил со мной…

Дин обернулся к Кэлу и нетерпеливо щелкнул пальцами:

— Парень, найдется в твоем скаутском снаряжении чистый платок?

Кэл, не отвечая, смотрел на расползающееся по ткани темное пятно — руки безвольно висят по сторонам двумя плетьми, кончик языка зажат между зубами.

— Ты, тормоз! — Рев Дина пробудил бы и мертвого. — Ей нужна помощь, быстро! Глазеть будешь в театре!

Кэл, очнувшись, залез в рюкзак, вытащил новый красный головной платок, все еще обернутый магазинной бумажной ленточкой, и перебросил его из-под руки Дину. Тот мгновенно поймал его, прервав полет шелковой птицы.

— Не беспокойтесь, мисс Аойфе, — проговорил Дин, просовывая ладонь под джемпер и блузку и прижимая ткань к ране. — Мои помыслы чисты как снег.

От прикосновения боль усилилась, и на меня нахлынула новая волна дурноты. Я танцевала в воздухе, мир вокруг казался нарисованным, и вдруг у меня на глазах краски поползли вниз с холста. Когда я смотрела глазами шоггота, все выглядело реальным, даже чересчур реальным, эта реальность была слишком глубоко внутри меня, чтобы убежать от нее. Теперь же я чувствовала себя словно во сне, в одном из тех снов, о которых солгала доктору Портному. В панике я забилась, сбрасывая ладонь Дина, желая только, чтобы боль прекратилась.

— Эй, эй. — Дин пощелкал пальцами у меня перед глазами. — Оставайся с нами, Аойфе. Только не дергайся и не буйствуй, и все будет в порядке.

— Она… — словно откуда-то из-под земли донесся до меня глухой голос Кэла. — Она… заражена? Если начнет меняться…

— Я не… — Язык не слушался, от попытки заговорить в голове словно начинал стучать молот. Я прикрыла глаза, но там меня поджидала кружащаяся, затягивающая дурнота некровируса, и я усилием воли распахнула их. — Я не…

«Я не заражена. Я в своем уме».

— Дело плохо. — Дин поднял мне веко, потом его пальцы скользнули к бьющейся на шее жилке. — Рана глубокая. Кровь сама по себе не остановится.

— Ч-что мне делать? — Размытая фигура Кэла столбом маячила где-то на краю поля зрения: светлые волосы и форма защитного цвета.

Рука Дина скользнула под мои плечи, другая обхватила колени. Земля отодвинулась, и я уткнулась лицом в его футболку, борясь с нахлынувшей тошнотой.

— Что делать мне?! — вновь расколол тишину крик Кэла.

— Не отставай, — ответил Дин и бегом бросился со мной на руках вверх по пологому склону.

Ощущение стылого ветра на лице прерывалось слабыми горячими толчками в плече. Я старалась не заплакать, но не смогла сдержаться. Мы поднимались все выше и выше, и от слез становилось только холоднее. Зубы у меня стучали, я дрожала. Было что-то в этой ночи — девушки с телами из стекла, с ледяными пальцами, с ветряным оскалом, — они отнимали кровь и дыхание: казалось, я уже никогда не согреюсь. Их руки-ледышки касались моих волос, и я слушала шепот, напевающий о холоде, о вечном сне, пока, наконец, милосердное забытье не охватило меня.

9

Отравленная кровь

Очнулась я лежащей на чем-то комковатом и не слишком мягком. Морозный воздух обжигал обнаженную кожу от шеи до… Вспыхнув, я попыталась свести вместе разодранную блузку. Не хватало еще уподобиться Стефани Фалаччи, которую Сесилия и ее подружки безжалостно осмеивали за то, что та носила нижнюю сорочку и панталоны. Мой стиранный-перестиранный бюстгальтер был нисколько не лучше.

— Спокойно! — раздался голос Дина, когда я дернулась. — Спокойно, девочка! Не шевелись — мне нужно промыть рану.

Я никак не могла сфокусировать зрение — как будто я все еще смотрела сотнями глаз, как будто я все еще была связана с шогготом.

— Она умрет? — блуждающей эфирной волной прорвался в мое сознание голос Кэла.

— Нет, если ты заткнешься и дашь мне разобраться с ядом у нее в крови, — огрызнулся Дин.

Скрипнула кожа, и я увидела, как он вытаскивает из кармана куртки плоскую серебряную фляжку. Отвинтив пробку, он торопливо глотнул из фляжки, а потом слегка наклонил ее над моим плечом.

— Не шевелись, Аойфе. Как бы ни было больно. Поняла меня?

— Курим, мистер Харрисон… — Моя речь звучала, как у накачанных лекарствами тяжелых пациентов в отделении Нериссы, а чувствовала я себя, наверное, вдвое хуже. Слова склеивались вместе, язык во рту едва ворочался. — Еще и пьем… В чем же вы тогда не сильны? — Я услышала чье-то хихиканье, и не сразу поняла, что это я сама.

— В конкурсах красоты никогда особо не блистал, — коротко откликнулся Дин. — Кэл, держи ее за плечи.

— Я ближе не подойду. — Кэл отчаянно затряс головой, так что перед глазами у меня расплылась золотистая полоска. — Если на меня попадет кровь…

— Слушай, ты… — Негромкий голос Дина скрежетнул сталью, словно шестеренки в телах прокторских воронов. — Или ты ее друг и поможешь ей протянуть до того, как мы найдем настоящую помощь, или ты просто мелкий желтый лупоглазый червяк, который может катиться на все четыре стороны прямо сейчас.

— Ты не понимаешь! — воскликнул Кэл. — Кровь… если только…

Рука Дина дернула его вниз, и голос Кэла оборвался вскриком. Звука падения не последовало, и до меня, наконец, дошло, что я лежу на старом, перепрелом сене. Темная масса сверху, в которой проглядывал клочок неба, оказалась прогнившей крышей.

— Держи ее, — повторил Дин. — Если будет дергаться, кровь только сильнее пойдет.

Он наклонил фляжку над укусом шоггота. Боль была внезапной и яростной; на секунду мне показалось, что я вновь в Лавкрафте, что меня поймали на пути в Аркхем и бросили в Очиститель. С воплем я забилась в руках Кэла.

— Отлично, — произнес Дин. — Вот так, это обеззаразит рану и не даст яду распространяться дальше.

Даже если бы меня охватывал огонь, а жидкость во фляжке была водой, — плевать я хотела. Я желала только одного — чтобы боль прекратилась. Мне прижигали раны прежде, на занятиях по механообработке, но это было еще хуже, хуже всего на свете. Словно лед тек в моих жилах, медленно убивая, протягивая холодные пальцы к сердцу…

— Она станет зараженной? — настойчиво повторил Кэл, когда я повалилась обратно на сено. — Изменится?

Свет и звуки то пропадали, то наплывали снова. Больше всего мне хотелось вернуться в тот призрачный, изменчивый мир, в который меня унес яд шоггота. Там по крайней мере не было больно.

— Я тебе доктор, что ли, ковбой? — огрызнулся Дин. — Откуда мне, черт возьми, знать?

Кэл отпустил меня и отодвинулся подальше.

— Я просто подумал… ты вроде в этом разбираешься. Во всяких там вирусотварях.

Дин фыркнул:

— Стараюсь держаться от них подальше, как и любой разодетый франт из Академии. Хочу дожить хотя бы до двадцати.

Кэл начал говорить что-то еще, но в этот момент я перегнулась на сторону, почувствовав, что содержимое желудка просится наружу. Там было почти пусто, вырвало меня в основном желчью, но спазмы долго не прекращались, так что от напряжения свело спину. Дин придерживал мне волосы, убрав их за воротник. Наконец, вся в холодном поту, дрожа, я обмякла на сене.

— Ну вот, — проговорил Дин. — Рвота — хороший признак. Значит, организм пытается избавиться от вируса.

Я не стала говорить ему, что уже слишком поздно, что дремлющие споры некровируса таятся в моей крови с самого рождения, что через какие-нибудь недели они сами разродятся и постепенно, неумолимо поглотят мой разум. Я могла обманывать себя в обычном состоянии, но не сейчас.

Дин обхватил меня и вновь поднял, крепко прижав к груди. Опять накатила дурнота, пустой желудок словно оборвался, и в голове зашумело.

— Если ее рвет, возможно, шанс есть, — бросил Дин Кэлу. — Нужно доставить ее в особняк и остановить кровотечение. Потом дадим пропотеть, и все само выйдет. Главное — хороший уход.

— А говорил, не разбираешься в некровирусе. — От слов Кэла на меня вновь повеяло холодом, хотя близость Дина обжигала не хуже огня, жаркими стрелами впиваясь в кожу — как укусы мороза, когда выйдешь в метель без перчаток.

Пока он нес меня к особняку, симптомы отравления вернулись вновь. Кожа вдруг стала настолько чувствительной, что даже колючие школьные чулки причиняли неимоверные страдания.

— Сделай хоть что-нибудь, — умоляюще прошептала я, но он только крепче прижал меня к себе, взбираясь по крутой тропинке. Голые ветви деревьев сплетались в размытый полог у нас над головами, и мне казалось, что это костяные руки и пальцы с остатками сочащейся влагой плоти в обрывках савана протягиваются ко мне. Со стоном я спрятала лицо на груди у Дина. Когда он был рядом, боль отступала.

— Держись, Аойфе. — Голос Кэла прорывался иглами сквозь успокаивающее присутствие Дина. — Держись, мы почти на месте.

— Нет… — промычала я, вцепляясь в футболку Дина. В крови у меня пылал огонь, яд горел в ней, как нефть на поверхности Эребуса. — Хватит. Я больше не могу…

— Нет, можешь, — задыхаясь, произнес Дин. — Ты можешь, Аойфе. Еще немного.

Он сжал меня в объятиях, и только поэтому мне удалось удержаться от слез. Медленно мы продолжали карабкаться вверх, сквозь туман — к рассвету.

10

Грейстоун

В первый раз я увидела Грейстоун словно в полудреме, в колышущейся серой дымке на грани между явью и сном. Туман рассеивался, скользя пальцами по изъеденным ржавчиной железным прутьям двойных ворот. От внешнего мира дом отгораживали замшелые каменные стены. Сидевшая на позеленевшем медном навершии черная ворона раскрыла клюв и испустила громкое «карр».

Особняк, хищно когтивший гранитную плоть утеса, стоял на самом его краю, откуда открывался вид на долину Мискатоника и скученный, сонный Аркхем. Со скошенных фронтонов и филигранно-тонких двойных башенок сурово смотрели на нас немигающие голубоватые глаза-окна из толстого свинцового стекла.

Грейстоун был похож на скелет. Черные шпили вздымались вверх над провисшей черепичной крышей. Надстройки и пристройки расходились лабиринтами от четырех крыльев крестообразного главного здания, кирпичные стены которого испещряли пятна плюща и мха, складывавшиеся в моем воспаленном воображении в странные знаки и символы. Алюминиевые стоки и желоба, тянувшиеся сеткой кровеносных сосудов, блестели в лучах восходящего солнца, словно ртуть.

Я застонала. Грейстоун предстал передо мной древним спящим чудовищем, которое, пробудившись, могло оказаться страшно голодным.

— Открой дверь, — скомандовал Дин, и я услышала прихрамывающие шаги Кэла по гравийной дорожке.

— Мы не можем вот так врываться в чужой дом, — пробормотал он. — А вдруг мистер Грейсон начнет стрелять по непрошеным гостям?

— Слушай, ковбой, я пока еще ни одного клиента не потерял и не собираюсь начинать отсчет с такой прелестной девушки, как мисс Аойфе. Ей нужен покой, перевязка и, может быть, глоток виски — у меня во фляжке сухо. Доковыляешь ты до этой чертовой двери или так и будешь стоять и препираться?

— Знаешь, мы бы скорей нашли общий язык, если бы ты перестал отдавать приказы направо и налево, как в какой-нибудь военной постановке, — пробурчал Кэл. — Для жулика ты слишком любишь командовать.

— Я — проводник, и моя работа не выполнена, пока я не доставлю клиента до порога, — бросил Дин. — Мисс Аойфе мне платит, и я буду командовать всеми остальными, как мне только вздумается.

Ворона, последовавшая за нами, уселась на бронзовый латунный фонарь в мавританском стиле над тяжелыми створками дверей, попрыгала туда-сюда на тощих ногах… Горло ее запульсировало: «Карр-карр-карр».

— Здесь не заперто, — пораженно прошептал Кэл. — Разве… разве так должно быть?

Я смотрела на ворону. Я могла разглядеть каждое ее перышко, каждое пятнышко, отражавшееся в черных бусинках глаз. Страшный, раздирающий на части кашель сотряс все мое тело, и птица уставилась на меня.

— Ну так чего застыл? Иди отыщи кровать для Аойфе, — скомандовал Дин. — Ей нужно пропотеть и избавиться от этой дряни.

Заметив ворону, Кэл поежился:

— Мерзкая тварь. Ненавижу этих зловещих падальщиц.

Он схватил камень из железного контейнера для цветов, одного из стоявших по обе стороны двери, но свободная рука Дина метнулась вперед, выбивая голыш из ладони Кэла.

— Причинить вред вороне — плохая примета. Очень плохая. Ты швырнешь в нее камнем, а она вернется к своей ведьме и пожалуется на тебя.

— Они питаются мертвечиной, — гнул свое Кэл. — Эта птица нацелилась на Аойфе.

Я хотела напомнить ему, что еще жива, но меня слишком трясло. Дин, пытаясь удержать меня, крепче сжал пальцы, и они глубоко врезались в мое тело.

— Старушка просто любопытна, — возразил Дин, поднимая голову к черной птице. — Привет тебе, поющая на полях сражений. Мы не замышляем здесь ничего дурного.

Ворона расправила крылья, открывая и закрывая глянцевый, словно из вулканического стекла, клюв, и уставилась на Дина. Следом ее взгляд переместился на меня, затем на Кэла: тот злобно оскалился в ответ и замахал руками. С почти человеческим раздражением птица всплеснула крыльями и поднялась в воздух. Проскользив над каменной с железными прожилками стеной, она спланировала в долину и скоро превратилась в маленькое чернильное пятнышко на безбрежном листе тумана.

Дальше моя память дает сбой, словно иголка фонографа слетела с дорожки. Следующее, что я помню, — крепкую надежность рук Дина сменяет пуховая перина, пахнущая лавандой и затхлостью. Меня попеременно бросает то в жар, то в холод, лихорадка выворачивает наизнанку мое тело и мои сны — черные, спутанные, оставляющие во рту металлический привкус. Я видела мир так, как его видела Нерисса — с пронзительной, алмазной ясностью, резким и ярким, даже слишком. Болезнь позволила мне прикоснуться к тому волшебству, которое в воображении матери окутывало наш обыденный мир.

В этих горячечных снах Дин выглядел размытым пятном, словно след от сажи на коже, Кэл парил кроваво-красным и золотым где-то на краю зрения. Дом, Грейстоун, потрескивая и поскрипывая, бормотал что-то на своем языке, и в шепоте его был шорох пыли и осыпающейся трухи. Мало-помалу он убаюкал меня, погрузив в глубокий сон без сновидений, в мертвую, изнуренную пустоту, где я и осталась и где с радостью задержалась бы на много-много лет.

Наконец пробудившись, я не сразу поняла, где нахожусь. Ночь набросила бархатную маску на окна спальни. Дин дремал в мягком кресле у моей кровати, на груди у него лежал истрепавшийся по краям журнал с красотками.

— Кэл? — шепотом позвала я, но его нигде не было видно. Ровное дыхание Дина на секунду прервалось, но он не проснулся.

Я спустила ноги с высокого ложа, украшенного по углам четырьмя столбиками с вырезанными звериными головами — у каждой огромные уши, глаза навыкате, клыки. В учебнике естествознания таких животных я точно не видела.

Встав на щекотавший ступни персидский ковер, я некоторое время ждала, не закружится ли голова снова. Каждый мускул болел, словно я вручную крутила все до единой шестеренки лавкрафтовского Движителя, но стояла я твердо, как скала, по которой мы взбирались к Грейстоуну. Дурнотное наваждение больше не мучило меня.

— Дин?

Он пошевелился во сне, откинув голову на спинку. Прядка волос выбилась из зачеса и упала ему на глаза. Я потянулась, чтобы убрать ее, но, уже ощутив пальцами тепло его кожи, отдернула руку. Он наверняка проснется, и придется объяснять, почему я встала, и благодарить за то, что он спас мне жизнь, и признать тем самым, что теперь я должна ему нечто большее, чем деньги. В жизни своей я никому, кроме Конрада, не была ничем обязана, и мне не очень-то хотелось это менять.

Откуда-то снизу донеслось громкое тиканье — словно биение гигантского сердца. Меня мучила жажда, и я еще не проснулась как следует, но секунду назад никакого звука определенно не было. Сознание больше не подводило меня, я чувствовала полную ясность и незамутненность рассудка, так что на галлюцинацию не похоже.

Дом принадлежал моему отцу, и, хотя он пока так и не появился, я была здесь незваной гостьей. Только воришки и бродяги шныряют по чужому жилищу без спросу. Благовоспитанная девушка не стала бы так поступать. Тем более — дочь хозяина. Я закусила губу в раздумье, потом подняла стоявшую у кровати масляную лампу. Коптящий огонек отбросил причудливые тени на розоватые бархатные шторы и стенные панели, испещренные потеками. Если приглядеться, все в комнате было таким же потрепанным и ветхим, как журнал на груди Дина, — от изъеденного молью ковра до скрипевших на разные голоса покоробившихся, искривленных половиц. Оглянувшись напоследок и убедившись, что Дин не проснулся и не остановит меня в моем исследовании, я выскользнула через высокую и узкую дверь в высокий и узкий коридор и пошла на звук бьющегося сердца Грейстоуна.

11

Механическое сердце

Я шла, чуть слышно ступая в такт невидимому маятнику. Старинная лампа отбрасывала пятно желтоватого света, в котором все выглядело каким-то таинственным — не то что при резком голубом сиянии эфира. Коридоры Грейстоуна расходились в разные стороны настоящим лабиринтом, так что проход, по которому я шагала, поворачивал в обратном направлении. Вскоре я оказалась в незнакомой галерее, откуда могла двигаться только вперед, пока не достигла лестницы. Звук доносился снизу, из темной пустоты, где исчезали ступени и вытертая ковровая дорожка. Никто так и не появился, лишь пылинки вились перед лампой призрачными светлячками. Единственным моим спутником оставался все тот же тикающий звук.

Спустившись по лестнице, я через маленькую прихожую попала в такую же небольшую гостиную. Мебель здесь, как и везде в Грейстоуне, была обтянута чехлами от пыли, и только ножки в форме львиных лап выглядывали из-под белых кромок. Непокрытым оставалось лишь старинное радио — судя по тусклым, помутневшим эфирным трубкам, его не включали уже довольно давно.

За гостиной оказался очередной безликий коридор, где со стен, из затянутых паутиной рам, на меня сурово хмурились портреты прежних Грейсонов. Я остановилась и подняла лампу, вглядываясь в каждое лицо, пытаясь уловить хоть малейшее сходство с собой. Среди этих фигур в накрахмаленных нарядах меня напоминали очень немногие, да и то отдаленно, но вот строгие глаза, точнее, их ярко-зеленый цвет, не оставляли ни тени сомнения.

Повернувшись к портретам спиной и по очереди перебирая холодное железо ручек, я толкнула несколько дверей, но все они были заперты, и я оставила их в покое. Отец ведь не знает, кто я — и так страшно подумать, что будет, если меня поймают вломившейся в дом и шныряющей по комнатам. Вот бы встретиться с ним по-хорошему, чтобы он принял меня как свою дочь и одобрительно кивнул мне… Но чем дальше я шла, тем большее разочарование охватывало меня. За каждым новым поворотом ждали лишь пыль и запустение. И мерное тиканье, не прерывавшееся ни на секунду. Грейстоун лежал передо мной голым остовом мертвого животного. Похоже, отец не появлялся здесь давным-давно — да и вообще никто сюда не заглядывал.

Я вышла в большой зал, в котором, по обрывочным воспоминаниям, узнала главный холл сразу за входной дверью. На мраморном полу мерзли ноги — я была в одних чулках. Окровавленный джемпер и порванная блузка, которые вновь оказались на мне, когда я проснулась, тоже плохо спасали от холода.

Напротив главной лестницы на второй этаж я заметила пару сдвижных дверей, украшенных резьбой. Под сенью усыпанных плодами деревьев там резвились и играли невиданные существа — наполовину люди, наполовину козлы. Я вытянула руку и коснулась пальцами едва заметных контуров — неизвестный мастер проработал фигурки тончайшими движениями резца. Существа были чарующими и странными. Вне всякого сомнения, прокторы бы их не одобрили.

Я отдернула ладонь — из-за двери доносился безошибочный звук раскручивающихся пружин и покачивающихся маятниками грузов. Тик. Ток. Тик. Тик. Ток. Ну, ни Конрада, ни отца я пока так и не нашла, зато хотя бы обнаружила источник тиканья.

Латунные ручки дверей были выполнены в виде фигурок северного и восточного ветров, с клубами облаков вместо волос и носами-молниями. Я потрогала кольца у них в зубах, потом сунула палец в рот восточного и, нервно хихикнув, отдернула, как будто он и правда мог меня укусить.

Тик. Ток. Звук стал громче. Или мне показалось? Одна, в темном доме. Даже если отец покинул его, отправившись в какое-то другое, менее сырое и зловещее, место, все равно я чувствовала себя нарушительницей.

Когда я решилась наконец потянуть за кольца, двери оказались заперты. От облегчения я чуть не села прямо на пол. Вот и отлично, можно больше не играть в одинокую искательницу приключений, а потихоньку прокрасться обратно наверх и нырнуть в кровать — Дин и знать не будет, что я из нее вылезала. И все же подспудно мне ужасно хотелось выяснить, что же это за часы, тиканье которых проникает сквозь дерево и кирпич и доносится до слуха спящих через весь дом. Я взялась за ручки и для верности подергала двери еще раз.

К моему удивлению, раздался громкий щелчок, и замок открылся. Створки дверей залязгали, под действием какого-то механизма разъезжаясь в специальные ниши по сторонам, и дуновение застоявшегося воздуха коснулось моего лица.

Я резко обернулась, ища глазами, что могло привести механизм дверей в действие. О вирусотварях я и не подумала, скорее ожидала увидеть разъяренного Арчибальда Грейсона, заставшего вора на месте преступления, или своего безумного братца с одним из его трюков. Лампа в моей руке колыхнулась, и по холлу призрачными фигурами запрыгали тени.

И все же я была совсем одна. Когда я осознала это, по коже у меня пробежал холодок. Стены Академии и Лавкрафта остались далеко позади, и теперь уже ничто не защищало меня от рыщущих во тьме существ, высасывавших из жертвы кровь и рассудок.

Решив, что в закрытой комнате безопаснее, чем здесь, в открытой, я юркнула в проем, и двери за мной задвинулись. Я чуть не подпрыгнула от неожиданности, но увиденное внутри заставило меня застыть на месте. Колеблющийся свет лампы выхватывал из темноты золоченые корешки переплетов, потемневшее от времени дерево и вытертую кожу кресел. Когда я осмотрелась получше, у меня не осталось сомнений — я стояла в библиотеке Грейстоуна. Пышный ковер, в котором ноги утопали по щиколотку, приглашающе шелестел при каждом шаге.

Библиотека была просто великолепна — раза в два больше нашей, в Академии. Держу пари, даже в Нью-Амстердаме она произвела бы впечатление. Полки уходили куда-то под потолок, шкафы с томами растянулись, казалось, на целые мили.

Я медленно оборачивалась на месте, разглядывая все вокруг, как вела бы себя обычная девушка — из тех, кого приглашают на свидания и на танцы, — попав в магазин с последними модными новинками. В отличие от прочих комнат особняка библиотека не выглядела мертвой и пыльной, она была обжита и обихожена, ей явно пользовались. Никаких украшений на стенах, никакой пышной мишуры, обилием которой отличались остальные помещения, — только притиснувшиеся сбоку письменный стол и два вытертых кожаных кресла. Очевидно, отец не хотел, чтобы здесь, в библиотеке, хоть что-то отвлекало его внимание от книг.

Однако в золотистом свете лампы я заметила кое-что помимо бесчисленных фолиантов. На противоположной от входа стене узкого и длинного помещения располагались исполинские часы, настоящая — сложная и изощренная — машина, куда там моему карманному хронометру. У меня на глазах стрелки со скрежетом описали параболическую дугу, и их зловеще заостренные концы остановились на двенадцати. Расстроенный механизм приглушенно пробил полночь. Стрелки вновь качнулись, и я подошла ближе, наблюдая, как они мечутся, словно на сбившемся компасе. Тиканье, невообразимо громкое, эхом разносилось по комнате, отдаваясь в голове. Каждая отметка на циферблате представляла собой тонко выписанную миниатюру. Спящая на камне обнаженная девушка. Огромное существо с телом человека и головой козла, восседающее на троне. Кружок фигур в густом лесу, отмеченный знаком Хастура, Короля в желтом, которого еретики почитали еще до появления некровируса и о котором нам рассказывал профессор Лебед. Интересно только, откуда он сам все это знал?

Я не могла оторвать глаз от часов, от серебристых шестерней под циферблатом, вращавшихся, словно пилы с острыми зубьями, в кроваво-красном, вишневого дерева корпусе. По краю поля зрения все начало расплываться, и укус шоггота вновь запульсировал, посылая пронзающие толчки боли вверх и вниз по плечу. Чтобы не упасть, я оперлась ладонью о полки. Прикосновение к дереву и коже переплетов успокаивало, но лишь отчасти. Как ни уютна была сама библиотека, часы торчали в ней уродливым механическим чудовищем, жаждущим крови. Не то чтобы я боялась их — в конце концов это всего лишь часы, — но они поневоле приковывали к себе взгляд. У меня от них мурашки бежали по коже. Хотелось пулей вылететь за дверь и убраться подальше, спрятаться в своей теплой постели.

Вот только постель эта была не моей. Пятнадцатилетнее молчание отца говорило само за себя: у нас с Конрадом есть одна лишь мать. Мы — дети Нериссы, и больше ничьи.

Стрелки вновь показали полночь, и глухое «бом-м» во второй раз отдалось у меня под черепом. Звук словно шел сквозь вату, как будто механизм боя был чем-то забит.

Мгновение я колебалась, не в силах противостоять зловещей ауре часов, наполнявшей комнату. Наконец, сказав себе, что это просто глупо, я решительно потянула переднюю створку корпуса, и она раскрылась, оставив у меня на пальцах отшелушивающийся лак. От прикосновения на меня вновь накатила дурнота, но я упорно всматривалась в хитросплетение крутящихся шестеренок и раскачивающихся грузиков, пока не увидела обрывок пергамента, просунутый между бойком и колокольчиком из черного стекла. Тот, кто вывел часы из строя, оставил записку.

Мои маленькие руки, не дававшие покоя преподавателю технологии машиностроения профессору Дуббинсу, сейчас оказались как нельзя кстати: ладонь легко проникла в узкий зазор. Ухватив клочок, я потянула его к себе, но по неосторожности все же угодила подушечкой большого пальца между шестеренками. На коже выступила здоровенная капля крови.

Зашипев от боли, я сунула палец в рот, но кровь все шла — ранка оказалась глубже, чем я думала. Пока я разглядывала ее, уголок пергамента пропитался красным. Я выпустила его из рук, обмотала палец полой своей и без того разодранной и испачканной блузки и затянула потуже, чтобы остановить кровотечение.

Часы застрекотали быстрее, стрелки вертелись так, что сливались в размытый круг. Пронзавшее до костей, отдававшееся вибрацией в черепе тиканье все усиливалось. Я потерла лоб. Сомнений не оставалось — яд шоггота все еще не вышел полностью. Не стоило мне покидать постель. Это именно яд, убеждала я себя, а не то, другое, жившее у меня в крови с самого начала.

Я подобрала обрывок пергамента, упавший на пол, и отошла к противоположной стене библиотеки в надежде, что на расстоянии пагубное для моего рассудка воздействие часов уменьшится. Встав у самых дверей, я развернула записку и поднесла ее к лампе. Не знаю, что я ожидала увидеть, — может, шифрованное послание от лазутчика Багровой Гвардии, может, текст предписания прокторов. Может, любовное письмо матери.

Вместо этого — у меня перехватило горло — я распознала почерк Конрада.

АОЙФЕ

Снова призрачные чернила. Снова секреты, предназначенные только для моих глаз. Записку оставил Конрад. Значит, он в самом деле добрался до Аркхема. И возможно, до сих пор жив. Возможно, он — это все еще он.

Трясущимися руками я поднесла пергамент к пламени лампы, и он затрепетал на свету, словно крылья бабочки, съеживаясь и растрескиваясь. Пальцы жгло — этот клочок был куда меньше последнего послания от брата, — но я терпела.

Буквы вспыхнули, изгибаясь, извиваясь, и в клубах дыма явили свой секрет.

«Почини»

— Что починить? — в недоумении спросила я у едко пахнущего облака. — Что починить, Конрад?

Жар предупреждающе вонзил острые когти в мои пальцы, и я едва успела отбросить пергамент. Мгновенно объятый пламенем, он с тихим щелчком рассыпался в желтый прах — выгорели пропитавшие его химикаты. Я поскорее затоптала огонь, но в ковре все равно осталась прожженная дыра. Ну вот, просто кошмар. Если отец вернется в Грейстоун, он с меня шкуру спустит.

В холле скрипнула половица, и я замерла. На первом курсе нам показывали историческую светоленту о феодальной Японии, и там у императоров древности были необычайные дворцы с остроконечными крышами и в этих дворцах — «соловьиный пол». Его дерево пело под ногами, обнаруживая присутствие врага и не давая убийцам подкрасться незамеченными.

Сердце у меня окаменело, а в руке так не хватало сейчас выкидного ножа Дина. Длинная бесплотная тень скользнула в проем дверей библиотеки, и вслед за ней послышалось эхо длинных бесплотных шагов. Задув лампу, я попятилась, вжимаясь в книги, чувствуя прогибающиеся под спиной мягкие корешки.

Появившаяся в проеме долговязая фигура, широко шагая, запнулась за край ковра и протянула вперед бледную руку с бледными, извивающимися, как черви, пальцами. Ощупывая книги, рука приближалась ко мне. Укус шоггота запульсировал в такт с биением моего сердца. Я попыталась увернуться, но не успела — пальцы скользнули по моей ладони, оставляя холодные дорожки следов.

Ужас подстегнул меня, и я ударила — как учил Конрад, большой палец поджат под кулак, движение руки продолжает плечо. Костяшки пальцев мазнули по чьей-то челюсти, и мы оба — я и долговязая фигура — заорали в унисон.

— Кэл?! — Сердце у меня неслось быстрее рейсовки.

— Глаза Древних!

Задребезжал какой-то невидимый в темноте механизм, и слабый, дрожащий голубоватый свет озарил пространство между нами. В руках у Кэла была пузатая эфирная лампа с ручным приводом и потемневшим от времени стеклом.

— Извини… — Я хотела дотронуться до вспухающего желвака, но Кэл отдернул голову. — Я приняла тебя за…

— Кто еще, кроме меня, мог тут быть?

Кэл попытался снова подкачать лампу, но это мало что дало. Эфирное пламя внутри шара с годами выцвело почти до прозрачности.

— Я решила, что ты… — «Ожившая тьма, холодное порождение изначального очага некровируса, выползшее из-под земли в поисках жертвы». — Даже не знаю кто, — закончила я, отводя взгляд и увлеченно рассматривая свои ладони.

Кэл поднял пальцем мой подбородок. Наши глаза встретились.

— У тебя галлюцинации, Аойфе? Мы можем вернуться домой прямо сейчас. Все объясним властям, побудешь в карантине. Ты ведь девушка, не отправят же они тебя в Катакомбы. Скорее всего не отправят, — поправился он. — Как-никак, ты сбежала.

— Я всего лишь увидела что-то в темноте, и мне совсем не хотелось во второй раз за день быть переваренной скользкой, отвратительной вирусотварью! — Ободранные костяшки на моей левой руке наливались багрянцем. Вечно Кэл предполагает худшее. Ему и в голову не пришло, что иногда девушка может просто сорваться.

— Мы еще можем вернуться, слышишь? — повторил Кэл, взяв меня за руку и доставая из кармана носовой платок. Он обернул ладонь один раз, второй. Кровь проступила на белоснежной ткани красными пятнышками, и он уставился на них, сглотнув. — Придется полгода пробыть в карантине, но ведь всегда есть шанс, что потом тебя отпустят, если ты не… ну ты понимаешь.

Я выдернула у него руку. Платок полетел на пол, и Кэл едва успел его подхватить.

— Ты ведь считаешь, что я схожу с ума, так чего же ты еще здесь? Беги домой, лижи пятки директору Академии. Уверена, он будет счастлив принять тебя обратно. — Мало мне собственных непрестанных мыслей о том, что безумие приближается, еще и от лучшего друга такое выслушивать.

Губы Кэла сжались в тонкую линию.

— Это жестоко с твоей стороны, Аойфе.

— Да неужели? — вспыхнула я. — Ты вообще хочешь меня в карантин упечь.

Карантинный госпиталь располагался на реке за чертой города, внутри — стерильные, ослепительно-белые палаты, наполненные таким же стерильным светом эфирных ламп, горящих день и ночь. В сумасшедших домах доктора давно поставили на пациентах крест, карантинные же врачи пытались остановить развитие некровируса всеми средствами. Выбить, выжечь, утопить ересь, угнездившуюся в человеческом теле.

Когда судебный пристав объявил, что Нериссу отправят туда, она схватила его перьевую ручку и воткнула ему в ладонь, вопя, что он колдун из Багровой Гвардии и пришел, чтобы украсть ее воспоминания и вложить вместо них птичьи трели ей в голову. После этого карантин решили пропустить.

— Иногда безумие — не самое худшее, что может случиться в жизни, — сказал мне потом Конрад. Мы сидели на ступенях суда, лил дождь, но мы все сидели и смотрели на густую сеть улиц Лавкрафта, на его кирпичные дома, где жили обычные, нормальные, незараженные люди. — Иногда хуже вера в то, что его можно излечить.

И каждый раз после того слушания, когда мне случалось проходить мимо Данверского вирусного госпиталя, словно ледяные пальцы пробегали по флейте моего позвоночника.

— Я просто хочу тебе помочь, — проговорил Кэл. — Брось, Аойфе, неужели ты этого не понимаешь?

Я вытянула ладонь, вновь препоручая ее его заботам.

— Да, наверное. Прости.

Кэл наложил повязку еще раз.

— И ты меня. — Он обвел книги преувеличенно бодрым взглядом. — А здесь не так уж плохо. Душновато, правда. Знаешь, я слышал, в карантине вроде бы разрешают даже продолжать учиться… ну, может, не на инженера, но на учительницу или личного секретаря уж точно. С твоими мозгами…

— Кэл, хватит пытаться мне помочь. Я не прекрасная дама из твоих глупых эфирных постановок. Перестань строить из себя моего рыцаря — будь просто Кэлом. — Я приподнялась на цыпочки и откинула соломинки волос у него с глаз. — Просто Кэл нравится мне куда больше.

Он смущенно зашаркал ногами по пыли, устилавшей широкие половицы, но хоть унялся на время со своим карантином. Я тоже опустила взгляд. В призрачном, каком-то нереальном свете лампы все виделось отчетливее — дырка у меня на чулке, мои следы на пыльном полу… Внезапно под ними я различила другие, оставленные раньше. Они были меньше моих, пятка-носок, пятка-носок — словно точка и вопросительный знак.

— Смотри! — Следы чьих-то шагов, осторожных, но ровных и неторопливых, пересекали комнату и исчезали возле книжных полок у дальней стены. Я схватила Кэла за руку. — Здесь кто-то был!

Мышцы Кэла напряглись. Он трудно сглотнул, дернув кадыком:

— Наверное, у твоего отца была гостья.

— Гостья, которая может просачиваться сквозь стены?

Я двинулась к полкам. Кэл попытался меня остановить.

— Аойфе, ты ведь даже не знаешь, с чем можешь столкнуться!

Я сбросила с плеча его костлявую ладонь.

— На следы уже пыль осела. Этой женщины давно здесь нет. Отец ведь так никогда и не женился — что ей тут одной в доме делать?

— Ты хочешь сказать — не женился во второй раз, — поправил меня Кэл, поднимая лампу повыше.

В бледной пародии на свет я ощупывала полку со всех сторон. Сделать потайную дверь проще простого, а петли искусный плотник замаскирует без труда.

— Нет, не хочу, — откликнулась я, проводя пальцем по корешкам. Эмерсон, Торо, Кант… Книги не то чтобы еретические, но уж точно не из тех, которые выберет добропорядочный рационалист для воскресного чтения. О прежнем пути, пути веры и предрассудков, о бесплодных исканиях человеческой души предпочитали не вспоминать. Как о Нэнси Грейнджер. Та бегала тайком в Ржавные Доки и в рейсовке познакомилась с парнем, а потом залетела и уехала обратно в Миннесоту. И больше в Академии никто и словом не обмолвился о Нэнси Грейнджер.

— Нет? — Кэл нахмурился. — В каком смысле — «нет»?

— В том смысле, что он не был женат ни разу, — ответила я. — Ни на моей матери, ни на ком другом.

Кэл открыл рот. И снова закрыл. Мысли его я видела насквозь, хоть он и старательно отводил взгляд. Приличные девушки не могут быть незаконнорожденными. У приличных девушек есть папа, который вечером приходит домой, снимает галстук и усаживается в кресло с бокалом коктейля и газетой.

По крайней мере Кэл знал меня достаточно, чтобы держать подобные мысли при себе. Единственная драка на моей памяти, в которой Конрад проиграл одному громиле, произошла именно по этому поводу.

Впрочем, какая разница? Я и так уже была сиротой, потенциальной сумасшедшей, а вдобавок, может быть, и еретичкой. Что изменится от того, носили Арчибальд и Нерисса кольца на пальцах, когда я родилась, или нет? Конрада это заботило больше моего. Он чувствовал себя отвергнутым отцом и тем самым обреченным на неудачу. Без отцовской рекомендации парню можно было и не надеяться отхватить приличную должность, вроде инженера-ремонтника, — ему светило оказаться только в самой клоаке рядом с клапанщиками, а то и вообще на подсобной работе, смазчиком либо уборщиком.

Удалось ли наконец Конраду встретиться с Арчибальдом? Или дом оказался таким же пустым и заброшенным, каким его нашла я? Но если Конрада нет в Грейстоуне, то где же он?

Слишком много вопросов без ответов. Мысли у меня начинали путаться, как в тот злосчастный памятный день, когда я записалась на курс трансцендентной математики. Вне инженерных расчетов числа теряли свою определенность и упорядоченность, становились нереальными, словно сказочными. Только механика придавала им смысл.

Я вернулась к тому единственному вопросу, который могла сейчас разрешить, — куда вели следы. Полки оказались цельными, книги на них были действительно книгами — никаких тайных рычагов и пружин, открывающих секреты Грейстоуна. Я закусила губу.

— За стеной должно что-то быть. Люди не исчезают просто так.

— Люди — да, — согласился Кэл.

Я вздернула бровь:

— Уж конечно, рациональный ум Кэла Долтона, самого трезвомыслящего из верующих в Мастера-Всеустроителя, не готов мириться с существованием духов и призраков?

Кэл фыркнул:

— Еще бы. Пока светит солнце, рациональнее меня никого не сыскать.

Я опустилась на колени — от пыли защекотало в носу — и принялась ощупывать покоробившиеся от времени половицы, натертые воском. Доски были сплошными, но вот пальцы наткнулись на едва заметную выемку с мою ступню размером… Я приложила ладонь и надавила.

В стене открылся проход — вот так вот, без прикрас. Ни скрипа петель, ни могильного холода, дохнувшего из темноты, ни хотя бы затягивавшей проем паутины. Просто часть книжного шкафа бесшумно распахнулась назад и откатилась на медных колесиках, укрыв философские сочинения в потайной нише. Нетерпеливо подтолкнув Кэла, чтобы он поднял лампу повыше, я осторожно заглянула внутрь.

Проход, укрепленный балками и обшитый неструганными досками, оканчивался шаткой лестницей, ведущей вниз.

— Идем, — махнула я Кэлу рукой.

— Совсем рехнулась? — Он попятился. — Ты же не знаешь, что там. Вся эта забытая Высшим Инженером гора кишит вирусотварями, а ты хочешь лезть в неизвестно куда ведущую дыру?

За два года нашей дружбы я хорошо выучила, что может подействовать на Кэла. Уперев руки в бедра, я проговорила:

— Ты что, боишься?

Он нахмурился:

— Ничего подобного.

— Бесстрашный искатель приключений Кэл испугался отправиться туда, где немножко темно и слегка сыро. Что только скажут твои ребята в Академии?

С этими словами я повернулась и зашагала вперед — или он пойдет за мной, или пусть остается в библиотеке наедине с жуткими часами и их зловещим, прерывистым, словно удары сердца, тиканьем.

Я не сделала и трех шагов, как Кэл метнулся следом и будто приклеился к моему плечу.

— Кто же за тобой присмотрит, если не я.

— Дин? — предположила я.

Кэл возмущенно фыркнул:

— Лучше даже не упоминай при мне этого патлатого. Он не джентльмен — ни в каком смысле.

— Ничего, — откликнулась я. — Я тоже далеко не леди.

Спустившись к подножию лестницы, мы оказались у очередной неприметной двери. Эта, однако, не была ни потайной, ни запертой на замок и раскрылась при нашем приближении сама собой — как двери библиотеки. Я прикинула, какой механизм может обеспечивать настолько искусную иллюзию — пластинка в полу, реагирующая на нажатие и связанная с системой блоков и шкивов, или датчик движения, который сработал, стоило нашим теням упасть на невидное глазу булавочное отверстие в стене?

Мы вновь стояли в проеме, ведущем в темноту, но на этот раз, когда я шагнула вперед, раздался чей-то крик.

— Кэл! — Я рефлекторно ткнула его кулаком в плечо. — Лампа!

— Вы вторгаетесь в частные владения! — взвизгнул голос. Вылетевшая из темноты снарядом женская туфля едва не попала Кэлу в голову. — Я не заражена! Уходите!

— Эй, послушайте, мисс! — крикнул Кэл. — Вам не из-за чего так кипятиться!

Вторая туфля последовала за первой. Я едва успела пригнуться.

— Вы там! — рявкнула я. — Прекратите немедленно!

В наступившей тишине призрачный луч лампы обежал комнату за дверью, выхватив из темноты каменный пол, большую фарфоровую раковину с рукояткой насоса и холодильный шкаф полированного красного дерева.

— Кто вы? — крикнула я в полумрак, уверенная, что вирусотвари вряд ли стали бы швыряться в нас поношенными кожаными лодочками.

— Не ваше дело!

Если учесть, что дом принадлежал моему отцу, я лично считала, что это очень даже мое дело, но спорить с незнакомкой, прятавшейся в кухне и бомбардировавшей нас обувью, было как-то странно. Пытаясь определить, откуда идет голос, я обвела комнату взглядом. Затухающий в камине огонь, с последним вздохом выбросивший несколько угольков, которые заскакали по камням, оставляя черные полоски. Единственное кресло рядом с очагом, на подлокотнике — развернутая, лежащая вверх корешком книга. «Алиса в Стране чудес». Запрещенный текст из «Кострового списка», где перечислялись все книги, приговоренные прокторами к сожжению. Я помнила, как еще малышкой кашляла от дыма, а Конрад уводил меня подальше от толпы, собравшейся вокруг гигантского пламени на площади Изгнания.

— Это ваша книга? — спросила я.

Послышались шорох и сопение, и я уловила источник звука — между раковиной и холодильным шкафом.

— Я ни в чем не виновата. Она уже лежала в библиотеке, когда я пришла. Я из нее ни единого словечка не прочитала — мне просто картинки нравятся.

Я подняла первую увиденную мной настоящую еретическую книгу и перевернула ее. Вязаная закладка — на подобную же дребедень я потратила не один час на занятиях по домоводству — угнездилась недалеко от середины. Ничего необычного в книге не было — дешевое издание в грубом переплете. Я провела пальцем по первым строчкам на открытой странице, и типографская краска оставила след у меня на коже.

«Болванщик широко открыл глаза, но не нашелся, что ответить.

— Чем ворон похож на конторку? — спросил он, наконец».[3]

— Ну и чем ворон похож на конторку? — поинтересовалась я вслух.

— Так это же безумное чаепитие, — отозвались из темноты. — На загадки нет ответов, если только ты сам не чокнутый, — и после паузы закончили почти шепотом, словно робея повторять из книги: — «Все мы здесь не в своем уме». Так там Чеширский Кот говорит.

Пока она мямлила, я двинулась на голос, и мои пальцы цепко ухватили округлое плечо его обладательницы. Девушка взвизгнула — судя по всему, она была ненамного старше меня и донельзя напугана.

— Уберите руки! Что это вы себе позволяете?!

Я встряхнула ее так, что медно-рыжие кудряшки подпрыгнули:

— Ну, довольно! Кто ты такая?

Пухлое личико девушки вспыхнуло румянцем:

— Хватает же совести руки распускать! Небось в жизни манерам не учили!

— Ну, ну, — проговорил Кэл, направляя на нас лампу. — Вам обеим нужно успокоиться.

— Кто ты? — повторила я, не обращая на него ни малейшего внимания. — Что ты делаешь в доме моего отца?

Тон получился, пожалуй, куда грубее, чем я хотела. Не знаю, что тому было виной — темень вокруг, эта книга или мое пульсирующее плечо. Может, просто уже не хватало терпения на всяких глупых девчонок и их глупые уловки.

— Работаю я тут, вот что! — огрызнулась та. — Горничной. Это вы кто такие?!

Весь мой пыл мгновенно улетучился. Ну разумеется, в таком большом доме не могло не быть слуг. И разумеется, эта девушка приняла нас за каких-нибудь злоумышленников.

— Я — Аойфе Грейсон, — выдавила я, чувствуя, что пришла моя очередь краснеть. — Дочь мистера Грейсона.

Горничная презрительно сдвинула брови:

— Первый раз слышу, что у него есть дочь!

Я выпустила ее плечо и сделала шаг назад. Еще бы. Какое отцу до меня дело.

— Куда же все подевались? — спросил Кэл. — Другие слуги? Сам мистер Грейсон?

— Они… — Девушка задрожала, ее круглое лицо в свете лампы побледнело, будто у мертвеца. — Они…

— Как тебя зовут? — вмешалась я, видя, как ее трясет.

— Бетина, — пролепетала она. — Бетина Констанс Перивейл.

— А меня Аойфе, — повторила я. — Это Кэл. Мы с еще одним другом разыскиваем моего брата, Конрада. Он немного старше меня, повыше ростом… Черные волосы, голубые глаза. Он был здесь?.. Ты его видела?

Глаза Бетины, цвета бутылки с кока-колой на просвет, расширились:

— Мистер Конрад? Так вы его сестра?

— Да. И мне очень, очень нужно найти его, Бетина. Можешь мне чем-то помочь?

Лицо девушки сморщилось, глаза наполнились слезами, по щекам пролегли мокрые, блестящие как роса, дорожки.

— Ох, это было ужасно. Ужасная, ужасная вещь произошла с мистером Конрадом.

Горло у меня стиснуло от страха. Я пошарила в карманах и протянула Бетине безжизненно повисший в моей руке грязновато-белый флажок платка. Девушка схватила его и громко, прерывисто высморкалась.

— Бетина, — мягко сказала я, — не нужно плакать.

Но она только зашлась еще сильнее.

— Бетина! — повысила я голос, стараясь представить, как бы разговаривал со слугами Маркос Лангостриан. — Разве так ведут себя в присутствии своих… э-э… хозяев?

— П-п… п-простите, мисс, — заикаясь от рыданий, пробормотала она. — Я п-просто… Я з-здесь уже н-несколько дней. Одна, в холодном подвале. А уж когда на дворе ночь… — Она снова ударилась в слезы, так что мой носовой платок весь промок.

Из темноты послышались шаги и щелканье кремня. Вспыхнул огонек.

— От вашего тарарама и мертвый проснется да в пляс пустится, — проговорил Дин, зевая и прикрывая рот. — Что у вас тут происходит?

Бетина вздрогнула:

— А он-то кто?!

— Дин, — сказала я, — это Бетина. Она работала… то есть работает у моего отца.

— Рад познакомиться, дорогуша, — откликнулся Дин. Он поднял источник света у себя в руке повыше — над разделочным столом прямо посередине кухни с потолка свисала масляная лампа. Дин дунул на зажигалку — лампа тоже дохнула огнем и загорелась, хотя пламя никак не могло ее достать.

— Возвращение Древних! — пробормотала Бетина. — Он до лампы и не дотронулся! Колдовство, самое настоящее!

— Колдовства не существует, — машинально ответила я. — Это сказки для глупцов.

Так говорил Конрад. Он всегда умел находить верные слова.

— В сказках нередко есть доля правды, мисс Аойфе, — заметил Дин. — Даже когда ее совсем чуть-чуть, небылица уже чего-то да стоит. — Он присел на видавший виды столик и огляделся вокруг. — Найдется в этой дыре что-нибудь съестное, а, Бетина? За сэндвич убить готов.

— Зачем вы сюда пришли?! — завыла Бетина. — Мне вас никого здесь не надо! Они придут за вами следом — холодные, крадущиеся в темноте! Они заберут меня…

Я посмотрела на Дина:

— Можешь что-то сделать?

Он состроил гримасу:

— Фонтаны не по моей части, мисс Аойфе.

— Конрад был здесь, — сквозь зубы произнесла я, едва сдерживаясь. — Она его видела. Говорила с ним.

Предательские слезы — не истерически-обильные, как у Бетины, а скупые, горячие, злые — закипали у меня на глазах.

— Пусть скажет мне, куда он подевался! Пусть скажет, что она видела! — Схватив девушку за плечи, я встряхнула ее. — Немедленно прекрати реветь и отвечай, где мой брат!

— Аойфе, успокойся, — вмешался Кэл. — Не надо так кричать.

— Да, я кричу и буду кричать! — завопила я. — Брат пропал, отец неизвестно где, плечо болит — так что ж мне тут в реверансе перед ней приседать, что ли?!

Дин резко хлопнул в ладоши.

— Всем успокоиться. — Встав, он отодвинул меня в сторону и одним пальцем приподнял подбородок Бетины. — Послушайте-ка, мисс Бетина. Сейчас вы прекратите причитать и расскажете все мисс Аойфе, а я заварю вам чего-нибудь горяченького от нервов. Найдется здесь кофе?

Бетина сглотнула и затрясла головой. Ее кудряшки заболтались в воздухе мыльными пузырями.

— Только какао. В тумбочке у раковины. Молоко в холодильном шкафу, если не свернулось. Молочник не приходил… ну, уж не одну неделю точно.

Дин достал жестянку быстрорастворимого какао и кастрюльку. Кэл тем временем усадил Бетину в кресло у огня. В уютном теплом свете масляной лампы я разглядела составленные на сушке у раковины банки из-под консервов и пустые коробки. Повсюду громоздились грязные тарелки и валялись замызганные предметы женского туалета.

— Сколько же ты тут уже сидишь? — поинтересовалась я.

Бетина, не поднимая глаз, теребила платок, в который вцепилась мертвой хваткой.

— С тех пор как они увели вашего брата.

В груди у меня вновь похолодело.

— «Они»? — с трудом выговорила я. — Прокторы? Бюро Ереси?

Бетина печально взглянула на меня.

— Хуже, — ответила она. — О, намного, намного хуже.

12

Рассказ служанки

Кэл пытался разжечь огонь в очаге — Бетина все еще дрожала.

— Этот дом… здесь всегда было нехорошо, мисс, еще до того как пропал мистер Конрад.

Я слушала ее, шагая от стола к раковине и обратно, не в силах усидеть на месте. Бетина видела моего брата, говорила с ним, и он отвечал достаточно разумно, раз она смогла узнать его имя. Значит, и то, что он писал мне, — не бессмысленные фантазии.

— Если ты думаешь, будто я поверю в какую-нибудь глупость вроде древнего проклятия или прочих еретических баек…

Бетина помотала головой:

— Нет, мисс! Видит Мастер-Всеустроитель, я говорю чистую правду. Грейстоун построен на кладбищенской земле, это уж доподлинно. Здесь хоронили пуритан — так, кажется, называл их мистер Грейсон. Первый из его рода, кто поселился тут, вырыл надгробия и перенес их в дубраву неподалеку, да только всех тел так и не нашли. Я знаю, что неправильно верить в духов и во всякое такое, но дело-то все равно скверное. Во время еретических беспорядков уж не помню в каких там годах контрабандисты ходов под землей понаделали. Пещеры известняковые на целую милю тянутся, до самой реки, а когда всех преступников оттуда выкурили, бочонки с деньгами да выпивкой так там и остались. Мистер Грейсон говорил, что люди из городка в тех туннелях козодоев видели, а еще потусторонних — вроде призраков, светящиеся такие, сбивают тебя с дороги и к подземному озеру заводят, чтобы утопить.

— Но при чем тут мой брат? — требовательно спросила я. — Он что, решил спуститься в эти пещеры? — От мысли, что Конрад заперт в сыром каменном мешке где-то под землей и не может даже позвать на помощь, у меня стиснуло сердце.

Дин разлил какао в две выщербленные кружки с видом заправского официанта.

— Бетина, — он подал ей ту, на которой утки в очках курили сигары. — Мисс Аойфе. — Мне досталась однотонная голубая. Пальцы Дина скользнули по моим, когда я взялась за ручку.

У Кэла вытянулось лицо:

— А мне?

— Хватило только на двоих. По-моему, девушкам гораздо нужнее успокоить нервы, чем тебе, ковбой.

Вновь устроившись на столе, Дин закурил с таким видом, словно всю жизнь провел на этой кухне. Кэл, ворча, занял место Бетины у очага и пристроил ногу на решетке. Его лодыжка уже возвращалась к нормальным размерам — хоть какую-то пользу эта предательница Алуэтт принесла.

Бетина подула в кружку.

— Мама нанялась сюда, когда я была еще маленькой. Я часто играла в главном холле — там так здорово выходило скользить по полу. Мистер Арчибальд хорошо к нам относился, не как суровый хозяин, хотя… привычки у него имелись странные.

— Как и у многих богатых людей, — резко заметила я. Уж не знаю, с чего я так бросилась на защиту отца, но мне казалось, я поступаю правильно.

Бетина немедленно нахохлилась:

— Я и в мыслях не держала его осуждать. Но только все равно, мисс, воля ваша, что-то с этим домом было неладно. Мне то и дело снились кошмары, от которых я просыпалась. И такая меня жуть брала — вот будто кто смотрит в мое окно на чердаке из сада, наблюдает за мной. — Она отхлебнула какао и скривилась. — Молоко прокисло.

— Чем богаты. — Дин покачал фляжкой. — Глоток-другой остался, можно сдобрить слегка.

— Ни в коем случае, — чопорно поджала губы Бетина, со стуком ставя кружку на стол, будто одно только предложение спиртного было оскорбительным.

— Кто-то смотрел за тобой из сада, — напомнила я, ожидая продолжения и в нетерпении притопывая необутой ногой по плитам пола. — Так кто это был?

— Я когда вылезла из кровати проверить, закрыта ли задвижка… вот тут-то я их и увидела, там, снаружи, в лунном свете.

— Опять таинственные «они». Прямо мурашки по коже. — Дин уже покончил со своей сигаретой и рылся в тумбочках. Раскопать ему удалось только пакет древних коржиков с патокой, от времени совершенно окаменевших.

— Я называю их «высокие люди», — проговорила Бетина тонким голоском, точно та самая девочка, что просыпалась от кошмаров. — Еще у них бледная кожа. Холодные глаза. Они выходили из леса гуськом, друг за другом. Каждое полнолуние. Я слышала, как мистер Грейсон шагал у себя в библиотеке в те ночи — взад-вперед, взад-вперед.

Протянув руку, она накрыла ей мою. От неожиданности я вздрогнула. Ладонь Бетины нагрелась от кружки, но у меня все внутри похолодело.

— Я не хотела шпионить, правда, — прошептала она. — Я бы ни за что не стала влезать в чужие дела.

Я высвободила руку из-под ее потной ладошки.

— Бетина, но что этим «высоким людям» было нужно от моего отца?

— Мне и думать про то не хотелось, мисс, — чуть слышно пролепетала она. — Такие они жуткие были, со своими бледными лицами, и бледными пальцами, и прозрачными глазами… один как глянул на меня в окно, и у меня словно ни одной мысли в голове не осталось, клянусь вам. Кожа у него так и сияла в лунном свете, глаз не оторвать, до чего красиво… — Слеза скатилась по ее снежно-белой щеке и повисла капелькой, но Бетина даже не заметила. — Смотрела бы и смотрела, хоть в груди у меня все ужас как затрепыхалось, когда он на меня эдак вот уставился. Я и хочу спрятаться, да не могу… — Оборвав себя на полуслове, она судорожно сплела пальцы. — Наверное, я глупости какие-то говорю, мисс.

— Поверь мне, Бетина, ты говоришь разумнее, чем многие мои знакомые, — ответила я. Хоть она и выглядела явной трусихой, да и не особо смышленой к тому же, мне ее стало жалко. Все-таки она провела столько времени одна, запертая в пустом доме, да и «гости» отца, кто бы они ни были, явно до смерти ее напугали. Я махнула Кэлу, чтобы он освободил кресло. — Давай ты устроишься поудобнее и расскажешь мне, что случилось потом, — предложила я, стараясь говорить с интонациями нянечек из приюта Нериссы, бесконечно добрых, терпеливых и сверх всякой меры заботливых.

Как и пациенты приюта с их затуманенным лекарствами сознанием, Бетина, казалось, даже не заметила, что я пытаюсь ее умаслить.

— Благодарю, мисс. Вы не такая уж хулиганка, как я поначалу думала, — сказала она, промакивая щеки кончиками кружевных манжет и садясь. — Говорить о «высоких людях»… это немного выбивает меня из колеи. Я чувствую себя настоящей дурочкой.

— Извини, Бетина, — вмешался Кэл, — а может, ты видела обычного человека, из плоти и крови, только в призрачном плаще, как в комиксе «Фантазм»?

— Конечно, нет, — презрительно фыркнула девушка. — В этих самых комиксах все не по-настоящему вообще-то.

Кэл сделался пунцовым. Дин поскорее сунул горсть черствых коржиков в рот, только чтобы не расхохотаться.

— Так Конрад повстречался с этими «высокими людьми»? — спросила я. — Что они с ним сделали?

В отличие от меня Конрад ничего не боялся. Он бросился бы навстречу чему-то таинственному, даже не раздумывая. Это я обо всем беспокоилась, прикидывала и так и сяк, призывая на помощь логику, прежде чем предпринять что-либо серьезнее выбора нового карандаша из коробки.

Бетина наклонила голову, то ли в знак согласия, то ли просто скрывая свое замешательство.

— Потом мистер Грейсон исчез. Оставил записку в кабинете, что распускает всех слуг. Одежда, несколько его любимых книг, пара крепких ботинок, бритвенный набор… ничего этого на месте не было, зато в спальне и гардеробной такой кавардак остался, что мне одной целый день прибирать пришлось. Дневник хозяина — и тот на полу валялся, будто мусор, — добавила она, накручивая кудряшки на палец.

— И? — подтолкнула я. — Что Конрад?

— Мистер Конрад появился через несколько недель после того, как ваш отец пропал, — глаза дикие, смотреть страшно. Мистер Грейсон бы ему не особенно обрадовался, с такими-то манерами. Выспрашивал у меня про всякое, все толковал про какой-то день рождения да как он хотел разузнать у мистера Грейсона про свою мать. Уж это мне было вовсе непонятно — ведь хозяин ее, почитай, пятнадцать лет не видел. Но я все ж таки и постель вашему брату приготовила, и ужин какой-никакой собрала. Вообще человек он приличный, если на манеры не смотреть. — Бетина понизила голос до шепота, едва слышного за треском огня. — В ту самую ночь они и пришли.

— Бледные люди? — Во рту у меня было такое ощущение, словно я разжевала мел.

— Нет, мисс. Не бледные люди, какие-то совсем другие. Похожие на тени. Ничего подобного я за все шестнадцать лет, что живу на свете, не видела. — Она боязливо потерла руки, выглядывая в царившую за окном темень. — Они не шептали и не смеялись, как те, бледные. Они хлынули в дом, мисс, целым скопом и все здесь заполонили, до последнего дюйма. Я зажмурилась крепко-крепко, чтобы они меня не увидели, а вашего брата они утащили куда-то в сторону яблоневого сада. Бедный мистер Конрад и вскрикнуть не успел. Все его тут осталось, даже письма. Они без марок были, так я наклеила и в почтовый ящик кинула. Уж хоть что-то для него да сделаю, так я подумала. Потом поскорее забралась сюда, пока не стемнело, — вдруг эти опять заявятся — и с тех пор не выходила. Уже неделя прошла.

Значит, письмо Конрада нашло меня стараниями Бетины. Сам же он снова пропал. Сколько уже месяцев нас связывали только эти строчки, только запах чернил и дыма? Я так отчаянно хотела увидеть его, обнять, услышать мягкий рокочущий голос, которым он обычно отпускал незлобивые шуточки на мой счет. Мой всезнающий брат, который без труда разберется, что здесь к чему в этом доме.

Но Конрада не было рядом, приходилось полагаться лишь на собственное разумение и практичность. Сейчас бы впору всплакнуть, но нет, только не перед Дином — этого я себе никогда не прощу.

— Но почему ты не сообщила прокторам? — спросил Кэл. — Похищен человек, да и вирусотвари замешаны.

Бетина визгливо рассмеялась:

— Да, чтобы те же прокторы решили, что мне самой место в дурдоме? «Живые тени похитили юношу-еретика прямо у меня из-под носа!» Нет уж, спасибо. Не знаю, как другим, а мне больше по сердцу на свободе.

Я поднялась и поставила кружку в раковину, к какао я так и не притронулась.

— И это все? Больше ты ничего не знаешь?

Бетина покрылась румянцем:

— Простите, мисс, боюсь, что так. Тени увели вашего брата, и на этом все. Я осталась здесь одна с мышами.

Я вцепилась в фарфоровую мойку и невидящим взглядом уставилась на заляпанный кафель, пока капельки воды и пятна плесени не завертелись перед глазами. Чтобы успокоиться и хоть как-то выстроить свои безнадежно запутавшиеся мысли, я принялась перемножать числа в уме.

Конрад похищен вирусотварями, так что даже крикнуть не успел. Успел только нацарапать записку, в которой просит меня, именно меня, никого другого, спасти его. Затягивающий, головокружительный водоворот безумия сомкнулся надо мной, и я закрыла глаза, отчаянно желая, чтобы эти образы, образы из моих снов, отступили. Порядок. Нужно привести мысли в порядок. Я открыла глаза и начала считать кафельные плитки, шевеля губами.

— Наверное, я вела себя как трусиха, спрятавшись здесь на кухне, — виновато проговорила Бетина. — Но мне совсем не хотелось выходить, когда эти разгуливают вокруг. Они ведь и меня могли забрать.

— Не нужно беспокоиться, дорогуша, ничего плохого не случится, — откликнулся Дин, вроде бы отвечая Бетине, но смотрел он при этом на меня. Счет дошел уже до восьмидесятой плитки, когда перед глазами наконец перестало все расплываться, и я медленно разомкнула болевшие от напряжения пальцы. Надеюсь, Кэл, Бетина и Дин решат, что я просто переживаю из-за брата.

— Благодарю за вашу доброту, сэр, хоть вы и еретик, — ответила Бетина.

Дин поднял бровь:

— У крошки острый язычок, а?

— Говорю, что вижу, сэр. — Бетина чопорно составила ноги вместе, перекрестив лодыжки. По чулкам у нее шла стрелка — в полном соответствии с царившим в доме общим запустением.

— Ну, стало быть, на этом и покончим, — сказал Кэл. — Все равно мы в тупике. Конрада нет, как и твоего папаши. Лучшее, что мы можем сделать, — отправиться обратно в Лавкрафт и молиться, чтобы нас не исключили.

Перед глазами у меня так и стоял прыгающий почерк Конрада, его предостережение: «Спаси себя».

— Бетина, — проговорила я, — мой отец или Конрад никогда не упоминали о книге? Или, возможно, это был какой-то список… — Я сглотнула. — Ни о чем под названием «Колдовской алфавит»?

Дин вскинул голову, словно хотел что-то сказать, но так и не раскрыл рта. Бетина нахмурилась.

— Нет, мисс. Ни один из них и не заговаривал о колдовстве. По мне, так оба они люди приличные.

Огонь в камине словно вздохнул под порывом сквозняка. Рассказ Бетины был окончен.

Кэл пошел проводить Бетину до ее комнатки на чердаке, а Дин отвел меня в спальню, где я очнулась. Уже у двери он как-то зябко передернулся — мне показалось, не только от холода.

— С тобой все в порядке, Дин? — Я надеялась, что мой вопрос не слишком заденет его гордость.

Он дернул губой:

— Я-то в порядке, но местечко тут жутковатое, это уж точно. Старик явно был типом со странностями.

Честно говоря, я и сама начинала склоняться к такому же мнению, но вслух сказала только:

— Тебе, наверное, пора возвращаться в Лавкрафт, в Ржавные Доки. К собственной жизни. — Мои пальцы потянулись к скрученным трубочкой банкнотам, которые я прятала за краем чулка. — Сколько я должна тебе за услуги проводника?

Дин цокнул языком:

— Работенка была не из легких, что и говорить. Деньги и кровь — оплата недостаточная.

— Чего же тебе еще? — Я закатала чулок обратно по бедру. Пальцы Дина невольно сжались, повторяя мое движение.

— Вы прямо огонь, мисс Аойфе. Может, вам место у нас, в Ржавных Доках, а не в этой вашей затхлой Академии?

— Оставь это мнение при себе, — откликнулась я, впрочем, без настоящего раздражения и с легкой полуулыбкой на губах.

Он улыбнулся в ответ:

— Думаю, после того маленького воздушного приключения прокторы висят у меня на хвосте. Скорее всего у них есть мое описание, может, и кто я, уже знают. Так что немного деревенского воздуха мне не повредит, пока все не уляжется и Катакомбы больше не будут мне грозить. — Он пожал плечами. — К тому же, боюсь, прежде чем у нас дойдет до оплаты, принцессу понадобится спасти еще от пары-тройки драконов.

— Нет здесь никаких драконов, — ответила я, в глубине души чувствуя неимоверное облегчение от того, что он пока остается. — И принцесс тоже.

Жестом фокусника достав откуда-то пачку сигарет, Дин щелчком выбил одну.

— В этом пыльном старом склепе — нет, конечно. Но вот он я, а вот вы, мисс Аойфе. По мне, так вполне сойдет.

Он протянул руку и убрал выбившуюся у меня из-за уха прядку. От него пахло табаком и угольками костра, и я вдыхала этот запах так, будто каждый глоток воздуха был последним. Нет, нельзя, чтобы Дин ушел. Такого я не чувствовала ни к кому и никогда. Я не могла отпустить его. Он нужен мне — только теперь я начала это понимать.

— Аойфе. — Со стороны площадки появился Кэл. — Он тебе досаждает?

Я виновато шагнула подальше от Дина, и он тоже отступил назад.

— Нет, ничего подобного. Мы обсуждали его плату, — произнесла я. Сердце у меня оглушительно стучало: что если Кэл видел нас дольше нескольких последних секунд? — За услуги проводника.

— Да уж надеюсь, что не за его красивые глаза и острый язык, — проворчал Кэл. — Слушай, я хочу как следует выспаться, и тебе это тоже не помешает. Завтра надо выйти пораньше, если мы хотим добраться до города засветло.

Я почувствовала, как у меня упрямо сжимаются губы, — обычно это предвещало наказание или дополнительный реферат по чему-то вроде этикета.

— Я не вернусь, Кэл. Я нужна Конраду.

— Аойфе… — вздохнул он. — Мы ведь все решили.

— Нет. — Я направила на него обличающий палец. — Это ты решил. Моего брата похитили, и я должна его спасти. Не хочешь помочь тому, кто был твоим другом, — давай беги к прокторам и умоляй о прощении.

Дин коснулся тыльной стороны моей ладони. Прикосновение было нежным, как поцелуй.

— Я в этом разговоре лишний. Приятных снов, детки.

— Пожалуйста, Кэл, — попросила я, когда Дин исчез за дверью своей спальни. — Давай оставим до завтра. Если к утру не передумаешь, хорошо, иди. Я для себя уже все решила. — Моя рука потянулась к нему, но он отпрянул. — Помощь лучшего друга мне бы не помешала, — прошептала я.

— Аойфе, ты ведешь себя неразумно, — бросил он. — Конрад может быть Мастер-Всеустроитель знает где. Ты должна вернуться, пока твое будущее не пошло прахом, да и мое тоже. Если тебе не все равно, ты меня послушаешь.

— И почему же это? — взорвалась я. Я целый день сдерживалась, изображая вежливость, и теперь все внутри меня бурлило, как перегретый металл в тигле. — Потому что ты мужчина, и я, если не соглашусь с тобой, буду истеричной дурой? Потому что я уже схожу с ума? Или, — наступая на него, я только сейчас осознала, насколько он вытянулся за прошедшее лето, — или, может, ты просто боишься? Так ведь оно и есть, признайся: ты боишься — вдруг мы найдем Конрада и окажется, что все, о чем люди говорили, правда; а значит, разумный, безупречный Кэл Долтон совершил ошибку, заведя с ним дружбу.

У Кэла дернулась щека. Я выпятила подбородок — пусть наорет, пусть ударит, что угодно, только не торчит вот так бесхребетным соломенным чучелом.

— Тебе нужно отдохнуть, Аойфе, — сказал он наконец. — У тебя от произошедшего явно в голове все спуталось. Приличной девушке таких вещей говорить не следует.

— В своей голове разберись, а в мою не лезь! — выкрикнула я. — Кэл, я тоже боюсь. Я не хочу думать, что Конрад сумасшедший, но он может им оказаться! Может быть, он мертв, может быть, связался с настоящими еретиками, но я не поверну назад, пока не узнаю этого!

— Ну тогда извини, что я не хочу отправить всю свою жизнь под откос ради парня, который, как ты говоришь, ведет собственную наивную сестрицу к верной гибели! — рявкнул Кэл. — Извини, что забочусь о своих друзьях!

— Если ты и правда веришь, что Конрад способен намеренно навредить мне, — огрызнулась я в ответ, — мы с тобой не друзья!

С этими словами я шагнула за дверь и захлопнула ее прямо перед его изумленным лицом. Свернувшись на пахнущей затхлостью постели, совершенно уничтоженная и разбитая, я до рассвета пролежала без сна.

13

Зловещие часы

В детстве мама учила нас находить разные фигурки в облаках. Мы лежали на траве в парке фон Брауна и показывали друг другу: вот единорог, а вот рыцарь, а вон там дракон разворачивает свою чешуйчатую тушу. Только потом, гораздо позже, я узнала, что за это можно попасть в Очиститель. Образы не могли существовать сами по себе, не воплощенные инженерами в стальных шестернях и клубах пара. Вашингтонское Бюро Ереси не признавало никаких фантазий, никакой магии, ничего, что не имело бы своим источником вирус или чистую науку.

Те же фигуры я отыскивала сейчас в потеках на потолке спальни, пока утреннее солнце раскидывало по комнате свои лучи, пробираясь сквозь кроваво-красные бархатные шторы.

— Кофе! — провозгласил Дин, открывая дверь ногой и протискиваясь спиной вперед с серебряным подносом, украшенным розочками и смотревшимся в его больших загрубелых ладонях довольно-таки комично. — Раскопал немного в крысином чулане, который ваш папаша величал буфетной. Древний как я не знаю что, зато крепкий.

Я натянула одеяло до подбородка — свою грязную, безнадежно испорченную форму я вчера скинула и спала (точнее, безуспешно пыталась уснуть) в одной нижней юбке и лифчике.

— Дин, это моя комната вообще-то. — Я не хотела, чтобы он видел меня растрепанной и заспанной. С Кэлом это не имело значения, но Дин — дело другое.

— И я крайне извиняюсь за вторжение, но мне почему-то кажется, что меня простят. — Переступив порог, он захлопнул дверь точно тем же манером.

Я нащупала под подушкой нещадно вонявший джемпер и, поскорей натянув его на себя, откинула покрывало. Мои пальцы беспомощно зашарили по подносу.

— Почему ты принес… это?

Дин пристально посмотрел на меня:

— Что-то не так, мисс Аойфе? Дурной сон? Чересчур накрахмаленные простыни?

— Я… — Усилием воли я заставила себя выдержать его взгляд не краснея. — Обычно я не остаюсь с молодыми людьми наедине. За исключением Кэла. И то только когда мы готовимся к экзаменам.

Он расхохотался:

— Успокойтесь, принцесса. Это всего лишь кофе.

— Я совершенно спокойна, — произнесла я тоном, в котором не было и тени спокойствия, и бросила взгляд на лампу на прикроватном столике. Абажур из цветного стекла, тяжелая металлическая подставка. Такой можно хорошенько шарахнуть по голове, если потребуется. Не то чтобы я опасалась Дина, но в этой жизни ни в чем нельзя быть до конца уверенной. Как ни крути, я едва его знала, а он был сейчас так близко, что без труда мог меня обнять. — Мне бы очень не хотелось поднимать крик, если ты позволишь себе лишнее, — добавила я.

— Кричать вы не станете. — Дин налил кофе из серебряного кофейника в фарфоровую чашку, маленькой хрупкой птичкой угнездившуюся в его ладони. — У вас другие планы — треснуть меня лампой, на которую только что глазели, и сделать ноги. Вы не из тех, кто ищет помощи.

— Как раз мне она нужна куда больше, чем ты можешь себе представить. — Слова выскользнули сами собой. Я поняла, что проговорилась, только когда Дин замер, пролив кофе себе на штанину.

— Вот черт. — Он присел у меня в ногах, продавив своим весом старенький матрас. — И что же это за тайна, от которой у малышки грустные глазки и из-за которой она не спит по ночам? Можете, конечно, сказать, что ничего такого нет. Кэл бы поверил. Но я-то не Кэл.

— Я… — Обхватив пальцами чашку, которую он протянул мне, я ощутила, как на меня словно холодом повеяло. Похоже, я сказала лишнее. — Тайна останется тайной.

Мне нравился Дин, может быть, даже больше чем нужно, но я твердо решила, что никому не позволю навещать меня в вылизанных, ни пятнышка, пахнущих хлоркой коридорах, оглашаемых криками больных, чьи кошмары не могут развеять никакие лекарства. Свидетелями моего угасания будут только призраки, порожденные моим зараженным разумом. Я не стану, как Нерисса, удерживать при себе заложниками тех, кто в здравом уме, — так я решила в тот день, когда ее признали неизлечимой.

— Что ж, дело ваше. Пусть остается. Пока, — добавил он. — Но мы так и не определились с моей платой.

Я поглубже забралась под одеяло.

— Я вряд ли смогу расплатиться с тобой, Дин. У меня очень немного денег и уж точно нет ничего другого, что… заинтересовало бы… кого-то вроде тебя.

— У вас есть ваша тайна, — возразил Дин. — Когда-нибудь вы ее мне поведаете, я возьму ее, и буду хранить вместо вас.

Мне смутно припомнилась одна из историй Нериссы — о бедной девушке, которая плела золото из соломы и торговалась с колдуном за тайну.[4]

— Мисс Аойфе? — Уголки губ Дина опустились, он смотрел серьезно. — Такова моя цена. По рукам? Только без обмана.

Нериссы не было рядом, да если бы и была, вряд ли она чем-то помогла бы мне. Кто я ей — всего лишь какая-то девчонка, которая приходит и слушает ее россказни. Ей все равно, окажусь я в долгу у «колдуна» или сбегу из Академии и присоединюсь к бродячим артистам. Чувствуя, что, пообещав свою тайну такому человеку, как Дин Харрисон, я переступаю некую черту и возврата уже не будет, я все же пожала его протянутую ладонь.

— Хорошо. По рукам.

После его ухода я откинула покрывало и бросилась к платяному шкафу в надежде раскопать хоть что-нибудь, что не было бы покрыто грязью и донельзя заношено. В помутневшем зеркале выше меня на целую голову отразилась потрепанная замарашка. Какая одежда: на мне столько грязи и подсохшей крови — впору новую кожу искать!

Толкнувшись в несколько узких дверец, я обнаружила маленькую ванную с паровым водонагревателем в углу. Он зашипел дружелюбной змеей, стоило мне повернуть кран, и в раковину потекла красная от ржавчины вода. Я нашла мочалку и оттерла себя дочиста, стараясь не касаться повязки. Дин обработал рану не хуже, чем в лазарете Академии, и укус почти не болел — только если нажать. Кожа вокруг места, на которое пришелся зубастый «поцелуй» шоггота, была бледной, но без зловещей зелени вдоль голубых прожилок вен — верного признака, что инфекция распространяется по кровеносной системе. Познания нашего проводника в полевой хирургии могли бы, пожалуй, гарантировать ему легальную работу в Лавкрафте — пользовать жертв нападения гулей или прокторов, которым не повезло при подавлении беспорядков еретиков. Но мне как-то сложно было представить его марширующим в рядах суровых врачей и сестер Черного Креста, медицинской службы Бюро. Да его только за одно курение выкинут, и недели не пройдет.

Самая грязь сошла, оставшись на мочалке. Бросив ее сушиться в пустую раковину, я прошлепала обратно к шкафу. Большинство вещей оказались на мальчика — старомодные короткие штанишки, жилет, рубашки под целлулоидные воротнички и высокие кожаные ботинки для верховой езды. Однако в глубине нашлось шелковое платье с низкой талией, а пошарив еще как следует, я обнаружила перламутровый гребень, которым заколола поднятые волосы. Смотрелись они все равно настоящим вороньим гнездом, но хоть в глаза не лезли. Платье влажно переливалось рубиново-красным, гребень сверкал в моих темных волосах костяным блеском. Я примерила ботинки — оказалось, что у юноши, когда-то давным-давно жившего в этой комнате, были удивительно маленькие ноги. Голенища охватывали мои икры словно перчатка.

Когда дверь шкафа закрылась и зеркало вновь отразило меня, у меня перехватило дыхание. Я выглядела точной копией матери.

Отшатнувшись так, что едва не запнулась о собственные ноги, я выскочила в коридор. При дневном свете Грейстоун казался огромным и запустелым. Стояла глухая тишина. В темноте, тем же путем, который навел на меня вчера такую жуть, я двинулась к библиотеке. В малой гостиной портреты Грейсонов по-прежнему мрачно смотрели со стен, покрытые тончайшей вековой пылью. Я остановилась, читая таблички, такие же строгие, как и сами изображения: «ТОРНТОН», «БРЮС», «ЭДМУНД».

Надпись под самым новым из портретов гласила: «АРЧИБАЛЬД ГРЕЙСОН». Я замерла. Наконец-то я увижу, каким был мой отец, есть ли во мне что-то от него. Я подошла ближе, горя желанием рассмотреть все, до последнего мазка кисти.

Отец на картине был одет в элегантный костюм. Только серебрившиеся на висках темные волосы и морщинки в уголках пронзительных глаз выдавали в нем человека уже не первой молодости. Очки на цепочке, пятном выделявшиеся на простом зеленом шейном платке, и угловатые скулы сообщали ему строгий и недовольный вид, делая весьма похожим на одного из моих профессоров. Но в отличие от любого из них отец был еще и красив, хотя и несколько книжной красотой. Конрад походил на него — если не цветом волос, то чертами лица, и чем дальше, тем больше мне начинало казаться, что передо мной повзрослевшая и посуровевшая копия моего брата. Я поскорее отступила назад, к портрету Торнтона, в далекое, безопасное прошлое.

Сама я нисколько не была похожа на отца. Глаза те же, но на этом сходство и заканчивалось. Открытие оказалось тяжелым, и эту тяжесть невозможно было стряхнуть. Я так хотела расспросить Арчибальда о Нериссе, обо всем, что у них произошло, так хотела, чтобы он вернулся и ответил на мои вопросы. Вот только этого не будет — желания не сбываются просто сами собой, по мановению волшебной палочки.

Спеша в главный холл, я едва не врезалась в Бетину с подносом. Та отпрянула, и выплеснувшаяся овсянка с тостом плюхнулись на потертую ковровую дорожку.

— Звезда и камень! Прошу простить, мисс. — Опустившись на колени, она принялась оттирать пятна, оставленные кашей и чаем, уголком своего фартука.

— Я сама виновата, — ответила я, нагибаясь за тостом. Он был из черствой корки и отдавал плесенью. — Ты выбралась из кухни, — вдруг сообразила я.

— Не могла же я оставить молодую хозяйку без завтрака! — фыркнула Бетина. — В холодильном шкафу кое-что еще отыскалось, да и в погребе тоже. Потом, день все-таки, вас здесь трое. Может, эти тени и не сунутся сюда, чтобы… ну вы знаете, о чем я, мисс.

Вздрогнув, она принялась тереть ковер еще сильнее.

— Очень мило с твоей стороны, — проговорила я, вставая и оглаживая свое новое платье. Шелк был холодным и скользким — все равно что оболочка козодоя, скрывающая его истинный облик. — А ты не могла бы отнести мой завтрак в библиотеку?

Бетина сморщила носик:

— Нет уж, увольте, мисс. От этой комнаты у меня мурашки через всю спину. Я оставлю в мармитнице, если вам придет мысль покушать. — Из своей удобной позиции она ущипнула меня под коленкой. — Вам нужно лучше есть, мисс, а то будущему мужу и взглянуть не на что будет — ни с переда, ни с кормы. Мистеру Харрисону, например.

От деловитого тона, с которым все было произнесено, я потеряла дар речи.

— Я… мне… — запинаясь, пробормотала я, шарахнувшись от девушки. — Тебя это совершенно не касается, Бетина.

— Как скажете, мисс.

В холле я отыскала свою школьную сумку там, куда Кэл швырнул ее, когда мы буквально ворвались в Грейстоун. Порывшись в ней — почти все внутри было отсыревшим и грязным, — я достала набор инструментов и устремилась обратно в библиотеку. Как и прежде, двери сами собой разъехались в стороны, стоило мне приблизиться. Мороз так и продрал по коже, разливаясь в крови разрядами электричества и ледяным эфиром.

Услышав донесшееся из малой гостиной ругательство, я с облегчением повернула назад и вновь двинулась по коридору с портретами. Я еще недостаточно набралась храбрости для повторного визита в библиотеку.

В гостиной Кэл, неловко, словно новорожденный теленок, вытянув перед камином длинные руки и ноги, пытался зажечь скрученную бумагу под трухлявыми поленьями, но та лишь шипела и трещала. Некоторое время я наблюдала, как он с красным лицом, бормоча проклятия, бьется над не желающим разгораться пламенем.

— Я думала, ты уже на полпути домой, — произнесла я наконец, заставив его подскочить.

— Аойфе! — Он уставился на меня и осматривал с ног до головы в течение добрых нескольких секунд. Глаза его потемнели. — Ты выглядишь… другой. Это ведь не твои вещи.

— От формы практически ничего не осталось, — объяснила я. — Платье я нашла в шкафу.

— Думаешь, так можно? — Он поворошил в камине кочергой. — Я слышал, надевать чужое — плохая примета.

Я коснулась гребня в своих волосах.

— Интересно, что бы сказали в Академии, узнай они, что ты придаешь значение подобным суевериям? И вообще платье мне нравится, а то, о чем ты говоришь, — глупые байки.

— Глупые, глупые. Платье, конечно, яркое, красное. Как флаг Багровой Гвардии. — Он зажег очередную спичку и выругался, когда пламя обожгло ему пальцы.

— Я в библиотеке, если что, — вздохнула я. — И на будущее — девушкам не очень нравится, когда их наряд сравнивают с символом всеобщего врага.

— Аойфе, я хотел извиниться… — заторопился он, но сам себя прервал и, набрав в грудь побольше воздуха и сделав серьезное лицо, поднялся: — Извини за то, что наговорил тебе вчера. Я вовсе не считаю тебя наивной.

— Но насчет Конрада, значит, все равно думаешь, что я не права?

Нужно просто принять извинения Кэла, и пусть все будет по-прежнему. Вчерашняя размолвка до сих пор отзывалась болью у меня в груди, но и брата я предать не могла. Даже на словах.

— Давай не будем ссориться, — попросил Кэл. — Просто договоримся, что выходим завтра. Его здесь нет, Аойфе.

Я выпрямилась. Длинный подол скользнул по ногам; в этом платье я чувствовала себя старше и выше ростом.

— Значит, нужно выяснить, где он.

— Аойфе, будь разумной… — начал он, но я не стала слушать, повернулась и ушла. Мы с Кэлом дружили с того дня, когда оба остались без пары на ознакомительной экскурсии по Школе Движителей, но в последнее время спорили друг с другом по любому поводу, и каждый наш разговор оборачивался конфликтом — будто между слов таилась царапающая, с острыми краями злость.

Выбор между единственным другом и семьей дался нелегко — я чувствовала, словно что-то тошнотворное никак не уляжется внутри меня. Без Кэла я останусь совсем одна.

Чтобы отвлечься от мыслей, принимавших совсем уж мрачное направление, я решительно зашагала в библиотеку. Через двери я пронеслась так, как будто ничего пугающего за ними и не было. Конрад просил меня починить часы: механизмы и математика помогут мне забыть о своих проблемах.

Часы ждали в дальнем конце длинной и высокой комнаты, стрелки их беспорядочно дергались, словно крысиный хвост. Опустившись на колени, я открыла дверцу и вгляделась в хитросплетение острозубых шестеренок.

— Я починю вас, — шепнула я. — Только позвольте мне.

Секунду ничего не происходило, потом шестерни завертелись быстрее, стрелки заметались по циферблату щупальцами шоггота.

— Я ничего не испорчу, — пообещала я. — Прошу вас. Я должна это сделать.

Может, это и есть первый признак безумия — разговаривать с неодушевленным механизмом? Наверное, все-таки нет. Вот если бы они мне ответили…

Я медленно протянула руку к корпусу, хотя при той скорости, с которой вращались шестерни, рисковала лишиться половины пальцев, попади они между зубьями.

— Конрад просил меня, — прошептала я. — Я должна их починить. Я должна починить вас.

Часы начали бить. По кончикам пальцев словно пробежали разряды, звон отдавался в ушах. В груди факелом заполыхало пламя, все тело объяло лихорадочным жаром, и под шелком платья меня бросило в пот. Будто электрическим током пронзило плечо, ощущение распространялось все дальше и дальше, бой часов сливался в один сплошной гул, разрывающий голову.

— Прекратите! — завопила я.

Так же внезапно, как пришли в неистовство при моем приближении, теперь все до единой шестеренки резко замерли. Вниз посыпалась тончайшая стружка, снятая вошедшими в клинч зубьями.

Секунду я медлила. Сама идея, что механизм остановился по моему приказу, даже в нынешнем состоянии казалась мне нелепой. Однако шестерни не двигались с места, словно выжидая, и я полезла в корпус, остро ощущая порез на большом пальце и ссадины на костяшках. Внутренности часов хищно скалились металлическими зубьями, кромки и выступы частей механизма цеплялись за кожу — каждый раз я нервно выдыхала. Если бы часы пошли снова, я лишилась бы пальцев, но Конрад оставил мне задание, и я не видела другого способа выполнить его.

Постаравшись припомнить, что было на базовом курсе по машинам и механизмам в прошлом году, я высвободила из зацепления и поставила на место все сбившиеся с такта шестерни, потом подтянула грузики, чтобы вновь запустить часы. Издав протестующий стон, те опять завертелись безо всякого порядка.

На пороге появился Дин, накидывая на плечи свою кожаную куртку.

— Я тут решил выйти курнуть на свежем воздухе, мисс. Не хотите присоединиться или?.. — Приблизившись, он склонился над моим набором инструментов и, расстегнув молнию футляра, заглянул внутрь. — Вижу, вы нашли себе занятие.

— Да они так тикают, — соврала я, — что заснуть невозможно.

— Даже не знаю, принцесса, — проговорил он, когда я потянула очередную застопорившуюся шестеренку. — Такое старье правда можно починить?

— Тут только ход сбился, — пояснила я, подбираясь к главному узлу и обнаруживая там бессмысленное нагромождение деталей. — Похоже, чтобы они заработали, придется все разобрать и перенастроить заново.

— Помощь не требуется? — улыбнулся Дин.

Я вытащила первую шестерню вместе с осью и положила ее на ковер, отметив, где она располагалась в корпусе.

— Ты ведь вроде курить собирался?

Дин вложил мне в руку ключ, который я пыталась нащупать, наполовину забравшись в часы.

— Подождет.

Даже для искушенного часовщика задача перебрать такой большой и сложный механизм оказалась бы непростой. К тому времени, когда мы с Дином вытащили наконец все шестеренки, оси и штоки, оба были с ног до головы в смазке, а стены библиотеки не раз оглашались проклятиями. От выпотрошенных часов остался один безмолвный остов, и при мысли, что я могла бояться их, как какого-нибудь чудовища, на щеках у меня выступала краска стыда.

На то, чтобы почистить и заново собрать механизм, времени ушло чуть меньше, но все равно почти столько же. И я, и Дин слишком устали, так что работа велась молча, однако никакой неловкости мы не испытывали, действуя в полном согласии — он тщательно протирал детали и передавал их мне, а я устанавливала их обратно в корпус. Часы оказались куда сложнее всех, какие мне доводилось видеть, сложнее даже научного хронометра Школы Движителей с шестью циферблатами, который отсчитывал время для всех часовых поясов сразу. Многие зубчатые передачи были насажены на оси, уходившие куда-то в стену и соединенные с другими, невидимыми мне механизмами. Это объясняло и открывавшиеся сами собой двери, и разносившееся по всему дому тиканье.

— Вас с братом, — произнес наконец Дин, прерывая молчание, — видать, водой не разольешь?

— Да, мы заботимся друг о друге, — согласилась я. — Он… кроме него, у меня никого не осталось. — Мне пришлось лечь набок и просунуть запрокинутую голову внутрь корпуса часов, чтобы, аккуратно надавив, поставить на место, к другим, последнюю шестеренку. — Ну вот, теперь заведем и посмотрим, что получится.

— Знатный у вас шрам. — Пальцы Дина скользнули по моей шее, и я чуть не подпрыгнула. — Я и не видел — вы всегда под ноги смотрите.

Дернувшись в сторону, я поднялась и открыла стеклянное окошко циферблата.

— Нужно их завести, — повторила я, твердо решив, что не стану заливаться краской, не расплачусь и вообще ничем не выдам себя. Дина это не касается. Мне все равно, что он может подумать о моем шраме.

— Не хотите, значит, говорить, откуда он у вас? — Дин притворно надулся. — Не очень-то честно с вашей стороны. Обо мне-то вы все знаете.

— Очень в этом сомневаюсь. — Я повернула ключ — он шел туго, но без заминок, шестеренки не стопорились, как раньше.

— Да целую кучу, — откликнулся Дин. — Знаете, что меня зовут Дин Харрисон, что я еретик, но все же дьявольски обаятелен, что я курю «Лаки», а вот к луковым колечкам равнодушен.

Я рассмеялась — кажется, Дин спросил про шрам из чистого любопытства и уже решил оставить эту тему.

— Вот последнего я не знала. — Завод дошел до упора, и я, отступив назад, прикрыла стеклянной створкой зловещие изображения на циферблате.

— Теперь ваша очередь. Ну же, — гнул свое Дин. — Любимая светолента? Фонограмма? С чем обычно пьете молочный коктейль?

— Я со своими тайнами так легко не расстаюсь, забыл? — ответила я, не сводя глаз с пришедшего в движение механизма.

Дин пожал плечами:

— Ну, попытаться-то стоило. Тайны — мой хлеб.

Я слегка, но совершенно искренне улыбнулась в ответ. С тех пор как я получила письмо Конрада, у меня было мало поводов для веселья, но Дину всегда удавалось поднять мне настроение.

— Может, если бы ты лучше старался…

Стрелки часов перепрыгнули на десять, и часы принялись оглушительно бить. Если бы даже какой-то секрет соскользнул с моих губ, он едва ли достиг бы напряженного слуха Дина.

— Однако, — проговорил тот, когда гулкий звон стих. Теперь от звука у меня хотя бы не кружилась голова. — Я неплохо разбираюсь в движках рейсовок, но такое… — Он улыбнулся. — Мозги у вас варят, мисс.

Вытирая руки ветошью из своего набора инструментов, я удовлетворенно следила за плавным, без малейшей заминки, ходом часов.

— Вообще-то можешь звать меня Аойфе и на «ты». — Хотя обращение «принцесса» мне тоже нравилось.

Он не успел ответить — под ногами у нас что-то страшно загрохотало, загудело, словно там пробуждался огромный зверь. Глаза Дина расширились.

— Это еще что такое?

Книги на полках задрожали, словно пытаясь сбросить обложки и улететь. Я уцепилась за шкаф, пытаясь удержаться на ногах. Рука Дина обхватила меня, не давая упасть.

— Не знаю! — прокричала я сквозь шум. Откуда-то издалека донесся звон посуды и вскрик Бетины. Что я опять натворила?

— Аойфе? — В библиотеку, оступаясь на вздыбливающихся половицах, пробрался Кэл. — Что происходит?

— Не знаю я!

Я и вправду ничего не понимала. Паника моя возрастала вместе с грохотом, доносившимся снизу. Мы словно были где-то в недрах лавкрафтовского Движителя, который работал на полной мощности: давление все поднималось, и никакого сбросного клапана.

Вдруг гул смолк так же внезапно, как начался, и часть стены над письменным столом совершенно беззвучно отъехала в сторону, открывая коридор, подобный проходу в кухню. Только эта потайная дверца была меньше и куда более старой, ее явно соорудили еще при постройке дома. Под ней оказалась латунная панель в половину моего роста, но вдвое шире меня. Небольшую нишу в стене заполняли многочисленные ручки и переключатели, вентили и щит с предохранителями — совсем древними, еще стеклянными.

Я приблизилась, невольно отмечая про себя, насколько искусно все сделано. Однако тревога моя росла. Такое количество потайных комнат с потайными панелями управления, которые наверняка контролируют что-нибудь еще потайное, не сулило ничего хорошего.

Дин, выдохнув, разжал кулаки.

— Что-то новенькое. Для чего это все, как считаете?

— Понятия не имею, — откликнулась я. Панель походила на ту, что я видела на «Беркширской красавице», но выглядела куда более старой, даже старинной, да и всяких ручек и кнопок здесь было куда больше, чем на сравнительно простой приборной доске дирижабля.

— Не трогай! — предостерегающе крикнул Кэл, когда я шагнула ближе. Я бросила на него сердитый взгляд через плечо.

— Кэл, это просто металл и дерево. Зубы у него не вырастут. — Конечно, осторожность не повредит, но вот бояться я совсем перестала. С машинами у меня всегда все получалось.

Я приблизилась к усеивавшим панель рядам переключателей, помеченных табличками «Библиотека», «Холл», «Подвальные ловушки» и еще дюжиной других, все на пожелтевших квадратиках пергамента, буквы выведены с педантичной аккуратностью явно мужской рукой.

Конрад просил меня починить часы — я послушалась и обнаружила скрытое сердце Грейстоуна. Мой брат исчез, прежде чем ему удалось воспользоваться панелью — уж не знаю, для каких целей. Но он предусмотрел такой вариант, он отправил мне письмо, он оставил спрятанную записку. Он не сомневался, что я откликнусь на его призыв.

Я знала это с того кошмарного дня год назад, и теперь, когда стало ясно — Конрад рассчитывал, что я приду, что продолжу то, в чем он сам потерпел неудачу, — все подтвердилось окончательно.

Мой брат не был сумасшедшим. И это значило, что он в страшной беде.

14

Железные кости

Дин присоединился ко мне у панели, рассматривая приборы.

— Занятная штуковина. Рискнем нажать что-нибудь? — Его рука потянулась к ближайшему рычажку, подписанному «Кухня».

— Не надо, — остановила я его. Не знаю почему, но я хотела быть первой. Дом принадлежал моему отцу, значит, и механизм тоже, так что мне и выяснять, как он работает.

Из-за двери библиотеки выглянула Бетина:

— Что это за жуткий грохот, мисс? Нам ничего не грозит?

— Пока нет, — пробормотала я, касаясь каждого прибора по очереди. Это старинное устройство каким-то образом было связано со всеми уголками Грейстоуна.

— Все так дрожало и сотрясалось, — не унималась Бетина, — как будто Древние возвращаются со звезд! Моя матушка воспитывалась в обители Звездных Сестер, так вот она рассказывала…

— Это все глупые бредни, — прервал ее Кэл. — А тут техника.

— Но и сверхъестественное тоже, — возразил Дин. — Бетина не так уж далека от истины, ковбой. Мисс Аойфе разбудила не только холодный металл шестеренок. У домов есть плоть и кровь, есть кости, как у людей. Есть душа.

Кэл ткнул большим пальцем в мою сторону, потом в сторону Дина:

— Аойфе, и ты позволишь ему нести подобную ересь?

А мне слова Дина пришлись по сердцу. Грейстоун и впрямь был как живое существо — древнее, иссохшее, но все же обладающее разумом и волей.

— Оставь его, — сказала я Кэлу. — Лучше попробуем разобраться, что здесь к чему.

Верхним в ряду был переключатель, помеченный «Холл».

— Если хочешь знать мое мнение, Дин, — добавила я, — я не считаю, что это ересь и ничего больше.

Потому что Грейстоун в самом деле говорил со мной, пытался отогнать меня рыком, словно раненый зверь: когда же я починила часы, он проявился уже в открытую, показав нам свое истинное обличье. Он не был похож ни на один дом, чей порог мне доводилось переступать, и я знала, что он хранит еще немало секретов, — секретов, которые приведут меня к брату.

Моя рука легла на переключатель.

— Я хочу только попробовать — посмотрим, что произойдет. Будь там даже что-то опасное, теперь, после того как я все наладила, с ним покончено. — С обнадеживающим — как я надеялась, поскольку на деле понятия не имела, к чему это может привести, — кивком я пробежалась пальцами по ряду ручек, потом вернулась обратно к верхней. Если в костях Грейстоуна еще таилось зло, холл все же достаточно далеко, а значит, мы в относительной безопасности.

— Воля ваша, мисс. Я к этой штуке и близко не подойду.

С этими словами Бетина поспешно ретировалась. Кэл тоже попятился. Дин остался на месте, держа руки в карманах. Его мглисто-серые глаза потемнели и смотрели из-под нахмуренных бровей двумя грозовыми тучами.

Шкала вокруг переключателя была инкрустирована кусочками оникса по четырем сторонам света. Выдавленные в металле надписи гласили: «Открыто», «Закрыто», «Заперто» и «Блок». Переключатель стоял в положении «Закрыто». Я попыталась повернуть его, но заржавевшая ручка не поддавалась. Я надавила сильнее, раздался скрип, и она, вдруг высвободившись, сразу перескочила в левое положение, на «Открыто».

Ворвавшийся в библиотеку порыв свежего ветра принес с собой целый ворох дубовых листьев, коснулся моей щеки и откинул назад волосы. Кэл, бросившись к выходу, выглянул в холл.

— Дверь открылась, — крикнул он. — Чтоб мне быть шогготовым дядюшкой, если не так!

— Пожалуйста, Кэл, не надо о шогготах, — попросила я, осматривая прочие переключатели. «Главная спальня», «Чердак», «Капитанский мостик», «Крипты». Внизу панели, отдельно от других, красовалась ручка чистой слоновой кости с большим черным ониксом посередине, подписанная: «Полная изоляция». По обеим ее сторонам были два вентиля с застекленными шкалами — очевидно, показывавшими давление воды и пара. Во всяком случае, аккуратные буквы «ф./к.д.» под ними скорее всего означали «фунтов на квадратный дюйм». Я решила, что это просто такая замысловатая схема управления обычным бойлером. Даже в громадных корпусах Академии, глубоко под землей, в подвалах, где располагались водонагреватели, имелись подобные, только гораздо большие, вентили.

— По-моему, это для регулировки подачи воды и отопления, — произнес Кэл, словно читая мои мысли. — Ну и еще, видимо, двери открывать-закрывать. Только уж больно вычурно для такого. Да и в библиотеку зачем-то засунули, на всеобщее и Мастера-Всеустроителя обозрение.

— Дом старый, — откликнулась я. — Тогда, наверное, строили по-другому.

Ужасно разочарованная таким обыденным назначением потайной панели, я снова рассеянно пробежалась пальцами по приборам. Судя по виду, она способна была по меньшей мере доставить нас к Красной планете и обратно, как корабли, которыми, по слухам, владела Багровая Гвардия.

— Если это всего-навсего то, что мы думаем, — проговорила я, — зачем соединять панель с часами? Почему она должна открываться, только когда стрелки показывают десять?

— Да логика тут и не ночевала, — проворчал Кэл. — Сплошные коридоры и переходы, нагородили невесть чего. Лавкрафтовские архитекторы такой проект ни за что бы не одобрили.

— Может, в этом и дело, — прошептала я. Панель завибрировала под моими руками, слегка покалывая пальцы разрядами статики. Грейстоун продолжал говорить со мной.

Я поставила «Холл» на «Закрыто». Раздалось жужжание шестеренок, и дверь захлопнулась.

— Может, это не просто двери и коммуникации.

Я повернула ручку на «Заперто». Щелкнули замки, и в дополнение еще пара железных прутьев, опущенных поворотными рычагами, надежно заблокировала вход. Когда я перевела регулятор дальше, на «Блок», раздался скрежет давно не использовавшегося, заржавевшего механизма и потом оглушительный лязг, словно опустилась крышка гигантского металлического саркофага, накрыв собой весь дом. Снаружи, громко каркая, взвились вороны, их черные, шелковисто поблескивавшие крылья замелькали в тусклом свете дня.

— Глаза Древних! — воскликнул Кэл, выглянув в окно библиотеки. — Аойфе, ты только посмотри на это!

Присоединившись к нему, я увидела две металлические пластины, сомкнувшиеся перед входом в особняк. Зубчатые, как у венериной мухоловки, края, плотно соединялись: коварная ловушка для каждого, кто попытался бы пробраться внутрь, взломав замок.

— Этот дом живой, — прошептала я. — Нервы-рычаги и шестерни-кости, скрытые под железной шкурой.

Вернувшись к панели, я снова перевела ручку в положение «Заперто». Пластины убрались внутрь с неприятным лязгом и грохотом. Грейстоун снова был открыт миру.

Кэл присвистнул:

— Можно кого хочешь закрыть — прямо тюрьма строгого режима.

— Или не пустить кого-то внутрь, — пробормотал Дин. — Мне, по правде сказать, такие штуки не слишком-то по душе. Когда живешь в Ржавных Доках, то и дело приходят мысли о прокторских трудлагерях, о холодном металле кандалов и рубцах на спине.

Завороженная своим открытием, я только нетерпеливо отмахнулась:

— Весь дом — один гигантский механизм, связанный воедино этими часами, и отсюда можно управлять им, как пожелаешь.

Сконструировать подобный дом — о таком, наверное, мечтал бы любой студент Школы Механизмов. Задача собрать всю структуру воедино, откалибровать и подстроить, чтобы работала без сучка, без задоринки, потом еще синхронизировать с центральным узлом — часами — и панелью управления… Я разбиралась в механике и не могла не поражаться — сколько же времени и тщания вложил мастер в это сооружение.

Строил дом явно не мой отец — здание выглядело куда более старым, в викторианском стиле, — но он наверняка знал о его начинке, он ведь жил в этом чуде механической науки. Теперь, когда он ушел, только я могла разбудить погруженные в сон железные кости Грейстоуна, научиться управлять ими. Отныне они принадлежали мне и только мне — пока не вернется отец. Если он вообще вернется.

— Ну что? — сказал Кэл. — Надо испытать механизм — посмотреть, на что он способен по-настоящему. В смысле, нам же нужно подумать о безопасности. — Глаза у него горели, пальцы подергивались — ему, как и мне, явно не терпелось добраться до панели управления.

— Конечно-конечно, — с легкой улыбкой отозвалась я. — Давай так — ты останешься здесь и будешь пробовать все переключатели, а мы с Дином пойдем посмотрим, что да как, хорошо?

Теперь, когда Кэл заполучил в руки такую игрушку, о возвращении в Лавкрафт не могло быть и речи. Пусть его забавляется — а я покажу, что не сержусь за вчерашнее.

При упоминании Дина у Кэла дернулся мускул на щеке, но этим дело и ограничилось.

— Поаккуратнее с ловушками, — только и сказал он. — Позиция блокировки есть у каждого переключателя.

— Аойфе в надежных руках, — отозвался Дин, беря меня под локоть и ведя к выходу.

Я освободилась:

— Ни в чьих я не руках.

Дин на мгновение напрягся, но тут же оправился.

— Виноват. — Он склонил голову.

— Я не… — Я остановилась, не желая поставить себя в еще более дурацкое положение. Я сторонилась Дина не потому, что он был мне неприятен. Скорее опасен, как пламя эфира — яркое, притягивающее, но и горячее, способное обжечь. Мне нужно отыскать Конрада, вытащить его из беды и вернуться домой, а не забивать себе из-за какого-то парня голову мыслями и несбыточными мечтами о том, что могло бы быть, не сходи я с ума, родись я в другой, нормальной семье. И неважно, насколько сильно мне хотелось узнать, чем он отличается от остальных. Хотелось. Но пусть этим все и ограничится.

— Эй, — окликнул меня Дин, стоя на пороге малой гостиной. — Может, теперь удастся заставить радио работать?

Он указал на старомодный агрегат с трубками рубиново-красного и изумрудно-зеленого стекла, внутри которых лениво струился газ.

— Даже не знаю, — ответила я. — Штуковина — настоящий антиквариат. Кэл! — крикнула я погромче. — Включи эфир!

Спустя секунду зарделись кристаллы, разогревавшие и активировавшие эфир. Я покрутила ручку настройки — стеклянная стрелка двинулась по шкале, и в древнем раструбе заскрипело:

— Вы слушаете Даблью-Кей-Пи-Эс из Питтсфилда, Массачусетс, и это новости с Дирком Девиллом. Сегодня президент выступил с заявлением касательно продолжающихся секретных исследований некровируса в лабораториях Багровой Гвардии, назвав их вопиющей агрессией еретиков против Соединенных Штатов…

Дин крутанул дальше:

— Мои извинения, но этот парень как будто шуруп мне в голову вкручивает.

Раздался смех аудитории из «Шоу Лари Ловетта». Теперь уж за ручку взялась я. Слабо зашуршала музыка — фонографическая запись напополам с помехами.

Губы Дина дрогнули в улыбке:

— Наконец что-то, на чем мы оба сойдемся.

— Аойфе, ты весь день там собираешься ошиваться? — крикнул Кэл. — Я хочу узнать, на что способна эта штука!

— Ладно, Кэл, мы идем, — откликнулась я и потянулась выключить радио, но Дин меня остановил.

— Не стоит. Когда ты наедине с очаровательной девушкой, немного музыки не помешает.

Я почувствовала, как краска бросилась мне в лицо. В который раз слова Дина выбили меня из колеи. Никто из моих знакомых не выражался с такой свободой и непринужденностью, как он. Особенно когда это касалось меня.

— Мы не наедине, Дин, и едва ли я похожа на девушку, которую ты назвал бы очаровательной.

Дин убрал прядку у меня с глаз:

— Может быть, мне все-таки виднее?

Я отстранилась. Нет уж, кому, как не мне, знать, что я из умных девушек, не из красивых. Это Сесилии мальчики все время твердили о ее красоте, чем она и пользовалась без зазрения совести. Мне такого никто не говорил.

— Нужно проверить другие комнаты, — пробормотала я. — Убедиться, что там ничего опасного.

Поднявшись, я попятилась прочь от Дина и едва не запнулась о собственные ноги, но он лишь улыбнулся.

— Посмотри наверху, — проговорила я, — а я спущусь в подвал — вдруг бойлер… э-э…

— Перегревается? — подсказал Дин.

Хуже было уже некуда.

— Да, — только и проблеяла я.

— Без проблем, — ответил Дин, тоже вставая и отряхивая джинсы. — Я крикну, если там что-нибудь будет.

Судя по непринужденной улыбке, он был нисколько не в обиде, однако я, переходя из комнаты в комнату, все равно чувствовала себя не в своей тарелке. Окна и двери открывались и закрывались сами собой, стоило мне только ступить на порог. Железные решетки опускались снаружи, защищая обитателей Грейстоуна от опасностей внешнего мира, а потолок главной гостиной, наоборот, по одному щелчку сдвинулся в сторону, явив вращающийся купол звездного неба из серебра, латуни и стекла на фоне темно-синих плюшевых облаков. Изгородь по внешней границе сада и подъездной дорожки вдруг ощетинивалась острыми штырями, а механическое пианино в музыкальной комнате начинало играть вальс Брамса, и металлические фигурки танцоров кружились на его крышке.

Наконец, чудеса Грейстоуна иссякли. Осталось лишь самое приземленное — проверить вновь запущенный бойлер на протечки.

— Кэл, я в подвал! — крикнула я. — Через минуту поднимусь!

— Осторожней там! — отозвался он. — Подвал идет последним, так что мы, считай, со всем разобрались!

Дверь в подвал нашлась на кухне. Под скептическим взглядом Бетины я взялась за ручку, собираясь спуститься вниз.

— Вы бы поостереглись, мисс. Контрабандисты там всюду подкопов понаоставляли — того гляди, провалитесь.

— Бетина, я уже не маленькая, — ответила я. Хватит с меня и Кэла с его заботливостью — одного опекуна на день уже многовато.

— Что ж, — ворчливо произнесла она. — Ежели угодите козодою в глотку, меня не вините.

— И на том спасибо, — откликнулась я, спускаясь по скрипучим ступеням винтовой лестницы.

В подвале царили сырость и тьма, но ряд эфирных ламп под потолком, соединенных проводом, высвечивал дорожку, в конце которой виднелся древний-предревний бойлер. Фундамент особняка выглядел куда старше, чем тщательно вытесанные камни и кирпич стен, — из земляного ложа поднимались грубо обработанные булыжники. Полом служила та же утоптанная, казалось, не за одно столетие земля.

Я осмотрела бойлер — несмотря на возраст, все еще крепкий агрегат потсдамской работы, вывезенный из Европы. Давление было в норме, горячая вода струилась через лабиринт трубок, наполняя темноту подвала шипением. Для меня оно прозвучало словно зов шоггота, и я стремительно отпрянула, ударившись головой о низко висевшую лампу. В запрыгавшем по стенам голубом свете я мельком увидела заложенную кирпичом дыру. Стало быть, Бетина не все выдумывала насчет контрабандистов.

Шипение бойлера нарастало, звучало все настойчивей. Не в силах отвести глаз от углубления в стене, я почувствовала, как запульсировало плечо. Помню, Конрад как-то читал мне книгу — один из немногих потрепанных томиков, которые хранила Нерисса. Там был рассказ под названием «Бочонок амонтильядо» — о человеке, которого замуровали заживо, приманив обещанием великолепного вина.

Бетина в кухне открыла паровой клапан, так что бойлер загрохотал и затрясся, и я рванула вверх по ступенькам с оскорбительной для своей гордости поспешностью.

Кэла я нашла все там же, у панели управления. Разглаживая подол ладонями, чтобы руки перестали дрожать, я вдруг почувствовала себя ужасно глупо. И чего я испугалась? Хоть Грейстоун и не принадлежал мне, здесь я ощущала себя дома в большей степени, чем где бы то ни было. Он не причинит мне вреда. У шестерней и механизмов нет разума, они не живут собственной жизнью.

— Что-то ты побледнела, Аойфе, — заметил Кэл. — С тобой все нормально?

— Я… да. Все в полном порядке. — Я прошлась по переключателям на панели, возвращая их в исходное положение. — Ну, кажется, все работает.

— Не совсем, — сказал Кэл. — Тот, что на саму библиотеку, застрял.

— Наверняка просто нужно смазать, — предположила я. — Спрошу у Бетины, не знает ли она, где здесь автогараж.

— Может, попробуем повернуть его вместе? Сколько там эта штука простояла закрытой? Приржавел, вот и все.

— Ладно, как скажешь.

Я взялась за ручку и попыталась повернуть ее, но, как Кэл и сказал, она накрепко застряла. Его ладонь легла поверх моей. Длинные холодные пальцы сжались.

— На счет три, — проговорил он. — Раз, два… три!

Мы надавили одновременно. Хватка Кэла так растирала мне кожу, что я вскрикнула от боли, но в этот момент сопротивление ослабло, и ручка через силу подалась. Шестерни недовольно заскрежетали, словно жалуясь на небрежение, в котором Грейстоун пребывал с тех пор, как отец покинул его.

Однако ничего не произошло, никакие чудеса инженерии и механики нам не открылись. Библиотека упорно оставалась все той же.

— Сломался, видать, — пробурчал Кэл.

По лестнице, грохоча подбитыми ботинками, спустился Дин. На белом мраморе холла за ним оставались отметины.

— Наверху есть на что взглянуть при работающем механизме, — сказал он. — Там, в кабинете, карта мира — движущаяся и с морским компасом, а еще стенографическая машина, которая сама печатает, если говорить в фонофон. — Его взгляд упал на наши сплетенные руки. — Я, кажется, не вовремя?

— Это не то, о чем ты подумал, — быстро ответила я. — Мы просто пытаемся сдвинуть с места дурацкий библиотечный переключатель. — Я надавила снова, но добилась только того, что запястье пронзила острая боль — впрочем, не острее, чем взгляды, которыми обменялись Кэл и Дин.

— Брось его, Аойфе, — махнул рукой Кэл. — Если уж у меня не получилось, у тебя и подавно не выйдет. Я куда сильнее.

Все накопившееся за день напряжение ударило мне в голову. Я, конечно, привыкла, что в Школе Движителей на меня смотрят как на недоразумение, и сносила это с подобающим девушке благовоспитанным смирением. Но то было в Лавкрафте. Здесь же, в доме моего отца, будто выросшем из моих снов и мечтаний, в которых кружились шестеренки и слышался ласковый шепот пара и которые заменяли мне обычные девчоночьи — о модных туфлях и звездах светолент… Да будь я трижды проклята, если стану терпеть подобное!

Обхватив переключатель обеими руками, я навалилась на него изо всех сил, напрягая мышцы спины и не обращая внимания на боль. От панели к моим пальцам снова проскочила искра статического разряда, сильного настолько, что у меня поднялись волоски на коже. В висках застучало, но тут механизм поддался — так же внезапно, как по моей команде остановились часы.

Откуда-то из-под потолка вдруг послышался лязг и скрежет, струйкой осыпалась пыль. Я задрала голову, почти готовая к тому, что растрескавшаяся штукатурка вот-вот обвалится на нас. Вместо этого я увидела спускающуюся сверху раздвижную лестницу из дерева и металла. По-паучьи тонкие ножки, аккуратно коснувшись досок, твердо встали на пол, и в гладкой поверхности потолка, футах в двадцати у меня над головой, приоткрылся небольшой люк.

— Да тут ходов больше, чем в муравейнике, — проговорил Кэл. — Как думаешь, что там?

Я уже стояла на третьей ступеньке, не в силах противиться притяжению тайны.

— Пока не знаю, но собираюсь выяснить.

— Не… — начал было Кэл, но тут же со вздохом поднял руки. — Только не попади в какую-нибудь темную дыру, где нам тебя не найти.

— Можешь не волноваться, — улыбнулась я сверху. — В последнее время выбираться из темных дыр для меня дело привычное.

Я побывала уже во всех помещениях дома, и, как ни занимательны они были, это меня пока никуда не привело. Значит, именно здесь прячется ключ к тому, где искать Конрада. И Арчибальда тоже. В глубине души я почему-то знала, что в этой комнате получу ответ на вопрос, как найти и освободить отца и брата. Ощущение было резким и сильным, как там, в подвале, только теперь это был не страх, а уверенность. Сейчас я просто должна получить какую-то подсказку. На новые озарения рассчитывать уже не приходится.

— Аойфе, подожди. — Дин сунул руку в карман.

— Тебе меня не отговорить, — ответила я.

Дин, достав зажигалку, перебросил ее мне:

— Я и не пытался. Просто не хочу, чтобы ты бродила там одна впотьмах.

Я с благодарностью взяла подарок и сунула его за отворот ботинка, чтобы было легче достать, когда понадобится. Цепляясь за тонкие перекладины, я принялась карабкаться вверх.

15

Запретные фолианты

Забравшись в темный люк, я ощупью продвигалась вперед на четвереньках, утопая в полудюймовом слое пыли и грязи. Тесный, душный чердак за годы без уборки затянуло паутиной, и я старалась без необходимости ни к чему не прикасаться. Нашарив зажигалку в ботинке, я щелкнула кремнем — раз, другой. В темноте вспыхнул, предупреждающе шипя, словно отгоняя ее, язычок пламени.

Потайное помещение над библиотекой оказалось маленькой, треугольной в сечении комнаткой, втиснутой между скатами крыши и фронтонами. Сквозь окно в свинцовом крестообразном переплете, затянутое промасленной бумагой, едва пробивался тусклый свет. Заметив выхваченный из темноты силуэт масляной лампы, я сняла с нее закопченный стеклянный шар и поднесла зажигалку к фитилю. Пламя, помигав, разгорелось, и я подняла лампу повыше, чтобы рассмотреть все как следует.

Чердак был заполнен книгами. Они окружали меня со всех сторон, громоздясь на полках, на полу, на единственном обшарпанном столике посреди комнаты руинами миниатюрных зданий. Внизу, в библиотеке, тома выглядели безупречно; эти же казались куда более старыми и ветхими, с треснувшими корешками — если они у них вообще оставались — и подпорченными водой, деформированными страницами. Книги, зачитанные донельзя. Как выразилась бы миссис Форчун, «излюбленные».

Я едва успела обвести взглядом крохотную комнатку, как люк вдруг захлопнулся, лязгнув защелками.

— Аойфе! — донесся до меня крик Кэла. Я метнулась к выходу сквозь нагромождение книг, едва не расколотив лампу — вспыхнула бы, наверное, вся комната. Попытки подцепить край люка ни к чему не привели — замок держал крепко, а закрывающая его латунная панель с моей стороны была совершенно гладкой.

С колотящимся сердцем, в сразу навалившейся духоте чердака, я принялась сбрасывать книги на пол, пытаясь отыскать среди полок, среди тысяч истрепанных томов механизм, открывающий замок. Ничего. Я была в ловушке. Остановившись, я в отчаянии зашарила по сторонам лучом света из лампы. Наконец что-то блеснуло, и за грудой журналов прошлого века я разглядела вделанный в стену на уровне груди переключатель.

— Аойфе! — Лестница задребезжала под тяжелыми шагами. Дин, поднявшись к потолку, загрохотал люком. — Аойфе, мы не можем его открыть!

— Все в порядке! — прокричала я. — Тут есть рычаг!

У переключателя оказалось всего две позиции, и одна из них, к моему неимоверному облегчению, была подписана «Открыть дверь». От пережитого страха у меня кружилась голова, и я, расстегнув пуговицу на воротнике, принялась обмахиваться одним из зачитанных журналов, пока сердце не перестало стучать, как сумасшедшее.

Подняв лампу с пола, я убрала ее подальше от книг, обратно на письменный стол, столь же разительно отличавшийся от своего изящного собрата, стоявшего в библиотеке, как Школа Движителей от лавкрафтовской Консерватории. Этот был испещрен трещинами и порезами, покрыт чернильными пятнами и смятыми обрывками пергамента. Вне всякого сомнения, отец — или кто-то из давно покинувших наш мир Грейсонов — проводил здесь многие часы, забравшись на самую верхотуру. Судя по завешенному окну и блокировке замка, помещение держали в глубокой тайне, и никто из домашних или посторонних не мог ни пробраться, ни заглянуть внутрь.

Может, кому-то и нравилось сидеть здесь в темноте, но мне такая таинственность — все эти длинные тени в тусклом свете лампы — здорово действовала на нервы. Я сорвала бумагу с окна, и слабое сияние осеннего солнца озарило образовавшийся за десятилетия кавардак.

Крыша оказалась куда ниже, чем мне казалось, так что я могла сделать лишь по шесть маленьких шажков в любом направлении. Кроме книг — занимавших больше всего места — чего здесь только не было. Солнечные лучи осветили разбитые на гнезда ящички, в которых размещались различные коллекции, и шкафчик для карт и чертежей. На нем стоял набор натуралиста с заспиртованными экземплярами в стеклянных банках, а высоко на полке, рядом с пустыми чернильницами, торчал глобус, испещренный очертаниями неведомых стран. Под ногой у меня что-то хрустнуло — взглянув вниз, я увидела на полу целую кучу очинков от перьев.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что ни на одном из корешков книг, которыми были уставлены провисшие полки, нет названий. Большей частью это оказались рукописные тетради, сшитые суровой нитью, и даже на обложках красовались те же угловатые аккуратные буквы, что и на подписях к приборам, управлявшим Грейстоуном.

— Аойфе, ты спускаешься или нет? — крикнул Кэл. — Что ты там нашла?

Я открыла люк и высунула голову, не выпуская из рук взятый с полки ближайший фолиант.

— Смотрю, что к чему. Я, наверное, еще побуду здесь.

Кэл помахал рукой перед лицом, разгоняя облако трухи, посыпавшейся из сдвинутой створки.

— Ты шутишь, что ли?

— Поднимись сам, — предложила я. — Тут куча всяких коллекций и интересных штуковин.

Кэл решительно потряс головой:

— Поверить не могу, что тебе интереснее разбирать чьи-то древние каракули, чем исследовать дом.

— Дом никуда от нас не денется, — ответила я. — Давай, Кэл, поднимайся.

— Нет уж, спасибо, — поспешно проговорил он. — Нечего мне делать на такой верхотуре. — Он подтолкнул Дина в плечо. — Идем, я попрошу Бетину приготовить нам ленч. Аойфе, когда наткнется на книжку, часами может не отрываться.

— По-моему, это пошло ей только на пользу.

Задрав голову, Дин подмигнул мне, но все же последовал за Кэлом через потайной черный ход на кухню. Я дернула рычаг, вновь закрывая люк. Ну хоть общая для всех парней любовь к горячей пище их примирила. Значит, где-то час на обследование чердака у меня есть. Я была уверена: Конрад хотел, чтобы я добралась сюда. Но вот что именно мне здесь искать, не имела ни малейшего понятия.

Сперва я взялась за шкафчик с картами. Их там оказалась целая кипа — скомканных как попало, впихнутых внутрь так, будто владелец убирал их в ужасной спешке. Или, может быть, пытался что-то спрятать?

Вытащив весь бумажный ком целиком, я не нашла за ним ничего, кроме пыли и трупиков насекомых. Я расправила листы и обнаружила сверху карту звездного неба — похожей мы пользовались на занятиях в Академии. Эта, однако, выглядела более старой, всю ее испещряли дописанные от руки буквы и цифры, да и звезд было куда больше, чем я могла вспомнить из единственного своего курса астрономии. Профессора Фарула арестовали за ересь в самом начале моего первого года — на уроках он утверждал, что однажды Древние возвратятся на землю и станут владычествовать над людьми. Никто из нас особенно не любил этого преподавателя, но он был просто безвредным чудаком. В тот раз я впервые близко увидела прокторов — не считая суда, где мать признали неизлечимой. Стоило мне вспомнить шорох их грубой черной формы и грохот окованных спереди сталью высоких ботинок по полу обсерватории, и словно чья-то холодная рука ложилась сзади на шею.

Следующей была карта Массачусетса — такую можно купить в любой картографической лавчонке за полдоллара. Ее тоже густо покрывали неразборчивые чернильные каракули, сконцентрированные вокруг и внутри границ Аркхема. Символы, звездочки, пиктограммы — больше всего они напоминали мои бунтарские рисунки по полям тетрадей.

Последняя, самая истрепанная, была начерчена от руки на плотном материале, больше всего походившем не на бумагу или холст, а на древнюю, иссохшую кожу, — достаточно тяжелом, чтобы разгладиться под собственным весом. Некоторые фрагменты чертежа оказались безвозвратно затертыми или расплывшимися.

Сначала я ничего не могла понять в этом нагромождении линий и инженерных обозначений, и вдруг у меня аж дух перехватило — я узнала знакомый крестообразный силуэт с тремя расходящимися в разные стороны крыльями, окруженный стеной и раскиданными там и сям по саду хозяйственными постройками. Непонятная схема была планом Грейстоуна и, судя по небрежно набросанным комментариям к его механической начинке, представляла собой изначальный чертеж проектировщика. В уголке, почти полностью стершаяся после десятков прикосновений пальцев, скатывавших и раскатывавших лист, стояла дата — «1871».

Я бережно отложила план и, порывшись в окружающем беспорядке, нашла цилиндрический кожаный тубус для переноски чертежей и карт — такие использовали инженеры, механики, да и просто натуралисты-любители, изучающие дикую природу. Аккуратно скатав лист, я убрала его в тубус и положила на пол у стола. Я не собиралась выпускать вещь подобной ценности из поля зрения, пока не узнаю, что же за тайну скрывает Грейстоун. Однако, как ни интересен был чертеж сам по себе, он нисколько не приблизил меня к разгадке, к тому, чтобы найти Конрада, и я вновь вернулась к нагромождению книг и рукописей, хватая наудачу то одну, то другую и поднимая столько пыли, что и гуль бы задохнулся.

Большинство книг относились к фантастическим и даже еретическим — дешевые поделки, в которых крутые детективы преследовали роковых красоток, истории о путешествиях на дно океана в живой биомеханической субмарине… Одна толстая книга с вытертым корешком была полностью на немецком. В общем, все, избежавшее костров прокторов во время войны и после, оказалось здесь.

Немецкий мы учили — язык поверженного противника нужно знать, — но нам запрещали читать на нем вне занятий и вообще в пределах Академии. С глаголами у меня всегда был полный кошмар, но несколько заголовков попроще я разобрала: «Беляночка и Розочка», «Рапунцель», «Жених-разбойник».

Я положила том к футляру с планом — посмотрю позже. Сейчас отвлекаться нельзя, нужно искать брата. Кто-то из Грейсонов просто обязан был оставить какой-нибудь намек: что происходит в этом таинственном доме, зачем Конрад приходил сюда и почему вдруг исчез.

Я принялась листать рукописные тетради, пытаясь отыскать хоть что-то полезное. Несколько лежавших сверху оказались полной тарабарщиной — написанные каким-то шифром, да еще и почерк жуткий. Отпихнув их подальше, я полезла глубже в здоровенную кипу на самой нижней полке под окном. Вернувшиеся вороны расселись снаружи на карнизе, перекликаясь друг с другом.

— Если уж решили здесь торчать, могли бы по крайней мере вести себя потише и дать мне поработать спокойно, — проворчала я, но они только загалдели еще громче.

Потянув не поддавшийся с первого раза фолиант, я обрушила на себя целую лавину переплетенных и просто связанных стопками листов, и они завалили меня до самых щиколоток. Со словами, отнюдь не приличествующими благовоспитанной девушке, я принялась запихивать их обратно и тут заметила, что у большинства на первой странице есть какие-то цифры. Номера, насколько я могла понять, следовали в определенном порядке.

Перебрав тетрадей двадцать, я обнаружила на каждой один и тот же шифр из трех чисел: 45-6-12, 7-77-8 и так далее. И дешевые тканевые обложки, и роскошные кожаные переплеты пухлых томов — все несли на себе такие надписи. Открыв наугад один из пронумерованных журналов, я обнаружила внутри груду несшитых, пожелтевших от времени листов. На верхнем красовался рисунок животного с собачьей головой и ногами льва, к телу которого прикреплялись на шарнирах огромные распростертые крылья. Наброски — всего около сотни — были подписаны просто «Машинерия» и могли принадлежать только какому-нибудь гениальному безумцу. Передо мной предстали движущаяся рейсовка, из которой сзади вырывался не пар, а пламя, счетная машина, которая поместилась бы в рюкзаке Кэла…

Пачка листов легла в сторону. И аэродинамика, и вычислительная техника были моими любимыми предметами, хоть женщинам и не суждено проводить целые месяцы на борту летающих крепостей, дозаправляя самолеты и преследуя шторма, или в подземных лабораториях ВВС в Лос-Аламосе, разрабатывая новые модели вычислителей. Всем этим занимались мужчины. Женщины не могли ни оторвать ног от земли, ни спуститься в ее глубины, и никаких исключений. Словно в моей жизни — как бы мне ни хотелось, чтобы все было по-другому, от реальности никуда не денешься.

Лампа зашипела. Я протянула руку, чтобы подкрутить фитилек, и свет упал на полустертое послание Конрада, записанное у меня на ладони. За время отчаянного бегства из Лавкрафта от него почти ничего не осталось, но цифры все еще можно было различить. Цифры, составлявшие последовательность из трех двузначных чисел.

Спаси себя

31-10-13

В мозгу у меня словно что-то вспыхнуло, и я вновь зарылась в груду тетрадей, отшвыривая одну за другой — не то, не то, — только листы взметались птичьими крыльями у меня над плечом. Том, который я искала, обнаружился лишь во втором десятке. Можно выдохнуть. Эта маленькая потрепанная книжечка и содержала, как назвал его Конрад, «колдовской алфавит».

16

Колдовской алфавит

Сжимая в руках томик в кожаной обложке с надписью «31-10-13», я уселась прямо на пол потайной библиотеки, спина к спине с забытыми здесь книгами. Дрожащими пальцами я открыла первую страницу. Чернила выцвели от времени, так что имя автора разобрать не представлялось возможным, но следующая строка читалась без проблем: «Записано в Грейстоуне, Аркхем-Вэлли, Массачусетс».

Я коснулась пергамента, и буквы вдруг задвигались, заскользили, оживая под моими пальцами. Вскрикнув, я уронила тетрадь. Вздыбившиеся змейки-закорючки немедленно остановились и только шипели на меня с залоснившихся от времени страниц, раскрывая и закрывая плоские рты.

— Колдовство, — невольно повторила я вслед за Бетиной, хоть и не верила в такие вещи. Прежде. Теперь я не знала, что и думать.

Я склонилась ближе и вытянула ладонь над листом, потом, не давая себе времени испугаться, одним движением опустила ее — как когда проводишь рукой сквозь огонь свечи. Пергамент запульсировал под моим прикосновением живым теплом. Больше всего на свете мне хотелось броситься к люку, вниз по лестнице и дальше, как можно дальше от противоестественности момента — так просто не бывает! Но я не двинулась с места. Я знала, что происходящее так же реально, как укус шоггота, который заполыхал болью, стоило мне только дотронуться до страницы.

Чернила, продолжая шипеть и корчиться, поднялись с листа, оборачивая руку угольно-черными ленточками. Я вздрогнула, ожидая, что вот сейчас вирус затуманит мой разум и безумие поглотит меня, как поглотило мою мать. Вместо этого странное тепло начало разливаться от центра ладони, которую все гуще и гуще покрывали значки и черточки. Кожу покалывало, словно я сунула руку в слишком горячую воду. Ощущение становилось болезненным, и я попыталась освободиться, но чернила держали крепко. Я была в плену иллюзии, в которую до сих пор не могла поверить, хоть все и происходило прямо у меня на глазах.

Безумие пощадило Конрада. Вряд ли некровирус породил ту боль, что взбиралась сейчас острыми коготками по моей руке. Я была во власти таинственных зачарованных чернил из таинственной зачарованной книги, и волшебство не выпускало меня из своих объятий, цепких, как терновый лабиринт в услышанной когда-то от Нериссы истории о Спящей красавице.

Ладонь обожгло ледяным жаром, и я закричала, не в силах сопротивляться происходящему. Перед глазами все кружилось, и я, застыв на месте, старалась только не потерять сознание. То, что творилось со мной, не было похоже ни на некровирус, ни на те сны, что преследовали меня каждую ночь в Академии, ни на нависающий надо мной зловещий призрак матери. Ни на укус шоггота.

У меня потемнело в глазах, в теле пульсировало что-то, неведомое прежде, чему не было объяснения в рамках законов прокторов или рациональных догматов Мастера-Всеустроителя. Самое верное определение, которое я могла подобрать, оставалось все тем же — «колдовство».

Мне было плевать, что это ересь. Мне было плевать даже на то, что в глазах окружающих это только подтверждало мое безумие. Магия — вот единственное объяснение тому, что происходило со мной, той боли, что вгрызалась в меня изнутри.

Вдруг заклятье отпустило меня — так же внезапно, как прежде захватило целиком. Змейки свернулись на странице, пробуя воздух раздвоенными языками и удовлетворенно шипя. Я откинулась на полки, прижимая кисть к животу и отчаянно пытаясь побороть слезы боли и возрастающую панику. Руки были моим единственным достоянием. Покалечь я их, и о карьере инженера можно забыть. Да я даже стенографисткой работать не смогу, вообще буду ни на что не способна, так и останусь до конца жизни на попечении города.

Набравшись наконец храбрости, я взглянула на обожженную ладонь. Там, где по уверениям еретиков-хиромантов пересекались линии жизни и сердца, красовалась отметина в форме колеса с выступающими спицами и зубчатым ободом — то есть не колеса, а шестеренки, конечно. Знак поблескивал под кожей — не клеймо, какие ставят прокторы, а чернильная татуировка, вроде морской. Кожа вокруг слегка покраснела и до сих пор хранила тепло, но никаких повреждений, никаких следов той агонии, которую мне довелось испытать только что, не осталось. И все же я никак не могла отделаться от ощущения, что моя рука в огне, что я вот-вот лишусь ее, лишусь того, без чего мне уже не быть инженером…

— Дыши, Аойфе, дыши, — шепотом приказала я самой себе. — Вдох-выдох…

Я не спускала глаз с ладони, чувствуя, как отступает страх, и бьющееся вспугнутой птицей сердце понемногу успокаивается и затихает. Рука была при мне, никуда не делась, не пропала вместе со всеми моими надеждами на будущее.

Я соприкоснулась здесь с чем-то неведомым, и, как мне ни хотелось вернуться к тому, чему учили нас в Школе, нельзя было отрицать, что происшествие с чернилами — да и все случившееся после Лавкрафта — необъяснимо с позиций одной лишь чистой науки.

Я еще долго сидела так, поворачивая ладонь перед глазами и дожидаясь, когда исчезнет отметина, пока не вспомнила, что рукопись по-прежнему лежит у моих ног. Я с опаской подняла ее — с виду обычная тетрадь из хорошей бумаги в хорошем кожаном переплете, такая же безобидная, как и любая из моих школьных. Чернила больше не извивались и не выглядели выцветшими от времени. Сделанная четким и отточенным, как бритвенное лезвие, почерком смотрела на меня подпись с первой страницы:

«Собственность Арчибальда Роберта Грейсона, 14-го Блюстителя Врат. Аркхем, Массачусетс».

Педантично выписанные рукой отца угловатые буквы легко читались, и дневник уже не выглядел ни в малейшей степени траченным возрастом и мышами — он был ничем не хуже любого из томов внизу, в библиотеке. Одно дело обычные фокусы — химические, как призрачные чернила, или манипуляции, как когда Конрад доставал монету в полдоллара изо рта, а потом она исчезала у меня за ухом. Но тут я столкнулась с чем-то совершенно иным.

Я все еще хранила верность науке, давшей нам Движители и защищавшей наши города от некровируса, но сейчас, здесь, в крохотной чердачной комнатке волшебство горячими иголочками подбиралось от ладони к моему сердцу. Несмотря на всю свою рациональность, в ту секунду я допускала, что магия возможна.

Это продолжалось всего мгновение. Да для того, что я видела, можно придумать добрый десяток объяснений. Совсем необязательно приплетать сюда магию. И вообще подобной ерундой забивают мозги рядовым членам Багровой Гвардии, чтобы держать их в страхе.

Но я не могла игнорировать написанное рукой отца, а он, насколько мне было известно, придерживался учения рационалистов в той же мере, что и я сама. Я начала читать.

Колдовской алфавит

У меня перехватило дыхание. Мои надежды оправдывались. Эта рукопись должна помочь мне найти Конрада. Я продолжила чтение.

Составленный в согласии с мудростью Железного Кодекса и бывших прежде меня и повествующий о днях Четырнадцатого Блюстителя Врат и встречах его с Землей Шипов.

Итак, следуя туманным указаниям Конрада, я нашла то, что он просил меня найти. Мою радость несколько омрачал тот факт, что книга, казалось, совершенно не была связана со спасением брата. Снова колдовство и магия. Верный способ нажить себе еще больше неприятностей. Вот только отца это, очевидно, совсем не волновало. Странно — по обрывочным рассказам матери он казался мне человеком весьма респектабельным. Дневник может стать настоящим кладезем сведений о нем, но сейчас у меня просто нет времени как следует проштудировать рукопись.

— Зачем, Конрад? — бросила я в пустоту. — Чего ради я должна была отыскать эту пыльную старую книгу?

С тех пор как мы с Кэлом покинули Лавкрафт, я видела немало подтверждений тому, что Конрад не может быть сумасшедшим. Не то чтобы я уверовала в силу магических заклинаний, но ведь когда-то — до распространения некровируса, до Великой Войны — и эфир, и сила пара тоже считались не более чем сказками. Да один только ожог у меня на ладони серьезно подрывал возможность объяснить все происходящее здесь с позиций науки. Но Конраду обязательно было напустить еще больше таинственности. Попадись он мне сейчас, я бы ему устроила!

Схватив книгу обеими руками, я прижала ее ко лбу.

— Зачем? — прошептала я снова. — Что ты хотел сказать мне, Конрад?

Раскрыв дневник на первой полностью исписанной странице, я увидела сверху дату: «7 января 1933 года».

— Я вся внимание, — негромко проговорила я, переводя взгляд ниже, на ровные строки текста.

Мой призыв, по-видимому, не остался без ответа. Внезапно все расплылось у меня перед глазами. Это походило на падение в гондоле «Беркширская Красавица» — голову сдавливает словно в тисках, все сильнее и сильнее, пока зрение и прочие чувства попросту не отказываются тебе служить.

Однако другое ощущение было уже совсем знакомым — горячие иголочки зачарованных чернил вновь побежали по коже. Не почувствовав на сей раз ни ожога, ни боли, я осторожно приоткрыла глаза. Мне хотелось видеть, что происходит, — страх ушел, сменившись возбуждением.

В другом конце комнаты за письменным столом серая, слегка размытая фигура лихорадочно строчила что-то в тетради, полностью идентичной той, которая была у меня в руках. Негромко вскрикнув, я уронила ее на пол. В тот же миг фигура исчезла, и передо мной оказалось лишь пыльное пространство чердака. Стул опустел. Да и раньше там никто не сидел. Просто из-за всего, что случилось за день, я на взводе, вот и не получается сохранять трезвость рассудка. Не было здесь сейчас никакого полупрозрачного силуэта, вообще никого не было, кроме меня самой.

И все же я не поддалась страху, не бросилась прочь — отыскивать Дина и Кэла, — как мне этого ни хотелось. Потому что куда больше мне хотелось, чтобы увиденное обернулось правдой, происходило на самом деле. Это значило бы, что я все еще могу избежать нависшего над нашей семьей проклятия некровируса. Нет, я пока не сошла с ума, и, раз меня посещают призраки, тому должно быть какое-то иное объяснение.

Опасливо подняв дневник, я пролистала страницы. Все до одной были густо исписаны, поля кишели пометками другого цвета, чем текст. Имелись здесь и картинки: зарисовки костей, птичьих крыльев, символ вроде того, что остался у меня на ладони — я сравнила, поднеся ее к бумаге, — чертежи и схемы, такие сложные, что у меня зарябило в глазах почище чем от листов «Машинерии».

Вернувшись к началу, я принялась читать, и голос отца донесся до меня из прошлого.

7 января 1933 года

Комната вновь замерцала по углам, проявляясь серебристо-серой светолентой воспоминаний. На этот раз я не стала прерывать их.

На страницах настоящего дневника я постараюсь дать правдивый и скрупулезный отчет о своем пребывании на посту Блюстителя Врат, писал Арчибальд. Мой предшественник и отец, Роберт Рэндалл Грейсон, подарил мне эту тетрадь в ознаменование наступления Нового года. Я достиг совершенных лет и принимаю на себя обязанности отца, в чем дал присягу, скрепленную клятвой. Мой Дар проявился, и я не могу долее пренебрегать ими. В числе прочего мне надлежит вести записи обо всем происходящем. Я наложил заклятие на дневник, чтобы последующие Блюстители способны были ознакомиться с моими воспоминаниями и восстановить события, приведшие к завершению моего пути и повествования, и могли извлечь из них некоторые уроки; для прочих же они останутся недоступны.

Мое мастерство все еще оставляет желать лучшего, и записанные воспоминания получаются бледны и безжизненны, но я полагаю, этого будет достаточно. Должен признаться что, по мере приближения моего восемнадцатилетия, меня не раз посещали сомнения точно ли я унаследовал Дар предшествующих Блюстителей. Видя власть моего брата, Йена, над воздушной стихией и господство нашего отца в отношении камня я то и дело спрашивал себя — есть ли мне место в этом кругу?

Так у меня еще и дядя где-то имеется, с нарастающим волнением осознала я. Не только отец, но и другая родня. Мечта каждой сиротки — вернуться в лоно любящей семьи, богатой и влиятельной, где тебя примут, нарядят в красивые платьица, и все в жизни станет легко и просто.

Мои мысли уже уносились в неведомые дали, когда суровая реальность вернула меня с небес на землю. В подобных семьях не держат потайных комнат, битком набитых книгами, и не говорят о магии так, словно та и впрямь существует, словно весь род живет ей и дышит.

Я перевернула страницу, и серая фигура вновь возникла в лучах света. Теперь я уже не выпустила книгу из рук. В ладони, там, где была отметина, что-то дернуло, но я не двинулась с места, наблюдая, как развертываются передо мной воспоминания, рождающиеся из дневника отца. У меня на глазах юноша — наверняка не кто иной, как сам Арчибальд, — торопливо писал в тетради, прерываясь только, чтобы поправить съезжающие на нос полукруглые очки.

— Арчи! — донесся такой же призрачный голос снизу, из библиотеки. — Пора! Надевай пальто и ботинки и приготовься!

Юноша, вздохнув, лизнул перо и закарябал еще быстрее.

Я должен принести свои клятвы при полной луне. Клятвы на крови. Обеты, к которым так жаждет приобщиться Йен и которые внушают такой ужас мне.

Никто, кроме меня, не раскроет страниц этой рукописи до самой моей смерти, и потому я доверяю им мои истинные чувства: я со страхом жду предстоящих кровавых ритуалов, встречи с Добрым Народом, мига, когда сети Дара опутают меня. Меня пугают всевидящие глаза Народа, проникающие в самые сокровенные мои тайны. Я не боюсь боли, сопровождающей инициацию, но меня приводит в трепет одна мысль о том, чтобы обнажить свой разум, раскрыть в себе бездонный источник и позволить Дару свободно струиться в моих жилах. Я боюсь, что он сожжет меня изнутри, что я обращусь в ничто, в прах и пепел, который развеет по ветру.

Перевернув страницу, я с удивлением увидела, что следующая запись сделана почти двумя месяцами позже.

28 февраля 1933 года


Итак, теперь я четырнадцатый Блюститель Врат. Я несу в себе мудрость Железного Кодекса, и кровь моя пролилась на Веяльный камень.

Воспоминания моего отца предназначались не мне, это было ясно. Я весьма отдаленно представляла, о чем идет речь, но достаточно, чтобы понять — в Лавкрафте ни отец, ни любой, кто знал о его делах, не избежали бы Катакомб.

Завтра восходит полная луна. Она призовет Народ под свой губительный взор, и я должен буду, впервые в качестве Блюстителя Врат, принять их помощь.

Серая фигура отца возникла посреди верхней библиотеки, которая выглядела куда аккуратнее, чем та, где сидела сейчас я. Протирая очки о жилет, он то и дело поглядывает на карманные часы. На нем не измятые рубашка и брюки, а костюм, в котором Арчибальд явно чувствует себя не очень уютно — рука все время нервно поправляет галстук, словно перед свиданием.

Большие часы внизу пробили полночь, и отец шагнул к чердачному окну. Я двинулась следом за мерцающей полупрозрачной фигурой и увидела, как из темноты сада возникли три бледных силуэта с лицами, закрытыми белыми капюшонами. Они походили на членов какого-то друидского культа — профессор Лебед рассказывал нам о них в классе. Академия, преподаватели — теперь это казалось до странности далеким и чужим. Всю жизнь они внушали мне, что подобных вещей не существует, не может существовать, но вот у меня на глазах восстал из книги призрак моего отца. Так, значит, и написанное им должно хотя бы отчасти быть правдой?

В Аркхеме пропала девушка, продолжал отец на той же странице. Уже третья — две исчезли еще до того, как сменился год, с промежутком в несколько месяцев. Спальни заперты, окна покрыты сажей и серой. Вся мудрость Кодекса не смогла мне помочь, и мой долг обратиться к Народу. Я должен принести им жертву в уплату, если хочу спасти этих девушек или, правильнее сказать, девочек — они еще почти дети.

Сцена передо мной мигнула, показывая кусок сада за Грейстоуном. Отец, поклонившись бесстрастно смотрящим на него трем фигурам, протягивает им фотографию, и бледная рука, высунувшаяся из-под плаща, берет ее.

Как я снова и снова вынужден признаваться на этих страницах, я не знаю, с чем сталкиваюсь, заключая подобные сделки. Я видел ужас, рыщущий по Земле Шипов. Его зубы перемалывают кости, а крики пронзают сны. Вечно голодный, он крадется на мягких лапах с железными когтями, и в черные свои часы я страшусь, что это я — его добыча и рано или поздно он насытится, пожрав мой рассудок.

На следующей странице был рисунок, который отличала та же точность и скрупулезность, что и записи дневника. Быть может, мы с отцом и не были похожи внешне, но что нас точно объединяло, так это педантичное внимание к деталям. Настроение у меня немного поднялось. Чернильная фигурка на бумаге выглядела знакомой — жупало с соломенными волосами и телом из мешковины, невероятный рот зашит грубой нитью, так что тварь способна только высасывать жизненную силу у спящих. Однако аккуратная надпись под когтистыми ступнями разительно отличалась от того, что говорили броские строки листовок, расписывающих ужасы некровируса, который может превратить человека в одно из этих жутких существ.

Жупало: существо из Земли Шипов, питающееся жизненной силой юных девушек. Поглощая их невинную сущность, забирает себе природную магическую энергию. Гибнет в огне. Моему Дару пришлось немало потрудиться сегодня. Одна из девушек спасена. К двум другим помощь подоспела слишком поздно.

Я потеряла счет времени, сидя на полу чердака. Десятки обрывочных видений, вызываемых к жизни наложенным заклятием, появлялись и исчезали у меня перед глазами. Фигура отца выглядела все старше, и все сильнее давали о себе знать мои затекшие ноги. Надо было подняться, известить Дина и Кэла, что я тут еще не умерла, но тетрадь продолжала раскрывать свои секреты, хотя до сих пор не показала тот, что мне нужен.

1 мая 1939 года


Сегодня утром умер мой отец.

Странно, но на сей раз запись не сопровождалась тусклыми, рывками движущимися кадрами. О смерти деда рассказывали только слова.

Написав это, я долго сидел и смотрел, как высыхают чернила. Завтра я буду стоять бок о бок с гробовщиком и могильщиком, когда они станут снимать мерку с тела отца, но ночь ждет от меня исполнения моих обязанностей.

Когда я только начал вести дневник, я не понимал, для чего Блюстителю сохранять свидетельства ужасов своего ремесла и дани, налагаемой на него Даром, в этих странных, мрачных тетрадях. Меня тяготила необходимость восстанавливать картины ожесточенных сражений и корпеть над рисунками глейстиг, келпи и баньши. Я жаждал отринуть долг крови и отправиться на восток — в Лавкрафт — или на запад, в Сан-Франциско. Вести притворную, не свою жизнь в тени железных мостов города. Делать вид, что проповедуемое прокторами и есть истина чистого разума.

Как глубоко я ни презираю методы рационалистов, я вижу, в чем состоит привлекательность их идей. Разум против безумия. Видимое против незримого. Правда против боли.

Теперь я знаю, для чего ведутся эти записи. Блюститель в любой момент может погибнуть на поле битвы, сраженный тварями, столкновение с которыми — обратная сторона Дара. Или, как мой отец, упасть бездыханным, возвращаясь с короткой прогулки до почты. И не оставить по себе ничего, кроме детей, а то и просто пустого дома, так что его продолжателю не на что будет опереться.

Да, теперь я понимаю.

Завтра я буду хоронить отца. Ночью же я ожидаю Добрый Народ — канун первого мая никто не отменял, как и древние ритуалы козлоглавых богов и их последователей. Ночь, когда смертная плоть так сладка, когда кровь взывает к Дикой Охоте. У нас будет много работы. Когда же я оставлю сей мир, мой сын сможет узнать, почему его отца не было рядом и почему он непреклонно молчал столько лет, лишь из этого дневника.

О дочери ни слова. Я посчитала — Нерисса тогда не была еще даже беременна мной.

Мы сражаемся и проливаем кровь за этот незримый мир, а он пожирает нас заживо. От Доброго Народа я знаю, что таков путь многих поколений: одиночество и ненависть. Охота на ведьм, рационалисты, а теперь вот Бюро Ереси.

Вот почему снова и снова я подношу перо к бумаге. Все, что у меня осталось в жизни, — мой Дар, мой противоестественный долг перед противоестественным миром, да эта магия слов. Колдовской алфавит, как именует такие дневники Железный Кодекс.

И я возношу молитвы всем древним богам, уши которых еще не отвернулись от смертных, чтобы этого оказалось довольно.

17

Пламенные звезды

Опустошенная, я спустилась с чердака только на закате. В библиотеке царил сумрак, но из малой гостиной струился свет эфира и доносился смех.

Дин, Кэл и Бетина сидели у теплившегося над углем огня. Круглое лицо Бетины раскраснелось.

— Ой, ну ты даешь, Дин! — воскликнула она. — Как ты рассказываешь, и впрямь можно все принять за чистую монету.

— В моих историях нет ни слова неправды. — Дин покрутил кочергу между ладонями. — Ни единого.

Бетина вновь зашлась смехом, но я успела узнать Дина достаточно, чтобы понять по его лицу — он не шутит.

— Значит, эфир у нас есть, и лампы тоже горят, — подала я голос. Видеть Грейстоун при полном освещении было необычно.

Кэл, поднявшись, похромал мне навстречу.

— Мы уж думали, ты там померла, на этом чердаке.

— Да, малыш и правда опасался, — лениво протянул Дин. — Мы с Бетиной решили, что это, пожалуй, слишком.

— У насоса подкачки эфира задвижка ослабла, — продолжал болтать Кэл. — Но я уже починил. Трубы идут в дом и питают небольшой такой, но классный сферогенератор, который дает тепло и свет. — Он ткнул пальцем в сторону музыкального агрегата в углу. — И, кажется, Дин заставил работать этот антиквариат, только пока ничего приличного не ловится.

— Ох, смерть как хочется послушать что-нибудь танцевальное, — воскликнула Бетина. — Эфир не работал с… ну, в общем, с неприятности с вашим папашей.

— Кэл, — проговорила я, не обращая на нее внимания. Она-то не видела сегодня того, что видела я. — Кэл, мне нужно тебе кое-что сказать.

Он склонил голову набок:

— Валяй.

— Наедине, — уточнила я. Кэл был самым близким моим другом, и он должен первым узнать о том, что мне открылось. Вряд ли Дин счел бы меня сумасшедшей, но в конце концов я знала его лишь как жуликоватого проводника, весьма интересующегося моими секретами. К разговору с Кэлом по крайней мере не прилагается ценник.

— Хорошо, — сразу посерьезнел он.

— Пойдем в коридор, — бросила я, выходя за дверь, подальше от чужих ушей.

Позади нас комнату наполнили звуки музыки, из-за затрудненного течения эфира шуршащие, словно с затертой фонограммы.

Кэл сложил руки на груди:

— Мне не нравится, что ты позволяешь ему хозяйничать тут, как вздумается, Аойфе. Он вообще-то всего лишь наемный работник.

Я задвинула двери, скрыв танцующую пару. Дин двигался плавно и грациозно, Бетина же только неловко топталась на месте, красная как рак, с растрепавшимися кудряшками. Надеюсь, я никогда так не выгляжу в танцклассе.

— Аойфе, я серьезно, — вздохнул Кэл. — Такому только дай волю…

— Кэл, я не какая-нибудь испорченная богачка, — ответила я, передразнивая принятую им суровую позу. — Да если б и была, это не делает тех, кто зарабатывает на жизнь своим трудом, чем-то хуже меня. Ты говоришь как Маркос.

— Ты лучше Дина Харрисона, — пробурчал Кэл. — Уж кто-кто, а я знаю.

— Я сейчас вообще не об этом, — попробовала я вернуть разговор в нужное русло. — Кэл, послушай… Я кое-что нашла на чердаке.

Глаза Кэла зажглись двумя шведскими спичками.

— Тайник контрабандистов? Секретное убежище приверженцев кровавого культа? Я читал о таком в «Черной Маске»…

— Я нашла… нашла книгу, — произнесла я, собираясь с духом, чтобы рассказать, о какой именно книге идет речь.

Кэл вздохнул:

— А. Как в школе, значит.

— Не совсем. — Мой голос поневоле дрогнул и сел. Кэл был мне другом, но сейчас ему пришлось бы слишком многое принять на веру. — Понимаешь, у меня получилось. Я нашла книгу, о которой писал мне Конрад. — Это… дневник, наверное, так ее можно назвать. — Слово не очень удачно описывало попавший мне в руки гримуар, но Кэла оно должно было успокоить. — Отец вел его с восемнадцати лет или около того.

Кэл расцепил руки:

— И что?

Я раньше никогда не замечала, какие белые у него ладони. Гладкие, с длинными, сухощавыми пальцами — как у настоящего джентльмена. По сравнению с ними мои, с ободранными костяшками и заветренной кожей, смотрелись грубыми и неуклюжими. С другой стороны, Кэл на практических занятиях всегда был максимально осторожен и аккуратен, а я — то о лист железа порежусь, то в застывающий припой вляпаюсь.

— И вот что. — Шагнув ближе, я приподнялась на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха. — Чернила в дневнике, когда я до них дотронулась, они… они пометили меня. Коснулись в ответ, словно живые. — Я вытянула ладонь. — Смотри.

Глаза Кэла опустились, потом вновь поднялись, изучающе глядя на меня. Между бровей у него прорезалась озабоченная морщинка.

— Ох, Аойфе, все-таки началось, да?

Я бросила взгляд на свою руку. Кожа была чистой. Знак исчез.

— Н-нет… — запинаясь, пробормотала я, сбитая с толку. — Чернила… они оставили на мне метку. Волшебство… Отец наложил заклятие на дневник, и я видела его воспоминания, скрытые в строчках… — Я умолкла, поняв, как это звучит со стороны и на кого я сейчас похожа. Моя рука безвольно упала.

— Не знаю, что там тебе показалось, — ладонь Кэла легла на мою щеку, — но у тебя нет никакой метки, и нет никакой заколдованной книги на чердаке. — Прикосновение, влажное, как туман вокруг Грейстоуна, холодило мою пылающую кожу. — Магии не существует, Аойфе. Это пустышка, годная только для дураков.

Мне бы следовало согласиться, но я не могла так легко отмахнуться от дневника.

Кэл запустил руку в свою непослушную шевелюру:

— Я всегда знал: когда слишком много читаешь, это не приводит ни к чему хорошему. Вот у тебя фантазия и разыгралась. Аойфе, ты должна мыслить здраво. Посмотри, что случилось с твоей матерью. Веря в магию, ты раскрываешь дверь некровирусу.

Я сжала кулаки. Ногти врезались в ладонь, и от долго сдерживаемых слез защипало в уголках глаз. Кэл должен был мне поверить. Из всех, кого я знала в прежней жизни, только он мог.

— Книга была, Кэл. Была.

— Ее не было, Аойфе, — отозвался он. — Старый пыльный дом, полный старого пыльного барахла, еще и твой отец куда-то подевался — неудивительно, что у тебя слегка разыгрались нервы.

Я отбросила его руку:

— Нервы, значит, разыгрались? Истеричкой меня считаешь?!

Кэл, дернув щекой, обхватил меня за плечи. Его пальцы впились в кожу, как проволока.

— Это для твоего собственного блага, Аойфе, — яростно прошептал он. — Если ты вернешься домой и будешь болтать там подобные вещи, тебе конец. А вот если скажешь, что закружилась голова и защекотало внутри, ни один проктор никогда не упечет тебя в сумасшедший дом. — Он качнул подбородком. — Аойфе, твой день рождения через две недели. Вирус…

— Думаешь, я не помню? — Мой голос эхом отразился от поцарапанных дубовых панелей. Рывком я освободилась из рук Кэла.

— Я не… — Кэл сжал пальцы в замок и прерывисто втянул в себя воздух, пытаясь побороть отразившийся на лице гнев. — Да уж, с тобой разговаривать — все равно что чечетку на минном поле бить.

— Мне плевать, — ответила я в пылу ярости, пересилившей природную сдержанность. — И плевать, что ты имел в виду. Ничего похуже не мог сказать? Держись от меня подальше, Кэл Долтон, — если я и впрямь свихнусь, первым делом наброшусь на тебя.

Каблуки позаимствованных мной ботинок застучали гулкими выстрелами — я бросилась прочь от Кэла в свою комнату. Там, заперев дверь, я дала волю слезам — отчасти из-за того, что Кэл не верил мне, отчасти из-за того, что не знала, верю ли я себе сама.

Целый час, по каминным часам, я провела то всхлипывая, то про себя ругая на чем свет стоит Кэла с его неуклюжими идиотскими замечаниями. Потом в дверь постучали.

— Ты там, Аойфе? — Негромкий голос Дина не вызвал у меня неприязни. Если бы это Кэл притащился с извинениями, я бы ему, пожалуй, по зубам врезала.

— Вроде как. — Я со вздохом смяла носовой платок и отбросила куда-то к шкафу, где на полу все еще валялась кучей моя школьная форма.

— Впустишь меня? — добавил он масла в голос.

Я фыркнула.

— Вы с Бетиной уже дотанцевали? — Меня променяли на служанку. Вот уж в самом деле как в сказке.

— Аойфе… — Звук моего имени нежным дуновением пронесся сквозь дубовую дверь. После паузы Дин вздохнул. — Что ж, намек понят. Сладких снов, принцесса.

Часы протикали раз, другой, третий, и вдруг я поняла: мне совсем не хочется, чтобы он ушел. Спрыгнув с кровати, я отперла замок и чуть-чуть приоткрыла дверь.

Дин стоял там, даже и не собираясь уходить. По его губам скользнула улыбка, и я почувствовала, что настроение самую капельку поднимается.

— Ну вот, так-то лучше. И из-за чего же весь этот потоп, девочка?

— Я не плачу, — на автомате ответила я. Инженеру не пристало так расклеиваться. Особенно девушке-инженеру.

— Как скажешь. — Дин подмигнул мне и протянул свой красный платок. — Под цвет лица.

— Спасибо, — пробормотала я, вытирая глаза, в которые словно песка насыпали, да столько, будто я побывала в центре песчаной бури.

— Хочешь об этом поговорить? — Дин шагнул ближе, заполнив собой узкий проем приоткрытой двери — не как бесплотная тень, но всей своей надежной фигурой, на которую так хотелось опереться.

— Только не здесь, — откликнулась я, оглядываясь на комнату, опутанную сетью железных нервов особняка. Дин в замешательстве склонил голову набок. — У стен есть уши, — пояснила я. Где-то за углом могла оказаться Бетина, да и дому я не доверяла — вдруг мои слова, донесенные эхом до самого остова здания, осядут там, и он использует их для каких-нибудь своих зловещих нужд.

Дин оттолкнулся от косяка:

— Тогда прихвати что-нибудь потеплее и идем.

— Я… ладно.

Я взяла шерстяную накидку, которую присмотрела, еще когда искала платье, обернула вокруг шеи свой форменный шарф и последовала за Дином — прочь от лестницы, в путаницу коридоров северного крыла.

— Куда мы идем? — не выдержала я наконец.

— Проводник здесь я. Скоро узнаешь, — откликнулся Дин. — Доверься мне.

Он остановился у хлипкой дверцы в конце коридора, слишком маленькой, чтобы вести куда-то кроме чулана.

— Не одной тебе попался сегодня сюрприз, принцесса. — Он распахнул дверь и сделал приглашающий жест. — После вас.

Это и правда оказалась крохотная каморка, в которой помещалась лишь приставная лестница вроде корабельного трапа, ведущая куда-то в темноту. Потянуло сквозняком, и по коже у меня пробежали мурашки.

— Что, вверх? — спросила я, заглядывая в бездонную непроглядную черноту, откуда несло космическим холодом.

— Вверх, — подтвердил Дин. — Я поймаю, если что.

Ступив на первую перекладину, я оглянулась:

— Я не собираюсь падать.

Его губы дрогнули в улыбке:

— Узнаю свою Аойфе.

Я дернулась, когда его руки, взяв меня за талию, подсадили повыше, но промолчала. Хоть Кэл и выговаривал мне, что Дин ведет себя слишком свободно и я должна держаться с ним строже, меня даже скорее устраивало, когда со мной обращались не как с хрупкой вещью. Кроме того, хотелось побыстрее увидеть, что же там наверху.

Я взбиралась все выше. Лестница под нашим с Дином двойным весом даже не шелохнулась. Перила и ступени за годы использования отполировались до гладкости. Холод постепенно становился все сильнее, и уже не булавочные уколы, а словно острые ножи вонзались в мою кожу.

Наконец мы достигли платформы из прогнивших досок на шатком железном каркасе основания. «Капитанский мостик» покачивался над гребнем крыши Грейстоуна, как корабль на зыбких волнах, и ветер, будто рассекаемый носом судна, гудел в металлических пластинах перил.

Дин, перебравшись через последнюю ступеньку, захлопнул люк. Мы стояли одни на вершине мира. Клубы стелившегося под лунным светом тумана создавали неземной ландшафт, словно мы оказались на поверхности Марса. В другое время, наверное, я бы испугалась — такая высота и всего лишь древний ненадежный помост под ногами, но вокруг было слишком красиво, слишком волшебно, чтобы страх мог закрасться в мое сердце.

— Ничего себе пейзажик, правда? — сказал Дин, доставая из-за уха сигарету и закуривая. — В городе такого точно не увидишь.

Коротко затянувшись, он предложил сигарету мне, но я помотала головой.

— Говорю же, не курю.

— Ну, я думал, вдруг на этот раз соблазнишься. — Он выпустил дым изо рта, и тот затрепетал в воздухе вороньими крыльями, пророс ползучими лианами.

— Кэл считает меня чокнутой, — выпалила я, охватывая себя руками, чтобы согреться. Туман внизу закручивался кольцами, словно стая драконов, пытающихся поймать свой хвост.

Дин искоса взглянул на меня:

— По-моему, таких нормальных, как ты, еще поискать, Аойфе. Я видел медные статуи, которые были безумней тебя.

Я уцепилась за перила, ища успокоение в мертвенном холоде железа.

— У моей семьи… дурная слава. Там, в Лавкрафте.

Дин пожал плечами — я услышала, как скрипнула его кожаная куртка.

— Люди часто клеят ярлык чокнутых тем, кто не укладывается в рамки серой уютненькой жизни, к которой все якобы должны стремиться. Куче народу в Ржавных Доках влепили диагноз только потому, что те отказались от благополучия и опустились на дно.

— Кэл уверен, что я схожу с ума, — повторила я. Я не собиралась раскрывать свой секрет, нет, пока нет, но мне нужно было хоть немного ослабить давление, иначе я взорвусь, как дефектный бойлер. Немалую роль сыграло то, что Дин не отмахнулся от меня сразу как от истерички. — Понимаешь, брат прислал мне письмо, где велел отыскать колдовской алфавит. И я нашла его, он принадлежал нашему отцу. Я видела его своими глазами, как вижу сейчас тебя, а Кэл, он… — я прерывисто вдохнула и выдохнула, — он наговорил мне всякого, что я чокнулась, что неважно, видела я этот алфавит или нет — а я видела, точно видела — что ему лучше знать, поскольку он парень или… уж неведомо почему. В общем, ужас.

Ладони у меня так и горели от холода, немеющие нервные окончания протестующе вопили. Я вспомнила о зубастой хватке чернил, и это только ухудшило дело. Взглянув на руку, я убедилась, что знака нет как нет.

— Если я не могу доказать, что книга и правда… что на ней правда было заклятие, это еще не значит, что я лгу. Как мог Кэл мне не поверить?! — Вот что причиняло мне настоящую боль: я доверилась Кэлу, целиком и полностью, а он в ответ только сокрушался над моим предполагаемым сумасшествием.

Дин придвинулся ближе. Его рука скользнула поверх моей.

— Ты не чокнутая, Аойфе. Даже если бы ты сказала, что видела своими глазами, как Древние возвращаются со звезд, мне плевать: никто не смеет обвинять тебя в подобном.

Я молча смотрела перед собой, поверх остроконечных крыш Аркхема. Дин не слышал того, что я сказала Кэлу. Не заглядывал в книгу, не знал, что за печать несут на себе Грейсоны. Как там называл это Арчибальд — «Дар»? Записки невзначай развернули передо мной целый мир, так непохожий на мой собственный, мир, в котором еретические легенды пульсируют в моей крови так же, как в крови отца.

Правда ли это? Ведь как-никак я и в самом деле его дочь.

Могильная тишина окутывала городок, раскинувшийся в ночи. Луна сияла яркой брошью на пронизанном искорками звезд черном бархате неба. Туман застилал долину, виднелась только верхушка церковного шпиля да торчали, словно отчаянно воздетые руки утопающего, двойные башенки Мискатоникского университета. Крыши и колпаки каминных труб внутри стен Аркхема то показывались, то исчезали вновь, будто город был призраком, проявлявшимся лишь в лунном свете.

Вдруг я увидела, как на окраине вспыхнул огонек, потом еще один. Ветер принес отражавшийся эхом от горного склона оглушительный грохот. Скоро по всей границе Аркхема запылало пламя, зеленое, как листва. Горело что-то едкое, не нефть и не смола, так что дым доносился из долины даже сюда.

— Это еще что такое? — разгоняя его ладонью, спросила я.

Дин щелчком отправил сигарету вниз, и ее огонек на секунду присоединился к зареву, но тут же, мигнув, погас.

— Гулей отпугивать, — пояснил он. — Помогает держать тварей на расстоянии, когда восходит луна. Их двуликая богиня отправляется на охоту с приливом — так поговаривают на Сумеречном Базаре.

Я вздрогнула, вспомнив сгорбленные, приземистые силуэты рейсовок скорой помощи, грохочущих утром по улицам после ночей полнолуния, когда даже усиленный режим и дополнительные патрули прокторов не могли остановить существ, просачивающихся из подземелий. Кэл говорил, что, если подобраться поближе к Старому Городу, можно услышать доносящиеся оттуда вопли, когда из заброшенной канализации извергаются волны ее кровожадных обитателей.

Кэл. Кэл с жалостью глядящий на мою протянутую руку. Сердце у меня в груди вновь больно сжалось.

— Жгут эфир, смешанный с серой, — объяснил Дин. — Насколько я слышал, вонь и зеленый цвет пламени не дают гулям выбраться на поверхность.

— Кэл назвал меня сумасшедшей, когда я сказала, что на той книге лежит заклятие, — проговорила я. Дин открыл было рот, но я предупреждающе подняла палец. — Мне нужно, чтобы ты меня выслушал.

— Ясно. Считай, что я заткнулся, — ответил Дин, облокачиваясь на перила.

— Знаю, я должна говорить, что магии не существует…

Все, кому я, как предполагается, должна была доверять, утверждали это в один голос. Все, кроме Конрада. И ему я верила больше, чем всем остальным, вместе взятым. Проглотив ком в горле, я продолжила:

— …Но чернила в книге — они оставили на мне свою отметину, словно зубы живого существа. И я видела воспоминания отца, вызванные к жизни заклятием. Я рационалистка. Я верю в науку и отвергаю ересь. — Глубоко вдохнув, я ощутила в пересохшем рту слабый привкус серы. — Но, судя по тому, что пишет отец, это вовсе не ересь, не порождение некровируса. И вся та нечисть — жупала, козодои и прочая мерзость — тоже не имеет к нему отношения… они происходят не от зараженных людей, они вообще не люди. Они пришли к нам из… из Земли Шипов, что бы это ни значило.

Аркхем под нами опоясывало кольцо огня. Туман, осветившийся неземным сиянием, кипел и бурлил в котле долины.

— С ней как-то связан Дар, как он его называет, — негромко произнесла я. — Мой отец. И у его отца он был тоже. И у всех Грейсонов на протяжении четырнадцати поколений. Я…

Быть может, я вовсе и не сумасшедшая. Наверное, я выдаю желаемое за действительное, но эта мысль засела у меня в голове, едва я прочитала дневник отца.

— Сколько я здесь нахожусь, — попробовала я снова, — меня все время грызет какой-то червячок. Как будто с домом что-то не так. Но теперь я думаю, что это не дом. Это я сама.

Здесь мои мысли иссякали — я еще не решалась заглядывать дальше и питать напрасные надежды. В холоде ночи, под светом луны я мучительно ждала, что мне ответит Дин.

— Не стану врать, принцесса, — сказал он после долгого молчания, — я немного попутешествовал и пару раз видал кое-что, что явно не от некровируса возникло. — Он кивнул, словно решившись окончательно. — Я, пожалуй, готов поверить в заклятую книгу. Готов поверить в волшебство.

Дин верил мне — один-единственный человек на целый огромный мир. Честно говоря, это не слишком-то успокаивало.

— Но что же мне делать? — крикнула я в отчаянии. — Я даже никому другому не могу рассказать. Я не знаю, есть у меня это… этот Дар, есть ли он у Конрада, или мы оба просто… просто ненормальные.

— Вот этим и надо заняться, — ответил Дин. — Прежде чем переживать, нужно удостовериться, что вас со стариком и правда что-то объединяет.

Я подула на руки и сунула их в карманы. Холод заботил меня уже куда меньше — не в последнюю очередь из-за того, что Дин не сбежал прочь, едва я завела разговор о волшебстве, не отшатнулся, бросив ужасное: «Сумасшедшая!».

— Тут я уверена, — проговорила я. — Я чувствую какой-то шепот внутри, когда я здесь, в Грейстоуне. Как будто у меня в голове эфирный передатчик и он периодически ловит волну.

— Тогда нужно найти, в чем твоя сила, — предложил Дин. — Насколько я знаю, у каждого колдуна есть своя стихия, к которой его больше тянет, так?

— Я не колдунья! — бросила я резко. — Колдунов вообще не бывает!

— Ладно, ладно, — примирительно ответил Дин. — Только вот что я тебе скажу — «Дар» звучит нисколько не лучше. — Он постучал пальцем по подбородку. — Какая стихия была у твоего старика?

— Видимо, огонь. — Я припомнила часть о жупале и его сожжении. — Он не писал определенно.

Дин поднял бровь:

— Может, и у тебя тоже? На пикнике очень полезно.

Я вынуждена была покачать головой. Как-то вдруг дикое, ничем не подтвержденное предположение о том, что я владею каким-то там Даром, уже не казалось полной нелепостью.

— Нет, не огонь. Я тот треклятый уголь в камине и то бы не разожгла. — Теперь этот вопрос, засев у меня в голове, не давал покоя.

— Разберешься, — уверенно сказал Дин, сгорбившись под кожаной курткой на поднявшемся сильном ветру. — Ты не только не чокнутая, но и с соображением.

На этот раз я не удержалась. Взяв ладонь Дина, я крепко сжала ее в надежде передать жестом переполнявшие меня чувства, которые не решалась облечь в слова. Кроме одного.

— Спасибо.

Его рука удивленно замерла в моей.

— За что тут благодарить, принцесса? Я ничего не сделал.

— Ты мне поверил, — ответила я. — До сих пор никто не верил мне просто так. Без каких-либо вопросов.

Большой палец Дина коснулся моего подбородка.

— С тобой все нормально, Аойфе Грейсон. Никому не позволяй говорить, что это не так.

Я вновь перевела глаза на долину, лежащую под нами и озаренную пламенем эфира. Дин молча стоял рядом и вместе со мной глядел на огни. Лишь ветер да отдаленный вой гулей нарушали тишину.

18

Темные сны

У себя в комнате я переоделась ко сну и, перекрыв идущий в лампы эфир, забралась в постель при свете луны. Простыни оказались новыми и пахли лавандой, а не плесенью, — видимо, Бетина прошмыгнула в спальню, пока я была в потайной библиотеке, и навела порядок. Одной заботой меньше.

Повернувшись набок, я смотрела через не задернутые до конца шторы на скользящие по лунному диску облака. Где бы ни был Конрад, сейчас он видел то же небо. Это как-то успокаивало.

Хотя и не до такой степени, чтобы приглушить мысли о Даре. Я так долго мечтала — вдруг я не стану сумасшедшей, вдруг некровирус в моей крови не проявит себя, — что прочитанное в дневнике больше походило на сон наяву, чем давало реальную надежду. Неуловимая греза, скорее теория, чем факт, Дар мог оказаться как решением всех моих проблем, так и просто выдумкой, юношеской фантазией отца.

Мысли все не желали улечься, но полный открытий день взял свое, и сон, словно верный друг, не заставил себя долго ждать. Мой безумный сон, где всегда происходило одно и то же. Я иду по обезлюдевшим улицам Лавкрафта, заполненным тварями, которые в реальном городе, что был мне домом, прятались по темным углам. Здесь же козодои расхаживали среди бела дня; попрыгунчики, сбросив человеческую кожу, обнюхивали воздух вытянутыми звериными рылами; поднявшиеся из глубин акваноиды, населявшие воды за Иннсмутом и Нантакетом, выпучивали на меня стеклянные глаза. В этом Лавкрафте я была одна, и только некровирус крался за мной по пятам.

Сон снился мне десятки, сотни раз. Да и не сон то был вовсе: сны — порождение мозга спящего, а я, глубоко внутри, знала, что этот рожден не чем иным, как моим безумием. Он не имел смысла, разве что подтверждал: я обречена на участь Нериссы и Конрада. Нерисса страдала видениями. Конрад слышал голоса. И никакого колдовства в крови, один только вирус. Я хотела верить отцу, но что если и он был таким же безумцем? Мне снился мой сон, и я никому не собиралась рассказывать о нем до тех пор, пока однажды уже не смогу больше лгать.

Сон продолжался, и я шла через благоустроенную часть города, потом по Дерлит-стрит, к реке. Красная вода кипела и пузырилась, сгорбленные тени гулей выбирались из своих нор, не позволяя мне остановиться, шипя вслед и сопровождая меня кошмарным эскортом.

Каждый раз, дойдя во сне до берега — а это случалось всегда, — я пыталась броситься в воду, уж не знаю зачем: то ли чтобы сбежать, переплыв реку, то ли чтобы утопиться, погрузиться в забытье. И каждый раз, прежде чем мне это удавалось, гули смыкались вокруг, хватая меня липкими, холодными лапами, касаясь кожи склизкими резиновыми языками.

Однако сегодня, когда я достигла набережной, на том месте, где расходились Данвич-лейн и торговая галерея, меня поджидал человек. Эту высокую, слегка ссутуленную фигуру, волосы цвета воронова крыла, настолько же прямые, насколько непослушными были мои, нервное постукивание пальцев по бедру я узнала бы где угодно. У меня стиснуло горло. Тишина вокруг наполнилась рыком и шипением гулей всех возрастов, от щенков до матерых. Одни выгибали спины, опустившись на все четыре лапы, другие стояли прямо, почти по-человечески. Каждый из них легко мог разорвать меня на мелкие клочки, но фигура у реки, казалось, держала их на почтительном расстоянии.

— Конрад? — едва выдавила я. Мой голос из-за холода и страха больше напоминал бульканье акваноида.

Брат не взглянул на меня, только слегка повернул голову, так что тусклое серебро солнечных лучей, едва пробивающееся из-под вечно затягивающей небо этого сонного мира катаракты облаков, высветило его профиль.

— Да, Аойфе, это я.

Я остановилась в нескольких шагах от него. Толпа гулей сомкнулась позади, но я не обратила на них никакого внимания. Это было совершенно неважно по сравнению с новым поворотом сна. Пусть едят на здоровье, главное, чтобы я успела поговорить с братом.

— Конрад, я нашла его. Я нашла колдовской алфавит, как ты велел. Только скажи мне, что…

— Проснись, Аойфе. — Его голос, ровный и далекий, словно доносился до меня через эфир, а не исходил от стоящего рядом человека.

— Конрад, ты должен сказать мне, что делать дальше, — умоляюще проговорила я. — Я не знаю, что со мной происходит. Не знаю, как найти тебя.

— Проснись, Аойфе, — повторил он. — Ничего этого не существует. Проснись.

— Я знаю, некровирус… — начала я.

— …Не существует, Аойфе, — повысил тон Конрад. — Я ошибался. Не пытайся больше меня искать.

Я отпрянула, словно он ударил меня. Даже если это всего лишь сон, конвульсии мозга, отравленного заразой в моей крови, память подсовывала мне нечто уж совсем омерзительное.

— Я сбежала из города ради тебя, — сказала я. — Скажи же…

— Выслушай меня, Аойфе. — Очертания его фигуры задрожали, в отражающемся от воды свете он казался всего лишь темной тенью, зыбким призрачным силуэтом, как и все в этом сером, призрачном городе. — Я, сам того не зная, подверг тебя страшной опасности. У меня нет времени, я могу сказать только одно: перестань искать меня. Перестань искать ответы. Возвращайся домой и никогда, никогда не оглядывайся назад.

Его силуэт уже становился прозрачным, за очертаниями тела я различала разрушенную литейную на том берегу. Над выщербленными трубами пронеслась стая диких воронов, унося в своих механических когтях на растерзание жупало. Хоть в моем сне не было прокторов, расплата за ересь по-прежнему оставалась жестокой.

— Конрад… — позвала я. Я не могла потерять его, не могла вновь позволить ему ускользнуть. Мысль о том, что сейчас я проснусь одна, была невыносима. Тяжким грузом сдавливая грудь, она не давала мне дышать.

— Я сбежал, Аойфе, но ты сбежать не можешь, — прошептал он. — Тебе нужно вернуться. Всего этого не существует. Все это неправда…

Края его фигуры принялись закручиваться, как у горящего целлулоида, и он растворился в воздухе. С криком я упала на колени и закрыла лицо руками. Я могла выдержать любые издевки однокурсников, любое наказание опекунш или преподавателей. С гордо поднятой головой я переносила истерики матери и покровительственно-высокомерные — пусть им и руководили лучшие побуждения — взгляды Кэла. Но видеть, как у меня на глазах во второй раз исчезает мой брат, — к такому я не была готова. Сломленная, захлебываясь горем и яростью, рвущимися наружу, я огласила криком пропахший гнилью и разложением город моих снов. Я кричала, пока мой голос не потонул в сырой вони подземелий, в прикосновениях сомкнувшихся вокруг гулей, чьи ладони были влажными и холодными, словно у утопленников.

— Мисс Аойфе!

Я рывком села на кровати, отбросив что-то, что пыталось удержать меня. Бетина взвизгнула — я угодила рукой ей по носу.

— Все Его шестерни, мисс! Вы так кричали во сне, что и мертвого бы разбудили!

Оказывается, вой, достойный сирены воздушной тревоги, исходил от меня. Я поскорее прихлопнула рот ладонью. Тело мое покрывала испарина, а опустив глаза, я увидела, что скинула всю постель на пол.

— Ох, прости меня, пожалуйста, — проговорила я, вскакивая с кровати и выхватывая из бельевого ящика носовой платок для Бетины.

— Вашей вины тут нет, мисс, — из-под прижатого к лицу платка прогнусавила она. — Я прибежала, да давай вас трясти по глупости. Вас будто резал кто — вы не заболели, часом?

— Все в порядке, — в который раз привычно солгала я, отдергивая шторы. Оказывается, уже светало. Пока я спала, тьма рассеялась, и за окном серебрился пронизанный туманом воздух.

— Что-то не похоже было, — покачала головой Бетина. Отняв платок от носа и взглянув на пятна крови, она состроила гримаску.

— Прости, что ударила тебя, Бетина. Мне правда очень жаль, — проговорила я, обхватывая себя руками — в нетопленой комнате меня немедленно прошибло холодом. — Просто приснился глупый кошмар.

19

Кольцо тумана

Когда окончательно рассвело, я решила прогуляться. Мне нужно было выйти за пределы Грейстоуна, чтобы стряхнуть с себя неотвязчивый сон.

Шкаф снабдил меня шерстяной юбкой и джемпером, столь же старыми и давно вышедшими из моды, как и красное платье, но для защиты от утреннего холода я все же добавила их к ботинкам и накидке.

Остальные еще спали, только Бетина возилась с завтраком на кухне, и я, выйдя через главную дверь, пошла вдоль стены особняка. Усадьба оказалась куда больше, чем мне представлялось, каменные стены изгороди терялись из виду, куда бы ни упал мой взгляд. Я оставила дом позади и двинулась по длинному пологому склону к саду. Над дорожкой нависали, переплетаясь, черневшие на фоне сизого неба ветви дубов. Повсюду за мной следовал туман, скользя между деревьями, струясь над землей и окутывая все вокруг тишиной уединения.

Дорожка окончилась в нескольких сотнях ярдов от дома у одной из окаймлявших пейзаж покосившихся стен — древнего нагромождения камня и мха. Преодолев границу с заросшим полем, я оказалась у одичавшего яблоневого сада. Согбенные силуэты деревьев дрожали на легком ветру из долины. Под ногами у меня хрустели поздние опавшие яблоки, наполняя воздух запахом сидра. В небе пролетали вороны, и только шум их крыльев да звук моих шагов нарушали тишину. Здесь я могла наконец перестать думать об увиденном во сне, о том, как Конрад велел мне возвращаться домой и не искать его больше.

Ничего он не знал, тот Конрад из сна. Он был всего лишь моим страхом, он пытался заставить меня повернуть назад, когда до спасения брата оставалось совсем немного. Болезни не сбить меня с пути, нет, только не сейчас, ведь я пообещала Дину, что выясню, обладаю ли Даром, а Конраду — настоящему Конраду — что отыщу его.

Я сама не знала, куда иду, главное — подальше от Грейстоуна. Я не хотела никого рядом, не хотела поддерживать вежливую беседу — мне не о чем сейчас говорить. Либо у меня есть Дар, которого ни у кого на этой планете быть не должно, либо я сумасшедшая. Одно из двух.

Прогулка не успокоила мои мысли. Отступит ли когда-нибудь это чувство уязвимости? У меня было такое впечатление, что все, чего я достигла после побега из Академии, может исчезнуть в любой момент, и я собиралась идти и идти вперед, пока решимость и сила, обретенные на Ночном Мосту, не вернутся вновь.

Туман, касаясь моей кожи холодными пальцами и оседая в кое-как заплетенной косе бриллиантовыми капельками влаги, затягивал меня все глубже в сад, пока наконец даже потрепанные флюгеры на шпилях Грейстоуна не скрылись из вида. Мне чудилось, что я так и буду плутать, пока не найду иной путь, и он поведет меня от жизни Аойфе Грейсон в страну туманов, где, как я слышала однажды от Нериссы, вечно блуждают неупокоенные, потерянные души.

Ровные ряды яблонь исчезали один за другим, и вот я уже стояла на краю настоящего леса. Сухую траву на поляне тут и там усеивали камни — следы развалившейся постройки. От стоявшей здесь когда-то давильни остались только проржавевший до неподвижности пресс для яблок да труба дымохода. За ней на краю поляны виднелся каменный колодец. Размочаленная веревка без ведра уныло болталась на ветру.

Пора было поворачивать назад — Дин говорил, что леса вокруг Аркхема небезопасны; не зря прошлой ночью мы заметили отгонявшие гулей огни. Этим тварям вовсе не обязательно жить в кирпичных туннелях канализации, подумала я. Их и подземелья контрабандистов прекрасно устроят.

Дин сказал, что я должна удостовериться. Но у меня не было ни малейшего представления о своем потенциальном Даре, кроме голоса, шептавшего что-то в моей голове, стоило мне приблизиться к какой-нибудь из тайн Грейстоуна. Никакого внезапного озарения, никаких вдруг донесенных эфиром сигналов.

Единственной стихией, в которой я чувствовала себя по-настоящему уверенно, была машинерия. В ней и в числах я находила смысл, даже когда мир вокруг, казалось, летел в тартарары. Возиться с механизмами — единственное, что приносило мне радость после того, как я лишилась матери; именно они привели меня в Школу Движителей, дав шанс стать не стенографисткой или санитаркой, а кем-то большим. Но теперь они не могли мне помочь. С внезапной злостью, вскипевшей вдруг во мне, я так наподдала ногой по земле, что гнилые яблоки и комья глины полетели в разные стороны.

Машины и чертежи помогали мне держать в узде свое безумие, свою болезнь, но отец верил в нечто иное, невидимое, ускользающее, как эфир. Я не могла даже определить, в чем состоит мой Дар, а он свой использовал — если написанное в дневнике правда.

Если бы так! Я хотела верить в это. Иначе окажется, что я куда безумней Нериссы и Конрада, и все, что меня ожидает, — государственный приют для умалишенных, где меня еще долго, очень долго, до конца моих дней станут дергать все кому не лень.

Не может быть, чтобы меня ждала такая участь. Не для того я прошла весь этот путь.

Утомленная долгой прогулкой, я присела на остатки фундамента давильни, стряхивая с чулок и ботинок росу, как вдруг по поляне, растрепав мне волосы, пронесся порыв ветра. Температура упала, так быстро, что по шее у меня мгновенно побежали мурашки. Вороны в один голос закаркали. Эхо отразилось от склона горы, и словно дребезг расстроенных колоколов, звонящих по покойнику, огласил поляну.

Я поднялась, покрепче завернувшись в накидку. Только теперь до меня дошло, что я здесь совсем одна. Я обернулась к Грейстоуну — с такого расстояния Дин с Кэлом даже криков моих не услышат.

Я не сделала и трех шагов, как туман в саду прямо у меня на глазах начал расступаться, втягивая длинные пальцы. Мягкие завитки изгибались, легко стелясь по земле и складываясь в кольцо диаметром чуть больше моего роста. Надвигаясь, перетекая, сплетаясь в воздухе тончайшим бархатом сизых струй, оно окружило меня — я даже с места не успела двинуться. Вороны все продолжали свой траурный грай.

— Дин! — резко, чтобы не выдать своего страха, крикнула я. — Кэл! Бетина!

Я попыталась убраться подальше от кольца, но оно только сжималось вокруг. Туман густел, и вскоре я даже не могла сказать, в какой стороне остался дом.

— Дин! — крикнула я снова. Беспокойство сменилось настоящим страхом. Потом что-то возникло рядом со мной. Что-то, чему здесь не было места.

— Аойфе.

Голос шел отовсюду сразу — от деревьев, от камней, от ветра, — словно шип вонзаясь в мой разум.

— Аойфе.

— Это не смешно! — закричала я, оборачиваясь вокруг себя, пытаясь проникнуть взглядом сквозь туман. — Оставьте меня в покое!

Паника еще не охватила меня целиком, но уже взбиралась по позвоночнику, проникая в мозг, как в тот день, когда Конрад вдруг вытащил нож и я увидела, что глазами брата на меня смотрит кто-то иной.

— Иди к нам, человеческое дитя. Миры полнятся плачем. Иди к нам, Аойфе.

— Я не… — Ужас вскипал в моей груди, сжимая сердце, неотвязным шепотком буравя разум: я сошла с ума, и ничего больше, это все происходит у меня в голове. — Я не слышу никаких голосов…

Туман сгустился сильнее, я будто ослепла. Я не видела ни собственных рук, ни давильни, ни леса — вообще ничего. Все затянуло белое марево.

— Не бойся нас, дитя.

Я была одна, наедине с этим голосом. Оставалось только крепко зажмуриться, как в ночном кошмаре, от которого не можешь проснуться.

— Открой глаза, Аойфе.

— Нет! — пронзительно выкрикнула я. Мягкие, шелковистые пальцы скользнули по моей щеке, пробежали по ладоням, губам, шее. Я отбивалась от них, словно от ползающих по коже пауков. Ничего этого нет. Этого просто не может быть. Если я на секунду допустила, что отцовская магия возможна, еще не значит, что я и в призраков готова поверить.

— Ты не можешь заставить нас уйти, Аойфе. — Голос стал резким, гортанным, но что хуже всего, куда более настоящим. — Открой глаза, дитя.

Дрожа, но не двигаясь с места, чтобы привлекать меньше внимания, я все же заставила себя приоткрыть веки. Я не склоню головы. Лицом к лицу я встречу первые признаки болезни, те самые видения, что разъедают мозг, превращая его в бесполезный комок плоти.

— Я не боюсь, — прошептала я, хотя сама слышала, насколько неубедительна моя ложь. Я боялась, боялась до дрожи, от которой, казалось, вот-вот рассыплюсь на части.

— И незачем.

С открытыми глазами получилось только хуже. Туман двигался сам по себе, извиваясь в разные стороны, как живой, и я готова была поклясться, что в нем, где-то на самой границе поля зрения, мелькали чьи-то лица и силуэты высоких, тонких фигур. Рассказ Бетины о бледных людях и записи отца о Добром Народе немедленно всплыли у меня в памяти. В ужасе я упала на колени, свертываясь клубком.

— Вас не существует. Вы… — Голос у меня перехватило от сильнейшего порыва ветра — словно ледяные пальцы стиснули глотку.

— Ты лжешь. Ты видишь нас, — прошептал голос. — Мы существуем на самом деле, тебе нужно лишь приглядеться.

— Где я? — резко бросила я. Под ногами вместо тронутого морозом дерна хлюпало болото. Сам воздух пах по-другому, наполненный ароматом хвои, дикой лесной чащи, а не сладковатым забродившим яблочным соком. Да и голос… голос больше не отражался эхом от гор за Грейстоуном, но разносился над бескрайним открытым пространством.

Бледные люди забрали моего отца, скорее всего они же несли ответственность за исчезновение Конрада. Теперь настал мой черед, и я отчаянно пыталась утихомирить бешено стучащее сердце. Если я запаникую, мне никогда уже не вернуться назад. Нужно взять себя в руки. Дину бы удалось. Дину… который так и не пришел, как я его ни звала.

— Где я? — повторила я громче. Голос у меня уже не так дрожал, искорка гнева разгорелась ярким пламенем. Отец мог сдаться им без борьбы, но пусть они не ждут от меня того же. Я буду драться. Ничего другого не оставалось, если я хотела выжить. Это все, что я могла сделать сейчас.

— Ты знаешь, где ты, Аойфе.

— Я ничего не вижу. — Вопреки всем усилиям тело покрывал холодный пот и ледяной ужас поднимался внутри меня. Так, наверное, чувствует себя отправляющийся в Катакомбы, зная, что ему не суждено вернуться оттуда.

— Твои глаза обманывают тебя. Взгляни снова.

Притиснув трясущиеся руки к бокам и сжимая кулаки, я заставила себя смотреть прямо на искаженные, скелетоподобные лица в тумане. Пусть я напугана, но не стану показывать этого — такое обещание я дала себе, не спуская слезящихся на холодном ветру глаз с плотной белой завесы.

Туман, подвижный, как ртуть, менялся с каждым дуновением воздуха, и очертания фигур, закованных в его марево, все время ускользали от меня, словно далекие звезды, слабый свет которых можно уловить лишь боковым зрением.

Все же понемногу я начала различать в тумане глаза, лица, оскаленные рты, гладкую кожу.

— Я в-вижу вас. — Зубы у меня стучали. — Кто вы? Чего вы хотите?

— Что мы, дитя. И кого — кого мы хотим. Если хочешь знать ответы, подойди ближе. Выбор за тобой, — прозвучал призрачный голос у меня над ухом, напевно-переливчатый, словно катящаяся по стеклу ртуть.

— Я подойду, — проговорила я, следя за скользящими в дымке фигурами, если вы выпустите меня из этого тумана. Идет?

Может быть, торгуясь, я подписывала себе смертный приговор, может быть, показывала, что я не какая-нибудь испуганная и сломленная дурочка. Во всяком случае, так на моем месте поступили бы и Дин, и Конрад.

— Или выпустите меня, или я ухожу, — настойчиво повторила я. — Я не собираюсь торчать тут целый день.

Новый порыв ветра взметнул мои волосы и юбку двумя корабельными флагами.

— Да будет так.

Туман отступил быстро и бесшумно, словно зверь на мягких лапах, убегающий от охотника. Силуэты лиц и фигур исчезли вместе с ним — только листья прошуршали вслед, да в воздухе остался запах верескового дыма.

Вид вновь открывался во все стороны, но это был вид не моего мира. Ржаво-красная трава напоминала цветом то ли изъеденное временем железо, то ли застарелую кровь. По нависшему небу скользили угольно-черные облака, подгоняемые ветром, который приносил с собой слабый запах ночных цветов и потревоженной земли. Вокруг моих ног неровным кольцом, проложенным самой природой, изгибались черные приземистые бугорки каких-то поганок.

— Теперь ты можешь покинуть пределы ведьминого кольца, дитя.

Я вскрикнула, услышав голос сзади. Чересчур поспешно обернувшись, я запуталась в собственных ногах и упала. Рыхлая торфяная почва податливо хлюпнула подо мной, словно живая. Сырой холод прокрался сквозь чулки и юбку и мурашками побежал по телу, пронизывая до костей.

Перед глазами у меня, подсвеченная тусклыми и бледными лучами солнца, то пробивавшегося, то вновь исчезавшего за плотной завесой облаков, появилась чья-то фигура.

— Человеческое дитя. Словно новорожденный олененок — хрупкие члены и ясные глаза.

Я с трудом проглотила рвавшийся наружу бессловесный вопль. Убежать было нельзя — фигура нависала прямо надо мной. Я заставила себя выглядеть спокойной. Пятнадцать лет мне удавалось выживать только благодаря умению прятать любые эмоции, и я вновь прибегла к нему сейчас. Руки я по-прежнему держала сжатыми в кулаки — иначе бы я попросту расклеилась, а выказывать слабость было нельзя.

Мой собеседник нагнулся, уперев руки в колено:

— Тебе нечего бояться меня, Аойфе Грейсон. Во всяком случае, не здесь и не сейчас.

— Вы… — Приподнявшись на сыром мху, я отодвинулась подальше. — Вы читаете мои мысли?

— Едва ли. — Он пренебрежительно фыркнул. — Это написано у тебя на лице так же ясно, как чернилами по бумаге.

Он склонился ближе, закрывая собой солнце, и я смогла рассмотреть его лицо — узкое, бледное, с резко очерченным квадратным подбородками и скулами, словно высеченными из камня. Серые паутинки морщин расходились от уголков глаз, тонкий, будто прорезанный рот кривился в насмешливой улыбке. Наряд незнакомца — длинный зеленый сюртук и торчащие пузырями штаны — вышел из моды десятки, если не сотни лет назад. Высокие ботинки были окованы медью, перчатка с раструбом на протянутой ко мне руке скрипнула той же карамельного цвета кожей и блеснула металлом.

— Поднимайся, дитя. Нам предстоит долгий разговор.

Я, однако, наоборот, поскорей отодвинулась, сломав при этом несколько поганок. Губы незнакомца растянулись еще шире, почти пропав из виду.

— А вот это напрасно. Очень плохая примета, разрушить колдовское кольцо. Разве ты не знала?

— Не знаю и знать ничего не хочу о колдовстве. Я будущий инженер, — не своим, высоким, словно бы детским голоском пискнула я. При всем старании я едва ли вернее выдала бы собственный испуг.

Бледное существо рассмеялось, и в его сморщившемся лице проглянуло что-то человеческое.

— Да неужели.

— Именно так, — вспыхнула я. — Чистая правда.

Я поднялась на ноги, все еще держась от него на солидном расстоянии. Став на мгновение выше, я смогла как следует рассмотреть незнакомца. Волосы у него были того же бледного цвета, что и кожа, так что он походил на выловленного из воды утопленника.

— Вы говорили, что я могу уйти, — напомнила я, на этот раз с нажимом, как, в моем представлении, сказал бы Дин. Я строго посмотрела на бледного человека: — Я хочу уйти. Сейчас же. Пожалуйста.

Теперь он тоже выпрямился, оказавшись куда выше меня. Я не была миниатюрной, но и рослой меня не назовешь, даже для девушки. Незнакомец же, длинный и тощий, напоминал след, оставляемый в небе цеппелином, этакий белый столб с мощными плечами и руками. Решись я броситься наутек — наверняка познакомилась бы с их сокрушающим захватом.

— Я сказал, что ты можешь выйти за пределы ведьминого кольца, — ответил он. — Я ничего не говорил о том, как это сделать.

Мгновенно напрягшись, я осторожно шагнула подальше от омерзительных даже на вид грибов.

— Кто вы? И что со мной произошло?

Незнакомец снова склонился ко мне, будто к несмышленому ребенку, которому объясняют, как устроен этот мир. Качнулись свисающие с шеи существа выпуклые очки в серебряной оправе и с голубыми линзами. Ремешок очков исчезал под гривой бледных волос, длинных и прямых, под стать своему обладателю. Пальцы его были унизаны серебряными кольцами, а на костлявых запястьях в промежутке между сдвинувшимися обшлагами и крагами мелькнули синие чернила татуировок.

— Я уже говорил, юная леди, что «кто?» здесь неподходящий вопрос. — Он аккуратно переступил через поганки, приминая траву огромными башмаками. — Ты можешь звать меня Тремейном. Иное было бы грубо и несообразно — я-то знаю тебя даже слишком хорошо.

Я не поняла, о чем это он, но мне, видимо, полагалось вновь в страхе упасть на колени и молить о пощаде. Не дождется.

Бледная фигура протянула ко мне ладонь. Кольца мутно поблескивали на затуманенном облаками свету.

— Возьми меня за руку, и ты выйдешь из кольца целой и невредимой.

— Я не хочу дотрагиваться до тебя, — не скрывая враждебности, ответила я.

— И почему же, дитя?

Я не отводила глаз от приближающейся руки — наверное, так же пристально я следила бы за ползущим ко мне по берегу детенышем гуля.

— Я не доверяю тебе.

Тремейн вздернул брови цвета тусклого серебра.

— А ты не так проста, какой кажешься на первый взгляд.

Его длинные и тонкие, будто у скелета, пальцы скользнули к моей кисти, и я, поспешно отдернув, спрятала руку в карман. Глаза Тремейна сузились.

— Послушай меня, Аойфе Грейсон. Ведьмин круг обладает огромной силой. За каждую секунду, что ты пробудешь внутри, времени за его пределами пролетит во много крат больше — и здесь, в Земле Шипов, и там, в твоем холодном, унылом мирке Железа. Ты уже потеряла с десяток лет, стоя тут и разглагольствуя о доверии и недоверии.

Сердце у меня упало. Этого не может быть. Не может! Но на мраморном лице я не увидела ни тени лживости, в презрительном изгибе губ — ни следа обмана. На мгновение я потеряла дар речи. Еще немного, и — я уверена — силы оставили бы меня и моему самообладанию пришел бы конец.

— Десять лет? Но я не пробыла в нем и десяти минут!

Никому не под силу так изгибать время, как не под силу изогнуть ложку взглядом. И все же моему отцу удалось дотянуться до меня через столько лет посредством магической книги и рассказать, как он сжигал вирусотварей силой мысли.

— Я не верю тебе, — сказала я Тремейну. Уж это-то была чистая правда.

Тот вновь рассмеялся — словно кто-то затачивал нож.

— Я выразился фигурально, дитя. Десять лет — быть может, и преувеличение, но знай, что время замедляется вокруг магических водоворотов точно так же, как вокруг воронок умерших звезд вашего мира. Поднимайся на свои тощие копытца и идем со мной, пока мы оба не состарились. Чего у меня нет, так это времени.

Когда я не двинулась с места, он рявкнул, сдвинув брови:

— Возьми меня за руку, девчонка!

Вид у него был такой устрашающий, что, думаю, и прокторов с самим Греем Девраном во главе проняло бы. Я спорить точно бы не решилась.

Рука у Тремейна оказалась холодной и гладкой, словно высеченной из камня. Я не почувствовала в ней ни малейшего биения жизни, как будто он и сам состоял из выделанной кожи и металла. Он протащил меня за собой, и вместе мы преодолели кольцо. Едва мы оказались снаружи, Тремейн отпустил меня и вытер ладонь о сюртук, словно запачкавшись. Я бы оскорбилась, но чувство облегчения, освобождения от болезненного ужаса и отчаяния было слишком велико — будто какая-то невидимая тварь расцепила сжимавшие мою шею когти.

Тремейн ухмыльнулся:

— Ну что, полагаю, здесь намного приятней?

Я вспыхнула, но вынуждена была признать, что он прав.

— Я думала, это уловка, — пробормотала я.

Его улыбка пропала.

— Пока нет, дитя. Уловки начнутся, когда я предложу тебе сделку, которую ты с негодованием отвергнешь.

Я пропустила его болтовню мимо ушей — меня сейчас занимал куда более важный вопрос.

— Ты… назвал это место Землей Шипов.

Тремейн развел руки, словно охватывая поросшую жестким красным вереском пустошь, на которой мы стояли.

— Она перед тобой.

Слова Бетины и записи отца непрошеными ворвались в мои мысли. Высокие бледные люди. Добрый Народ. Отец уже сталкивался с пришельцами из Земли Шипов.

— Ты — один из них, — выпалила я. Слова, подгоняемые осознанием правды, напирали друг на друга слишком быстро. — Из Доброго Народа. Ты знал моего отца.

Остальные выводы я удержала при себе — раз Земля Шипов существует, как и Добрый Народ, значит, существует и магия, текущая в крови Грейсонов. Это не сказка, это реальность, суровая реальность, как в истории Нериссы о принцессе, забытой в высокой башне и обреченной пребывать там вечно, потому что никто из людей давно не верил в нее. Волшебство, Дар, загадочные визиты отца сюда — все это была правда. И она должна остаться моей тайной, ведь скажи я кому-нибудь, что видела здесь или во что поверила, меня посадят под замок, прежде чем я успею проговорить «чертеж».

— Ты знал его, — уставила я палец в Тремейна. — Ты его знал, и вот теперь он исчез. Что ты с ним сделал?

Тремейн наклонил голову, словно вслушиваясь в музыку, игравшую на недоступной мне эфирной частоте. Меня снова поразили его глаза — такие же я видела у сумасшедших, подцепивших туберкулез в жутких больничных условиях, где палаты продувались всеми ветрами. У этих немощных, с распадающимся разумом людей вся жизненная сила сосредотачивалась в глазах и горела там неугасимым пламенем. Из всех сумасшедших они были опаснее всего, потому что уже не могли ничего потерять со смертью.

— Да, я знаю Арчибальда Грейсона, — после длинной паузы подтвердил Тремейн. — И теперь я знаю тебя. Все остальное не имеет значения. — Повернувшись ко мне спиной, он принялся взбираться по склону узкой оленьей тропой, пролегавшей сквозь густой невысокий кустарник, который покрывал пустоши. — Поторапливайся, дитя. Как я уже сказал, времени у нас немного.

Я заспешила следом, чтобы не остаться одной. Добрый Народ не желал вреда отцу. Чего они хотели от него на самом деле, мне, кажется, скоро предстояло узнать. Я почувствовала, как у меня засосало под ложечкой.

— Для чего у нас немного времени? — бросила я Тремейну в спину.

— Довольно этих бесконечных расспросов, — отрезал он. — Шагай вперед. Я должен вернуть тебя в ведьмино кольцо до заката.

— Знаешь, не стоит запрещать задавать тебе вопросы и тут же вызывать новые загадочными репликами. — Раздражение взяло верх над осторожностью. В противовес отработанному напускному спокойствию язык за зубами у меня никогда не держался. Слова вылетали сами собой, и ничем хорошим это обычно не заканчивалось.

Тремейн втянул воздух сквозь свои жуткие зубы:

— Как бы я желал, чтобы мальчишка вернулся. Ты ужасно много болтаешь.

Вздрогнув, я припустила бегом, нагоняя длинноногую фигуру.

— Мальчишка? Погоди! Какой мальчишка?

Вместо того чтобы поведать мне о брате что-то новое или опровергнуть мою догадку, Тремейн остановился и обшарил глазами небо, потом бросил взгляд на вращающийся циферблат в латунной оправе на одной из краг. Подходившие к прибору шестерни крепились на штырях, которые торчали, по-видимому, прямо из запястий. Места проколов, принятые мною за следы татуировок, были синими и распухшими. Послышалось ускоряющееся тиканье, и мутно-синяя жидкость зациркулировала по системе трубок внутри перчатки. Увидев, что показывает сработанный из огромного кристалла циферблат, Тремейн скривился.

— Будь железопроклят этот день, — пробормотал он. — Надеюсь, ноги у тебя такие же проворные, как язык, дитя.

Не решившись переспрашивать, чтобы снова не вызвать его гнев, я вслед за Тремейном взглянула на небо.

Туман сгущался, заворачиваясь вокруг нас, только теперь он был желто-зеленым, цвета поблекшего синяка. Фигуры тоже вернулись, но уже не как ускользающие из поля зрения фрагменты, а как цельные, монолитные силуэты, которые все разом, вдруг, оборотились к нам и не сводили с нас глаз. Я видела достаточно светолент о невероятных хищниках, рыщущих по Дикому Западу, чтобы понять — мы попали в серьезную передрягу.

Пальцы Тремейна сжали мой локоть словно в паровых тисках.

— Возвращайся в кольцо. Не останавливайся и не позволяй туману прикасаться к себе. Если попадешь в него, они смогут до тебя добраться.

— Они? — едва пискнула я, отчасти из-за боли в руке, отчасти встревоженная той сверхъестественной скоростью, с которой туман заволакивал равнину. Я уже не видела ни деревьев, ни холмов — даже мои собственные следы в каких-то двадцати футах позади скрывала дымка.

— Это — пограничье Земли Шипов, — ответил Тремейн. — Здесь она соприкасается с твоим миром — Землей Железа, — но также с местами, о которых лучше не говорить вслух. Все поняла?

Я кивнула, ощущая нахлынувший вновь резкий запах яблоневого дерева и гнили — как когда я вступила в ведьмино кольцо.

— Поняла.

Сердце больше не рвалось из груди от страха, осталась только холодная решимость избежать когтей и зубов всех прочих тварей, что таились на границе реальности.

— Хорошо, — кивнул Тремейн. — Тогда хватит болтать — беги!

Повинуясь его приказу и собственным инстинктам, я, отчаянно толкаясь ногами о пружинящую почву, рванула вперед, к прогалу в тумане, за которым лежало кольцо. Сзади, по бокам, отовсюду слышались рассыпающиеся смешки и хлопанье крыльев. В краге догнавшего меня Тремейна скрежетнули шестерни, и бронзовый нож, выдвинувшийся откуда-то, лег ему в руку — словно вырос из нее.

— Смотри под ноги! — бросил на бегу мой спутник, заметив, что я уставилась на него. Я хотела сказать, что он может не волноваться — в Лавкрафте, если мне и не удавалось справиться с каким-нибудь задирой, то уж удрать-то от него я могла всегда, — но туман сжимался, и коридор до кольца с каждым разрывающим мои легкие вдохом становился все теснее.

Наконец я достигла ряда грибов, и рука Тремейна, ухватив за плечо, швырнула меня через них. Споткнувшись, я грохнулась на жесткую землю, расцарапав коленку.

— Оставайся внутри, — задыхаясь, приказал Тремейн. — Не двигайся.

Туман почти сомкнулся над нами, и я почувствовала, как чьи-то влажные, липкие пальцы пробежали по моим волосам. Отчаянно пытаясь стряхнуть их, я поднялась и замахала руками над головой.

— Не двигайся! — рявкнул Тремейн, поворачивая циферблат у себя на краге. — Тебя увидят!

Но мне хотелось лишь одного — освободиться от тумана, сбросить с себя его отвратительные миазмы, избавиться от ужасного зловония, терзавшего обоняние.

На этот раз, когда я свалилась, что-то хрустнуло у меня в коленке. Я приложилось о землю плечом, бедро и ребра пронзило болью, и я ухнула в пустоту.

Я падала, и падение не прекращалось. Крик застрял у меня в горле, в глазах потемнело, а внутри все переворачивалось, словно я вновь оказалась на терпящей крушение «Беркширской красавице».

Когда сознание уже почти покинуло меня, я наконец приземлилась. Остатки кислорода вырвались из моих легких, но, перекатившись на спину и большими глотками хватая холодный, пахнущий сыростью воздух, я вновь увидела над собой яблоневые деревья и розоватое рассветное небо Массачусетса, уютное, как огонь в камельке, такое привычное после серой мглы, стелившейся над Землей Шипов.

Подняться мне удалось с трудом, с десяток ушибов напоминали о себе, обещая в будущем обернуться синяками. Изо всех сил я принялась отскребать накидку и юбку от красной почвы, и та, осыпаясь, терялась среди мертвой травы сада.

Я побывала в Земле Шипов и вернулась невредимой. Хотя и едва-едва.

Туман все еще вился в воздухе, но теперь от него оставалась только тонкая дымка, не скрывавшая заросших садов и остроконечного силуэта Грейстоуна вдалеке.

— Я скоро вернусь за тобой, Аойфе, — вновь прошелестел призрачный голос Тремейна. Ведьмино кольцо растаяло как дым, и я осталась одна.

— Это мы еще посмотрим, — пробормотала я, хотя никто не мог меня слышать. Лучше уж грозить пустоте, чем сжаться в комок и ждать новых потрясений. Повернувшись в сторону дома, я как могла быстро похромала вверх по неровному склону холма к двери кухни.

Отец знал, как вести дела с Добрым Народом и Землей Шипов. Настало время научиться и мне.

20

Тайны Шипов

Я ввалилась в дверь. Бетина подняла глаза от старомодной угольной плиты:

— Вы вернулись, мисс.

— Да, я… — Мой взгляд упал на кастрюли на плите. — Все еще готовишь завтрак?

Бетина, недоуменно нахмурившись, покачала головой:

— Ужин, мисс. Тушеное мясо с картошкой. По рецепту моей матушки.

— Ужин? — Я ухватилась за косяк. Так небо розовело от закатных лучей, не от рассветных. — Чтоб меня.

— Мисс! — укорила меня Бетина, зачерпывая ложкой варево на пробу и причмокивая губами. — Юная леди вроде вас не должна так выражаться.

— Какая я тебе леди? — буркнула я. — Я не леди, а инженер.

Бетина с вытянувшимся лицом отвернулась и принялась кромсать расползающиеся помидоры. Стук ножа, резкий и неровный, говорил куда больше, чем могли сказать слова.

— Прости, — опомнилась я, искренне раскаиваясь. Чего я не хотела, так это стать одной из тех девушек, которые грубят прислуге. — Я заблудилась в лесу и, наверное, из-за этого слегка не в духе.

— Надо думать, — недовольно фыркнула Бетина, откладывая нож. — Дин и Кэл оба целый день вас искали. Все кругом обошли.

Мое разбитое тело заныло еще сильнее. Ну конечно, Кэл и Дин предположили худшее — я ведь целый день проторчала в Земле Шипов.

И все же, пока я поспешно скидывала у двери грязные ботинки и вешала на крючок накидку, настроение у меня понемногу приподнималось. Я ужасно себя чувствовала из-за того, что заставила волноваться Кэла, но зато теперь я кое-что знала. Тремейн сказал правду о ведьмином кольце. Время вокруг него действительно текло быстрее, и мои десять минут внутри обернулись десятью часами. Всего один факт, но очень важный. Я твердо решила, что до исхода вечера разузнаю что-нибудь еще. Что-нибудь, что позволит мне понять, с чем именно я имею дело, раз уж на меня свалилась такая ответственность.

— Бетина, — спросила я, — где сейчас Кэл и Дин?

— В малой гостиной, кажется. Мистер Кэл вроде бы хотел попробовать поймать бейсбол. — Она покачала головой. Бетина не знала, что Кэл готов проползти по полю битого стекла, чтобы послушать трансляцию матча.

— Пойду отыщу их — пусть знают, что со мной все в порядке, — сказала я. — Они, наверное, ужасно беспокоились обо мне.

— Дин говорил, будто хочет вызвать какого-то своего друга с дирижаблем и прочесать с воздуха все окрестные холмы, — откликнулась Бетина. — Вот еще глупости. Можно подумать, он и правда знает кого-нибудь с лицензией пилота.

— Дин много чего знает, — пробормотала я, не решаясь поднимать тему — получил ли капитан Гарри лицензию по всем законам штата Массачусетс.

— Ужин через полчаса. Не забредите опять куда-нибудь, а то остынет! — крикнула Бетина через плечо мне вдогонку.

Я не ответила — как она ни пыталась изображать материнскую заботу, она мне не мать и даже близко не похожа, — а поспешила в малую гостиную, на шуршащий голос комментатора, ведущего прямой репортаж.

— Давай же, болван! — услышала я голос Кэла. — Это же мяч, а не граната!

— Ты заткнешься или нет? — оборвал его Дин. — Башка раскалывается. Хватит с меня воплей на сегодняшний день.

— Это ты сказал, что надо прекратить поиски, — бросил Кэл в ответ. — Если б не ты, я бы и сейчас ее звал.

— Говорю же, — вздохнул Дин, — ночью в лесу небезопасно. Если бы ты остался там после заката, или козодой бы из тебя соки выпил, или гуль бы прикончил, только и всего. — Он неловко поерзал на диване и положил ногу в ботинке на столик.

— Тоже мне, — усмехнулся Кэл. — Ты что, испугался нескольких жалких вирусотварей? Лично я в этом лесу ничего и никого не боюсь!

Дин потер лоб ладонью:

— Хвала Мастеру-Всеустроителю, у Аойфе мозгов больше, чем у тебя. Страх — как раз то, что помогает не попасть кому-нибудь на зуб.

— Да, пока это работало, — сказала я.

Кэл вскрикнул от неожиданности. Дин вскочил на ноги:

— Аойфе!

И бросился ко мне, так что на мгновение я решила, что он подхватит меня на руки. Но он, натянуто застыв на полпути, только взял меня за подбородок и повернул лицо одной стороной, потом другой.

— Как будто порядок. Все цело, принцесса?

— Я заблудилась, — проговорила я. — Простите. Бетина сказала, вы места себе не находили.

Кэл едва не сшиб Дина, оттолкнул его с дороги и обхватил меня за плечи.

— Аойфе, я думал, тебя нет в живых. Думал, кто-то тебя схватил или ты перестала ориентироваться в пространстве и заблудилась…

— Кэл, — прервала я этот поток слов, наклонив голову и притворившись, что не замечаю его покрасневшего лица и влагу в уголках глаз. Он сделал бы для меня то же самое. — Все нормально. Правда.

Он притиснул меня к своей костлявой груди — хотя не такой уж и костлявой, с изумлением ощутила я, да и в пальцах появилась стальная сила, которой не было, когда мы покидали Академию. Вольная жизнь укрепила Кэла, добавила твердости его мальчишеским чертам. У меня вдруг опять запульсировало плечо, и я отпрянула — излишне поспешно, как я поняла, с уколом сожаления заметив его обиженно изогнувшиеся губы.

— Где ты была? — требовательно спросил он. — Мы где только не искали, каждый дюйм здесь облазили. Даже на старое кладбище заходили… ты знала, что здесь есть кладбище?

— Я заблудилась, вот и все, — повторила я.

Дин кашлянул и многозначительно поднял бровь. Я чуть заметно качнула головой. Не здесь. Кэл может что-то заподозрить. Еще одной сцены, как тогда в библиотеке, мне не выдержать.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал Кэл. — Бетина наберет ванну, отмокнешь там подольше и выкинешь этот день из головы. О чем ты только думала, когда вот так взяла и пошла в лес?

— Я думала о том, чтобы немножко побыть одной, — ответила я куда более резко, чем хотела. Кэл вздрогнул, будто от удара ножа.

— Ты могла покалечиться или даже погибнуть, — негодующе фыркнул он.

— Да, но ничего такого не случилось. — Спор грозил вновь испортить наше примирение, и я подняла руки вверх. — И ты прав — отдых мне не помешает.

Поймав взгляд Дина, я на секунду задержала глаза. Его губы чуть дрогнули, приподнимаясь вверх. Я обманула Кэла, и у меня было неприятное ощущение внутри, словно я проглотила что-то кислое, но ведь это для его же собственного блага. Все равно, пока я не смогу предъявить ему нечто осязаемое, продемонстрировать свой Дар, он так и будет считать, что я просто чокнулась.

— Ванну я и сама наберу, но, может, Бетина принесет мне ужин? — сказала я. — Умираю с голоду. — Это по крайней мере была правда: я ведь так и не позавтракала перед тем, как попала Тремейну в лапы.

Кэл улыбнулся и, кивнув, потрепал меня по плечу, словно пай-девочку, которая согласилась принять назначенное лекарство.

— Конечно. Иди-иди, только, главное, больше не перетруждайся.

— Хорошо. Спокойной ночи, Кэл. Спокойной ночи, Дин.

Кэл вернулся к своему матчу, не успела я выйти из комнаты. Дин же ухмыльнулся мне вслед:

— Спокойной ночи, принцесса. Сладких снов.

Не обращая внимания на ушибы, я взбежала по лестнице и проскользнула к себе. В ванной я отвернула вентили парового водонагревателя и направила кран в латунную лохань, оставив сток открытым, чтобы не устроить потоп. Когда нагреватель весело забулькал, наполняясь горячей водой, я разделась до белья и, накинув простенькое хлопчатобумажное зеленое платье, бросила свою испачканную одежду у порога, потом взвела замок и захлопнула дверь снаружи. Теперь без отмычки не войти, а кольца со всеми ключами от дома я у Бетины вроде бы не замечала.

В одних чулках я пробралась обратно вниз. Оказавшись в темной передней, я по стеночке повернула в библиотеку, так, чтобы меня не увидели из гостиной, и задвинула за собой двери.

Дин сегодня вечером будет разочарован. Мне нужно побыть наедине с книгами в верхней библиотеке. Я не до конца верила, что он действительно способен принять некоторые содержащиеся в них вещи. Мне самой все происходящее до сих пор иногда казалось затянувшимся ночным кошмаром.

Я зажгла одну из ламп на столе и поворотом ручки открыла вход на чердак. Легко взобравшись наверх — лестница даже не скрипнула под моим небольшим весом, — я захлопнула люк за собой. У меня было по меньшей мере несколько часов, пока Бетина не хватится, что я так и не притронулась к ужину, и Дин не узнает, что я до сих пор торчу в ванной.

Я никогда не принадлежала к тем, кто лучше усваивает информацию под давлением. Там, где требовалась усиленная зубрежка, мне начинало казаться, будто в памяти не хватает места, действительно нужное вылетает из головы и остается одна бессвязная мешанина. Но раз у меня есть лишь несколько часов, чтобы разузнать о Земле Шипов все возможное, то, клянусь Движителем, я сделаю это. Сейчас на кону не дурацкий экзамен, не придуманный чертеж, по которому никогда ничего не построят. Возможно, ставка — моя жизнь, а если я не справлюсь, то и жизни Дина, Кэла и Бетины тоже.

Узнать правду — значит обезопасить себя, и я должна, просто обязана отыскать ее до нашей новой встречи с Тремейном. Не говоря уже о том, чтобы не позволить Доброму Народу снова выхватить меня из моего мира, когда им вздумается. Отец держал события хоть под каким-то контролем, и мне тоже нужно научиться, раз уж этот Тремейн в своих непонятных механических перчатках охотится за мной. Я не повторю сегодняшней ошибки, я возьму инициативу в свои руки.

Заняв ту же позицию на полу напротив стрельчатого окна, я поставила лампу на полку на уровне головы и принялась рыться в груде фолиантов, которые откопала вчера. Как ни хотелось мне пересмотреть папку «Машинерия», вместо нее я взяла потрепанный том в переплете фиолетового бархата с выжженной надписью «Географика». Еще раз как следует исследовав шкафчик с картами, в самой глубине, за нижним ящиком я обнаружила незамеченный раньше атлас. Вооружившись всем найденным, дневником отца и еще одним томом, на котором было выведено: «Анимус» той же аккуратной рукой, что отличала, видимо, всех Грейсонов, я засела за работу.

Карты оказались топографическими и, значит, для меня бесполезными. Вот Кэл бы понял, что здесь к чему, — он был в отряде скаутов-«барсуков» до того, как поступил в Академию. Я изо всех сил надеялась — однажды (и скоро) я смогу показать ему этот атлас и попросить его помощи без того, чтобы он назвал меня сумасшедшей.

«Географика» дала мне куда больше информации. Тот Грейсон, что составлял ее, не был так точен и детален в описаниях, как отец, но все же, листая страницы с мастерски выполненными акварельными зарисовками горных хребтов, озер и полей, каких не найдешь в нашем мире, я кое за что зацепилась взглядом.

Земля Шипов, населенная Добрым Народом, на первый взгляд может показаться диковинной и притягательной для изучения. Не дайте себя обмануть, ибо отнюдь не только Добрый Народ обитает в ее туманных, подернутых дымкой пределах…

Я перевернула несколько страниц и наткнулась на лист, как будто тронутый плесенью. Но нет, это была очередная картинка, на сей раз изображавшая тот гибельный туман, что едва не перехватил меня у Тремейна. Фигуры в нем выглядели по-другому — вытянутые пасти, скалившиеся частоколом зубов, взамен устрашающих подобий человеческих лиц, виденных мной, но автор фолианта определенно наблюдал то же, что и я.

Перемещающий туман — дьявольский попутчик. Добрый Народ не говорит о том, откуда он приходит, и неохотно рассказывает о его бестелесных, но злобных обитателях. Я слышал от Народа, будто источник этой мерзости — страна мрака, управляемая столь же темным властелином, но они говорят о ней только шепотом, рассказывая свои истории под покровом ночи, когда думают, что никто из чужаков не может их услышать.

Вспомнив липкие, цепкие пальцы, путающиеся в моих волосах, я вздрогнула. Не хотела бы я встретиться с тем, что находится вне пределов Земли Шипов.

Взяв вместо «Географики» «Анимус», я принялась пролистывать страницу за страницей с описаниями и прилагавшимися к каждому подробными рисунками. Насколько небрежен к деталям и неопределенен был предыдущий автор, настолько этот оказался до навязчивости подробен и невыносимо сух в своем перечислении разнообразных существ, которых он встречал по ту сторону ведьмина кольца. Я заглянула в конец фолианта: «Собрание наблюдений Корнелиуса Хьюго Грейсона, составлено в 1892 году». Держу пари, на вечеринках этот самый Корнелиус был просто огонь.

Его описание Доброго Народа, несмотря на краткость, заставило меня похолодеть, хотя на крохотном чердаке температура никогда не опускалась ниже температуры тела.

Добрый Народ. В других языках, в частности ирландском, мэнском и валлийском, известны также как Благие, сиды или эльфы. Сами предпочитают именоваться Добрым Народом. Восприимчивы к железу, но мало к чему еще. Имеют склонность к механике, хотя и отстают от нас в уровне использования пара и конструировании, и в полной мере владеют тем, что мои спутники в этом нелегком предприятии называют Даром.

Следующие несколько строчек были отмечены только кляксой, словно Корнелиус долго и трудно размышлял, стоит ли доверять эти факты бумаге, которую уже не утаишь от любопытных глаз.

Народ может стать вам лучшим другом или злейшим врагом. Причины, что движут ими, лежат вне пределов моего понимания. Я молюсь только, чтобы конечные их намерения в отношении меня были благими.

Иного я не хочу себе и представлять.

Это была последняя запись в фолианте. Я отложила его в сторону и прикрутила почти догоревший фитилек в начинавшей мигать лампе.

Значит, Добрый Народ — не люди, во всяком случае, не такие, как я, или Дин, или Кэл. Земля Шипов существует на самом деле, так что все, что писал отец, правда. Для чего же я понадобилась Тремейну? Я ведь не мой отец, у меня даже Дара никакого нет.

Я потянулась было за дневником, когда лампа вдруг потухла. Не то чтобы огонек задрожал и медленного угас, как бывает, когда заканчивается масло или прогорает фитиль, — просто потухла, и все. Только что горела, а в следующий момент все погрузилось во тьму. Единственным источником света оставалось бледное сияние звезд.

Я шепотом выругалась. Зажигалка Дина лежала в кармане юбки, которую я бросила у себя в комнате. Я встала и принялась ощупью пробираться к люку, но почти в ту же секунду что-то врезалось в окно. С визгом я шарахнулась назад, стукнувшись об полки. Рукописи и связки бумаг водопадом обрушились сверху, но я забыла обо всем, кроме существа снаружи — огромные крылья распластаны, загнутый клюв долбит по стеклу, когти в поисках опоры скребут карниз. Это была сова, хотя такой крупной я еще никогда не видела. Она закрыла собой все окно, заслонив свет, — только горели зеленым огнем ее глаза.

Отклонившись назад, сова вновь ударила в стекло. По нему разбежалась паутина трещин, и тварь издала торжествующий крик. За хлопаньем ее крыльев я не слышала стука собственного сердца. Первая волна паники схлынула, и до меня дошло, что никакая сова не станет вести себя подобным образом.

Передо мной было нечто другое.

Я знала о зараженных — может быть, даже больше, чем нужно, из-за матери. Знала о жупалах и шогготах. Это существо не имело отношения к вирусу, о нем не предупреждали в светолентах или в дурацких листовках профессора Лебеда. Оно не было человеком, обернувшимся вирусотварью, или просто мутантом из нашего мира.

Стекло, не выдержав, лопнуло, осыпавшись прозрачными льдинками и смешавшись с трухой на полу библиотеки, и сова заухала. Несколько ее перьев, отсвечивавших тусклой, старой бронзой, кружась, присоединились к осколкам, когда она попыталась протиснуться в отверстие.

Она не была порождением некровируса и определенно появилась с той стороны Тремейнова кольца. Если она пробьется через окно, мне конец.

Все эти мысли разворачивались у меня в уме, холодные и бесстрастные, как голос Грея Деврана, прошедший через эфирные трубки. Звать на помощь мне даже не пришло в голову. Кэл и Дин слишком далеко, окутанные звуками своего бейсбольного матча. Они все равно не успеют вовремя, а если бы и успели, не смогут ничего поделать.

Нужно было что-то придумать. Я должна победить чудовище. Я не принцесса, которая поддастся его чарам и навеки попадет в расставленные сети. Мне никогда не нравился конец той истории.

Лжесова протиснула сквозь отверстие одно крыло. Зеленоватая кровь вязкими, маслянистыми каплями засочилась на пол. Я вжалась в полки, как можно дальше от существа, выигрывая драгоценные секунды на работу мысли. Думай, Аойфе, думай, ты же у нас умная.

Устрашающие когти твари, вдвое длиннее, чем у нормальной совы, заскребли по подоконнику, оставляя на нем глубокие отметины.

— Дитя, — прокаркала она отвратительно искаженным человеческим голосом, пытаясь дотянуться до меня. — Милое дитя…

Я отвернула лицо, в ужасе зажмурившись, чувствуя, как щекочет в носу от пыльного пергамента. Даже здесь, в самом секретном месте Грейстоуна, имелись свои механизмы защиты, но до панели в библиотеке мне было как до луны. Если бы только я могла перекрыть окно, если бы могла привести в действие блок и отгородиться от потусторонней твари, жаждавшей моей плоти и крови.

Сперва я почувствовала негромкое тиканье где-то в глубине черепа — маятник сердца отсчитывал последние секунды моей жизни. Оно сменилось легким давлением, словно кто-то положил руку мне на затылок. Укус шоггота вновь запульсировал, как когда я лежала в лихорадочном бреду, прислушиваясь к особняку, к шепчущему голосу Грейстоуна. Он опять вернулся ко мне, наползая из углов и щелей, шепот механизмов, шестеренок и поршней, из которых состоял дом.

Давление нарастало, разливаясь внутри, доходя до груди, до пальцев рук и ног. Казалось, моя голова вот-вот взорвется, как вдруг перед глазами у меня осталось только окно, сова и железо ловушки, готовой захлопнуться.

Все чувства до боли обострились, и давление прорвалось голосом Грейстоуна, заполнившим рассудок. Я чувствовала железо у себя в крови и вращающиеся шестерни вместо мозга. Я была домом. Дом был мной. Мы слились воедино.

Заостренная решетка рухнула, попав в пазы внизу окна и разрубив сову практически напополам. Из ее пробитого горла вылетел едва слышный стон, почти вздох, крыло судорожно забилось, кровь хлынула на подоконник, потекла, расползаясь пятном, по штукатурке, и сова умерла.

Наступившую тишину нарушали только рвущийся сквозь разбитое окно ветер да бешеный стук крови у меня в висках. Связь с Грейстоуном пропала. Дар, проявив себя, исчез, и я вновь осталась одна.

21

Поле лилий

Я еще долго проторчала на чердаке, не сводя глаз с ловушки и попавшего в ее челюсти существа, даже не мигая, пытаясь поднять капкан, вновь ощутить внутреннюю наполненность, ясное, пронзительное чувство единения с Грейстоуном.

Слово «Дар» и в малой степени не описывало пережитого мной. Никогда прежде я не ощущала ничего подобного. Я перестала быть просто Аойфе, когда это нечто вторглось извне в мой разум. Дар заставил меня чувствовать, сделал меня живой.

Но теперь ничего не происходило. У меня болела голова, болели глаза и звенело в ушах. Вонь от мертвой птицы наполняла небольшое пространство, пока я наконец не вытолкнула ее из ловушки, и она рухнула на землю с высоты четырех этажей. Кровь попала мне на руки, и я принялась отчаянно обтирать их о платье, о листы бумаги, лишь бы избавиться от отвратительной маслянистой гадости у себя на коже.

Усевшись на пол и уперев подбородок в колени, я вновь уставилась на окно. Я таращилась изо всех сил, пока мне не стало казаться, что голова у меня вот-вот лопнет от напряжения. Ничто даже не шевельнулось, кроме кончиков волос, скользнувших по щеке от поднявшегося сквозняка. Как я ни старалась, мне не удавалось вернуть то невероятно странное и сладостное ощущение, что нахлынуло на меня, когда я оказалась в нескольких дюймах от совиных когтей. Это был тот же туман, те же фигуры, лица, которых мне так и не удалось разглядеть. Что-то последовало за мной из Земли Шипов.

Я прислонилась головой к полке, откинувшись на мягкую кипу бумаги, и уставилась на затянутый паутиной потолок библиотеки. Отец писал об использовании Дара как о чем-то легком и простом. Все, чего пока добилась я, — разочарование и заляпанные кровью руки.

Веки у меня сами собой опустились. Я сказала себе, что это только на секундочку, просто чтобы немного утишить головную боль, но когда я открыла глаза, рассвет уже охватывал все вокруг своими иссиня-стальными пальцами.

Размяв затекшие руки и ноги, я подошла к окну. Кэл и Дин наверняка уже встали и нашли у входа в дом изувеченные останки совы. Но вместо них я увидела на подъездной дорожке одинокую фигуру в прозрачном утреннем свете. Знакомое кольцо тумана вихрилось у ее ног.

Подняв руку, Тремейн поманил меня пальцем, и я, как прежде отец, покорно пошла на зов.

В молчании мы вступили в круг, в молчании Тремейн взял меня за руку и вновь вывел на красноватую пустошь. Скрестив руки на груди, он, по-прежнему не произнося ни слова, смотрел на меня. Раструбы его перчаток поблескивали — здесь, в Земле Шипов, тоже был рассвет, и желтое небо подсвечивалось розовато-красным. Но воздух тут пах по-другому, и по едва прикрытым плечам у меня побежали мурашки.

Сняв голубую бархатную куртку, Тремейн накинул ее на меня.

— Спасибо, — пробормотала я. От куртки исходил аромат травы и роз, в котором свежесть мешалась с приторной сладостью разложения.

— Не благодари, — коротко отозвался он. — Это не знак внимания, мне просто нужно сейчас, чтобы тебя ничто не отвлекало. — Он оглядел меня, скрючившуюся под курткой, в которой я буквально тонула, а руки болтались в рукавах. — Ты хрупкая, как тростинка, — сообщил он, поднимая глаза к горному хребту, возвышавшемуся на западе. — С другими не сравнить.

— Я не тростинка, — буркнула я, раздраженная тем, что меня сравнивают, очевидно, с отцом и прочими.

Тремейн оскалил зубы.

— Что ж, увидим. — Поманив меня за собой, он зашагал по той самой тропе, на которой нам повстречался туман. В этот раз мы все же взобрались по склону и спустились в ложбину, где сломанными зубами торчали сложенные в круг камни. Преодолевая внешнее кольцо, я заметила, что они лежат в строгом порядке, расходясь от центра лучами и повторяя знак, оставленный чернилами колдовского алфавита у меня на руке.

— Дабы предотвратить поток вопросов, которым, без сомнения, не будет конца, — проговорил Тремейн, когда мы, пройдя кольцо, начали снова подниматься в гору. — Там, в тумане, были трупососы. — Он махнул рукой, словно это все объясняло.

Меня уже тошнило от его покровительственного тона — он разговаривал со мной как с глупым ребенком, который все равно ничего не поймет.

— Может, все-таки расскажешь, кто они такие? — пробурчала я. — Или я сама должна догадаться?

— Трупососы, — со вздохом ответил Тремейн, словно безнадежно отстающему ученику, — это бестелесные существа, ищущие для себя вместилище. Они вселяются в тела живых, выпивая их души. Они появляются здесь из другого места — из Земли Туманов.

От объяснения Тремейна мой страх перед наползающим маревом нисколько не уменьшился, но я до времени подавила свои эмоции. От Доброго Народа мне сейчас нужно было нечто совсем другое, чем их знания.

— Мой брат… — начала я. — Ты говорил тогда о мальчишке…

— Проведя достаточно времени среди Шипов, с моим народом, ты поймешь, как важно уметь заключать сделки, Аойфе, в чем их прелесть, — прервал меня Тремейн. — Прежде чем я окажу тебе услугу, ты должна кое-чем услужить мне…

— Не прошу я ни о какой услуге, — взорвалась я, так же не дав ему договорить, как не дал он мне. Наверное, выходить из себя подобным образом было некрасиво, но Добрый Народ тоже не слишком отличался ни добротой, ни тактом. — Если с Конрадом что-то случилось, просто скажи мне. Пожалуйста.

Тремейн шагнул на вырезанные в склоне ступеньки, ведущие обратно к пустоши. В своем зеленом жилете и штанах он казался частью растительности. Я последовала за ним, хоть и с куда меньшим изяществом.

— Я говорил о сделке, а не о выпрашивании. Веди ты себя разумней и умей придержать язык в присутствии старших, ты бы меня услышала.

Я ощутила, как ненависть закипает во мне. Мне хотелось двинуть по этим акульим зубам, врезать со всей силы, как бейсболист по мячу.

— Если ты притащил меня сюда, только чтобы играть в загадки, мог бы не трудиться, — стиснув зубы, проговорила я. — Я практически не знала отца и понятия не имею, куда он девался.

— Главное, что его больше нет, — ответил Тремейн. — Он пропустил вот уже три полнолуния. Нет больше ни бессмысленных заданий, в которых он искал бы нашей помощи, ни обращения к нашим тайным знаниям. Сказать по правде, я почти скучаю по старику. С ним по крайней мере было хоть какое-то развлечение. В отличие от тебя. — Он зашагал дальше, и мне оставалось только последовать за ним или остаться одной посреди пустоши. — Итак, поскольку ты не обладаешь ни быстрым умом, ни приятной внешностью, что же ты можешь предложить мне, Аойфе Грейсон?

— У меня нет ничего, кроме пятидесяти долларов, — поджав губы, натянуто произнесла я. — И они уже обещаны другому.

Тремейн, откинув голову к стремительно серевшему небу, разразился кудахчущим смехом.

— Мне не нужны твои деньги, дитя. И прочие подношения тоже. Ты не Блюститель Врат, как твой отец, и тебе никогда не стать им.

— Ну вот что. — Я решительно остановилась. — Пока ты не скажешь мне, чего тебе от меня на самом деле надо, я с места не двинусь.

Мы стояли на краю соснового леса, и от терпкого аромата щекотало в носу. Из-под ног у нас ленточками расходились в разные стороны дорожки из гравия, ухоженные, но до жути пустынные.

Тремейн провел рукой по завязанным в хвост волосам — словно зверька погладил.

— Ты видишь здесь хоть кого-нибудь еще, дитя? Кого-нибудь, кто пришел бы тебе на помощь? Я без труда могу расправиться с тобой. Твоя кровь падет на Веяльный камень, и он впитает ее, приняв жертву.

В дневнике отца говорилось о Веяльном камне, и я определенно не хотела бы с ним познакомиться. Во всяком случае, не сейчас.

— Если бы ты хотел убить меня, — сказала я, задирая подбородок, чтобы встретить взгляд Тремейна, — ты бы сделал это сразу же, как только я попала в кольцо. Или бросил бы меня этим трупососам. Раз нет, значит, я нужна тебе живой. Для чего-то.

Оставалось только надеяться, что уготованное мне не хуже пожирания жуткими тварями, скалящимися из тумана.

— Верно, — ответил Тремейн. От его веселья не осталось и следа. — Ты, должно быть, считаешь себя очень умной, Аойфе?

Я сжала зубы:

— Стараюсь.

Тонкие черты Тремейна на секунду исказились от гнева. Это была первая эмоция, которую я увидела на его лице.

— Не выношу умных, — злобно бросил он. — Идем. Я кое-что тебе покажу.

Он сделал несколько шагов, но я даже не шелохнулась. Он поднял руки.

— Я говорю правду, ты, презренное существо. Клянусь серебром. Идем, пока я не потащил тебя за то воронье гнездо, которое у тебя вместо волос.

Я широко раскрыла глаза. Даже когда я еще была не студенткой Академии, а всего лишь разнесчастной сиротой, со мной так не разговаривали — кто в силу воспитания, кто из страха перед моей болезнью.

— Где другие? — выпалила вдруг я. Этот вопрос не давал мне покоя со вчерашнего дня. — В записях отца говорится о Народе, не об одном его представителе. И служанка видела вас целые полчища. — Я уперла руку с отставленным локтем в бедро, стараясь подражать Дину — кого еще я могла копировать, восставая против Тремейна?

Бледное лицо передо мной усмехалось, но ноздри раздувались, как паруса в непогоду.

— И что же?

— Что же? Куда делись остальные?

— Ты задаешь слишком много вопросов, — негромко произнес Тремейн, но его голос был словно таящийся под покровом темноты кинжал. — Особенно для того, кому не понравятся ответы.

— Для чего ты привел меня сюда? — продолжала давить я. — Почему тебе нужна я, а не мой отец?

— Он нужен мне! — взорвался Тремейн, надвигаясь на меня, выше на целую голову, с пылающими глазами.

Я застыла от ужаса, похолодев, не чувствуя собственного тела, но не позволяя страху прогнать меня прочь. Я не стану убегать от Тремейна, не доставлю ему такого удовольствия.

— Он был бы для меня во сто крат предпочтительнее, — добавил Тремейн сквозь зубы. Ноздри и все тело у него подрагивали от сдерживаемой ярости. — Думаешь, мне бы понадобилась хнычущая девчонка, будь у меня под рукой будущий Блюститель Врат со всеми его талантами? Вот уж нет. Но никого кроме тебя, Аойфе, просто не осталось, так что чем быстрее ты это уяснишь, тем благополучней будет твое возвращение домой.

— Я хочу вернуть своего брата, — так же стиснув зубы, ответила я.

— А я хочу, чтобы небо растворилось и пролилось дождем из чистого зеленого абсента, — хмыкнул он. — Сегодня нам обоим суждено остаться неудовлетворенными.

Его рука рванулась вперед с быстротой ловушек Грейстоуна и сомкнулась на моем плече. В первый раз он применил ко мне открытое насилие, но не могу сказать, что я была шокирована. Он дернул меня за собой.

— Пойдешь сама, или мне придется тебя тащить?

Я подняла голову, отведя взгляд, чтобы не видеть больше этих горящих угольками глаз. Лицом к лицу с Тремейном я точно бы не выдержала. Мы прошагали немало: небо стало молочно-белым, и сквозь облака проглядывали — но только проглядывали — розовые отсветы закатного солнца. Зима, кажется, уже вступала в свои права, воздух дышал резким холодом, и я свободной рукой поплотнее запахнула куртку Тремейна.

— Скажи, где остальные, — прошептала я, — тогда я пойду с тобой.

Какую-то секунду внутри Тремейна шла борьба. Он прикрыл глаза — ресницы у него были длинными и прозрачными. Не знай я, что он такое, я сочла бы его несравненным красавцем. А так он напомнил мне отвратительного попрыгунчика — существо, за очаровательным обликом которого скрывается ненасытное чудовище.

— Земля Шипов стала бесплодна, — выдавил наконец Тремейн. — Иные из Народа сгинули, иные бежали, многие просто тихо угасли. Я сильнее других, и я все еще здесь. Вот ответ, и другого твоя умная головка не получит. А теперь идем, — снова рванув меня за руку, прорычал он сквозь заостренные зубы.

Я все равно не смогла бы сама вернуться в Грейстоун, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как последовать за Тремейном.

— Ты сделаешь то, что я велю, и я отвечу на один твой вопрос, — бросил он, когда мы, миновав сосны, оказались среди зарослей низкого вереска, цеплявшегося за ноги. — Таковы условия сделки. Соглашайся. Или можешь отказаться, я верну тебя домой и больше не побеспокою.

Повисло секундное молчание. Как поступили бы на моем месте Дин или Конрад? Стиснули бы зубы и сделали то, что должно.

— Думаю, выбора у меня нет, — проговорила я, двинувшись дальше по торфянистой почве.

Тремейн остановился и взглянул на меня. Вытянув ладонь, он коснулся моего плеча. По руке немедленно побежали иголочки, будто я отлежала ее во сне.

— Выбор есть всегда, Аойфе. Хотя часто это выбор между пастью зверя и верной смертью. Такова жизнь, и я не могу ее изменить.

И все же, по мне, говорить тут было не о чем. Я не собиралась колебаться ни секунды. Тремейн знал ответ, в котором я так отчаянно нуждалась. Какая-то малость отделяла меня от того, чтобы найти брата. Я сделала глубокий вдох.

— Я согласна. Показывай мне то, что хотел.

— Сюда, — указал он. — Они уже близко — там, за холмом.

Тремейн был неразговорчив, а его манеры не вызывали у меня ни малейшего желания завести беседу самой, так что, идя через верещатник, я занимала себя тем, что пыталась в деталях запомнить свое путешествие по Земле Шипов.

Вдали шелестели голубыми листьями деревья в рощице на вершинах пологих холмов, затянутых сплошным ковром вереска — только кое-где проглядывали каменные осыпи. Небо медленно тускнело, словно догорающая масляная лампа. Все здесь даже пахло иначе, и запахи слишком подавляли. Горы, которые я видела еще из ведьмина кольца, теперь разросшиеся, надвинувшиеся, немного походили на Беркширские там, дома, но это были не они. Земля Шипов выглядела такой же чуждой, как поверхность Луны. По-другому дул ветер, по-другому загибалась линия горизонта. Мир был красив, но холодной, пугающей красотой, слепившей глаза — словно солнечное затмение, если смотреть на него чуть дольше, чем следует.

— Почти пришли, — сказал Тремейн, прерывая наш утомительный переход сквозь заросли. — Сейчас будет поющая роща. — Сняв с шеи свои окуляры, он протянул их мне. — Деревья мук поют там воспоминания прежних путников, затуманивая чувства новых, поэтому надень вот это.

— Как такое возможно? — недоверчиво спросила я. — Это же просто деревья.

— В этих «просто деревьях» обитают дриады, и их силы достанет, чтобы завлечь тебя к себе и удерживать до конца времен. Хочешь пустить здесь корни навечно, дитя?

Схватив очки, я нацепила их на себя. Они были слишком большими и больно давили на скулы, но через голубые линзы я увидела все совсем по-другому.

Деревья оказались живыми, они тянули ко мне руки и пальцы с легким голодным интересом. Даже ветер имел свою форму, струясь смеющимся ручейком из каких-то крохотных созданий с острыми клыками.

— Голубой — верный цвет, — проговорил Тремейн. Цвет истины. Оставь окуляры себе — пригодятся, если рискнешь отправиться сюда в одиночку.

— Вот уж ни за что, — пробормотала я. — Можешь не беспокоиться.

— Это ты сейчас так говоришь, — вполголоса заметил Тремейн.

Ветви сплетались арками у нас над головами. На умирающей древесине разрастались грибы и плющ. Дриада, проползшая головой вниз по стволу, выглядела изнуренной, ее похожая на кору кожа и волосы со вплетенными лианами казались сухими и безжизненными.

— Какое-то здесь все гнетущее, — произнесла я негромко, словно заговори я вслух, и хрупкое равновесие этого мрачного места нарушится окончательно.

Приподняв завесу плюща, Тремейн повел меня в глубь рощи, и деревья мук стонали и пели повсюду вокруг нас. Сам мой спутник и сквозь очки выглядел таким же, как всегда, — бледная кожа и острые зубы. Он ничего не прятал от моего взора, не расставлял ловушек — красота ледяной скульптуры была его подлинным обликом, и это беспокоило меня куда больше, чем сладкое, завораживающее пение деревьев. Если это жестокое лицо — не маска, то у меня определенно есть причины для страха.

Дриады, цепляясь когтями за кору, смотрели на нас немигающими глазами, напоминавшими темные сучки на словно вырезанных из дерева лицах. Будто доносившиеся издали звуки траурной церемонии окутывали нас, и я чувствовала, как разум притупляется, а мысли текут все медленнее — даже голубые очки не помогали.

— Гнетущее, что верно, то верно, — согласился Тремейн. Он провел меня мимо деревьев, мимо их хватающих конечностей к противоположному краю рощи. — Подойди, Аойфе, — проговорил он. — Узри причину уныния, охватившего Землю Шипов, причину упадка, который ты видишь вокруг.

Я выступила из-под ветвей, шуршавших коричневыми листьями. Убрав очки с глаз и оставив их болтаться на шее, я в изумлении вскрикнула, не в силах больше сдерживаться. И едва не задохнулась от запаха.

Я стояла на краю поля, со всех сторон окруженного холмами. Поле заполняли лилии, снежно-белые, повернутые головками к слабому, умирающему солнцу. Их погребальный аромат был всеподавляющим — сладкий аромат гнили и разложения, который, казалось, приходилось уже не обонять, а заглатывать.

Лилии покрывали поле сплошным ковром, и только в центре его возвышались две каких-то стеклянных конструкции. Они так ярко блестели на солнце, а цветы сияли такой ослепительной белизной, что я, не выдержав, отвернулась. Видение вызвало к памяти голос матери, шептавший мне в ухо: «Я была на лилейном поле…»

Не дожидаясь приглашения Тремейна, я двинулась вперед, топча цветы, — это только усиливало их пьянящий, колдовской запах. Мне нужно было своими глазами увидеть, что за темные силуэты скрыты под стеклом.

Я подошла ближе и застыла, но замереть меня заставило не то неясное, что таилось внутри, а куда более знакомая — до оторопи знакомая — форма прозрачных коробок.

Передо мной были саркофаги, саркофаги из стекла, сделанные без единого шва. Запаянные, как водолазные колокола, они плыли среди моря лепестков. В обоих саркофагах лежали, скрестив на груди руки, девушки — одна светловолосая, другая темная. У первой, ближайшей ко мне, лицо казалось фарфоровым. Волосы второй отливали черным деревом, а рот алел словно кровь. Дыхание не пробивалось сквозь нежные лепестки их губ, кровь не бежала по венам, просвечивающим под безупречно гладкой, будто мрамор, кожей.

— Они спят. — Голос Тремейна заставил меня вздрогнуть. Он подобрался сквозь цветы бесшумно как туман. — Вот уже тысячу дней, и проспят еще тысячу.

Я коснулась ладонью саркофага светловолосой девушки.

— Так они живы?

— Разумеется, живы, — огрызнулся Тремейн. — Живы, но под заклятием. — Его тень пала на снежно-белое лицо. — Они бредут меж жизнью и туманами по ту сторону, и так будет продолжаться, пока не найдется тот, кто снимет с них это бремя.

— Они выглядят такими молодыми, — произнесла я, не убирая руки с саркофага. Девушка под стеклом лежала совершенно неподвижно, словно механическая кукла, у которой кончился завод. Я не могла отвести глаз от ее неземного лица, полупрозрачных век. — Кто они?

Тремейн шагнул между саркофагами. Цветы там были погнуты и поникли, словно на протоптанной тропинке.

— Стасия, — проговорил он, кладя ладонь рядом с моей над лицом светловолосой девушки. — И Октавия, — качнул он головой в сторону черной. — Королевы Лета и Зимы.

— Королевы? — моргнула я. На вид обеим девушкам было никак не больше моего.

— Именно так. — Здесь, на лилейном поле, Тремейн держался еще более снисходительно, если только это было возможно. — Благая и Неблагая, Доброго Народа и Народа Сумерек — называй, как хочешь. Октавия и Стасия правят Землей Шипов — то есть правили, пока не погрузились в сон и Земля не начала умирать.

Тремейн отнял руку и бросил печальный взгляд на темную девушку, но тут же, словно опомнившись, тряхнул головой и поправил раструбы перчаток.

— Кто проклял их? — спросила я, по-прежнему не спуская глаз с невероятно прекрасного лица. Совершеннее его я ничего не видела, но, приглядевшись, заметила, что красота эта восковая, безжизненная. Королева Стасия была куклой, мертвым манекеном. Я попятилась от нее прочь, топча все новые цветы.

Тремейн, чей взгляд по-прежнему был прикован к королеве с темными волосами, медленно протянул руку и всего на секунду коснулся кончиками пальцев стекла там, где виднелась ее щека.

— Тремейн, — резко бросила я. — Кто это сделал?

— Предатель, — ответил Тремейн.

Его рука скользнула по саркофагу. Он шагнул ко мне и вдруг, неожиданно схватив меня за запястья, рванул на себя, почти притянув к своей широкой груди. О мою левую ключицу звякнул металл, словно под рубашкой у него на месте кожи было что-то вроде латунной пластины. Он наклонился к моему уху, так что я ощутила его дыхание.

— Я стану тем, кто пробудит Октавию, мою госпожу, и остановит постепенный упадок этих земель, Аойфе. Я верну круговорот Лета и Зимы на его должное место — в небо — и не дам Шипам погибнуть на корню.

— Отпусти меня, — проговорила я, когда его пальцы больно впились мне в плечи.

— Кроме тебя, у меня никого не осталось, — прошипел он. — Можешь разыгрывать дурочку, но я-то знаю, что за кровь течет в твоих жилах. Подходишь ты для этого или нет, но ты примешь пост Блюстителя и поможешь мне.

Лицо Тремейна переменилось — на нем больше не было ни ярости, ни насмешки, одно только безумное отчаяние, но оно пугало меня сильнее, чем прежние вспышки холодного гнева.

— Я что сказала! — забилась я в его руках, полная страха и возмущения. — Отпусти меня!

Мой крик отразился от серых холмов. Лилии затрепетали на легком ветерке, зашептали тихонько.

— Мы заключили сделку, дитя, — напомнил Тремейн, оскалившись. — Ты делаешь, что я скажу, и я отвечаю на твой вопрос.

— Этого я делать не стану! — прокричала я, борясь уже всерьез, так что рукав платья треснул у меня под мышкой.

— Снова истерика. — Тремейн с отвращением оттолкнул меня, и я повалилась на постель из шелковистых лепестков. — Прямо как эта никчемная дура Нерисса.

— Мама?.. — Сглотнув слезы, я потерла плечо, все еще нывшее от хватки Тремейна. — Откуда ты знаешь ее имя? Откуда?

Папаша, ублюдок, как он мог впутать в это Нериссу?!

— Оттуда же, откуда знаю твое, — проворчал Тремейн. — Твой отец был четырнадцатым Блюстителем. Он рассказывал мне все, о чем я его спрашивал. Таков долг любого, кому не повезло иметь Дар, если только он хочет оставаться на свободе и в добром здравии.

— Отец ненавидел вас, — пробормотала я, чтобы окоротить его высокомерность. — Так он писал в дневнике.

— Не сомневаюсь. — Ярость Тремейна прошла так же быстро, как вспыхнула, и его льдисто-красивое лицо вновь стало бесстрастным. — Арчибальд — человек с характером, но, будь уверена, я ему в этом не уступаю. — Он протянул руку в сторону саркофагов. — Мой мир умирает с каждым днем, что они проводят во сне, Аойфе. Мой народ рассеян по всем ветрам. Или ты думаешь, упадок не распространится на Землю Железа, когда Шипы будут уничтожены под корень?

— Даже если и так, — проговорила я, поднимаясь на ноги, — я ничего не могу поделать. Я не имею ни малейшего представления о своем Даре. — На платье у меня остались полоски пыльцы — смазанные желтые следы пальцев на зеленой материи.

— Так узнай о нем, — бросил Тремейн. — Ты — последняя в роду Грейсонов, ты и только ты можешь снять заклятие. Сделай это, и я расскажу тебе, что случилось с твоим братом. Вот мое последнее предложение. Другого не будет.

Но на меня блеск в его глазах, когда он говорил о снятии заклятия, не подействовал.

— Раз отец не стал делать этого, то и мне не стоит. Тут я его примеру доверяю.

Волна гнева вновь нахлынула на него, но теперь я успела уклониться от его хватки. Притиснутая к ближнему саркофагу, я почувствовала, как впиваются мне в спину острые стеклянные грани.

— Подумай вот о чем, маленький и слабый человеческий детеныш, — прошипел Тремейн. — Я настиг тебя и унес сюда так же легко, как волк уносит ягненка. Думаешь, мне будет труднее добраться до твоего Дина Харрисона или твоего странного друга, Кэлвина Долтона? Они могут серьезно пострадать во время этой охоты. Что ты будешь делать, дитя, когда останешься одна?

— Они здесь ни при чем, — прошептала я, чувствуя, как по телу у меня побежали мурашки, и вовсе не из-за холода. Своей дерзостью я опрометчиво подставила Дина и Кэла под удар. Теперь нужно было как-то это исправлять. — У тебя разногласия со мной, а не с ними, — сказала я негромко. — Не тронь их.

— Возвращайся в Грейстоун, овладей своим проклятым Даром и выполни, что должна, — отрезал Тремейн. — Тогда у меня не будет причин осуществить свою угрозу.

— Я не смогу снять заклятие, точно не смогу, — пробормотала я, запинаясь, ощущая спиной неумолимую холодную твердость саркофага.

Тремейн приопустил глаза.

— Ты считаешь меня холодным и жестоким. Сделанным изо льда. Я создание Зимы, это верно. — Он мягко поднял пальцем мой подбородок. — Но я не жесток. Дар сам укажет тебе путь, это как в первый раз открыть глаза навстречу солнечному свету. — Убрав руку, он отступил в сторону. — Возвращайся в кольцо, дитя. И помни, что данное тебе задание не из тех, которые можно провалить. Нравится тебе или нет, теперь это твоя обязанность — разбудить мою королеву.

Оглянувшись на рощу дриад, я вздрогнула:

— Ты не пойдешь со мной обратно?

— Мое место здесь, с королевами, — ответил Тремейн. — Я буду охранять их покой.

В одиночку попасться трупососам или поющим деревьям было едва ли лучше, чем терпеть рядом Тремейна. Увидев выражение моего лица, тот негромко рассмеялся.

— Кольцу известно, куда отправить тебя, дитя, а дриады знают теперь твой запах. Ты доберешься до Грейстоуна невредимой.

— Видимо, выбора у меня нет, — пробурчала я. То, что Тремейну удалось загнать меня в угол, бесило еще больше, чем моя неспособность отвертеться от поста, уже брошенного отцом. Я не хотела быть такой же, не хотела остаться в одиночестве, сама по себе, преследуемая Добрым Народом.

— Ты права, нет, — подтвердил Тремейн. — Я вернусь за тобой через неделю. Употреби эти дни с толком. — Он поднял руку в прощальном жесте. — Удача да сопутствует тебе, Аойфе Грейсон.

Хуже всего было то, что говорил он явно искренне.

22

Мудрость Дара

Пока я пропадала в Земле Шипов, снова настало утро. Яблоневый сад отбрасывал на траву кривые полосы теней. Вместе с голубоватым светом воздух наполняли голоса Кэла и Дина.

— Аойфе! Аойфе Грейсон!

— Прекрати так орать, — бросил Дин. — Хочешь, чтобы тебя все гули под горой услышали? — Щелкнула зажигалка, и в утренний воздух взвился дымок. — Аойфе! Отзовись, девочка!

— Я здесь, — откликнулась я.

Я стояла на том самом месте, где меня захватило кольцо. Поскорее убравшись оттуда, я сунула подаренные Тремейном очки в карман — одним объяснением меньше.

— Я здесь! — вновь выкрикнула я, громко и отчетливо. Ноги дрожали от облегчения — я свободна, Земля Шипов отпустила меня.

Огоньки эфирных ламп запрыгали возле угла дома, пронеслись через сад, и из-за деревьев выскочил Кэл.

— Где ты была, во имя звезд?! — рявкнул он. — Опять взяла и убежала. Что я должен был подумать?

Дин подоспел следом, за тлеющим кончиком его сигареты тянулись струйки дыма.

— Руки-ноги на месте, принцесса?

— Прости, — обратилась я к Кэлу, подгибая порванный рукав, чтобы он не заметил. По утрам, с тех пор как мы выбрались из Лавкрафта, становилось все холоднее, и изо рта у меня шел пар. — Я гуляла и потеряла счет времени, а мой хронометр остался в библиотеке.

— Как можно быть такой глупой?! — Лицо Кэла исказилось от ярости. — Из-за тебя все наши планы могли пойти прахом! Что если бы ты попалась на глаза прокторам или кому-нибудь из Аркхема?

В других обстоятельствах беспокойство Кэла было бы мне приятно, но сейчас только бесило.

— Наши планы? Кэл, ты-то здесь при чем? — Меня знобило от холода, и я обхватила себя руками, отпрянув в сторону. — Прости, что заставила тебя волноваться, но ничего страшного не произошло. И не называй меня глупой.

Кэл напрягся, стиснув кулаки, но вдруг обмяк, словно кукла, которой обрезали веревочки.

— Я думал, что больше не увижу тебя, Аойфе.

— Мне жаль прерывать ваше маленькое воссоединение, — кашлянул Дин, — но на улице колотун, так что, может, обсудим это в тепле, за завтраком и чашкой чая?

— Да, правильно, — с облегчением откликнулась я, обходя Кэла и стараясь не смотреть на его вытянувшееся лицо. — Пойдем внутрь. Умираю с голоду.

Мы двинулись обратно к Грейстоуну. На пороге нас ждала Бетина, комкая в руках полосатый фартук.

— О, мисс! — вскричала она, когда я приблизилась, и бросилась мне на шею.

— Я… — Я похлопала ее по спине, насколько это позволяли стискивавшие меня пухлые руки. — Со мной все в порядке, Бетина.

— Когда я увидела, что ваша постель не тронута и Дину вы вот уже несколько часов на глаза не попадались, то поняла — на сей раз вы пропали по-настоящему, мисс. И как в воду глядела. — Она прерывисто всхлипнула.

— Очень приятно слышать, какого вы все обо мне мнения, — притворно проворчала я, улыбаясь, но никто не улыбнулся в ответ. Я мягко освободилась из объятий Бетины. — Если ты не против, думаю, мы все не отказались бы от какого-нибудь завтрака.

— Да, конечно, — откликнулась она, промакивая глаза. — Есть немного овсяной крупы и готовой смеси для блинчиков — наверное, еще не испортилась. Значит, на всех овсянки и блинчиков.

Пока Бетина хлопотала на кухне, я пошла к себе и переоделась в короткие облегающие штаны и шелковую блузку, которую завязала на талии. Уложить волосы я даже не пыталась, только вычесала из них кусочки мха, листочки и лепестки лилий.

Дин перехватил меня, когда я спускалась по лестнице, встав на дороге.

— Что скажешь, котенок?

— Устала, — ответила я, радуясь, что встретила его, а не Кэла. — И голодна. Этого хватит?

Дин склонил голову набок. На свету его глаза засияли жидким серебром.

— Не хочешь рассказать мне, что случилось на самом деле, когда ты вчера удрала в самоволку?

Я прикусила губу:

— Слишком холодно, чтобы торчать сейчас на крыше.

— Значит, когда разогреет? — сказал он. — Заберемся туда и поговорим. Идет?

Слова Тремейна, резкие, полные презрения, всплыли у меня в голове: «Вот мое последнее предложение. Другого не будет».

— Хорошо, — ответила я и, повинуясь внезапному порыву, схватила и сжала его ладонь. Она была теплой, живой — настоящей, — и я задержала ее в своей куда дольше, чем нужно. — Я рада, что ты остался.

Дин вернул пожатие:

— Я тоже рад.

— Завтрак! — разнесся по дому крик Бетины из кухни. — Блинчики! Подходите, разбирайте кто может!

Дин, вздохнув, отпустил мою ладонь:

— Олякушки из прогорклой муки и скользкая овсянка. Пища богов.

— Дин… — начала было я, когда он затопал вниз по ступенькам.

Он остановился на площадке:

— Да, принцесса?

Я махнула рукой — нет, ничего. Хоть Дин и был готов принять мои фантазии по поводу Дара, рассказывать ему, что я побывала в стране, проклятые королевы которой спят беспробудным сном, значило напрашиваться на еще большие неприятности, чем когда я поведала Кэлу о библиотеке.

— Ничего, — сказала я вслух. — Забудь.

— Не стану, но готов подождать, — откликнулся он. — Тем более сейчас, когда я с голодухи живого козодоя съел бы.

Дождавшись, пока он уйдет, я отправилась в верхнюю библиотеку и прихватила оттуда дневник отца, чтобы он был у меня под рукой. Принимая взваленную на меня Тремейном ношу по снятию заклятия, я хотела знать, что не одинока.

Кэл засовывал себе в рот уже третий блинчик, ручейки сиропа стекали у него по подбородку.

— Не понимаю, что ты находишь в этих плесневелых книжонках, — пробубнил он, указывая на дневник. — Я убить готов за выпуск «Невероятных историй».

— Я люблю читать, — ответила я, сунув томик под мышку. — У нас дома всегда были книги.

— У этой даже на обложке ничего толком не нарисовано, — хмыкнул Кэл. — Дай сюда, посмотрим, над чем ты так дрожишь.

— Перебьешься. — Я убрала ее подальше от его липких пальцев.

Кэл нахмурился:

— Вот что бывает, когда читаешь слишком много. Дурные манеры, дурные привычки. Оглянуться не успеешь, как тебе понадобятся очки.

— Не вижу ничего плохого в паре окуляров, — заметил Дин. — Хорошеньким девушкам они очень идут.

Он подмигнул мне. Лицо Кэла порозовело.

— Мы не всегда будем школьниками, Аойфе, — проговорил он. — Что скажет твой муж об этом пристрастии?

— Кэл, вот какое тебе дело? — Я с шумом отодвинула тарелку с наполовину недоеденной овсянкой. Аппетита у меня как не бывало.

— Просто хочу помочь, — пробормотал он. — Ты… у тебя ведь нет матери, которая бы могла все это тебе сказать.

Я подхватила дневник отца и с грохотом отодвинула свой стул. Кэл был мне словно еще один брат, но сейчас мне хотелось только — как когда Конрад тоже довел меня разок до белого каления своими дразнилками — двинуть ему и пожелать провалиться к гулям под землю.

— Кэл, если не хочешь и в самом деле стать мне матерью, остынь. Прекрати изображать хлопотливую тетушку и веди себя просто как друг.

— Ты не понимаешь… — начал он, но замолк и принялся утирать подбородок салфеткой. — Нет, ты права. Не стоило мне лезть.

— Не стоило, — подтвердила я.

У Кэла дернулась щека:

— Аойфе, да что с тобой такое? Огрызаешься, слова лишнего из тебя не вытянешь, пропадаешь где-то целыми часами. Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Я только крепче вцепилась в дневник.

— Ничего. Совсем, — сквозь зубы выдавила я и, развернувшись, бросилась в библиотеку.

Ровные ряды книг выглядели успокаивающе знакомыми. Я и не думала, что это может быть таким облегчением после чуждых пейзажей Земли Шипов. И только оказавшись одна на чердаке, я почувствовала, как глубокий, бездонный холод охватывает меня. Тремейн грозил не пощадить Дина и Кэла в случае моего неповиновения. Он один знал, что произошло с Конрадом, и, если я пойду ему наперекор, сохранит эту тайну навеки.

При свете дня сложно было даже представить, что в мире существует не только Академия, некровирус и жизнь с клеймом зараженной. От мысли же, что теперь я должна служить Доброму Народу, как служил им отец, у меня стиснуло в груди и сердце заколотилось, как бешеное. Я села на пол, вернее, сложилась пополам, уткнув лицо в колени и стараясь дышать ровно, пока все не прошло. Пусть я не знала отца так, как обычно дети знают родителей, я все равно его дочь. После показанного мне Тремейном глупо было бегать от правды — нас с отцом связывал общий долг, и я буду стараться выполнить его, пока эта кровь — наша общая кровь с тем странным, что в ней намешано, — течет по моим жилам.

Я открыла дневник. Стоило мне коснуться страницы, как чернила на секунду расплылись и потом легли на нее буквами и словами. Я взялась просматривать более поздние записи, но не нашла в них ничего полезного.


Каждый новый визит Чужаков все больше сбивает меня с толку, писал отец. Перед моим зачарованным взором он мерил шагами огромную спальню. За окном в ночной темноте хлестали струи дождя. Они скрывают невообразимые тайны Земли Шипов, и черная тень, возвещающая что они явились, с каждым полнолунием внушает мне все больший страх.


Где-то вне моего поля зрения зазвенело стекло, и голова отца дернулась на звук, но затем он повернулся и принялся вновь расхаживать по комнате. Затаив дыхание, я продолжила читать, чтобы узнать, что произошло.

Не слишком подобает доверять бумаге признание своих страхов, но Чужаки — лишь предвестники таинственного врага Доброго Народа, угрожающего и нам, и враг этот таков, что его сущность не постигнешь и в ночном кошмаре.

Отец стремительно отложил перо и выбежал из спальни. Я помассировала уставшие глаза и пролистала страницы к последней записи в дневнике. Других упоминаний чужаков мне не попалось. Они являлись в черной тени, и такая же черная тень, казалось, поглотила Конрада. Не в первый и даже не в сотый раз я пожалела, что не знала Арчибальда. Если бы меня растил отец, готовясь передать мне бразды Блюстителя, я давно поняла бы, где искать брата, и ничем не была бы обязана Тремейну.

— Мне нужна помощь, — сказала я дневнику. — А от тебя никакого проку.

Мои глаза вновь скользнули по чернильным строчкам.

За пару месяцев до того, как я получила письмо Конрада. Краткий миг по меркам Вселенной, а для меня — целая вечность, отделяющая тот день от нынешнего, когда мне приходится использовать свой Дар и оберегать друзей от Доброго Народа.

Я должен торопиться.

Мое внимание, впервые за вечер, полностью сосредоточилось на записи, столь же многословной и сбивчивой, сколь и таинственной. Почерк отца, обычно такой четкий и аккуратный, на этот раз был размашистым и неряшливым, строчки усеивала россыпь клякс там, где он слишком сильно нажимал своей перьевой авторучкой.

В конце концов они настигли меня. Я в последний раз отказался выполнить их задание, не взялся снять проклятие. Теперь они идут за мной, и я ничего не могу поделать. Даже механический остов дома не остановит их. Я должен бежать. Нужно отыскать Костяной Склеп и заручиться призрачной поддержкой обитателей тумана Чужаков. Бежать, бежать, бежать, или я погибну на Веяльном камне так же верно, как избранная жертвой девушка в полнолуние осеннего равноденствия.

В духоте чердака у меня пересохло горло. Дрожащими пальцами я перевернула пергаментную страницу.

Конрад, Аойфе… мой наказ вам — бегите. Никогда не переступайте границ Земли Шипов. Не ищите истин вне пара и железа мира Прокторов. Пусть они умрут со мной. Если дорожите жизнью, дайте им умереть. Не ищите меня. Не пытайтесь меня найти.

Спасайтесь сами.

Дневник глухо стукнулся об пол, выпущенный из рук, которыми я закрыла рот. Меня сотрясал озноб, воздух вокруг, казалось, мгновенно стал ледяным. Но нет, это был не воздух — дрожь ужаса била меня, впиваясь в кожу острыми когтями.

Отец предвидел мое появление здесь и пытался предостеречь меня как раз от того, чего требовал Тремейн, а я согласилась. Что же я наделала?!

Внизу скрипнула лестница, и я взяла себя в руки.

— Кэл… — со вздохом проговорила я, оборачиваясь к люку. — Мне просто нужно немного побыть одной, понятно?

— Нет, боюсь, это не Кэл, мисс. — Из люка показались медные кудряшки Бетины. Ее глаза обшарили беспорядок на полках, лежащую на полу пыль, мои скрещенные ноги — словом, все, кроме, как я заметила, моего лица. — Могу я подняться?

Я провела рукой по лицу, стирая остатки гнева и утомления.

— Это свободная страна, — откликнулась я. — Для всех, кроме еретиков.

«И безумцев», — добавила я про себя.

— Мне такое сказать и в голову не пришло бы, мисс. — Бетина поднялась через люк, отдуваясь. — Девушки здесь, в Аркхеме, — приличные девушки — не выпаливают вот так первое, что взбредет на ум.

— Уверена, моему воображаемому мужу это принесет несказанные муки, — ядовито заметила я.

— Вообще-то, мне нравится, как вы разговариваете, мисс. — Бетина наклонила голову. — В открытую. Словно парень.

Я подсунула дневник под колено, не желая, чтобы в него мог заглянуть хоть кто-нибудь, особенно обычная девушка вроде Бетины. Ей все равно не понять, а у меня не хватит слов объясниться.

— Правда — единственная постоянная вещь на свете, — сказала я. — Так говорила моя мать.

Хотя едва ли Нерисса узнала бы истину, даже столкнувшись с ней лицом к лицу. Одно дело, то, что писал отец, и другое — мамины бессвязные россказни.

— Кажется, она женщина мудрая, мисс, — ответила Бетина.

— Ничего подобного, — бросила я так резко, что отвращение к самой себе только усилилось. Ни брата, ни отца найти не могу, так еще и веду себя как заносчивая дрянь.

— Мистер Кэл очень о ней высоко отзывался. Говорил, она так хорошо вас воспитала.

Я в замешательстве потеребила уголки дневника. С чего бы это ему заявлять такое после нашей ссоры, да еще кому — Бетине? Для Кэла девушки всегда были пришельцами из другого мира.

— Кэл слишком добр, — произнесла я вслух. — Он… он видит вещи такими, какими они могли бы быть.

— Он неровно к вам дышит, мисс, — заметила Бетина. — А раз вы цапаетесь будто кошка с собакой, так, видать, и вы к нему?

— Не видать, — фыркнула я. — И ты слишком… — (Как там говорят всякие высокомерные красотки в светолентах?) —…слишком многое себе позволяешь, — докончила я, неодобрительно вскинув бровь в соответствующей манере.

— Прошу прощения, мисс, — сказала Бетина, хотя в голосе ее не слышалось ни малейшего раскаяния. — Я вовсе не хотела докучать вам своей болтовней. Я пришла, чтобы отдать вот это.

Она сунула руку под передник и вытащила из кармана платья потрепанную записную книжку. Такую я могла бы носить с собой в школе, чтобы всегда была под рукой, если понадобится набросать решение задачи или что-нибудь пометить.

— Что это? — спросила я. Черная кожаная обложка не несла на себе никаких надписей.

— Я нашла ее среди вещей мистера Грейсона, когда тот покинул дом, — объяснила Бетина. — Думаю, ваш отец забыл ее.

Я взяла книжечку и пролистнула несколько страниц с загнутыми уголками и пятнами от кофе. Новая информация. Что-то, что может помочь мне разобраться во всем этом хаосе. Бетина подоспела как нельзя кстати. Я сжала блокнот в руках.

— Прости, что нагрубила тебе, — сказала я.

— Не извиняйтесь, мисс, — пожала плечами Бетина. — Большинство городских вашего положения меня просто деревенщиной сочли бы да помыкали как хотели. А вы со мной разговариваете, я вам и за то признательна.

Блокнот был исписан почти полностью, убористые строчки теснились одна к другой так, что едва можно разобрать.

— Почему ты не отдала его Конраду? — спросила я. — Он ведь искал то же, что и я.

Улыбка исчезла с губ Бетины:

— Мистера Конрада забрали прежде, чем я успела ему об этом рассказать.

— Я хотела спросить… — Запнувшись, я пыталась сообразить, правда ли я хочу это знать. — Как он вел себя перед тем, как исчезнуть? Арчибальд… отец?

Последние слова колдовского алфавита так и стояли у меня перед глазами. Не ищите меня. Спасайтесь сами. Верил ли он тогда, что я действительно смогу однажды прочесть их? Думал ли он хоть раз обо мне, прежде чем написать мое имя в первой строке абзаца?

— Как я уже говорила, сам не свой ходил, — ответила Бетина. — Никогда прежде не видела его таким напуганным. А он, папаша ваш, хоть и джентльмен, но не хлыщ какой расфранченный. — Она подперла подбородок кулачком. — Будто что-то он не то натворил, понимаете? Как если бы он был еретиком и на пятки ему все Бюро Ереси наступало.

— Хуже, — пробормотала я, подумав о Тремейне.

— Может, от этого какой толк будет, — добавила Бетина, постучав пальчиком по блокноту. — Я его без книжечки, почитай, и не видела, и все он в ней что-то строчил. Только вот я ни словечка не разобрала, все шифром каким-то, но у вас, мисс, голова светлая, так что удачи вам.

Она двинулась обратно к люку, а я украдкой вновь бросила взгляд на блокнот. Стиснутые строчки расплылись у меня перед глазами и стали вдруг совершенно четкими и разборчивыми. Я моргнула, и они опять обернулись бессмыслицей. Блокнот был зачарован, как и колдовской алфавит.

— Спасибо, Бетина, — проговорила я. — Правда. Если ты не против, я хотела бы теперь побыть одна. Чтобы… э… подумать.

Она коротко кивнула:

— Да, мисс. И, если вы позволите… Я только хочу сказать, что такой дочерью мистер Грейсон мог бы гордиться.

Сама я не была в этом так уверена.

Лестница скрипнула, и Бетина исчезла. Я затворила люк, дрожа от нетерпения, пока медленно поворачивалась крышка, потом раскрыла блокнот и впилась глазами в записи, которые должны были проявиться картинами с воспоминаниями отца. Серебристые образы не заставили долго себя ждать, затуманивая реальность вокруг, затягивая поле зрения серой пеленой, словно дождь — оконное стекло.

В этом воспоминании отец был уже немолод, хотя его волосы все еще оставались темными и он пока не носил очков. С задумчивым видом сидя в кресле, он постукивал перьевой ручкой по нижней губе. Я тоже так делала, когда попадалось сложное уравнение или каверзная задачка по механике.

После секундного раздумья отец застрочил что-то в блокноте.

Заговорщики? Кто? Почему?

Прежде я стояла, почти не шевелясь, боясь потревожить заклятие и спугнуть разворачивающиеся воспоминания, но на сей раз заговорила.

— Э… простите? — Мой голос прошелестел бумажным листком.

Отец продолжал писать, на лицо ему свешивалась прядь волос. Он был небрит, без воротничка и жилета. Глубокие пепельно-серые тени двумя полумесяцами залегли у него под глазами. Он протянул руку и рассеянно почесал раздвоенный подбородок.

— В этом нет ни капли смысла, — пробурчал он.

— Арчибальд? — произнесла я громче, ободренная тем, что фигура не исчезла. — Отец?

Голова силуэта из воспоминаний дернулась кверху.

— Ты видишь меня?

— Да, конечно, — ответила я после секундного ступора: он и правда заговорил со мной. — Я нашла твой дневник.

— Колдовской алфавит? — Арчи уронил блокнот и зашарил под столом. — Звезда и солнце, ты хоть понимаешь, какой опасности себя подвергла, читая его?

— Не знаю, как сказать… — начала я, решив не отклоняться от темы, хотя его слова об опасности и выбили меня из колеи. — Но ты… тебе известно, кто я?

— Ну конечно, известно. Ты моя дочь, Аойфе. — Отец потер рукой лицо. — Скажу честно — я надеялся никогда не увидеть тебя. Но вот ты здесь.

— Я… — Голос у меня сам собой прервался, когда я услышала, что ему даже смотреть на меня не хочется. — Прости — нет, неправда. Мне не за что просить прощения. Мне нужно кое-что узнать.

Отец вздохнул, по серебристому силуэту пробежала тень — словно кто-то провел рукой перед лучом света из проектора.

— Ты хочешь услышать о проклятых королевах. И о том, почему я отказался принять дьявольскую сделку Тремейна.

У меня расширились глаза, но я сдержалась, проглотив тысячу вопросов, так и просившихся на язык.

— Да, — ответила я. — Тремейн сказал, будто я могу снять заклятие, но… я не знаю, что должна предпринять. Не знаю, как мне это сделать.

Отец поднялся, засовывая блокнот в оттопырившийся нагрудный карман пиджака.

— Ты так похожа на мать, — проговорил он. — Я всегда думал, ты пойдешь в меня. Плохой я предсказатель.

Значит, он думал обо мне. Хотя бы раз. Тяжесть внутри немного отпустила. Он знал, кто я. Как ни была я напряжена и испугана из-за противостояния с Тремейном, но в этот момент я чувствовала, словно за спиной вот-вот вырастут механические крылья и я взлечу.

— У меня твои глаза, — пробормотала я. — По крайней мере так Нерисса говорила.

— Аойфе. — Отец протянул руку, его пальцы скользнули по моему плечу и прошли насквозь, как луч света через призрак. — Ты должна понять, что я отказался от тебя не по собственной воле. Все это было…

— Ради моего же блага? — Слова сорвались сами, и с ними — все попытки держать себя в рамках приличий. Я направила обвиняющий палец в лицо серебристой фигуре. — Представляешь, через что мне пришлось пройти ради этого самого блага? Ты оставил нас с Конрадом сиротами, так не думай, пожалуйста, будто я такая дурочка и поверю, что ты действовал исключительно из альтруистических побуждений. — Я отчаянно жестикулировала, лицо у меня пылало, голос становился все громче. — Никакого блага для себя я в глаза не видела, папуля.

Силуэт-воспоминание поднял руки:

— Думай что хочешь, Аойфе. Считай меня жестоким, если тебе так угодно. Поверь мне в одном: Добрый Народ опасен, и этот Тремейн — куда более прочих.

— Просто скажи мне, как снять заклятие, — буркнула я, — и больше я тебя не побеспокою.

Всю свою жизнь я ждала этого момента, и хотя вызванная волшебством фигура не была моим отцом во плоти, разница невелика. Грудь так знакомо сдавило от разочарования, что я даже не удивилась, хотя совсем недавно испытывала эйфорию. Нерисса много лет назад приучила меня к этому чувству. Как глупо было с моей стороны думать, что встреча с отцом принесет что-то другое.

— Ты не сможешь его снять, — нетерпеливо возразил отец. — Никому не под силу такое. Чары, наложенные на королев, не виданы прежде ни в Земле Шипов, ни в Железе. — Он сделал решительный жест, словно отметая все сомнения. — Не знаю, для чего Тремейну давать нам такое задание, но ни к чему хорошему это не приведет. Не стоит и пытаться — ты только навредишь себе.

— У меня нет такой роскоши, как выбор, — ответила я, держась прямо, словно выслушивала нотацию Лебеда. — Конрад пропал, и Тремейн знает, где он. Так что, поможешь ты мне или нет, отец?

Он прижал ладонь ко лбу и шагнул прочь от меня, словно чердак был слишком мал, чтобы вместить даже воспоминание.

— Ни мне, ни моим собратьям не известно, кто наложил заклятие на Народ. Никто не знает, зачем это было сделано и каким образом. Даже Железный Кодекс, собрание всей нашей мудрости за четверть тысячелетия, не смог нам помочь. Попробуй с такой нехваткой сведений выполнить задание Тремейна. Это невозможно. Он заранее планирует, что ты не справишься, Аойфе.

— Но для чего? — изумленно спросила я. — Он хочет разбудить свою королеву — так он мне сказал.

— Скорее заполучить Зимний трон самому, — усмехнулся отец. — И Блюстителя заодно, когда ты не сможешь выполнить свою часть сделки. Тогда Земля Железа откроется перед ним так же, как перед нами.

Все, о чем он говорил, определенно имело смысл, каким бы отвратительным он ни казался, но не отменяло необходимости найти Конрада. Пусть он и просил не делать этого, я не могла бросить брата на милость Доброго Народа. Теперь, когда я знала, как относится ко мне отец, кроме Конрада, у меня никого не осталось.

— Я все же возьмусь за это, — сказала я вслух.

— Проклятие, Аойфе, я не могу объяснить тебе всего, но поверь, чары нельзя снять. Любая попытка неминуемо приведет к неудаче.

Он вновь потянулся ко мне, но я отстранилась. Лицо отца помрачнело.

— Пожалуйста, Аойфе, — произнес он мягко. — Просто возвращайся домой.

Я захлопнула блокнот. Серебристое воспоминание рассыпалось миллионом заплясавших в воздухе пылинок и растворилось в темноте чердака.

— Теперь мой дом здесь, — прошептала я, хотя отца уже не было рядом.

Некоторое время я не двигалась с места, ощущая горечь разочарования, не зная, что делать дальше. Отец не захотел мне помочь. Он не хотел даже говорить со мной.

Снизу постучали, и я, смахнув слезы, открыла люк. Хныканьем я ничего не добьюсь — не сниму заклятие и не верну Конрада.

У лестницы, перекатывая между большим и указательным пальцами сигарету, стоял Дин. Сунув записную книжку в карман, я спустилась к нему. Его глаза изучающе скользнули по мне.

— Похоже, ты не в духе. — На этот раз никаких ласковых обращений — видимо, его, как и Кэла, тоже уже достали мои выходки и вечно угрюмое настроение.

— Да, я не в духе, — отрезала я. — И нет, я не хочу об этом говорить. Я вообще ничего не хочу ни говорить, ни делать, кроме как изо всех сил двинуть по чему-нибудь кулаком, но, поскольку благовоспитанные девушки так не поступают, я пойду, наверное, попримеряю платья или займусь прической, пока не полегчает.

Дин поднял брови.

— Давай-ка мы с тобой прогуляемся, — сказал он.

— Я не хочу прогуливаться, — огрызнулась я. — И не нужно меня опекать.

— Не нужно, — согласился Дин. Его спокойный тон еще больше выводил из себя. — Я просто собирался пройтись и хотел бы, чтобы ты пошла со мной. И прежде чем ты набросишься на меня опять — никто не заставляет тебя вымолвить хоть слово. — Он улыбнулся. — Я вообще не люблю болтливых.

Меня немного отпустило.

— Ты ведь хотел услышать, что на самом деле произошло, когда я пропала? — Подойдя к панели, я закрыла вход на чердак. — Не передумал?

— И не думал передумывать, — отозвался Дин. Сунув сигарету в рот, он кивнул в сторону двери. — Идем. Последние полчаса я слушал только, как наш ковбой чавкает блинчиками. Если бы не видел его своими глазами, поклялся бы, что парень — самый настоящий живоглот.

Я сморщила нос. Живоглоты представляли собой ненасытные сгустки материи, бывшие когда-то людьми. Они таились в темных сырых местах и пожирали все, что им попадалось — жесть, мусор, человеческую плоть. Для того, в чьей крови бушевал некровирус, разницы не существовало.

— Нет, — сказала я. — Он не живоглот. Хотя за столом и не скажешь.

Дин тронул меня за локоть:

— Идем. Прогуляемся. Ты и я, вдвоем.

И я последовала за ним наружу, не признаваясь даже самой себе, как же мне нравится это «вдвоем».

23

Мискатоникские леса

— Если история длинная, лучше отправиться в лес, — сказал Дин, когда мы прошли подъездную дорожку, а от его сигареты остался только окурок. — Там нас никто не услышит.

— А как же гули? — поинтересовалась я. — Разве это не опасно?

— Ну вот еще, — откликнулся он. — Как-никак, с тобой я, Дин Харрисон, лучший проводник к востоку от Миссисипи и к северу от обеих Каролин. И прямо сейчас Дину Харрисону больше всего хочется оказаться там, где не нужно будет слушать разглагольствования о бейсболе и вопросы, не толстые ли кое у кого лодыжки в этих туфлях.

— Как тебе не стыдно, — укорила его я. — Бетина хорошая девушка.

— Никогда не любил хороших, — пожал плечами Дин. — С плохими гораздо интереснее.

— Ладно, идем, — решилась я. Еще вчера я бы на такое не согласилась, но после кошмарной сцены с воспоминанием из блокнота чувствовала, что готова пуститься во все тяжкие. Только бы оказаться подальше от Грейстоуна, а то долго я не выдержу. Это был дом моего отца, и теперь я знала, что мне здесь не рады.

Вездесущий туман лежал легкой дымкой, и я даже уловила солнечный отблеск, пока мы шли узкой проселочной дорогой, петлявшей по горному склону. Превратившись в тропинку, она, совсем как в рассказах Нериссы, ныряла в ощетинившийся голыми сучьями лес. Вороны, рассевшиеся по безлиственным веткам, смотрели на нас своими стеклянными глазами.

— Почему они не улетают? — спросила я. — Так и торчат повсюду вокруг дома. У меня от них мурашки по коже.

— Вороны умные птицы, — ответил Дин. — Зачем им покидать место, где есть еда и укрытие и никто не засадит по ним из дробовика? Они высматривают и выжидают, как и все прочие.

— В Лавкрафте вороны тоже шпионят и хватают, — бросила я. — Слишком похоже. Мне это не нравится.

— Вороны не такие, — откликнулся Дин. — Они не забирают — они дают твоей душе крылья.

Уголки губ у меня поползли вверх:

— Надо же, да ты поэт, Дин Харрисон.

Он наклонил голову, так что волосы упали ему на глаза.

— Та книга, что была у тебя за завтраком. — Он шаркал ногами по грязи, по-прежнему не поднимая взгляда. — Я так понимаю, она как-то связана с твоим исчезновением?

Я обернулась, встав у него на пути, и ему тоже пришлось остановиться.

— Я доверяю тебе, — сказала я. — Полностью и безоговорочно. Мы едва знакомы, но я готова открыть тебе всю правду. Я делаю это напрасно?

— Другой на моем месте сказал бы «ни в коем случае», — он улыбнулся, — но я не из трепачей, Аойфе. Будь я трепачом, Кэл уже бы держал меня за горло, потому что я «слишком много себе позволяю». — Последние слова он, согнув пальцы, выделил кавычками.

Насмешку над Кэлом я пропустила мимо ушей.

— Позавчера я забрела в старый сад за оградой усадьбы. Я заблудилась в тумане и…

Мы снова шли, огибая камни и торчащие ветви, и только через добрых двадцать шагов я собралась с духом, чтобы закончить:

— Я оказалась в волшебном кольце.

Сквозь туман проглядывали остатки ветхой каменной стены и полуразрушенные фермы. Я уставилась на них, чтобы скрыть панику — Дин все молчал. Вороны перекликались одна с другой, чернильными пятнами по верхушкам деревьев впереди темнея на фоне тумана. Они определенно следовали за нами.

— Подожди, — сказал наконец Дин. — В волшебном кольце… ты имеешь в виду ведьмино кольцо? Зачарованное место?

— Ты знаешь это название? — Удивление пересилило боязнь, что Дин все-таки сочтет мой рассказ слишком фантастическим.

— Я слыхал о них. — Казалось, он и думать забыл, о чем я говорила. Губы его были сжаты, между бровями залегла морщинка. Он явно выглядел рассерженным, но из-за моих слов или по какой-то другой таинственной причине — сказать трудно.

— Я оказалась в кольце, меня окутал туман, — продолжала я, — и, клянусь тебе, Дин, я попала прямиком в Землю Шипов. В волшебную страну.

Дин бросил взгляд влево, вправо от тропы, впившись глазами в деревья по одну сторону и во двор заброшенной фермы по другую. Его рука нырнула в карман — правый, тот, где он носил выкидной нож.

Ветер шевельнул волосы у меня на затылке. Ветки вокруг закачались, заскрипели, заклацали голодными ртами. Дин схватил меня за локоть.

— Об этом нельзя говорить вот так, посреди леса.

— Какого… — начала я, но он уже тащил меня по тропинке к остову дома. Крыша жилья провалилась, в полу зияли дыры, открывавшие погреб. Вороны раскаркались, казалось, еще громче.

— Иди спокойно, — прошептал Дин мне в ухо. — Как ни в чем не бывало. Мы просто парень и девушка, которые вышли на прогулку. — Разжав стискивавшие мне локоть пальцы, он сунул свою ладонь в мою.

Я вновь бросила взгляд на деревья. Ветер утих так же внезапно, как и поднялся, и они стояли неподвижно, только тени от них казались длиннее, а сучья — острее, чем прежде, да в голове шумело, как когда Тремейново кольцо перенесло меня в Землю Шипов.

— Просто парень и девушка, — кивнула я. Мои пальцы сами собой крепче вцепились в его ладонь, и ответное пожатие ободрило меня.

— Иди вперед, — прошептал он, касаясь губами моих волос. — И не оглядывайся, пока мы не окажемся внутри.

Вскоре, достигнув пустого дверного проема, мы юркнули в дом, где перед камином все еще стояли ветхий, трухлявый стол и стулья — можно было подумать, разложение охватило жилище с такой сверхъестественной скоростью, что его обитатели бежали в спешке. Дин, отпустив мою руку, принялся сгибать и разгибать пальцы.

— Хватка у тебя что надо, принцесса.

— Когда разнервничаюсь, да, — согласилась я. — Так ты не считаешь меня чокнутой из-за всего этого? Если я скажу, что видела Добрый Народ и что…

Дин прижал палец к губам. Вороны на деревьях вокруг дома все никак не унимались.

— Знаю, это звучит безумно. — Я понизила голос, чтобы меня нельзя было услышать снаружи. — Я встретила одного из них и разговаривала с ним. Его имя Тремейн. И он просто ужасен. — Я поежилась.

Дин кивнул, все еще словно прислушиваясь к чему-то.

— Чернокрылые стерегут нас. Пока. Что касается этого Тремейна — полагаю, он чего-то хотел от тебя?

— Я… Почему ты так решил? — недоуменно моргнула я.

— Доброму Народу вечно что-то нужно, — ответил Дин. — Они как сороки: увидят блеск — в вещи или человеке — и сразу пытаются заграбастать себе.

Расспросить, откуда он столько знает о Народе, я решила позже. Пока хватит и того, что он верит мне.

— В общем, — продолжила я, — мы заключили сделку. Он обещал, если мой Дар послужит его целям, рассказать о Конраде. Я выполню свою часть и отыщу брата. Необязательно ведь случится что-нибудь ужасное.

— Аойфе… — Дин взял меня за руки и усадил на стул. Пол под ножками угрожающе заскрипел. — Ты доверилась мне, рассказав все честь по чести, и теперь я сделаю то же для тебя, хорошо? — Дин вновь выглянул наружу. — Видишь ли, Аойфе, по всем доходившим до меня слухам, на слово Народа нельзя положиться. Все до одного они — вероломные, коварные негодяи.

— Это только слухи, — ответила я. — Ты не встречал никого из Народа, а я встречала. И по большому счету у меня нет другого выбора, как делать то, что велят.

— Ни один человек из тех, кто встречался с Народом, не смог потом ничего рассказать, — возразил Дин. — Никто из них не вернулся. Поэтому-то, кроме слухов, ничего и нет. Разорви сделку, Аойфе. Я сказал бы то же, обручись ты с каким-нибудь болваном.

— Думаю, ты бы так сказал, обручись я с кем угодно, — улыбнулась я, но Дин не ответил на улыбку.

— Послушай, принцесса. Никто не ставит под сомнение твою сообразительность — с этим у тебя полный порядок. Но говорю тебе, с Народом дела иметь нельзя. Ни разу я не слышал, чтобы это обернулось чем-нибудь хорошим.

— У меня нет выбора. — Остатки моего приподнятого настроения таяли, как солнечный свет под наползающим на дом туманом. — Он угрожает расправиться с тобой и Кэлом. К тому же, если я не выполню его требования, мне никогда не найти Конрада.

Дин дернул щекой:

— Я не боюсь вирусотварей и уж как камень крепок не испугаюсь какого-то паршивого бледного червяка, шныряющего в своем тумане.

— Зато я боюсь, — без обиняков сказала я. — Дин, у меня нет родных, кроме Конрада, и у меня нет друзей в Лавкрафте, если я вернусь туда, кроме тебя и Кэла. Я никогда не прощу себе, если из-за меня на вас ополчится Народ.

— Тремейн, значит, так его зовут? — проворчал Дин. — Хоть знать, кому из этих бледнокожих наподдать при случае.

Раньше я думала, что навсегда останусь одна, а узнав правду о нашей семье и Даре, только укрепилась в своем предположении. Но то, с какой горячностью и настойчивостью Дин готов был выслушивать мои рассказы о Народе, и как, даже не задумываясь, он принимал их на веру, беспокоило меня. Вызвана ли его реакция тем, что он не просто обычный еретик? Я могла и дальше мучиться сомнениями — или в обмен на собственную прямоту попросить такой же от него. Горло у меня перехватило, но я постаралась унять дрожь в руках и взглянула в серебристо-серые глаза, отражавшие мою фигуру. Они смотрели твердо, как закаленная сталь, прямо, почти не мигая. С такими шутить не станешь.

— Дин, — торопливо проговорила я, пока хватало смелости, — я знаю, что ты такой же, как я.

Он поднял бровь:

— В каком смысле как ты, принцесса?

— Ты можешь находить потерянное и никогда не потеряешься сам, — ответила я. — Можешь зажечь лампу без огня. Знаешь о Народе и ни слова не возразил на то, что я будто бы владею силами, которые любой нормальный человек назвал бы невероятными. Дин, ты тоже странный. Ты видишь мир таким, какой он есть, а не таким, как о нем говорят прокторы. Для тебя мир таков, каким он был для моего отца.

Дин резко отпрянул, выпустив мои руки.

— Ты сама не знаешь, о чем говоришь, Аойфе.

— Знаю, — прошептала я, не подавая виду, хотя сердце у меня так и стиснулось. — Скажи мне правду, Дин. Скажи мне, что я не одна.

— Я хотел бы помочь, принцесса, — ответил Дин. — Но не могу. Все, что я могу сказать, — забудь обо всем, поверни назад и возвращайся домой. Но ты все равно так не поступишь, потому что ты — это ты.

— Дин, у тебя есть Дар?

Первое подозрение у меня возникло, когда он проделал трюк с лампой, и в дальнейшем оно только укреплялось. Вопрос, повисший между нами, отдавался в ушах визгом сирен и ревом толпы. Я хотела, чтобы Дин просто ответил мне; пусть даже разозлился бы — его молчание было невыносимым.

— Кое-что я умею, это правда, — проронил наконец он. — Я всегда знаю, где север, где юг, и если нужно найти потерянную вещь, она словно сама зовет меня. Но фокусы вроде тех, что были припрятаны в рукаве у твоего старика, — нет. Ничем таким я не владею, Аойфе.

Капли начавшегося дождя испестрили пол и забарабанили по полуразрушенной крыше.

— Значит, все это время ты знал, что Дар и Народ существуют на самом деле и спокойно смотрел, как я бьюсь, словно рыба об лед? Тоже мне друг называется.

Он потер лоб.

— Послушай. Дар нельзя пробудить силой, даже если он есть в крови. Он либо просыпается, либо нет. Что ты себе ни думай, что ни воображай, но выбор делает Дар, а не наоборот. — Сунув в рот очередную сигарету, Дин зажег ее. — Скажи я раньше что-нибудь, Кэл вцепился бы проклятому еретику в горло, мы и двух шагов бы из Лавкрафта не сделали.

От злости на скрытность Дина я готова была его ударить, но сдержалась. Дин был прав, хотя это и выводило меня из себя. Если бы он поделился своим секретом до того, как я нашла дневник, я сочла бы его таким же ненормальным, какой все считали меня.

— Да, наверное, — согласилась я, все еще хмурясь. — И все равно врать было с твоей стороны не очень здорово.

— Я только пытался… — начал Дин.

— Я знаю, знаю, — оборвала его я, жестом заставив замолчать. — Все знаю и все понимаю. Но обещай, что никогда больше не будешь так делать. Обещай позволить мне самой решать, что я смогу и чего не смогу принять.

Дин по-прежнему не двигался с места и не отводил взгляда от моих глаз, словно хотел увидеть там ответ на все извечные вопросы.

— Этот мир… — вздохнул он наконец, — далеко не лучший из миров, Аойфе. В нем полно грязи и зла, в нем непросто жить. Во многом здесь хуже, чем под пятой прокторов.

— У меня тоже была не самая лучшая жизнь до того, как я оказалась здесь, — пробормотала я. — Поверь мне.

— Если ты примешь это, то никогда не сможешь вернуться домой, — проговорил Дин. — Никогда не сможешь работать со своими любимыми машинами. Для всех приличных, рационально мыслящих граждан Лавкрафта ты навсегда останешься не более чем еретичкой. Поверь мне, принцесса: они ополчатся против тебя быстрее, чем гули друг против друга над добычей. Ты готова отказаться от всего этого?

Я отпрянула, словно он ударил меня. Но, даже чувствуя закипавшие на глазах слезы, я знала, что он прав. Я никогда не смогу вернуться назад — прокторы арестуют меня. После того что открылось мне здесь, в Аркхеме, в самом лучшем случае меня посадят под замок вместе с Нериссой.

Я не могла больше оставаться даже под этой, почти рухнувшей, крышей ни секунды. Бросившись под дождь и несколько раз чуть не переломав ноги, я рванула бегом через лес.

Дин, тяжело бухая подбитыми сталью ботинками, на своих длинных ногах легко догнал меня.

— Аойфе, остановись, ради всех шестеренок. Прости меня. Я не должен был вот так это на тебя вываливать.

Я нехотя притормозила.

— Ты прав, Дин. Я только зря швырнула свою жизнь под откос из-за какой-то нелепой фантазии. — (Как, по общему мнению, и должно было случиться.) — Пора просто забыть весь этот бред — Дар и прочее, — пока по моей вине вы с Кэлом не угодили на площадь Изгнания.

Он нахмурился:

— На тебя непохоже так сдаваться.

— Дин, мы знакомы меньше недели. Откуда тебе знать, что на меня похоже и что нет? — бросила я. — Кэла отобьет семья — вернется в Академию, отделавшись только легким испугом. Ты и то ускользнешь обратно в Ржавные Доки, ума и пронырливости тебе на это хватит.

Дин потер шею ладонью:

— Что же ты, малышка?

— А у меня ничего и никого нет, — ответила я. — Мне остается только сдаться и молить Мастера-Всеустроителя о снисхождении, как и подобает истинной рационалистке.

— И это правда то, чего ты хочешь?

Тропа сделала поворот и принялась взбираться по склону обратно к Грейстоуну. Идти в гору оказалось куда дольше, да и туман уже ждал нас с распростертыми объятиями.

— Нет… — Я пнула ногой камень. — Конечно, я этого не хочу, Дин. Мне очень хотелось бы верить, что я способна на вещи, которые и не снились обычной девушке. Способна спасти брата, как героиня какой-нибудь книжки. Но книги не имеют ничего общего с реальностью. А реальность — это прокторы, которые рано или поздно нас найдут.

— Ты боишься? — спокойно спросил Дин.

— Ну разумеется, боюсь! — всплеснула я руками. — А ты что, нет?

— По-моему, есть вещи хуже, чем угодить в тюрьму за ересь, — ответил Дин. — Гораздо хуже. И одна из них — бояться до такой степени, чтобы только сидеть и ждать, пока тебя поймают. — Остановившись, он взял меня за плечи. — Из всех моих знакомых ты первая, кто не стал бы так делать, Аойфе. Не разочаровывай меня теперь. Пожалуйста.

Туман сомкнулся, и на мгновение мы остались в нем только вдвоем, Дин и я. Кивнуть, обещая, заставить улыбку вновь заиграть на его губах, казалось в этот момент очень легко. Ведь я и вправду верила отцу. И желала, больше всего на свете, не возвращаться к той жизни, что осталась в Лавкрафте.

— Не буду, — сказала я. — Я не сдамся. Даю тебе слово.

Даже если это означало пожертвовать всем. Я слишком далеко зашла, чтобы оглядываться назад.

24

Кладбище внизу

Дин отправился в гостиную покрутить эфирник, а я опять вернулась в библиотеку. У меня не было ни малейшего желания вчитываться в дневники отца или беседовать с ним самим, я просто не находила себе места и не знала, чем себя занять; книги же меня всегда успокаивали. Как минимум, они помогут мне забыться на несколько часов, убежать ненадолго от того, на что я дала согласие Народу. Если, конечно, Тремейн попросту не утащит меня в Землю Шипов, где я исчезну, как исчезли отец и Конрад, только потому, что мне не удастся овладеть своим Даром.

— Ты какая-то грустная.

Оторвавшись от полки с книгами по истории, я увидела Кэла, взъерошенного, руки в карманах. Он выглядел таким обычным, что я чуть не расплакалась. Я растеряла все это меньше чем за неделю. Из-за Народа, прокторов или некровируса, пробуждавшегося у меня в крови с подходом шестнадцатилетия, — неважно. Та моя, прежняя, жизнь, в которой был Кэл, кончилась.

— Со мной все в порядке. — Я постаралась изобразить залихватскую улыбку. Кэл покачал головой.

— Для девчонки врешь ты неплохо, но меня тебе не обмануть. Что стряслось?

— Ничего, что можно было бы поправить. — Я вытащила одну из книг. «История рациональной мысли» с кучей комментариев. Том лежал у меня в руках бесполезной глыбой, какой я ощущала сейчас свое тело и разум.

— Это из-за Дина? Он тебе что-то сделал? Ну я ему покажу. — Кэл бросился к двери. — Пусть он сильнее и у него нож…

— Кэл, остановись. — Я положила книгу на стол и шагнула к нему. — Дин здесь ни при чем. Это из-за меня самой. Я думала… мне показалось, я нашла кое-что особенное там, наверху, и потом та наша с тобой ужасная ссора… — Я прижала пальцы к вискам и вдавила ногти. Боль помогла мне сдержать слезы. — Кэл, наверное, мы зря отправились сюда. Тебе нужно вернуться в Лавкрафт, продолжать жить собственной жизнью.

Я ожидала новой нотации о своем якобы безумии, или что Кэл попросту рванет, как пес, спущенный с поводка, обратно в объятия Школы и прокторов. Вместо этого он едва не задушил меня, крепко-накрепко обхватив и прижав к себе.

— Я ни за что не оставлю тебя, — проговорил он. — Ни за что и никогда.

Я обняла его в ответ, так сильно, как только могла. Просто касаться кого-то, не заботясь, что будет дальше, не пытаясь скрыть свои истинные чувства, — на секунду мне показалось, что все беды и тяготы свалились с моих плеч. Я цеплялась за Кэла, пока он мягко не отстранился, убирая растрепавшиеся локоны мне за уши.

— Ну-ну, не может все быть так плохо. Давай выберемся из этой затхлой комнатушки наружу, и ты мне расскажешь, в чем дело.

— Хотела бы я, чтобы хоть что-то было хорошо, — вздохнула я. — Очень хотела бы.

— Идем. — Он легонько ткнул меня в плечо. — До вечера еще далеко, а тут столько мест, которые можно исследовать. Устроим вылазку на часок-другой, и обещаю, ты забудешь обо всем, что тебя грызет.

Даже после прогулки с Дином я была рада занять себя чем угодно, лишь бы не размышлять об отце и брате и о том, что будет с нашей семьей. Я взяла свою накидку, Кэл пальто, и мы вышли через кухню, но вместо того, чтобы повернуть к саду, он выбрал усаженную кустами самшита дорожку, огибавшую западное крыло особняка. Когда-то здесь был настоящий лабиринт, но теперь большая часть живой изгороди засохла, оставив только призрачные следы петлявших стен. За лабиринтом простиралась обширная лужайка, спускавшаяся к пруду, да торчали за железной оградой покосившиеся каменные плиты.

— Это кладбище, о котором я тебе говорил, — объяснил Кэл. — Здоровское. Хочешь посмотреть?

— Наверное, — ответила я. Вообще я не разделяла энтузиазма Кэла по поводу кладбищ. Хотя от мертвых неприятностей ждать не приходится. С живыми куда сложнее.

— Железные шесты из земли нигде не торчат, — предупредил Кэл. — От гулей защиты никакой. И от этих, ну… ходячих.

Я закатила глаза:

— Кэл, некровирус не может оживлять трупы. Это легенда.

— Почем тебе знать? — Его передернуло. — За последнюю неделю я повидал много такого, что в городе считают легендой.

Мы пересекли лужайку, молчаливо придя к решению все-таки заглянуть на кладбище.

— Знаешь, как Конрад говорил, когда что-то шло не так? — спросила я. — Когда я сердилась или грустила из-за чего-то, он разбирался во всем, раскладывал все по полочкам и потом объявлял: «Ну вот, теперь звезды в небе встали на свои места».

— Хорошо бы и сейчас так, — сказал Кэл, останавливаясь у кладбищенской ограды.

— Хорошо бы.

Но сейчас все было совсем по-другому. Я нетерпеливо тронула Кэла за локоть, почувствовав вдруг, что сыта по горло бесцельным ничегонеделанием. Конрад, я знала, не покорился бы судьбе, не стал бы плыть по течению. Он овладел бы своим Даром и сражался бы. Самое меньшее, что я могла сделать как его сестра, — это поднять оброненный им меч.

— Идем, — сказала я. — Навестим дорогих покойников.

Ворота со стоном отворились от толчка, и мои ноги утонули в мягких грудах сгнившей палой листвы, которая, осень за осенью, оставалась нетронутой.

Я обмахнула заросшую могильную плиту, ближайшую к нам. Ветер и дождь практически уничтожили надпись, вырезанную на белом, как кость, известняке. Я смогла различить только даты рождения и смерти: 1914–1932.

— Ненамного старше нас, — заметила я. Умер ли этот неведомый Грейсон от естественных причин, или что-то зубастое выпрыгнуло на него из тумана? Судя по запискам отца, средняя продолжительность жизни в нашей семье вообще была невелика.

Кэл со скрипом отодвинул дверь единственного склепа, покосившегося на сторону, словно земля под ним была палубой корабля, и заглянул в открывшуюся щель.

— Кэл, не надо, — одернула его я. — Это нехорошо.

— Но здесь же открыто, — возразил он, засовывая внутрь голову и не обращая внимания на мой порицающий взгляд. — Ой, да ладно тебе, Аойфе. Тут никаких сосновых гробов, только эти… как их… греческое такое название.

— Саркофаги? — Поднявшись, я присоединилась к нему возле узкой дверцы.

— Да. Ты всегда соображала в греческом, — заметил Кэл. — Никогда не понимал, зачем инженеру изучать мертвый язык.

— Архимед был греком, — сказала я.

Кэл нырнул глубже в склеп и зашарил позади каменной гробницы, на которой были вырезаны мифологические сюжеты: плакучая ива, склонившаяся над рекой, и фигура в капюшоне, плывущая в челне, отталкиваясь шестом. Картина походила на изображение Звездными Сестрами их представления о пути в Р'льех, страну вечности где-то за пределами звезд, только вместо космических кораблей, бороздивших Вселенную, здесь были лишь лодочник, река и сонмище переправляемых им душ.

Вырезанные в камне волны вдруг колыхнулись у меня перед глазами. Пульсация пронизала лоб, отдаваясь в костях, в подживающем укусе шоггота на плече. Я словно рухнула куда-то вместе с саркофагом и падала, падала. Давление на мой разум все усиливалось, как тогда, во время нападения совы в библиотеке, предупреждая о чьем-то чуждом присутствии.

«Только не здесь, — подумала я. Сердце мое отчаянно забилось. — Только не сейчас».

Дар, проявления которого я не контролировала, был еще хуже, чем отсутствие Дара вообще. Кто знает, что может случиться, какие ловушки могут сработать в этой усыпальнице? Вдруг вся конструкция попросту обрушится, похоронив под собой и меня, и Кэла?

— Здесь сзади ступеньки! — вернул меня к действительности выкрик Кэла, и давление исчезло.

— Правда? — Я обошла саркофаг, держась от него как можно дальше, задевая за стены и притворяясь, что просто боюсь призраков.

— Идут куда-то вниз, глубоко. — Кэл начал спускаться по узкому туннелю. — Кажется, похоже на ходы контрабандистов. Наверное, здесь они прятали выпивку.

— Да, во время сухого закона иногда и в гробах прятали, — подтвердила я. — Только лучше не надо, Кэл.

В усыпальнице было слишком тесно, слишком холодно. Слишком похоже на одиночные камеры в сумасшедшем доме.

— Не валяй дурака, — откликнулся он, проскальзывая в туннель. — Сейчас день. — Его голова пропала из виду, и я с тоской оглянулась на пробивавшийся в дверной проем свет — он казался неизмеримо далеким.

— Только не под землей.

— Спускайся сюда! — глухо донесся до меня голос Кэла, словно он был уже очень глубоко. — Здесь просто отпад, как в «Мумии» или вроде того!

Я глубоко вздохнула. Какой Кэл все-таки мальчишка — увидит что-нибудь древнее, блестящее, таинственное и тут же теряет голову.

— Ну и кто из нас валяет дурака? Кэл, вернись сейчас же.

Ответа не последовало, только шорох шагов, удаляющихся по туннелю, туда, куда мой голос уже не долетал. Присев, я спустила ноги вниз и полезла по ступеням, потом кое-как, внаклонку, поскорее двинулась следом. Туннель был узким, петляя, он уходил все глубже под землю, но откуда-то сверху все же просачивался свет, а лицо обдувало сквозняком.

— Кэл! — Я наконец догнала его у поворота, где земляные стенки туннеля выходили в каменный коридор заброшенного канала для подачи воды. Он шел с севера, со стороны давильни, на юг, к вероятно существовавшему когда-то резервуару на конюшне или скотном дворе. Воды здесь не было давным-давно, и на полу лежали только пыль да скелеты крыс и незадачливых птичек. Я потерла ладони, хотя мурашки бежали у меня по коже отнюдь не от холода.

— Класс! — Даже при таком тусклом свете видно было, как сияет у Кэла физиономия. Крупные, выступающие плоскостями черты его лица обозначились резче, длинная ссутуленная фигура заполняла низкий проход. Сложив ладони раструбом, он крикнул в туннель: — Эге-гей!

— Ничего классного, и вообще глупо, — проворчала я. Быстрее всего вытащить Кэла обратно на поверхность можно было, лишь убедив, что туннель — это никакое не захватывающее приключение. — Тут пусто, грязно и чем-то воняет. Просто старая дыра под землей, вот и все.

— У тебя вообще нет воображения, — упрекнул меня Кэл. — Это же может быть тайный ход контрабандистов или еще кого… — Он возбужденно шагнул вперед и дернул головой. — Ладно тебе, пошли! Я хочу посмотреть, куда он ведет.

— Кэл, нет, — проговорила я. — Весь Грейстоун пронизан механизмами. Еще неизвестно, с чем мы можем столкнуться…

Не успела я договорить, как под ногой Кэла лязгнула металлическая пластина, скрытая между каменными плитами пола. Словно огромная рука прогрохотала под нами, нехотя заскрипели шестеренки, и в дальнем конце туннеля, полускрытом тенями, поднялась железная решетка.

— …здесь, внизу, — закончила я, почти готовая к тому, что сейчас из какой-нибудь потайной ниши сверкнут чьи-то стальные зубы и прикончат нас на месте. Сердце мое заколотилось.

— Обалдеть, — выдохнул Кэл. — Ты видела? Я же говорю, секретный ход!

— Просто блеск, — проговорила я, копируя протяжно-скучающую интонацию Дина, чтобы Кэл не услышал, как дрожит у меня голос. — Ты нашел дыру в другой дыре, побольше. Мои поздравления.

— Знаешь, Аойфе, с этим Дином ты стала настоящей язвой, — пробурчал Кэл. — Раньше ты бы решила, что тут просто фантастика.

— Я и без Дина не горела желанием оказаться втиснутой под землю, — бросила я. — Мне здесь не нравится, Кэл. Нам может грозить опасность.

— Я тебя защищу, — отмахнулся он, оскаливая блеснувшие в полумраке костяной белизной зубы. — Со мной можешь ничего не бояться, Аойфе.

— Дин говорит… — начала я, но не успела повторить его идею, что страх помогает выжить, как плечо у меня вдруг снова запульсировало. После происшествия с рвавшейся в окно библиотеки тварью я знала, что это означает.

Из темноты прохода за открытой решеткой донесся шорох когтистых лап по камню. Сопение ноздрей, втягивавших воздух. Скрежет зубов о кости.

— Кэл? — Мой голос был высоким и тонким, и не без причины, — подобные звуки могло издавать только нечто живое. — Мне померещилось, или там кто-то есть?

Восторг на лице Кэла сменился ужасом быстрее, чем моргает фитилек свечи.

— Кажется, пора убираться, — выдавил наконец он и попятился назад, запинаясь о собственные ноги и едва не падая. — Сейчас же.

Я двинулась следом, но тут боль, взорвавшись в месте укуса, обожгла меня словно горячим паром — хуже, чем тогда с совой, хуже, чем когда бы то ни было. Кэл ухватил меня за руку, и мои пальцы будто окунули в жидкий азот. С пронзительным криком, скорчившись, я рухнула на колени, отчаянно отбиваясь и желая только одного — чтобы боль исчезла. Снизу я видела, как чьи-то тени отделяются от темноты в устье туннеля, крадучись пробираются вдоль стен, обзаводясь конечностями, зубами и хвостами. Шкуры блестели словно масляные пятна на воде, визгливое хихиканье продирало, как ногтями по стеклу.

Я знала этот звук. Он говорил об одном — живыми нам отсюда не уйти.

— Аойфе! — Кэл поднял меня и, как безвольную куклу, потащил прочь от рыщущих теней, но его нога тут же угодила в трещину, и теперь мы оба повалились на пол.

Жестоко ударившись больным плечом, я закричала. Вторившие мне вопли исторглись не из человеческих глоток. Эхо разносило по туннелю звучавшую в них голодную радость. Хоть голоса казались моложе тех, что слышали с крыши мы с Дином, они, несомненно, принадлежали гулям — стае щенков, едва не погибших в ловушках Грейстоуна. Из туннеля нам суждено было выбраться только разорванными в мелкие кусочки.

— Прости, — просипел Кэл. — Аойфе, прости меня, я должен был подумать…

Голова у меня, казалось, вот-вот взорвется от боли, я почти ничего не соображала и могла только беспомощно смотреть, как гули скачками приближаются к нам, передвигаясь по потолку легко, будто по полу. Размером они были с собаку, хвосты хлестали по бокам гибкими кнутами, острые как бритва зубы торчали между прорезанными щелью кроваво-красными губами, синие языки свисали изо ртов, пузырясь черной слюной. Глаза у них горели желтым, как у прокторских воронов, но этими дьяволами двигали не эфир и шестерни, их вел голод, удовлетворить который могла лишь живая плоть.

Кэл вопил что-то, снова и снова, но сквозь всепоглощающую муку, охватившую меня, я не могла разобрать его мольбы. Передо мной, отцепившись от потолка и извернувшись в воздухе всем своим омерзительно лоснящимся телом, приземлился вожак стаи. Коренастый, со сплющенным, как морда мопса, лицом, он поднялся на задние лапы, глубоко втягивая ноздрями воздух. Его рот растянулся в ухмылке, и он залопотал, обращаясь к товарищам:

— Эта пахнет свежим мясом. Кожа белей, чем у мертвеца.

Страх перехватил мне горло, из глаз от боли текли слезы. Язык у гуля заплетался, как у пьянчужек на последней вечерней рейсовке в город, но сам звук человеческой речи, исходившей из этой ощеренной пасти, всколыхнул во мне куда больший ужас, чем любая из встреченных прежде вирусотварей. Гули не были безмозглыми существами вроде шогготов: из бесчисленных светолент и лекций я помнила, что они умело охотятся стаей, и сейчас они загнали нас в угол.

— Дай и мне попробовать, Кожедер. — Худущий гуль с пятнистой шкурой проскользнул вперед. — Столько времени в клетке. Столько времени никакого живья.

— Отвали, ты! — Тот, кого назвали Кожедером, отшвырнул выскочку лапой размером с хорошую тарелку. — Для тебя только потроха, от которых несет смертью. Нежное мясо мне.

Перед глазами у меня все плыло, и я вжала запястье в лоб, пытаясь хоть как-то утишить боль. На фоне скрежещущих, гортанных взрыкиваний гулей что-то холодное разрасталось у меня в голове, грозя вот-вот лопнуть. Черные водовороты встали перед мысленным взором, дыхание пресеклось. Наверное, сейчас я потеряю сознание и очнусь уже среди фигур, блуждающих в тумане, среди трупососов. Или, может быть, попаду прямиком в звездную обитель Р'льех, к Древним. Так или иначе, ледяное понимание того, что сейчас я перестану существовать, пронизало меня сквозь боль, и в голове отчаянно забилась одна-единственная мысль — выжить.

Я услышала размеренное тиканье, механическое биение собственного сердца, с каждой секундой ускоряющееся, тогда как все вокруг от охвативших меня боли и ужаса словно замедлилось, стало размытым и обесцвеченным.

Тик-тик-тик. Так. Внутри все замерло, будто накрепко схваченное льдом. С совой в библиотеке было не так — там внезапная вспышка Дара буквально рванула, оставив после себя кровоточащую дыру. На долю секунды я словно умерла, и что-то, жившее во мне и до сих пор молчавшее, развернулось, обволокло мой разум и сдавило. Потом Дар расплавленной рудой вскипел во мне, и я дала ему разлиться по всему телу. Железо решетки стало единым с железом в моей крови, шестерни управляющего механизма завертелись у меня в голове, но в этом не чувствовалось ни безумия, ни боли, ничего похожего на лихорадку после укуса шоггота.

Я словно надела механические крылья и тут же выучилась на них летать. И вновь прозрела. Воздух как наждаком ободрал горло и ворвался в мои горящие легкие, будто я только что вытащила голову из-под воды. Боль ушла, сменившись морозным покалыванием, — так же было, когда я переступила ведьмино кольцо. Магия бушевала у меня в крови, Дар настойчиво рвался на свободу.

Гули рычали, их голодные пасти были всего в нескольких дюймах от моей плоти. Я чувствовала леденящий холод, а пальцами словно касалась железа, хотя под ними не было ничего, кроме воздуха. Вдох, выдох, и я ощутила, как отвечают мне защитные механизмы Грейстоуна в туннеле.

Протестующе завизжали ржавые шестеренки, и позади гулей лязгнула решетка. Голова Кожедера, самого массивного из всех, мотнулась назад, как на шарнирах.

— Что тут творится? У меня в крови словно пожар!

Не то. Твари все еще оставались в туннеле со мной и Кэлом и могли причинить нам вред. Копье моего Дара, выдвинувшись, протянулось вперед и щупало повсюду вокруг шестерни и железные зубья, только и ждавшие своего часа. Я спустила их, и, с пронзившей мою грудь и сердце мучительной болью, в стонах и грохоте грандиозная машина Грейстоуна очнулась от дремоты.

Щелкнула пружина, и звук эхом отдался в моей голове. Я была машиной. Машина была мной.

Заржавленные штыри, покрытые старой кровью, но все еще острые, в беспорядке поднялись из стен и пола и убрались вновь. В ступне Кожедера, пробитая железом, взорвалась дыра. Гули завизжали и завыли, их синяя кровь, поливая штыри, брызнула на камни.

— Что происходит? — выкрикнул Кэл, закрывая уши. Между нами, вереща, повалился один из гулей, и Кэл с серым от ужаса лицом, приоткрыв рот, уставился на бьющееся в конвульсиях тело.

Я ощущала Грейстоун у себя в крови, его шестерни без единой заминки крутились в моем мозгу. Страх ушел, и теперь мною управлял только Дар. Я чувствовала всю машину разом, огромный, пульсирующий, дышащий, содрогающийся организм с сердцем, движимым паром. Я знала: чего бы я ни попросила, дом выполнит мой приказ.

Мне нужна была смерть гулей, и Грейстоун даровал мне эту жертву. Не двигаясь с места, не отпуская Кэла, я ждала, пока не стих последний отчаянный вопль и последняя капля мерзкой крови не упала на камни.

С трудом мы поднялись на ноги. Кэл трясся, как лист бумаги на ветру, но я обхватила его, прижав к себе, и вдвоем мы побрели на свет, к лестнице. Колени у меня были ободраны и кровоточили, плечо там, куда меня укусил шоггот, горело от боли, но в то же время я ощущала легкость и свободу, словно плыла по волнам. Дар, прошелестев где-то внутри в последний раз, улегся и вновь погрузился в сон, оставив меня выжатой как лимон, будто я только что пробежала марафонскую дистанцию.

— Чего ты улыбаешься? — поразился Кэл. Он явно слишком перетрухнул, чтобы понять, что произошло на самом деле, и я была этому только рада. Я сама еще до конца не осознала случившееся и просто не смогла бы ничего объяснить.

Хватая ртом воздух, Кэл взобрался следом за мной по ступеням, поближе к бодрящей осенней свежести.

— Ты понимаешь, что мы могли погибнуть? — Насколько приподнято чувствовала себя я, настолько он осунулся, кожа на лице как будто обвисла, а ухватившись за него в поисках опоры, я обнаружила, что он весь в поту: даже шерстяное пальто было влажным.

— Но не погибли же, — откликнулась я. — Мы оказались им не по зубам, Кэл. Мы живы. — У меня вырвался смешок: адреналин давал о себе знать. — Мне удалось, Кэл, — добавила я шепотом. — Я обрела его.

— Живы. Просто класс, — проговорил он бесцветным голосом. — О чем ты там еще?

— Выше нос, Кэл! — подбодрила его я, двинув в плечо. — Даже стая голодных гулей не в силах остановить меня! Представляешь, что ты теперь нарасскажешь ребятам?

— Ты ненормальная, — бросил он без малейшей злости. Привалившись к саркофагу, он тяжело дышал, все еще дрожа с головы до ног. Я принялась растирать ему спину и промакивать шею своим носовым платком, пока его не перестало колотить и пот уже не тек в три ручья. На кожу понемногу возвращался румянец, сменяя жуткую мертвенную бледность обвисших покровов, под которыми проступал темный рисунок вен. Когда наконец передо мной вновь оказалось лицо моего друга, я выпрямилась сама и помогла подняться ему.

— Давай вернемся в дом. Не знаю, как ты, а у меня голова, по-моему, сейчас отвалится.

Невероятный внутренний подъем, вызванный Даром, постепенно выветривался, и теперь колени у меня буквально подгибались, а пальцы дрожали мелкой дрожью. Никогда прежде я не чувствовала такого изнеможения. Каждый шаг требовал все больших усилий. Но с этим я еще разберусь. Со всем можно разобраться, когда ты жива.

— Да, выглядишь ты не очень, — согласился Кэл. — Пойдем. Давай помогу, пока не упала.

— Со мной все нормально — во всех смыслах, — улыбнулась я и глубоко вдохнула, упиваясь этим днем. Я обрела свой Дар. Я вернула Кэла. Я не была сумасшедшей и, возможно, никогда не стану. Сейчас, пока мы возвращались, рука об руку, в Грейстоун, большего я не могла и желать.

25

Нежданная расплата

Боль и усталость, навалившиеся на меня по дороге с кладбища, изгнал сон. Когда я проснулась в своей комнате в Грейстоуне, под головой у меня оказались взбитые подушки, а сверху кто-то накинул одеяло. На потолке красовались все те же причудливые потеки — словно карта неведомого мира, шерстяное одеяло все так же кололось, и сама я, кроме того, что была без туфель, оставалась все той же, что и перед нападением гулей.

— Кэл? — позвала я. Мне снились сны, темные, истекающие кровью. Гули могли причинить вред Кэлу. Если бы меня там не было, если бы мне не удалось вырвать его из их зубов, Кэла утащили бы в логово и сожрали, и изуродованное лицо моего друга скалилось бы на меня из темноты среди прочих привидевшихся мне образин…

Дверь комнаты с громким, словно выстрел, треском распахнулась сама собой. Сработал соединенный с петлями простой механизм, рычаги и шестерни в полых стенах особняка, что пронизывали его холодными железными нервами. Зашипев от боли, я прижала ладонь ко лбу. Кажется, Дар проявлялся, стоило мне потерять контроль над собой, прийти в ужас или раздражение, как с часами в библиотеке. Нужно было понять, как держать его в узде, пока под горячую руку не попал кто-нибудь другой, не гуль, и не пострадал. Отец не поджигал людей в порядке развлечения, вот и мне надо учиться управляться со своими способностями.

В проеме возникло лицо Дина. Он с недоверием покосился на дверь:

— Кажется, особняку не помешает регулировка, принцесса.

— Ему много чего не помешает, — отозвалась я. — Где Кэл? — Дверь вновь закрылась, оглушительно хлопнув. Дин моргнул.

— Сидит внизу и уже все уши прожужжал Бетине о своем невероятном приключении в гробнице зомби, или что там с вами двоими произошло. — Дин опустился на кровать рядом со мной, и ненадежные пружины матраса прогнулись под его весом. — Ты спала, будто палец веретеном уколола, девочка.

Я потерла плечо, но укус болел теперь не больше, чем обычный порез или ушиб.

— Я что, потеряла сознание?

— Скорее напрочь вырубилась, — ответил Дин. — Вернулась с вашей веселенькой прогулки бледная, глаза в разные стороны смотрят, промямлила что-то про кровь и подземелья и кое-как поплелась к себе. Когда я поднялся следом, ты уже спала так, что все бомбы, сброшенные в войну с обеих сторон, не разбудили бы.

Я чувствовала себя опустошенной и уставшей, словно пробежала не одну милю. В голове отдавался шепот Дара. Цепляясь за мое сознание и скребясь, он просился наружу. Я закрыла глаза. Бегущее по жилам волшебство обессилило меня, и я чувствовала всем своим существом, что, дай я сейчас Дару свободу, мне уже никогда не обрести над ним контроль.

— Там, внизу, были гули, — сказала я. — Под землей. Кэл полез исследовать склеп на кладбище, случайно открыл западню и выпустил их.

— Узнаю нашего ковбоя, — сверкнул зубами Дин. — Ты цела? Или им удалось отхватить кусочек?

— Нет, я… я убила их. — Я подняла на него глаза. — Мне удалось запустить ловушку, и дом… их прикончил. Я сама стала домом. Мой Дар…

Руки у меня все еще мерзли, синея венами под белой кожей, и я сунула их под одеяло.

— Теперь он так и засел у меня в голове. Механизмы дома — Дар связывается с ними, и я слышу их внутри себя. Слышу их шепот.

Внезапно нахлынувшее воспоминание о том, как еще секунда — и щенки-гули будут драться за оставшиеся от меня кровавые ошметки, о бескрайней, спавшей до времени силе, заполняющей разум, заставило меня в панике схватить Дина за руку, прямо за не прикрытое короткими рукавами белой футболки предплечье. Ощутив под пальцами его голую кожу, я вспыхнула от смущения.

— Елки, Аойфе, да ты как ледышка. — Он принялся растирать мою ладонь в своих.

— Наверное, побочный эффект, — ответила я. — Когда я применила Дар в туннеле, то потом думала, что двинуться не смогу, так замерзла.

— Знаешь такое выражение? — Он подоткнул мне одеяло и придвинулся ближе. — У кого холодные руки, у того сердце горячее.

— Да, мама всегда так говорила, — машинально ляпнула я.

— Ты нечасто ее упоминаешь, — заметил Дин. — Что с ней?

Никто, кроме самой Нериссы, не знал теперь обо мне больше, чем Дин Харрисон. А он, зная, не выболтал ни словечка.

— Она в сумасшедшем доме, там, в Лавкрафте.

Мое решение прорвать заслон, открыть самый страшный свой секрет пришло внезапно.

— Она заразилась еще до нашего с Конрадом рождения и начала терять рассудок, когда была беременна мной. По-настоящему терять. Когда Конрад появился на свет, она еще, наверное, могла хоть как-то поддерживать видимость. Считается, что все в нашей семье обречены сойти с ума, едва исполняется шестнадцать — так действует вирус в нашем случае, его конкретный штамм. Поэтому, видишь ли, то, что мне удалось разузнать о Народе и Даре, ничего не значит. Еще совсем чуть-чуть, и я уже не буду помнить ни себя, ни тебя, ни это все. — Я махнула рукой на потускневшую роскошь спальни. Угрозы Тремейна пугали меня куда меньше, чем шанс потерять себя, забыть Кэла, а теперь еще и Дина и стать всего лишь жалкой ненормальной, запертой в одиночной палате и в мире собственных иллюзий.

Я в состоянии была выполнить то, чего хотел от меня Тремейн, однако, если говорить начистоту, по-прежнему боялась сойти с ума и не увидеть результата своих усилий. Оставалось только пробудить королев и молиться, чтобы это спасло моих друзей.

— Я понятия не имел, — прошептал Дин.

Я утерла глаза ладонью. Хватит, наплакалась уже.

— Да, это не тот факт моей биографии, которым я охотно делюсь.

Дин подался ко мне, перегнувшись поперек кровати и опершись на локоть:

— Кэл знает?

Я кивнула, чуть заметно: от воспоминания, когда оно вставало у меня перед глазами, все еще перехватывало горло.

— Он был с нами, когда Конрад пытался убить меня в свой день рождения.

Кэл поднял ладони, большие и неуклюжие, как щенячьи лапы. «Конрад, отпусти сестру. Кроме нее, у тебя никого нет».

Дин присвистнул:

— Так вот откуда у тебя шрам.

Я не стала подтверждать его подозрений — он и так знал.

— Вирус созрел и проявился в безумии, — проговорила я. — Конрад сам не понимал, что делает, Дин. Он все равно мой брат.

Дин медленно покачал головой:

— Это ужасно, Аойфе.

— Теперь я расплатилась с тобой, Дин, — с улыбкой добавила я, хотя на самом деле готова была закричать. Дверные петли застонали натянутой струной, но я, изо всех сил закусив изнутри щеку, смяла Дар у себя в груди, не давая ему поднять голову. Дверь осталась на месте.

Дин ожесточенно растер лицо обеими руками, закрыв глаза:

— Такой тайны я не хотел. Она из тех, что никогда не перестают кровоточить.

— Я не могу без конца скрываться ото всех, — негромко сказала я. — Во мне словно ничего другого не остается. Как будто надо мной всегда какая-то тень, даже когда светит солнце. — Безумие камнем висело у меня на ногах, как ни звал в полет Дар, как ни рвался наружу, словно там, в туннеле.

— Я не хотел такой тайны, — повторил Дин. — Не нужно было рассказывать мне, даже в качестве оплаты. Я… — Осекшись, он взъерошил ладонью волосы, упавшие как попало.

— Теперь ты, наверное, уйдешь, — продолжала я. — Я очень благодарна тебе за всю твою помощь. Правда. Больше я тебя не побеспокою. — Глаза у меня, к совершеннейшему стыду, застлали слезы. Хорош Блюститель, который ревет из-за мальчишки.

Дин поднялся и подошел к двери, на пробу качнув ее, словно опасаясь, не прищемит ли она ему пальцы.

— Вижу, тебя уже не раз бросали, принцесса. Не раз оставляли в пустой комнате, захлопнув дверь перед носом. Но со мной ты расплатилась сполна и по-честному, пусть такой оплаты я и не ждал, поэтому послушай, что я тебе скажу. Я не брошу тебя. Не оставлю одну.

Впервые за весь день я улыбнулась по-настоящему, пусть улыбка и вышла бледной. Я знала, обещаниям Дина можно верить, и готова была расцеловать его за такие слова. Камень меня побери, я готова была расцеловать Дина Харрисона под любым предлогом, но ограничилась лишь тем, что сказала с чувством:

— Ты хороший человек, Дин.

— От хорошего меня отвинтило так — еще немного, и полный оборот получился бы, — откликнулся он. — Но я всегда держу слово и от своих сделок не отступаюсь.

Он улыбнулся, но не всегдашней своей ухмылкой во все тридцать два, а как обычный мальчишка, пытающийся пригласить девушку на свидание и не запутаться при этом ни в словах, ни в собственных ногах. Был ли и правда Дин когда-нибудь таким — до того как угодил в еретики и стал проводником в Ржавных Доках?

Вернувшись, он легонько потрепал волосы у меня на макушке, и между нами проскочила искорка статического разряда.

— Отдыхай, принцесса. День был долгим.

— Да уж, — согласилась я, но вместо того чтобы послушаться, спустила ноги с кровати и нащупала ими туфли. — Не попросишь Бетину приготовить мне чашку кофе?

Дар совершенно вымотал меня, и, если подобным образом будет заканчиваться каждое открытие шлюзов волшебства у меня в крови, подкрепляться горяченьким мне предстоит постоянно.

— Хоть это не отдых, а совсем даже наоборот, — заметил Дин, — думаю, не стоит тревожить Бетину ради одной чашки. У меня и самого неплохо получается кофе варить — наловчился, когда мой старик работал на литейке в третью смену.

— Хорошо, — откликнулась я. — Раз уж я собираюсь снять проклятие Тремейна, лишней мне никакая подмога не будет.

26

Комната без дна

Сварив целый кофейник крепкого кофе, Дин налил мне чашку и последовал за мной в библиотеку.

— Помощь не нужна, принцесса? — спросил он, подсаживая меня на лестницу.

— Не откажусь, — ответила я. Очевидно, о том что я доверила ему наверху, мы пока решили не говорить, и это устраивало меня как нельзя лучше.

Мы влезли через люк на чердак, и Дин чихнул:

— Пылища тут, как в склепе.

— Ищи что-нибудь, связанное с Народом, — велела я ему. — Тремейн знает обо мне все, а я о них — ничего, кроме того, что правды от них не жди.

— Это я мог бы тебе и так сказать, — сверкнул улыбкой Дин и потянулся к одной из полок вдоль задней стены. Вдруг он замер, рука, подрагивая, остановилась на полдороге.

Подойдя ближе, я увидела лишь просвет в сплошной массе тетрадей и бумаг, куда проглядывала, вся в потеках от воды, штукатурка.

— Что случилось?

Дин сдвинул брови:

— Ты ведь в курсе, что там еще одна комната?

Я резко повернулась к нему:

— Что?

— Еще одна комната, — повторил Дин. — Я чувствую это. Там пустота. Тайник. — Он мотнул головой, словно кто-то ударил его. — Потерянное место. Я его нашел.

Одна потайная комната внутри другой. Возможно, в ней и содержится то, что поможет мне выполнить свою часть сделки с Тремейном.

— Где-то должен быть переключатель или фиксатор, — проговорила я, прижимая к дереву рядом с дрожащей ладонью Дина свою собственную и самую капельку давая развернуться Дару — словно выпуская из горсти по песчинке. Давящее чувство вновь наполнило меня, и в уме задергались, защелкали, вставая на место, шестеренки замка. Это было несравнимо с той пыткой, когда гули настигли меня и Кэла в туннеле, но все же довольно болезненно. Спустя мгновение целый сегмент стены откинулся на петлях, неповоротливый из-за уставлявших его томов.

— Наше маленькое тайное прибежище, — проговорил Дин. — Кажется, мне начинает нравиться.

— Веди себя прилично, — бросила я. Пол под ногами вдруг закачался, словно мы были на корабле, и я не могла отвлекаться на Дина, на то, как он действовал на меня, — даже если, впервые в жизни, мне встретился тот, на кого я не прочь была поотвлекаться.

Щелкнула зажигалка, и голубой огонек разбросал пляшущие отсветы по углам темного чулана. Дин осветил мое лицо и с шумом втянул воздух:

— У тебя кровь идет, девочка.

Я провела тыльной стороной ладони под носом и увидела на коже темно-бордовые полосы.

— Проклятие, — пробормотала я, утирая кровь.

Дин свободной рукой протянул мне платок:

— Приподними голову и держи так, пока не перестанет.

Я сделала, как он сказал.

— И так каждый раз? — спросил он негромко, оценивающе глядя на меня.

Я, как могла, пожала плечами, прижимая к лицу пропитывающуюся кровью ткань.

— Скажу, когда этот раз хоть третьим будет, — буркнула я приглушенно.

Красный ручеек понемногу иссяк, и я отложила платок. Взяв секундную передышку, чтобы прийти в себя, я кивнула в сторону тайника.

— Ну что, осмотрим это твое прибежище?

Хорошо хоть, голос у меня не дрожал. А ведь я всего лишь открыла с помощью Дара дверь. Что же было бы, если бы я попыталась остановить рейсовку или провернуть что-то посерьезнее с механизмами Грейстоуна? Но сейчас меня занимало нечто совсем другое.

— Тут все не так, — проговорил Дин, когда трепещущий огонек зажигалки раскинул по тайнику пальцы из света и тени.

Я увидела рабочий стол: пучки растений и заспиртованные останки животных под стеклянными колпаками соседствовали на нем со всевозможными атрибутами колдовства, против которых предостерегали нас прокторы — мелом, свечами, красной нитью, черными, окаменевшими лягушками и неизвестно чьими глазными яблоками. Доказательств вполне хватило бы на то, чтобы обеспечить владельцу отсидку в Катакомбах, пока не вынесут мертвым. Признаться, что веришь в подобное, уже не сулило ничего хорошего. Заниматься же таким на самом деле, хоть прокторы и повторяли снова, и снова, и снова, что магии не существует и колдуны и колдуньи — обычные шарлатаны, там, дома, значило верную смерть.

На поверку тем же это могло закончиться и здесь, пускай по совсем другой причине.

— Похоже на какую-то лабораторию, — сказал Дин. — Не знаю, чем тут занимался твой старик, но болтать об этом направо и налево я бы не стал.

— Да, у меня и без того проблем хватает, — согласилась я, осматривая разные диковины и приборы, разбросанные по всей комнате. Кое-что я видела раньше, в светолентах или школьных учебниках. Водолазный шлем в форме колокола, с двумя воздушными фильтрами спереди; оптическая труба с кучей дополнительных линз, соединенная с очками на широком головном ремне; устройство, напоминавшее пистолет с приделанной стеклянной колбой, внутри которой, перетекая туда-сюда, сжимаясь и вновь разворачиваясь, тихо шипел эфир.

Я двинулась к закрытому шкафчику, но на моем плече сомкнулись пальцы Дина.

— Это может быть опасно.

— Я все же рискну, — откликнулась я.

Взяв очки, я надвинула их на глаза. Стоявшая в окуляре в этот момент голубая линза мгновенно придала всему вокруг контрастную черно-белую резкость. Я повернула латунную шкалу на ободке оптической трубы, и новое, сине-зеленое стекло выделило подрагивающим алым исходящее от Дина тепло. Следующая линза окрасила все колдовские атрибуты в лаборатории желчно-зеленым. Контуры их заколыхались, словно сносимые течением водоросли, а поле моего зрения стало выпуклым, как будто я смотрела рыбьими глазами. Меня замутило, и я стянула окуляры с головы. Эффект был не таким сильным, как от тех, что дал мне Тремейн, но эти очки отец определенно создал сам — я никогда не видела ничего подобного.

— Просто невероятно, — пробормотала я, приглаживая волосы и чувствуя, как быстро бьется у меня сердце. Устройства, механизмы — все это было так знакомо и в то же время волнующе, ведь в Лавкрафте я не сталкивалась ни с чем, даже близко похожим. — Хочешь, сам попробуй, — предложила я Дину.

Он с улыбкой покачал головой:

— Немногое может испугать тебя, а, Аойфе?

— Очень многое, — ответила я. — Очень. Но только не темнота и якобы таящееся в ней. Есть множество реальных вещей, которых я боюсь куда больше, чем теней и привидений.

— Привидений не зря все пугаются, — возразил Дин. — Мне доводилось повидать кое-что, от чего волосы вставали дыбом.

Я хотела сказать Дину, что призрак надвигающегося безумия, прокторы, от которых невозможно скрыться, и прикрепленный к твоей жизни хронометр, ведущий обратный отсчет, куда хуже любой сказочки о привидениях. Но не успела я и рта раскрыть, как мир рухнул.

Ощущение падения, дергающее, выворачивающее наизнанку, в этот раз было хуже, меня словно размазало по многим мирам сразу. Ладонь Дина выскользнула из моей, я услышала хлопанье тысяч крыльев и через мгновение уже стояла посреди комнаты, освещенной только отблесками пламени.

— Ну вот, — произнес Тремейн. — Я ведь говорил, что мы скоро увидимся.

— Неделя еще не прошла, — задыхаясь, пробормотала я. — У меня пока есть время.

Оглянувшись, я к облегчению своему увидела, что Дин тоже здесь, со мной. Упав на одно колено, он прижимал ладонь ко лбу.

— Что за чертова дьявольщина здесь творится?

— Дин, — со вздохом произнесла я, — это и есть Тремейн.

Ступив вперед, тот протянул мне руку.

— Ты можешь покинуть ведьмино кольцо, моя дорогая. — Холодный взгляд его выцветших глаз остановился на Дине. — А вот твоему спутнику придется остаться на месте. Его свечение выдает чересчур искушенный ум.

— Заткнись, бледная морда, — скрипнул зубами Дин. В лице у него не осталось ни кровинки, только ярко пылали два пятна на скулах. Проступившая испарина собиралась капельками во впадинках.

— Дыши глубже, — посоветовала я, стараясь глазами показать, что все будет в порядке. — Станет легче.

— Поторопись, дитя, — заметил Тремейн. — Пока ты медлишь, у юноши десятилетия утекают сквозь пальцы. Ты ведь не хочешь найти седого одра на месте жеребенка?

— Я еще не готова, — стояла я на своем. — Я только учусь использовать свой Дар.

— Аойфе, я привел тебя сюда не для выволочки.

Едва я пересекла кольцо, Тремейн выпустил мою руку. Пол в комнате был земляной, и по углам торчали белесые грибы, фосфоресцировавшие в тусклом освещении. Отблески пламени и залегавшие кое-где глубокие тени придавали помещению зловещий вид. Плетеные из тростника стены поросли мхом, клочья которого свисали сверху, чуть трепеща вздохами потерянных душ. Сам огонь, какого-то фиолетового оттенка, казался призрачным. Единственным прочным неодушевленным предметом выглядел каменный стол с канавками по бокам и углублением возле одного из торцов. Тремейн скользнул пальцами по выщербленному месту и оскалился в улыбке так, что я почти почувствовала его зубы на своем горле.

— Знаешь, зачем это? Сюда кладется голова во время полнолуния. В потолке есть отверстие, и в последний миг своей жизни жертва видит холодный блеск наших звезд.

— Так жуткие машины, — пробормотала я, чувствуя, как у меня подкатывает к горлу, — твой конек?

Улыбка Тремейна угасла:

— В прошлый раз ты не дерзила мне. Я предпочел бы, чтобы так было и впредь.

— Довольствуйся тем, что есть, — ответила я, выдвинув подбородок. Жест я переняла у Дина, но придала ему собственное выражение. — Нравится тебе это или нет. Если бы ты не солгал относительно того, сколько времени мне отпущено, я бы, может, и вела себя любезнее.

Тремейн обогнул стол так стремительно, что его силуэт замелькал, как на рваных кадрах бракованной светоленты. В пару шагов преодолев разделявшее нас расстояние, он навис надо мной и наотмашь ударил меня тыльной стороной ладони, прямо костяшками, по лицу. Резкий звук эхом разнесся под куполообразной крышей. Я покачнулась, чувствуя звон в голове, не в силах поверить, что Тремейн на самом деле поднял на меня руку. Дин рванулся к нему, но тот воздел вверх бледный палец с кольцом.

— Только переступи черту, юноша, и ты рассеешься, как пыль по ветру. Подумай, прежде чем сделать еще хоть шаг, сажекровый. Подумай хорошенько.

Дин отступил от края кольца.

— Хорошо же, — процедил он сквозь зубы. — Но не думай, что я не отплачу тебе сполна за этот удар.

Тремейн повернулся к нему спиной, будто угрозы Дина заслуживали внимания не больше, чем невнятное бормотание какого-нибудь бродяги с улиц Лавкрафта, и рывком заставил меня выпрямиться.

— Теперь, когда я привел тебя в чувство, ты будешь слушать каждое мое слово, Аойфе. — Он стиснул мне запястье так, что хрустнули кости. — Идем. Ну же, будь хорошей девочкой.

— Дин… — пролепетала я, когда Тремейн дернул меня за собой к длинным, сплетенным из травы занавесям, служившим дверью. Я не могла оставить Дина. Только не здесь.

— Этот разговор не для его ушей, — бросил Тремейн.

Мы вышли наружу, и я вскрикнула от неожиданности, снова оказавшись на лилейном поле. Саркофаги с королевами блестели под холодным, стальным светом луны. Лучи, сплетаясь, окутывали спящих девушек неземным сиянием, обращая их лица и цветы вокруг в призрачное, прозрачное марево, в колышущийся, извивающийся, фосфоресцирующий мираж.

— Не подумай, что мне это было приятно, — проговорил Тремейн. — Мне не доставляет удовольствия причинять боль.

Место удара до сих пор пульсировало, во рту чувствовался соленый привкус — щеку оцарапало о зубы. Я сглотнула кровь и не произнесла в ответ ни слова — только бросила на Тремейна испепеляющий взгляд.

— Ты смогла применить Дар, — продолжал тот. — Но ты все еще не понимаешь, с чем имеешь дело. Могу сказать точно — для выполнения моего задания тебе понадобится нечто совсем иное, чем близорукие суждения из дневника глупца.

— Мой отец не был глупцом, — бросила я. Холодным — да. Быть может, не слишком любящим. Но не глупцом.

Тремейн сложил руки на груди:

— Аойфе, при всем уважении: ты не знала этого человека.

— Говори что хочешь, я не могу выполнить твоего задания, — упрямо пробормотала я, хотя он был, конечно, прав. — Можешь прикончить меня хоть сейчас. Я не знаю даже, есть ли у меня Дар, — беззастенчиво соврала я.

— Есть, есть, и еще какой, — возразил Тремейн. — Вот лгать ты умеешь куда хуже. Я видел твой Дар.

— Как?.. — Я предпочитала думать, что сумела бы распознать слежку. Тремейну с его словно припудренным лицом и выбеленными, как кости мертвеца, волосами, непросто слиться с пейзажем. Возможно, правда, ему не обязательно видеть меня, чтобы за мной наблюдать. Истинная сила Народа была мне неизвестна. Поежившись, я зябко потерла ладони и спрятала их в рукава.

— Мои глаза проникают далеко, — пробормотал Тремейн, — пусть даже тело не может последовать за ними. Через Шипы и Железо, принимая любую форму, приобретая любой цвет, бесшумно проносятся они на беззвучных крыльях.

Он ухмыльнулся, и мгновенно в моей памяти всплыл звук разлетающегося стекла и визг гулей.

— Ты наслал на меня тех тварей! — выкрикнула я. — Там, в библиотеке, и потом на кладбище!

Тремейн спокойно кивнул, полируя одну из своих краг рукавом:

— Да, это я послал черную неясыть, чтобы заставить тебя защищаться и использовать Дар. О кладбище я ничего не знаю.

— Ты едва не убил меня! — рявкнула я. — Я могла…

— Отравленные королевы спят уже вечность, — резко оборвал меня Тремейн. — В прежние благословенные времена мы собрались бы у Веяльного камня и использовали бы его великую силу, чтобы снять с них чары сна. Но ныне никакая магия, порожденная Землей Шипов, не может пробудить их — таково это проклятие и такова реальность. — Он оторвал взгляд от лилий и саркофагов. — Тебе, Аойфе, тебе и твоему Дару выпал жребий отыскать способ.

Я с трудом сглотнула, стараясь не отступаться от своей изначальной позиции.

— Не знаю, чего ты от меня хочешь…

Его ладонь, протянувшись, охватила словно чашкой мою скулу — ту, на которую пришелся удар.

— Некогда жизнь народов твоего мира была озарена яркой искрой, Аойфе. Но она угасла, рассыпалась пеплом, едва оставив по себе жалкие угольки. Однако из пепла магии восстал феникс машины. Вот он-то мне и нужен.

Его пальцы сжались, вдавливая алмазно-твердые пластины ногтей в мою кожу.

— Мой мир умирает, Аойфе, и твой, нерушимо связанный с ним, также. Наш был сметен внезапным жестоким катаклизмом, ваш стремится по мертвящей спирали к вершинам всеупорядочивающего разума.

Из-под ногтей Тремейна по моей щеке заструилась кровь.

— Ты — нечто невиданное в истории твоего рода, — зашептал он. — Ты зажжешь огонь вновь. Ты очистишь пламенем коварную заразу науки.

Я пыталась вырваться, но он вцепился в меня отчаянной хваткой утопающего.

— Ты пробудишь королев, Аойфе. И чтобы освободить свою землю от оков так называемого просвещения, я исполню то, что должен. — Он склонился ко мне; наши лица почти соприкасались. — Принудить упрямую девчонку к работе — самое малое, что в моих силах, Аойфе. Будешь сопротивляться мне — и узнаешь, что еще я могу послать по твоему следу.

— Мне больно, — прошептала я.

То, чего требовал от меня Тремейн, было невозможно — так сказал отец, — но я понимала, что возражения приведут только к новым побоям. И непохоже, чтобы мой мучитель лгал — его гнев казался порождением затаившегося в глазах отчаяния, не обмана.

Отпустив меня, Тремейн кончиками пальцев смахнул кровь с моей кожи.

— Не заставляй меня причинять тебе более сильную боль, Аойфе, чтобы убедить, как ты важна для меня. Разрушь заклятие. Верни свет в оба наших мира.

— Я не могу!.. — Слезы, хлынувшие из моих глаз, щипали порезы, мешаясь с кровью. «Видела ты когда-нибудь кровь в звездном свете, Аойфе? Когда она чернее чернил?» — Я едва могу управлять им, — добавила я, вспомнив давящую тяжесть в голове, когда я сразила гулей, холод и боль, от которых едва не остановилось сердце. Как же мне разрушить заклятие? Я не знала даже, как заставить Дар проснуться, если только мне не грозит смертельная опасность от клыков и когтей.

— Аойфе, — вздохнул Тремейн. — Ты обладаешь силой духа и частью той способности к предвидению, которая напоминает мне моих дочерей, да будет легким их путь в Туманах. Но ныне настали самые темные для моего Народа дни, и, если ты не оправдаешь моих надежд, то пожалеешь о последствиях.

Дрожа с головы до ног от холода и откровенного, неприглядного страха, я все же смогла сохранить голос ровным, сдержав данное себе обещание не выказывать слабости перед Тремейном.

— А если я все-таки откажусь?

— Что ж, — мягким голосом произнес Тремейн, — все условия остаются в силе: я нагряну в Грейстоун и заберу жизни Дина и твоего дорогого друга Кэла. Ты никогда не узнаешь о судьбе Конрада, и нам обоим будет суждено увидеть конец нашего рода.

Я оглянулась на хижину, представив Дина, постаревшего на год внутри ведьмина кольца. Лежащего без движения на полу библиотеки, павшего от рук Тремейна. Кэла на его месте. Конрада, которого я больше никогда не увижу, об участи которого мне будут напоминать лишь смутные намеки в моих порожденных безумием видениях. Я затрясла головой, стараясь избавиться от заполнивших ее образов.

— Так что? — промурлыкала бледная фигура передо мной.

Я кивнула, не в силах больше видеть словно высеченное из камня лицо.

— Я согласна.

Улыбка вновь заиграла на тонких губах Тремейна. Я не желала видеть этого, но все равно будто чувствовала, как они растягиваются, обнажая победоносно оскаленные зубы, острые, волчьи.

— Я знал, что так будет, — проговорил он. Сунув ладонь под одежду, он извлек латунный колокольчик, придержав большим пальцем язычок. — Используй его, когда выполнишь то, что велено. До тех же пор… надеюсь, нам встречаться не придется. Меня утомляют такие перебранки.

Он взял меня за плечо и отвел назад в хижину, к ведьмину кольцу, где ждал Дин. Сильная рука перекинула меня через круг из поганок, и я едва успела сунуть колокольчик в карман. Последним, что я увидела, прежде чем кольцо закрылось, был все тот же волчий оскал на лице наблюдавшего за мной Тремейна.

27

Конец волшебства

Лаборатория отца на чердаке постепенно проявлялась вокруг — волшебство кольца исчезало. Руки Дина обхватили меня за плечи.

— Аойфе! Аойфе, что он с тобой сотворил?

Я моргнула.

— Ничего. Он… — Я глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. — Ничего страшного. Все нормально.

— Он сделал тебе больно? — Дин встряхнул меня, задев место укуса шоггота. Я вздрогнула.

— Не больше, чем ты делаешь мне сейчас.

Я высвободилась — его ладони были слишком тяжелыми, слишком горячими. Лицо, там, где до него дотрагивался Тремейн, словно покрылось корочкой льда, грозящей хрустнуть от любого прикосновения.

— Девочка, ты выглядишь так, будто тебя разжевали и выплюнули. — Дин убрал волосы с моего лица. Пальцы у него были не такими гладкими, как у Тремейна, но теплее, живее.

— Не хочу здесь оставаться, — пробормотала я. Я не собиралась уверять Дина, что со мной все в порядке. Чувствовала я себя совсем иначе.

Дин открыл люк и подал мне руку, помогая спуститься по лестнице.

— Уверена, что все нормально?

— Честно? — Я задержалась на последней перекладине. — Вообще-то меня больше волнуешь ты. Ты торчал в том кольце… Я боялась, ты не один год потеряешь, пока Тремейн держит меня снаружи…

Не дав мне преодолеть последний фут, Дин обхватил меня за талию, приподнял и поставил на пол.

— Говорю тебе, они все врут, Аойфе. К тому же нужно что-то посерьезней показушной магии Народа, чтобы на меня подействовало.

— Все равно. — Я потерла пятнышко грязи, приставшей в Земле Шипов к футболке Дина, и ощутила через ткань тепло его кожи. — Мне жаль, что тебе пришлось при этом присутствовать.

Я не хотела бы, чтобы Дин видел уродливые последствия действия моего Дара. Случись так, он стал бы сторониться меня, а то и вовсе бы ушел. Я не могла допустить этого. Он был мне нужен.

— Забудь. — Дин дружески подтолкнул меня локтем. — Идем со мной.

Он отвел меня в малую гостиную и, оставив стоять посреди комнаты, щелкнул тумблером, чтобы эфирник разогрелся. Я наблюдала за этими действиями с подозрением. После угроз Тремейна веселиться мне совершенно не хотелось.

— Я тут с ним повозился, пока тебя не было, — пояснил Дин. — С эфирником, в смысле. Теперь он ловит кое-что получше помех и мискатоникской университетской станции.

— Кэл будет в восторге, — откликнулась я. — Только при чем тут я?

— Слушай, — сказал Дин, — я знаю, тебя случившееся выбило из колеи. Меня и то выбило, а уж я-то наверняка повидал в жизни куда больше странного, чем ты.

Он покрутил ручку настройки, и в эфир с шорохом иглы по восковому барабану фонографа ворвалось бормотание популярной мелодии.

— Ты все равно не сможешь мыслить ясно, пока не придешь в себя. Так что доверься мне, хоть на несколько минут. Я хочу помочь. — Музыка по-прежнему звучала, и Дин протянул руку. — Теперь или никогда, принцесса.

— Никогда, — ответила я, дернувшись в сторону, подальше от него. Уголки губ Дина опустились, но я твердо стояла на своем: — Я не танцую.

— Я только хочу слегка поправить дело, — проговорил Дин. — Пожалуйста, Аойфе, доверься мне.

Я заколебалась. Тремейн меня, конечно, довел до ручки. Я старалась этого не показывать, так было легче, но не могла забыть его последних слов: от них внутри у меня все переворачивалось. Дин прав — в таком состоянии много я не надумаю.

Его рука обвила мою талию, и я чуть не подпрыгнула.

— Вот так, — сказал он. — Теперь положи другую ладонь мне на плечо.

— Дин, — проговорила я, описывая вместе с ним широкий, вытянутый круг по комнате, — это нелепо.

— Просто слушай музыку, — ответил он. — Закрой глаза и слушай. Пусть твое тело движется само.

Я попыталась, и мои движения стали плавнее, хотя за его руку и плечо я все еще цеплялась мертвой хваткой. Словно размыкающееся и замыкающееся реле мы, сменяя позиции в танце, согласно скользили по полу. Сосредоточиться на шагах оказалось куда проще, чем на бушевавшей внутри буре, и я начинала чувствовать себя самую капельку лучше.

— Ну, в общем… не так уж плохо, — вынуждена была согласиться я.

— И все? — слегка улыбнулся Дин.

— Наверное, мне даже нравится, — призналась я. — Немножко.

Дин крутанул меня вперед и притянул обратно к себе.

— Еще бы. Надеюсь, со временем это и на меня распространится. — Он подмигнул. — Немножко.

Я не ответила, только кружилась и кружилась, пока не кончилась песня, сменившись шуршанием помех в пустом эфире.

— Слишком тороплю события? — спросил он, опуская наши сомкнутые ладони, оказавшиеся между нами. Глаза у него сияли.

— Не в том дело, — проговорила я, не отпуская его рук, как он не отпускал моих. — Просто у нас нет будущего — из-за меня, из-за Дара, из-за Народа…

— Аойфе, — прервал он, склоняясь к моему лицу, — меня не волнует будущее. Мне нужен только этот миг, здесь и сейчас.

Мы все еще покачивались в такт на месте, ладонь в ладони, бедро к бедру. Мое дыхание, биение сердца — все утонуло в его лучащемся звездным светом взгляде.

— Дин? — прошептала я.

— Да, принцесса?

Я приподнялась на цыпочки, чтобы стать еще ближе к нему.

— Мне тоже он нужен.

Целуя Дина, я закрыла глаза, как в танце, и отгородилась от всего. Остался только его запах, его кожа под моими пальцами да шепот музыки у меня в ушах. Когда наши губы соприкоснулись, с его уст сорвался негромкий звук, и он крепко прижал меня к своей груди. Теплая ладонь легла мне на талию, и я ощутила ребрами каждый его палец. Другая рука, скользнув, охватила шею, тронув волосы на затылке.

— Аойфе, — хрипло вымолвил Дин, когда мы наконец оторвались друг от друга.

Я медленно открыла глаза, боясь, что он растворится в воздухе, стоит мне взглянуть на него.

— Да, Дин?

Цвет его потемневших глаз больше чем когда-либо напоминал о грозовом небе. Ладонь скользнула с шеи к моей щеке, легла на нее, коснувшись того места, на которое пришелся удар Тремейна, и наконец согрела кожу.

— Я не хочу отпускать тебя.

— Я тоже, — прошептала я. Внутри царила необыкновенная легкость, голова кружилась, и казалось, пол уходит из-под ног, но я знала, что Дин удержит меня, не отпустит.

Его лоб прижался к моему.

— Значит, так и будем стоять.

— Аойфе! — Новый голос вернул меня с небес на землю.

Мы с Дином повернулись, словно одно целое, его руки все еще обхватывали меня.

— Кэл? — выдохнула я. Что он видел? Судя по выражению лица, слишком многое, чтобы можно было как-то выкрутиться.

Кэл застыл на пороге, держа в разом опустившихся руках тарелку печенья с шоколадной крошкой и стакан молока.

— Я услышал музыку. Хотел занести тебе… — проговорил он, переводя взгляд с меня на Дина. — Бетина ходила сегодня за провизией и вот, испекла… — Он покачал головой. Губы его раздвинулись, обнажив страдальческий оскал зубов, гротескно повторявший ухмылку Тремейна. — Так, значит, Аойфе? С ним, да? Вот с ним?

— Кэл, это не то… — начала я, но его лицо окаменело, застыв в уродливой гримасе. Он не был моим Кэлом в ту минуту, и я знать не хотела того, кто смотрел на меня сейчас с таким нескрываемым презрением. Взгляд Кэла ничем не отличался от взглядов любого из тех, кто когда-либо смотрел на меня сверху вниз — Маркоса, Сесилии, да кого угодно.

— То, то, Аойфе. Он нам не ровня. Тебе придется выбирать, и меня ты больше не увидишь. — Он со стуком поставил тарелку и стакан, залив молоком весь столик. — Надеюсь, ты счастлива.

— Кэл… — Я вырвалась из рук Дина, чувствуя все, что угодно, только не счастье. Никогда мне не приходилось видеть Кэла таким злым. — Подожди же!

Но тот, все с тем же чужим, пугающим лицом, вихрем вылетел за дверь.

— Ты должна с ним поговорить, — сказал Дин.

Я закрыла лицо руками, чувствуя внутри горячий комок гнева и печали, но не стыда. Я не испытывала вины за то, что произошло между мной и Дином. Я хотела этого поцелуя с первого нашего дня в Аркхеме, а за прошедшее с тех пор время разучилась стыдиться своих желаний.

— Это не поможет, — произнесла я. — Кэл, он… ранимый. Он посчитает, что я обманывала его.

— Я не имел в виду врачевание его разбитых надежд — просто чтобы он успокоился. — Дин откинул волосы со лба. — Если он психанет, отправится в город и распустит там язык, тебе это может навредить, Аойфе. А мне придется вышибить из него дух, что совсем не здорово.

— Кэл не станет… — У меня защемило под ложечкой, и я почувствовала накатывающую дурноту: я уже не могла ручаться за Кэла так же, как в ночь, когда мы покинули Лавкрафт. — Или станет? — Того Кэла, что выскочил сейчас из гостиной, я не знала. Он мог.

— Я однажды простоял шесть часов на ледяном дожде перед домом девушки, от которой был без ума, — сказал Дин. — А когда появился ее дружок, устроил такое, что потом целую ночь провел в кутузке. — Он поднял пальцами мой подбородок и легонько поцеловал меня в лоб. — Парни много чего делают, не подумав как следует, когда по уши влюблены.

— Она была красивой? — спросила я. В голосе, помимо моей воли, прозвучала непрошеная резкость. — Та девушка, из-за которой ты попал в тюрьму?

— Да, довольно-таки красивой, — ответил он. — Золотистые волосы, голубые глаза. Стандарт. — Отпустив мою руку, он подмигнул. — Она была не ты, это уж точно. — Дин откусил печенье, посыпая крошками подбородок, и облизал пальцы. — У Бетины просто талант к готовке. У нас бы сказали, что она прямо волшебница.

Я наклонила голову:

— А меня бы у вас как назвали?

Он подумал.

— Опасной. То, чем вы владеете, ты и твой старик, — магия стихий, всякие штуки с огнем и железом — не каждый день встретишь, а еретикам известно, что с необычным лучше не связываться, иначе и до завтра не доживешь.

Я бросила взгляд на свои ладони. Даже здесь, в гостиной, где не приходилось говорить о механизмах сложнее дверных петель да задвижек, я пальцами ощущала Дар, звучавший в резонанс с железом у меня в крови. Впервые в жизни я воспринимала собственные руки как нечто ужасающе чуждое, словно они принадлежали какому-то незнакомцу, которому подвластны жуткие, сверхъестественные силы.

— Да, нужно, наверное, попробовать все уладить, пока Кэл и впрямь не сделал ноги, — пробормотала я. Мысль, что мне предстояло отговаривать лучшего друга от предательства, больно задевала меня.

— А я выйду покурить, — отозвался Дин, — но буду в пределах досягаемости. Если начнет вдруг грубить, только крикни.

Прежде чем выйти, он поцеловал меня в макушку, и я, стараясь отогнать угрызения совести, ощутила магнетическое притяжение поцелуя и отклик Дара на него.

— Кэл? — Покинув гостиную, я миновала бильярдную и оказалась в кухне — нигде ни следа. — Кэл, где ты? — Если он и вправду ушел, придется бежать за ним, на что у меня не было ни малейшего желания.

— Он вышел прогуляться, — откликнулась Бетина, которая, засучив рукава, месила на разделочной доске белую глыбу теста на хлеб. — Сказал, ему нужно подышать воздухом. Выглядел он и правда как будто вот-вот взорвется.

— Это моя вина, — вздохнула я. Были у него на то основания или нет, но Кэл разозлился из-за меня, и чувствовала я себя теперь препаршиво.

Бетина, оставив тесто, отряхнула руки о передник, на котором отпечатались белые, призрачные следы пальцев.

— Могу я кое-что спросить, мисс? И рассчитывать на честный ответ?

— Самый честный, на какой я только способна, — заверила ее я, гадая, что это еще за напасть на мою голову. Подойдя к холодильному шкафу, я открыла его, но ничего не взяла — желудок бунтовал против любой пищи, да и съестного внутри все равно не было.

— Кэл вам по сердцу?

От изумления я выпустила хромированную ручку, и дверца захлопнулась.

— По сердцу ли?.. — Хороший вопрос. Кэл — джентльмен, верный и чистый рыцарь. О Дине этого не скажешь. Но Кэл готов был видеть во мне худшее, а кроме того, я уже не могла вновь стать такой, какой, по его мнению, мне надлежало быть. Теперь, когда я нашла путь в мир Дара и Доброго Народа, мир, который считала существующим лишь в матушкиных россказнях, назад для меня дороги не оставалось.

— Мисс? — Бетина напряженно застыла, словно в ожидании удара. — Мне нужно знать ответ. Прошу вас.

— Нет. Не в таком смысле, — ответила я. — Не так, как ему бы хотелось.

— Но вы ведь друзья, мисс, — продолжала настаивать Бетина. — Он предан вам, и он считает вас красивой. Он сам так сказал.

Мои ладони поднялись в протестующем жесте. Я и раньше понимала, что Кэл может быть в меня влюблен, но всегда старалась вести себя так, чтобы не давать ему ложных надежд.

— В реальной жизни этого недостаточно, Бетина. Я знаю, чего хотел бы он, но не разделяю его чувств. Как мне ни жаль.

— А я… я разделяю, — с упавшим лицом проговорила Бетина. — Именно в таком смысле. Он… он прямо как сэр Персиваль из легенд о короле Артуре.

— И это я-то слишком много читаю, — пробормотала я. У меня никогда не возникало таких мыслей, как у Бетины и других нормальных девочек. Парни не замечали меня, да и у меня не оставалось на них времени. Дин стал первым, кто заговорил со мной не как с кем-то ниже или глупее себя. Даже Кэл иногда обращался со мной свысока — его так воспитали, он вырос в респектабельном доме, в респектабельной среде. Дин же — единственный из всех, кого я знала, — не отличался от меня по положению.

Плечи Бетины опустились, как у куклы, которой перерезали веревочки.

— Вы думаете, такая, как я, его недостойна?

— Нет, — ответила я. — Я и близко так не думаю.

Бетина подошла бы Кэлу. С ее спокойным очарованием и практическим умом она не дала бы ему слишком отрываться от земли.

— Просто скажи ему об этом, — посоветовала я. — У нас и без того немного времени здесь, на земле, а мы теряем его, терзаясь бесплодными сомнениями.

— Вы умная, мисс, — сказала Бетина. — Такая умная, что даже жутко.

— Я иногда сама себя пугаю, — согласилась я и вышла через черный ход на поиски Кэла.

Найти его оказалось несложно — он отправился прямиком к кладбищу и сидел теперь верхом на перекладине ворот, упершись ногами в кованые завитки и покачиваясь вместе со створкой вперед-назад.

— Не боишься, что еще гули вылезут? — спросила я, останавливаясь в нескольких шагах — только чтобы он мог меня услышать. Прежде я никогда не испытывала неловкости в разговоре с Кэлом, а сейчас в горле у меня стоял ком.

— Сдался я им, — буркнул Кэл. — Вот твой дружок — да, добыча завидная. А я так, одни обглодки.

Хоть я была готова извиняться и каяться, его бьющий на жалость тон вывел меня из себя.

— Ты сам-то послушай, что несешь, Кэл! — раздраженно бросила я. — Прости, если ты считал, что между нами есть что-то, чего на самом деле не было. Прости меня. Ты мой друг, и я ни в коем случае не желала бы причинить тебе боль.

— Может, и не желала, — отозвался Кэл. — Только все равно причинила. — Створка качнулась вперед под его весом, своим скрипом вторя крикам круживших над нами ворон.

— Что ты имеешь в виду? — Подобрав юбку, я опустилась на кучу листьев. Наши взгляды — и мой, и Кэла — были направлены на гладь пруда, на медленно угасающую жизнь природы. В тот момент я не хотела встречаться с другом глазами, не хотела увидеть в них ответ.

Он упер подбородок в ладони:

— Ты не та, кем я тебя считал, Аойфе. Чего я только не выслушал из-за дружбы с носительницей некровируса. А уж когда Конрад свихнулся на глазах у всех…

— Я не несу ответственность за болезнь Конрада, — оборвала его я. Мне стало больно: неужели он и это готов был использовать против меня? — И он сам тоже ни в чем не виноват. Я не отрекусь от брата, Кэл. Кровь не водица, а дружба — не пустое слово. Ей не обязательно должен прийти конец только потому, что мы изменились.

— Ты не та Аойфе Грейсон, которую я встретил в первый день в Академии, — покачал головой Кэл. — Та спросила у меня ручку и помогла с вычислениями. Та была хорошей и правильной. Ты не она.

Повисла длинная пауза. Мы смотрели, как падающие листья скользят по зеркальной поверхности пруда у кладбищенских стен.

— Да, — согласилась я наконец. — Уже нет. — Я вновь взглянула на Кэла. — Я даже страшусь признаться тебе, до какой степени я не она, Кэл. Я хотела бы, но боюсь того, как ты можешь отреагировать.

— Боишься? — Он взъерошил волосы. — Аойфе, тебе нечего меня бояться. Это все Дин, в нем твоя проблема. Он сбивает тебя с пути, и ты заходишь все дальше и дальше.

Был только один способ пересилить его предубеждение.

— Кэл, — сказала я негромко, — мне не нравится, что между нами пробежала кошка. Я хочу кое-что рассказать тебе, но ты должен пообещать — ты перестанешь нападать на Дина и выслушаешь меня как следует.

— Ладно, — ответил он после долгого молчания. — Только не жди заранее одобрения.

Он явно находился в расстроенных чувствах, это было понятно, так что я постаралась не слишком обращать внимания на его резкий тон и холодный взгляд.

— Мой отец занимался колдовством, — проговорила я. — Не фокусами, основанными на ловкости рук, а настоящей магией, которую не объясняет наука. Он общался с существами из иных миров. И я тоже все это могу.

— В тебе говорит некровирус, — откликнулся Кэл, хотя и чересчур поспешно. Его слова резанули меня, как по живому, разбудив ярость — после всех стычек с Тремейном уже привычную.

— Проклятие, Кэл, я не сумасшедшая и докажу тебе это. — Я вытянула вперед руку. — У тебя есть с собой какой-нибудь механизм?

Он пожал плечами:

— Только мой портативный эфирник и многолезвийный нож.

— Эфирник подойдет, — сказала я. — Давай его сюда.

— Аойфе, не выставляй себя дурой, — бросил он. — Из-за болезни ты видишь то, чего нет. Магии не существует — все великие умы доказывали это. Прокторы учат…

— Ты сам не считаешь, что мной движет только болезнь, — оборвала я его, складывая руки на груди. — Или тебя бы здесь не было. Мне кажется, ты хотел бы поверить.

Как хотела поверить Нерисса, что есть нечто помимо тоскливого ужаса сумасшедшего дома. Как мне хотелось верить, что наша семья не обречена. Как хотели верить все так называемые еретики, преследуемые прокторами, что не все ограничивается холодным, твердым знанием, тюремными решетками и всевидящими глазами воронов.

Я взяла в руки устройство — медь, стекло, эмаль шкалы, тонкие проволочки антенн внутри трубки, где клубился облачком эфир, вздымаясь и опускаясь, словно дышащее во сне живое существо. Все это еще неделю назад было привычным и не вызывало у меня никаких вопросов.

Я почувствовала, как механизм устройства проник внутрь моего существа — корпус, и ручки настройки, и связывавшие все воедино провода. Эфир подействовал на Дар, словно разряды статики, когда морозным днем притронешься к металлу. Веки у меня, затрепетав, опустились, и перед мысленным взором предстали все до единой детали — тумблер, рождающий электрическую искру и воспламеняющий эфир, антенны, протягивающие мостик через невероятные расстояния сквозь ткань Вселенной и улавливающие переданный сигнал.

Меня переполняло уже знакомое давление — машина входила в мой разум, а Дар тянулся к машине. Эфирник ожил у меня в руках, и голос спортивного комментатора разорвал тишину.

— Питчер изготавливается… подача… страйк! Великолепная игра Сассе!

— Может, в этом году «Сокс» повезет, — проговорила я. — Не будет же черная полоса длиться вечно.

Кэл уставился на эфирник, потом на меня:

— Как ты это сделала?

— Я же объясняла, Кэл, — ответила я. Сосредоточившись на тюнере, маленькой черной пластине сбоку эфирника, я сменила несколько станций. Джазовый оркестр, юмористический час на Эн-би-си, снова бейсбол… — На, держи, — протянула я эфирник Кэлу. — Чтобы ты убедился, что это не один из фокусов Конрада.

Он взял аппарат негнущимися пальцами, и, когда они обхватили корпус, я вытолкнула статику из своего разума, послав разряд обратно к переключателю. Эфирник замолк. Кэл вздрогнул.

— Аойфе, это… это…

— Невероятно? — закончила за него я. — Точно. Но вот оно, прямо перед тобой.

Он отбросил эфирник на листья, словно пробирку с зараженной некровирусом кровью.

— Так там, в туннеле?..

— Это была я, — проговорила я тихо.

— А крушение дирижабля?

— Кэл, не глупи. «Красавица» упала, потому что прокторы наделали в ней пробоин. — Я подобрала листок, почти полностью истлевший, и вглядывалась в пруд сквозь кружево прожилок.

Кэл, отойдя от ворот, встал между водной гладью и мной, поеживаясь, словно я напустила на него муравьев.

— Это… это плохо, Аойфе.

Я смяла листок в пальцах, превратив его в труху.

— Это правда, Кэл. Ты сам хотел ее знать.

Повисло молчание, только скрипели ворота, да от деревьев и могильных плит крались удлиняющиеся тени.

— Знаешь, у меня ведь нет ни одного друга, кроме тебя, — заговорил наконец Кэл. — Ребята из Школы — это не то. С ними я не могу поделиться чем угодно, как с тобой. После того как Конрад… ты заняла его место.

— И хочу, чтобы так и оставалось, — заверила его я. — Я бы не продержалась в Академии без тебя, Кэл, — без друга, без возможности поговорить с кем-то… — Я поднялась, оборвав себя. — Знаю, ты злишься, но большего я тебе предложить не могу. Или остаешься — и тогда посмотрим, что из этого выйдет, или можешь отправиться домой и сдать меня с потрохами.

— Ох, Аойфе, — вздохнул Кэл, — ни за что я тебя не сдам. Тем более прокторам.

Как ни дулся Кэл, на его слово можно было положиться — он меня не выдаст. Я протянула ему руку, но он отдернул свою.

— Спасибо, — все равно сказала я искренне, хоть моя ладонь и повисла по-дурацки в воздухе, а лицо окрасилось румянцем, проявившим оставленные Тремейном синяки.

Кэл пожал плечами:

— Не за что. Но, раз мы друзья, я все же скажу тебе одну вещь. Этот Дин… от него хорошего не жди, Аойфе. Конрад, окажись он сейчас на моем месте, вогнал бы тебе ума куда следует.

— Я иду в дом, — объявила я, поднимая руку, чтобы остановить грядущую нота