Book: Как живется вам без СССР?



Как живется вам без СССР?

Лариса Бабиенко

КАК ЖИВЕТСЯ ВАМ БЕЗ СССР?


Как живется вам без СССР?

ПРЕДИСЛОВИЕ

На краю леса у обрыва, будто статная красавица на подиуме (какова собою!), замерла сосна, крепкая и могучая. Лесник с ходу определит ее возраст — лет сто. Но это по лесным законам — почти молодость. Жить ей еще долго, хотя сучья внизу обломаны, ажурная крона только у вершины. По янтарному стволу уже торчат сухие ветви, а понизу и вовсе — почерневшие от времени ости. Вроде они и не мешают дереву, но и не отпадают вовсе, как бы напоминая, что были когда-то свежими и первыми ветвями у дерева. А это похоже на зарубки первых увлечений и симпатий человека!

Видим, стоит он на лужайке еще мальчишкой, оглядывается с любопытством вокруг, тем более что же там — вдали? Вот потянулся к солнцу, упрятал от ветра свои вихры, тряхнул головой и, ощутив неожиданную силу, побежал на окраину леса. Глядь, и подрос за лето так, что уже не боится ни зимы, ни ветра, ни соседей негожих, от которых теперь легко отмахивается, будто от неожиданно налетевшего хулигана. На другой год росту уже в нем столько прибавилось, что уверенно оглядывает он теперь бугры, овраги и бегающих по лесу грибников.

И вот у ствола крепкого, пахнущего целебной смолой, присел на траву у обрыва паренек уже с девушкой, спустя какое-то время гуляет он тут с дочкой, шустро бегающей за капустницей. Мимо деловито скользит уж, прошел со стадом пастух, крякнула в речной протоке утка, вспорхнул жаворонок, глотнула свежего воздуха береза. Все вокруг ярко, свежо, первородно.

Но с годами эти впечатления увяли, утратили свою значимость и первоначальность, детали тех дней осыпались в забытье, как пожелтевшие хвоинки в траву, где их уже не отыщешь, разве что редкую из них увидишь в сухом покрове.

Я наклонилась и подняла из забытья все, что за долгие годы пережила сама, а со мною и моя страна. Мне не хотелось, чтобы в историческое беспамятство выпали не только лучшие, но и трудные ее страницы, те крепкие ветви огромного сильного дерева — моего государства, которые вдруг насильно отчего-то обломали и выбросили прочь. Однако следы от них, как значимые, важные прежде впечатления, навсегда остались в моей памяти.

Не каждому дано — забыть… Мимолетные впечатления, конечно, теряются, как порыжевшие хвоинки в траве. Но и эти сгоревшие хвоинки — те моменты, которые пережили многие люди в свое время. Им, этим трудным и трагическим мгновениям, и посвящена моя книга.

Первые ростки Новой пролетарской литературы после разрушения Советского Союза… вот они, налицо!

Глава I

ЗАГАДКА НА СЕМИ БАОБАБАХ,

или

УРАВНЕНИЕ ШРЕДИНГЕРА

Как-то Хади сказал знакомой девушке:

— Я приехал из страны, где два Нила сливаются в один, а дети играют ананасами в футбол.

— В футбол… ананасами? — изумилась Анна, которая пробовала этот плод раз в жизни, и он показался ей сказочно вкусным. — Вот это жизнь! Где ж такая страна?

— В песках Африки, южнее Египта. Место, где я родился, называется «Деревня у воды», значит на берегу Нила. А ты?

— Я?.. — Анна какое-то время подбирала слова, чтобы романтичнее рассказать о своей родине. — Понимаешь, мама во время войны оказалась в Узбекистане, в итоге я родилась… под гранатовым деревом!

Конечно, девушка умолчала, что родилась в обычном роддоме, в далеком и еще незнакомом для ее матери городе. После родильного дома ее мама со свертком на руках вначале несколько дней спала под вагоном, но через неделю в военкомате дали-таки жилье — комнату в восемь квадратных метров, которую пришлось делить еще с одной беженкой. Когда же кончилась война и многие эвакуированные вернулись в родные места, мать Анны получила большую светлую комнату, под окнами которой в память о переезде и был посажен гранатовый куст с такими чудными алыми кистями по весне, что век не забыть это одно из лучших творений природы.

— В детстве, когда я читала сказку про доктора Айболита и реку Лимпопо, конечно, мечтала попасть в Африку и сорвать банан прямо с ветки, — рассказывала Анна своему спутнику и добавила игриво: — Впрочем, я туда еще попаду, и в голубом платье непременно прогуляюсь вдоль Голубого Нила, а в белом — вдоль Белого Нила.

— Ну, — изумился Хади, — ты сможешь приехать в мою страну?

— Не только в твою страну. Я вообще… — Анна задрала голову, ткнула пальцем в дальний угол Вселенной и безапелляционно заявила: — Я буду вести первый репортаж на Марсе!

— Неужто?! — воскликнул он. — Ну и масштабы у тебя!

— Не у меня, — возразила девушка спокойно. — Это масштабы человечества. А моя страна от него не отстает. Даже впереди прогресса мчится.

К полудню мороз усиливался. Сюда, к глубокому оврагу над рекой, не доносился ни один звук с бегущей поверху дороги.

— Когда я впервые увидел снег, — рассказывал Хади, восхищенно поглядывая на деревья в серебристом инее и кусты, похожие под снегом на огромные белые розы, — то подумал, что с неба падает абрэ, мука, из которой моя мать делает напиток.

— Кто твоя мама? — поинтересовалась Анна.

— Крестьянка.

Дальше он сообщил, что мать его владеет полем, на котором вместе с детьми выхаживает хлопок. Хади тоже в детстве собирал хлопок и помогал продавать его.

— Вечерами мама на молитвенном коврике, просит помощи у аллаха, чтобы перекупщики не обманули ее. В доме четверо детей.

— И помогает?

— Кто?

— Ну, к кому она обращается, стоя на коленях?.. — замялась Анна.

— По-разному. Иногда… мама очень плачет.

— Где твой отец? Почему он сам не продает хлопок? Мужчину труднее обмануть.

Молодой человек замялся.

— Понимаешь, — смущенно объяснил он. — У нас в стране многоженство. У папы еще две жены. В общем, у меня еще много братьев и сестер.

— Бедная женщина, каково ей пришлось! — Анна была в шоке и спросила с болью в голосе: — Как живет, что думает твоя мама, зная, что у мужа она не одна?

— Таковы у нас обычаи.

— Зачем они вот такие?

Будущей журналистке тут же захотелось дать бой на страницах газеты подобным обычаям, чтобы навсегда вытряхнуть мужчин из этой подлой, но очень удобной для них ветхозаветности.

— На земле уже двадцатый век! — возмутилась она.

— В нашей стране это норма… Отец — юрист, нормально зарабатывает, немного своей первой жене помогает.

— Немного? Ему самому немного бы помогать с детьми на руках.

Хади тихо попросил:

— Не надо, это же мой отец…

— Тоже будешь многоженцем? — гневно спросила Анна и повернулась лицом к своему спутнику.

Парень рассмеялся, успокоил спутницу и объяснил:

— У нашего поколения это уже не принято. Мы — цивилизованные ребята. И по нынешней жизни, говорят мужчины, одну жену с детьми трудно содержать и кормить. Не переживай, у меня будет одна жена…

Хади не сводил взгляда с одиноких снежинок, медленно падающих на его темные и теплые ладони.

— Вчера мама прислала письмо, — сказал он и вытащил из кармана конверт. — Она спрашивает, правда ли, что в России люди с хвостами?

— Неужели так и написала? — рассмеялась Анна. — В вашей деревне еще такая дикость?

Подул ветер, ели тряхнули снег на головы прогуливающейся вдоль реки пары.

— Конечно. Так и написала. Маме никто не читал «Капитал», ей с детства читали только «Коран». Грамотности большой в нашей деревне нет. Но маму я свою очень люблю.

Засунув руки поглубже в карманы, студент с гордостью уже рассказывал о том, что его прапрадед был вождем племени, и когда к излучине Нила прибыл отряд англичан, в составе которого был юный и наглый капитан, вождь племени в ответ смело повел своих людей на захватчиков с тесаками и кольями в руках. Конечно, все они погибли. Англичане впервые опробовали на живущих в нубийских песках африканцах автоматы системы «Максим». Спустя много лет тот дерзкий капитан — Уинстон Черчилль — написал книгу под названием «Война на реке», в которой подробно рассказал о тех сражениях. Только забыл рассказать о том, как в те дни его соотечественники косили невинных людей тысячами.

Много древних цивилизаций сменили одна другую в Нубии, и уже первые найденные в ее песках останки свидетельствуют о какой-то борьбе. Пятьдесят восемь скелетов, покрытых тяжелым слоем песка и камней, найденные к северу от Вади-Хальфа, были с повреждениями на костях. Рядом — наконечники стрел. Немало нубийцев, соплеменников храброго вождя, людей в ослепительно белых просторных одеяниях, погибли и в те времена, когда вниз по Нилу уходил последний отряд англичан. Среди погибших опять было немало родственников Хади.

— Я же сам немного помню Вторую мировую войну.

— Каким образом? Вы были далеко от всех фронтов.

— Фашисты, если ты помнишь, пришли и в Африку. Зачем-то им понадобился целый мир. Тогда от нашей долины на помощь египтянам в битве под Аль-Аламейн из нашей провинции послали… сто слонов.

— Что послали?.. — удивившись, спросила Анна.

— Да, да… — подтвердил Хади. — Я помню, как караван шел мимо нашей деревни. Глядя на погонщиков с автоматами в руках, моя мама горько плакала. Я впервые тогда услышал слово… война.

Вагончики метро над белой пропастью шустро бегали с одного берега на другой.

— Нелепо, правда? — понял мысли девушки Хади. — Бронетанковый корпус Роммеля и… сто слонов. Но что еще тогда могла дать моя Нубия? Мы же были колонией. Главное — в другом. Наш народ тоже был против той войны. Среди погонщиков слонов был и брат моей мамы. Он не вернулся, навсегда остался под чужим танком.

Насмешливая улыбка тут же сползла с лица Анны.

— Значит, и у вас почти все мужчины погибали в этих проклятых войнах? — задумчиво спросила она. — Мой отец, артиллерист, погиб на войне в те же годы. Он даже не узнал, что я родилась. Подорвался на мине.

Теперь Хади во всем был понятен Анне. Она словно наяву увидела, как от тяжеленного труда, будто стебелек под косой, падала вечерами его мать. Как в редкие минуты отдыха она радовалась тому, что растут ее дети, как в сыне ее, самом младшем, копятся энергия, мысли, сила. Та сила, которая поможет потом мальчишке вырваться с того пятака земли, на котором — лишь жесткая подчиненность нужде, лютая зависимость от дождя, ветра, песка, то и дело норовящих схватить за вихор и лихо потрепать и человеческий, и хлопковый росток.

— Ответь, — поинтересовалась Анна, — почему ты приехал в Россию?

— Не любил уроков истории в колледже.

— ?!!

— Да, так. Наш учитель истории говорил, что Англия сыграла решающую роль в победе над Гитлером. А я не люблю ложь и сказал ему, что не хочу быть чернокожим англичанином. Не хочу повторять за ним историческую неправду.

— Так и сказал?

— Конечно. Ты даже не представляешь, как мистер Джонс тогда кричал на меня. Он орал мне прямо в лицо, как рабу. Он кричал, что Россия — нищая и никого не могла победить. Тогда я решил, что непременно сам узнаю, что такое Россия.

— И после этого прямо к нам через моря и долины? — опять начала подшучивать Анна.

— Немного не так. Мне повезло, — спокойно ответил Хади и пояснил, что к тому времени, когда он закончил колледж, Молодежная Лига компартии объявила в стране конкурс на поездку в Москву. Конечно, можно было найти ребят и в самой столице, более подготовленных, но десятки коммунистов с черной кожей, рискуя заболеть сонной болезнью, малярией, оспой, пробирались вдоль рек и озер, чтобы и в глухих деревенских местечках найти умных и толковых подростков.

— Тогда был огромный конкурс. Но голову мою, как видишь, заметили.

— Какой скромный, ну прямо… Ландау! — шутливо восхитилась Анна и спросила с лукавинкой в голосе: — Выходит, верно пишут в книгах, что человек из твоей страны непременно строен, высок, горд и имеет собственное достоинство?

— Книги тебе не все сообщили, — в тон ей ответил Хади, — например, то, что наши дети возвращаются из школы на слонах.

Изумлению Анны не было предела.

— Неужто? Вот бы покататься на слоне!

— И ты этому поверила? — рассмеялся парень и не менее девушки изумился тому, что житель России может верить любой ерунде.

— Нас еще спрашивают на встречах, — добавил он, посмеиваясь, — растет ли в Нубии лук и водятся ли у нас обезьяны?

На другой тропке темнокожие девушки учились кататься на лыжах. Они падали, весело смеялись, кидались снежками.

— Ты тоже кое-что о моей Родине не знаешь… — заметила скромно Анна.

— Я уже здесь несколько лет, чего же все-таки не знаю?

— Видишь, ковыляют девчонки на лыжах? А ведь существуют лыжи не только для ног, но еще для локтей и коленей. Они нужны во время войны как дополнительный резерв для выживания.

— И впрямь не знаю! — согласился Хади, пригляделся к незадачливым лыжницам. — Из моей страны девушки! — поздоровавшись с ними, сказал он и добавил: — В медицинском учатся. Знаешь, каково досталось первой медсестре в нашей стране?

Мусульманские обычаи, оказывается, запрещают женщине касаться чужого мужчины, ее в таком случае считают уличной девкой. Сит Хаву родственники мужа выгнали на улицу с маленьким ребенком на руках. Ей в ту пору было… 14 лет.

Анна, конечно, поморщилась, произнесла сердито:

— Ну и дикость!

— Да, — согласился он, — представляешь теперь, сколько сделала наша компартия, чтобы эти девушки могли спокойно учиться в Москве и потом работать в своих городах и поселениях.

В небе прямо над ними мелькнула звезда и погасла. Опять мелькнула и погасла.

— Гляди, спутник-100 летит! Когда я улетал из дома в Россию, запустили только первый.

— Знаешь, о чем мечтали люди, которые многое сделали для того, чтобы мы учились в Москве?

— О чем же?

— Они мечтали дождаться того дня, когда с земли Африки поднимется в небо первый межпланетный корабль!

— Ничего себе!

Молодые люди подошли к маленькой церквушке над рекой, необыкновенно украшавшей набережную своими веселыми куполами. В общежитии студенты с гордостью рассказывали друг другу, что в ней венчался Кутузов.

— Не хватанули у вас лишнего насчет такой мечты? Еще Советский Союз не отправил меня в Галактику, а ты мечтаешь уже о том, чтобы рядом со мной летел межпланетный корабль из Африки.

— Почему бы и нет? — вспыхнул Хади. — Да, — согласился он. — Африка упустила эру пара, эру электричества, но мы, черные коммунисты, сделаем все, чтобы наш континент ничего больше не упустил! Ты хочешь на Марс? Полетим вместе. Будешь варить кашу, штопать плащ-палатку и вести свои репортажи.

— Давай пока опустимся на землю, — предложила Анна. — Скажи, какие птицы у вас летают?

Темные глаза Хади стали вдруг такими бездонными, будто до самого донышка высветили их тонкие лунные блики. От воспоминаний о Нубии он стал каким-то неладным, оцепенелым, будто внутри его что-то кликнуло, почуялось, и нет уже сил увести себя — ум, душу, чувства — в сторону, чтобы хоть на минуту вернуться в реальность.

— Как хочется домой! — жалобно заметил парень.

— Туда вроде и перелетная птица не летит.

— Мужчина без Родины — ноль. Птица, может, и мимо пролетит, но меня дома многие ждут. Я должен вернуться.

Лунные дорожки то и дело ныряли под черные тени берез, которые, будто их собственные впечатления, показывали то темные, то светлые стороны жизни. И в этой жизни, какой бы она ни была, им выпало нынче жить, потому их обоюдное знакомство с миром было бесконечным.

— Скажи, — вымолвил как-то Хади, — ваши республики — это колонии?

Анна оторопела.

— Какие колонии? — изумленно спросила она и объяснила, что девушек и парней коренной национальности из республик часто принимают в столичные институты без конкурса, хотя знания у них бывают слабоватыми. Но… там, на местах, нужны высококвалифицированные специалисты. — И добавила с горечью: — У меня, славянки, этот конкурс отнял несколько лет жизни. Я поступила в университет лишь на третий год. Представляешь?

Через минуту она усмехнулась:

— Ты б видел Узбекистан! И это колония? — возмутилась девушка и уже с пафосом рассказывала о том, какие в тех краях школы, библиотеки, театры в республике — на всех языках! — Везде больницы, фабрики… Ты б видел, какие там стройки, сколько электростанций, заводов!

— Да, я был в Ташкенте. Очень большой и красивый город!

— Ну, я правду говорю?

— Да!

В те дни и Анне довелось многое узнать о Родине Хади, о том, что в его краю — восемь месяцев жара, остальные — жуткая жарища, а у местных людей существует обычай: при встрече бережно обниматься и надолго застывать в молчании, глядя широко раскрытыми глазами через плечо друга. Но жителям этой страны надоело уже видеть через дружеское плечо то западногерманский капитал, то английский, люди нынче везде активно тянутся к прогрессу и демократии, потому и возникла в стране компартия, кстати, нынче самая влиятельная на континенте. Бывает, что какой-нибудь богатый феодал приходит к генеральному секретарю и просит:

— Возьми моего оболтуса в свою партию и сделай из него человека. Не пожалей сил. Заплачу тебе вот…



Феодал показывает рукой, мол, от пола до подбородка отсыплю долларов.

— Партия и без вступительного взноса работает с людьми, — отвечает с улыбкой на лице Махджуб. — Но мы сделаем из него коммуниста, не боишься?!

— Э-э, дорогой, что коммунист? Пусть так, лишь бы марихуану не курил. Пошли его куда-нибудь учиться.

— Если выдержит конкурс…

— Какой конкурс? — вопит богатый скотовод. — Где твоя Лига? Я всем ее членам деньги дам, пусть мой сын будет без конкурса.

— Без знаний невозможно…

Анна смеется, машет рукой:

— Ладно о феодале. Расскажи лучше о себе. Ты на все лекции ходишь, не отлыниваешь?

— Очень люблю лекции Ландау. И еще Якова Терлецкого. Он мой руководитель. Слушай, — интересовался теперь Хади, — почему ваши студенты ездят на целину? Это повинность? У нас ненавидят трудовую повинность… Однажды нашим крестьянам приказали строить дорогу: мимо собирался ехать английский губернатор. Наша деревня не тронулась с места, и всех потом оштрафовали. Почему у вас интеллигентные люди должны ехать в дикие места и выполнять чужие приказы?

— О мир элементарных частиц! Как ты не понимаешь? Почему бы студентам и не поехать? Там весело. Все такие дружные. Люди поют, рассказывают анекдоты, работают. Я сама поехала со своим курсом на целину. Меня никто к этому не принуждал.

— Не понимаю все же… пусть едут те, кто голодает, но тебе зачем?

Анна уже рассказывала, что целинный совхоз — это бесконечные поля пшеницы, обилие шампиньонов в степи, чудные березовые колки вокруг. Около одной из таких прохладных рощиц студенты факультета журналистики поклялись местному бригадиру Автюкову, что до осени непременно создадут совхозным свиньям почти человеческие условия, в том числе, комнату для матери и поросенка, а сами при этом обещают «не хрюкать», какие бы трудности не выпали на их долю.

Здоровый рослый Автюков, по его поводу в деревне шутили, что он один заменит на земле взвод солдат или трактор «Беларусь», целое лето охотно покрикивал на своих подопечных:

— А ну быстрее, рахитики! Надо щедрее работать, щедрее давать! Учтите, каждая щель — это ведро воды на поросенка. Штукатурьте стены лучше, еж твою кубрялка!

Все лето студенты охотно бегали за раствором, заливали бетоном опалубку, добросовестно, чтоб не оставить просвета на крыше даже с копеечку, замазывали глиной камышовые маты.

К вечеру на руках вспыхивали бесконечные волдыри, ресницы в глине шлепали по лицу, как калоши, но после ужина все бежали в степь, плясали у костра лихие твисты.

— Знаешь, как мы там пели? И песни сочиняли:

Догорают осенние листья

И полынные травы горчат,

Тихо-тихо поют журналисты,

Не умеющие молчать.

Анна изображала, как мальчишки бренчали на гитарах, какой огромной была степь вокруг и как они превосходно себя там чувствовали.

— Но лично тебе что дала целина? — спросил строго Хади.

Девушка долго не тянула с ответом.

— Щеки, из-за которых ушей не видно! — выпалила она. — Нас там вкусно кормили!

— И все? За тяжелый труд вам ничего не платили?

— Почему? Видишь эту шубу? Я купила ее на деньги, которые заработала на целине.

— Тогда почему о деньгах ты говоришь в последнюю очередь?

Такой примитивный вопрос удивил девушку. Она пожала плечами и робко заметила.

— Деньги — вроде не самое главное в нашей жизни…

«Убедила его или нет?», — смущенно думала в это время она, желая все-таки объяснить, что бескорыстие — совсем неплохая субстанция, если и вокруг тебя жизнь такая же, а почти все ребята рядом насмерть были лишены какой-либо алчности, и вообще, главное, когда есть с кем петь песни, улыбаться, дружить, да еще и любить.

Африка… В детстве она была для Анны страной Лимпопо, в которой добрый доктор непременно побеждает злого Бармалея. Потом как-то удивилась, почему так красиво называется река: Голубой Нил?

— Он не голубой, он мутный, — заметил Хади.

— Неужто? Почему?

Познакомившись с Хади, Анна то и дело задавала вопросы: какого цвета земля в Африке, как выглядят листья финиковой пальмы?

— Скажи, что такое африканский социализм?

— Перераспределение частной собственности, однако, не ликвидация ее.

Укоризненно, будто Хади лично виноват в таком половинчатом решении, она спросила:

— Отчего же не ликвидация?

— Какой феодал позволит, чтоб у него отняли поле, даже если оно очень большое? Этот вопрос решить, чтобы никого не обидеть, практически трудно.

— Но в России решили…

— Очень сложной ценой… И тогда решить бы его мягче. Чтоб ни один пласт людей не давил на другой.

— Как это можно, если хочешь, чтобы в стране жили все, а не существовали многие? Частная собственность разве не расправляется с людьми? Батракам в России прежде почти ничего не платили. Или давали за тяжелый труд такие гроши, что хватало жить лишь на соломе, притом на чужой. Этих людей не жалко? Кто их защитит? Они и восстали. Много было на земле восстаний, и только в моей стране за всю историю человечества рабочие победили!

Молодые люди уже были в общежитии, на том этаже, где жили физики. Девушки здесь были редкостью, тут они гляделись в диковинку. Лишь в комнате Хади собеседники перестали ощущать неловкость и могли спорить дальше.

На столе рядом с учебником по квантовой механике лежала книга французского философа Сартра. Хади наклонился над ней, перевернул страницы, потом воскликнул:

— Гляди, а ведь ты права! Посмотри, что пишет Сартр…

— Что?

Хади уже переводил с английского.

— «Бунт — всегда прав!».

— Вот видишь, я же говорила! — обрадовалась Анна, но через минуту задумалась.

— Странно видеть такие четкие определения у этого писателя, — проговорила она. — Сартр ведь — за свободу выбора, хочешь, живи с идеей, а то и вовсе без идеи живи. Любой поступок, даже гнусный, философ не осуждает. Что это за свобода, если она не ощущает ценности того или иного поведения?

— Налицо теорема относительности, — охотно ответил ей студент физфака. — Все в этом мире относительно, все можно изменить, если применить эту теорию к жизни. И тут же меняются принципы.

— Ой, только не надо! — взмолилась девушка. — Лично я категорически против такой свободы, — спорила с Хади, уже и с Сартром она, объяснив, что с ее точки зрения, если у тебя мать, жена, ребенок, и не заботиться о них — это свобода недочеловека. — Какая может быть у каждого свобода? Свобода быть свиньей… Объясни? Свобода — это иллюзия, мираж…

«Один — и свободен, — продолжал Хади цитировать Сартра. — „Но эта свобода напоминает смерть“».

— Ага, значит, свобода приемлема только на кладбище?

Теперь эту книгу они читали вместе и удивлялись тому, как философ, даже с житейской точки зрения, все время противоречит себе, к примеру, утверждая, что «человек обречен на свободу».

— Я не хочу никакой обреченности! — вопила Анна.

Но если ты родился, спорили молодые люди друг с другом, ты уже не свободен, ты зависишь от дождя, солнца, от своей профессии. Ты обязан хоть чему-то всерьез учиться, чтоб не висеть на шее других. Твои дети каждый день хотят есть, их надо лечить, водить к врачу, вместе с ними сидеть над тетрадками. Какую свободу от общества и людей предлагает Сартр? Свободу как у обезьян? Но в стае животные тоже заботятся друг о друге.

— В природе вообще нет такого понятия, как свобода, — утверждала Анна. — Это буржуазная выдумка, чтоб оправдать любое насилие, подлость, даже войну.

— Что тебя не устраивает, — насмешливо заметил Хади, — так это буржуазия придумала… Вольтер сказал, — напомнил Хади, — «я не разделяю ваших взглядов, но готов отдать жизнь за то, чтобы вы имели возможность их свободно высказывать».

— Сплошная демагогия — рассмеялась Анна и возразила: — Если бы Вольтер знал, что племянница уморит его в старости голодом, оценил бы ее предварительные ласковые слова иначе. Вряд ли философ отдал бы жизнь за свободу подлой бесцеремонности, за свободу голода. Свобода нужна только негодяю.

Этот горячий спор неожиданно закончил глядевший на собеседников с портрета книги Сартр, который со страниц своего эссе изрек нечто для них примиряющее, хотя бы на короткое время, то, что остудило бы даже буйные головы: «А ну, познания человеческие, поглядим, кто кого!».

Часы на руках Хади говорили о том, что пора расставаться, пора Анне уходить на север, в свой корпус, в свою комнату. Перед уходом она внимательно глянула на фотографию, стоявшую в рамочке на столе.

— С кем это ты на фото? — спросила девушка.

— С двоюродной сестрой. Видишь, как мы похожи.

Хади тут же вытащил из чемодана маленький альбом, показал портреты матери, сестер. Вот тут он совсем ребенком играет с той же девочкой во дворе.

— Это дочь маминой сестры. Потому мы похожи друг на друга.

Вспомнив, как много зачетов надо сдать в предстоящие дни, сколько еще придется сидеть в библиотеке, Анна предложила следующий раз встретиться в столовой.

— Почему? — не понял он.

— Нынче сессия, тысяча книг в одну ночь… Беседы со знакомыми могу вести только за обеденным столом.

Хади рассмеялся.

— Обещаю три раза в день приходить в столовую!

Тихо потрескивали на шестнадцатом этаже стекла окон.

На них мороз уже набросал звезды, ели, папоротники, и даже пальмы, фантазийно объединив на маленьком пространстве растительность чуть ли не всех континентов. Далеко внизу слышался рокот автомобиля, за стеной умолкло радио, и такая тишина разлилась по многочисленным комнатам общежития, что девушка, будто запоздавшая Золушка, опрометью бежала по лестнице, чтобы быстрее оказаться на своем, отведенном ей нынче временем пространстве, будто в шатре царя Гвидона, теплом и надежном.


За стеной комнаты включили магнитофон. Песни американской певицы Джоан Баэз в течение часа взывали к миру, богу и справедливости, но эти энергичные песни не успокаивали Анну, а растравляли душу больше и больше. Причина для этого была. Хади весь день не звонил, не объявился он и к вечеру. Не случилось ли что-нибудь?

Лифт застревал на каждом этаже и опускался так медленно, будто лифтер сдавал экзамен по технике безопасности. В кабине уже шутили, что, мол, на оленях все же лучше.

Наконец-то Анна оказалась на нужном ей этаже.

— Come in, — ответили ей. — Войдите!

Облако густого сигаретного дыма тут же заволокло гостью. В комнате говорили очень громко, все время крутили рычажок радио, и, если при этом лилась веселая музыка, почему-то по-русски и по-арабски крепко ругались.

— Что случилось?

— Тсс… потом…

Наконец-то началась долгожданная передача последних известий.

«Никакой связи со столицей страны не имеется, — взволнованно говорил диктор. — Аэродром и телеграф охраняются. По сообщениям английского радио, в стране взяла власть в свои руки военная хунта».

Самым храбрым, судя по прежним рассказам Хади, был в этой комнате геолог Аид. В экспедиции, в геологической партии на Кавказе он однажды шел с котелком за водой к ручью и вдруг нос к носу столкнулся с медведем. От неожиданности и от страха Аид поздоровался со зверем по-арабски, потом по-русски. Не забыл приветствие и на английском. Медведь крякнул, рявкнул и… присел. Видимо, с таким полиглотом в горах он еще не сталкивался. Парень в это время спокойно прошел мимо.

Нынче Аид прямо-таки приник к радиоприемнику.

Нервно взглянул на товарищей студент из Литературного института Осман. Его стихи о родине и свободе в эти дни публиковались во многих советских журналах. Халим с биологического взволнованно поглаживал волосы.

— Что же делать? — тревожился физик Мухаммед. Высокий, тонкий, изящный, как рисунок восточной графики, этот парень нравился многим. И в первую очередь, конечно, университетской дирекции. Поэтому, как только он женился, ему сразу же дали для его молодой семьи лучшую комнату в общежитии. Слово на митинге, путевки в Коктебель, билеты в Большой театр — все в первую очередь выпадало Мухаммеду. Многие завидовали этому баловню судьбы!

Но спокойным в этой комнате выглядел лишь однокурсник Анны — Рахман. Он и на лекциях, как египетский сфинкс, бывало, не шевельнется. Как ни заглянешь в его тетрадь, в ней написаны лишь два слова: «марксизма-ленинизма». А Рахман в это время величественно изучает афро-арабскую периодику. Потом жуликовато и хитро просит кого-нибудь: «Напиши шпаргалки, моя хабиба…».

Видите ли, моя любимая!

«Отодвинуть бы в сторону арктического льда все мерзкие хунты…», — думала в это время Анна. Ведь ей так не хотелось видеть людей, которые набились в комнату Хади, понурыми и невеселыми. И, чтобы хоть немного их отвлечь от печальных известий, она вдруг насмешливо выпалила:

— Ну, какие у вас революции, ребята? Сломают на улицах несколько пальм, погоняют из одного Нила в другой крокодилов, а на утро — покой, тишина…

В ответ — гомерический, вот-вот брызнут стекла окон, хохот.

— С ума сошла! — вскочил со стула биолог Халим и возмутился: — У нас, видите ли, только пальмы ломают, у нас только подобие революции… Настоящая была только у вас, да?!

Хади не дал в обиду Анну.

— Конечно, у нас ломают пальмы, — вроде бы согласился он с девушкой, но через мгновение возразил и добавил жестко, что потом ими ломают головы, позвоночники…

— Ломают судьбы народов, понимаешь? У целой страны опять отнято будущее, — вставил гневно Осман.

— Кто она такая? — возмутился и неприязненно глянул на гостью Халим. — У нас тут свои дела…

Однокурсник Анны мгновенно утратил свое хваленое равнодушие, отложил газету в сторону.

— Хватит, — остановил его Рахман, добавив, что девушка живет в стране, в которой за целую жизнь не услышишь ни единого выстрела. Потому у нее и столь добродушный взгляд на мир.

Рахман рассказал вроде незначащее, вспомнив, как недавно работал в их стране собкор Володя, который прислал в редакцию африканской газеты сообщение о том, что в аэропорту далекого русского города Новосибирска уже объявили посадку на самолет, но Ил-118 почему-то не взлетал, а стоял еще час, хотя экипаж получил разрешение на взлет. Пассажиры, конечно, забеспокоились, но им объяснили, что на полосе гуляет лосенок и дежурные ждут патрульную машину, чтобы отправить животное в лес. Что вскоре и было сделано, а ИЛ благополучно взмыл в воздух.

Вскоре Володя увидел свое сообщение в печати и вихрем ворвался в редакцию.

— Кто переводил? — с порога уже взвыл он. — Это же грубейший ляп! Это ошибка…

Местный редактор взял в руки газету.

— Где ты увидел ошибку? — спокойно спросил он. — Так и у тебя написано. Все верно.

— Верно? — наступал на редактора собкор. — Я написал, что на полосе гуляет лосенок. Понимаешь, лосенок…

— Ну и что?

— Ты же перевел, что верблюжонок. Но в Сибири нет верблюдов.

— А у нас нет лосей, — спокойно возразил африканский редактор. — Наши люди не понимают, что такое лосенок. А верблюжонок… гуляет на полосе около самолета… это понятно нашему читателю, это смешно…

Друзья Хади, окунувшиеся было в мир печальных известий, повеселели.

— Ты когда-нибудь видела автомат? — обернувшись к девушке, спросил Рахман: — И как из него стреляют?

— Нет, — ответила Анна, удивившись вопросу.

— Вот почему советскому человеку трудно представить себе жизнь в нашей стране, — объяснил Рахман землякам и повернулся к гостье:

— Ты была когда-нибудь в саванне и знаешь, что там происходит?

— Конечно, нет…

— Представь себе…

Граница страны. Раскаленные горы, колодец, верблюды. Возле них караванщики. А в пещерах под брезентом мешки.

— Когда поднимешь брезент, что там увидишь? Детей, — с горькой ухмылкой добавил Рахман. — Десяти-двенадцати лет. Украденных. Кто-то из них плачет, кто-то стонет, иной ребенок просто умирает. В мешках. Это контрабанда живого товара, это невольничьи караваны из Черной Африки на Арабский Восток. Рабство на земле еще не кончилось! Хотя об этом в газетах почти не пишут. Но как только появляется в печати такой материал, журналиста убивают. А мы такую информацию все-таки даем! Потом опрометью убираемся из страны, чтобы выжить.

— В наше время? — испугалась девушка.

— Да, в наше время. И двадцатый век, к сожалению, мало чем отличается от средневековья. Правды добиться можно только сменой системы. Чтоб была она такой же, как в Советском Союзе. Вашим людям она кажется строгой, но они не пересекали Африку в детстве в рабовладельческих мешках.

Из истории Анна вспомнила, что английский фельдмаршал Китченер, в 1914 году — граф Хартумский, который руководил подавлением восстания махдистов в Судане, как-то признался, что мораль для английских войск кончается за Суэцем. И за Суэцем тогда шел страшный грабеж народов, которых англичане презрительно называли туземным населением.

— У нас серьезные революции, Анна! Помочь на африканской земле каждому, воспитать правильное сознание, аккуратно ввести человека в современный мир, превратить Африку в континент высокой цивилизации — это и есть наши задачи, задачи чернокожих коммунистов, — объяснял девушке Рахман.



За стенкой тихо звучала безмятежная мелодия вальса.

— А мир как вулкан, — взволнованно продолжал он, — кипит, выстреливает. Сейчас метнуло в нашей стране. Возможно, в эти дни мы не досчитаемся некоторых своих товарищей. Лет через десять-пятнадцать не досчитаемся многих. Но без дальнейшей борьбы за нормальную жизнь африканца наш мир — не реален.

Слова Рахмана встревожили Анну до смерти, а как еще не хотелось взрослеть, как не хотелось лишаться своей безмятежности! Но избавиться ли мгновенно от невозмутимости, если в собственной стране много лет ничего не происходит: цены в магазинах, будто игрушки из «Детского мира», всегда одни и те же? Дороги и тротуары никто не минирует, поезда не взрывают, самолеты летят по расписанию даже на самый дальний Восток. Лишь контролер иногда покрикивает в автобусе на безбилетников, да пьяно и дурно орет в каком-нибудь подъезде подгулявший мужик.

В этой небольшой комнатке Анна впервые поняла, что жить на земле иногда очень страшно.

— Только бы не пришли к власти исламисты, — размышлял вслух Рахман. — Только бы не они…

В ответ взорвался Халим:

— Чем тебе мешает религия? Люди охотно слушают муллу, никто зря не возьмет в руки автомат. В стране будет покой… Религия — вечна…

— О, ты больше мусульманин, чем сам Аллах?

— Никогда при исламистах не будет покоя, — возразил молчавший до этого философ Фарук. — Слушать муллу? За две тысячи лет религия что-нибудь решила в жизни людей? Хоть одну войну остановила? Построила ли заводы, фабрики, жилье?

— Как ты смеешь критиковать религию? Тебя на том свете за это накажут.

— Лучше жить на этом свете, чем на том, — отчеканил твердо Фарук. — В Советском Союзе не молились, ученым было некогда отбивать поклоны пять раз в день, они много работали и первыми запустили человека в космос! А где в это время был наш мусульманский мир? В мечетях. Мы даже детей своих в сандалии не обули. Много учится наших женщин?

К плечу Фарука доверчиво прильнула русская девушка Рая. Румянец во всю щеку, легкая прическа из густых русых волос… С каким обожанием глядела она на своего парня! За версту видно, что этих людей сблизили только чувства…

— Но ислам… это очень ценно, это достижения веков! — упорствовал Халим.

— Возможно, и ценно. Но почему верующий мусульманин лучше других, почему только он верный и только он имеет право на жизнь в целой Вселенной? Вот я стою под солнцем, оно меня больше обогревает, потому что я мусульманин? А от Раи к вечеру убегает, потому что она христианка? — вновь заговорил Фарук.

— Ах, ты вспомнил о солнце? — взбеленился Халим, покосившись на Анну, Раю, затараторил дальше. — Пусть эти белые знают, что нас солнце действительно больше любит, потому и кожа у нас черная. Нам не надо обогревать жилища. У нас вкуснее плоды. Мы живем почти в раю…

— И в Африке дольше живут люди, чем на севере, у нас лучше образование? — рассмеялся Аид.

— В раю можно и без образования. У нас три урожая в год. Можно просто жить…

— Наши предки просто и жили. И стали рабами. На целых четыреста лет. Хочешь, чтоб и твоим детям выпало такое же? — оборвал его Рахман.

Внес свою лепту в спор и Хади.

— Только законы физики управляют Вселенной. В древности человек боялся ее, потому и придумал себе подвесной потолок в виде религиозного учения. В тесном помещении комфортнее, удобнее. Огромные пространства над головой не пугают. Великий начальник сидит наверху и всеми управляет. Думать не надо. Думает за нас другой. Надо только правильно понимать чужую мысль. Своя воля не нужна.

— Но без религии никуда! — утверждал Халим.

— В древнем Египте поклонялись скарабеям, — лукаво произнесла Рая. — И кошкам. По улицам Индии бродят бесхозные коровы. Святые… А народ вокруг голодный. И не святой.

— На островах Тихого океана верили в божественность угря, содержали для них шикарные водоемы, — напрягла свои познания и Анна. — В других регионах признавали святость огня… Зороастризм — поклонение огню, процветал в прежних мусульманских краях чуть ли не две тысячи лет.

Не отмалчивался и Рахман, который изучал не только афро-арабскую периодику, он умел и поспорить, отстоять свою точку зрения.

— Религии разделяют людей, а у нас в стране много национальностей. Арабы — на севере, на юге копты, племена, верующие в колдовство. Религиозной болтовней никого не объединить. Но мулла принимает только ту жизнь, в которой ему, будто в коконе, хорошо. Его задача — запугивать людей, чтобы ничего не изменилось. Тогда его клан в почете.

— В республиках Средней Азии семья поминает покойника каждую пятницу в течение года, — вспомнила Анна и продолжила свою мысль о том, что этот обычай — раздолье для муллы, который каждый день сыт. И огромное разоренье для обычного человека, который отвечает еще за жизнь своих детей и стариков. Через религиозные законы фактически идет обыкновенный грабеж населения.

Гости в комнате, кроме Халима, пришли к выводу, что нынче надо строить социальное, а не религиозное государство, чтобы каждому, будто в семье, жилось бы просто и комфортно.

— Религии убили не одно государство, — заметил Рахман.

— Плевать мне на твое государство! Пусть сдыхают все эти государства. Религиозное и расовое единство дороже, — безапелляционно заявил Халим, что до невероятности разозлило остальных. — Главное — это раса, — упорствовал он, — своя кровь.

Тут же вскочил со стула Рахман и закричал гневно:

— Ты — черный, и я черный, но я никогда не захочу в трудной ситуации быть рядом с таким, как ты. Самый мерзкий шантаж — полуправдой. Вроде так и все не так… И мужчина любит женщину не из-за цвета кожи. Душа, идея — вот главное…

Дело принимало крутой оборот. Хади дал понять, что уже поздно, всем утром идти на лекции.

Перед уходом Анна спросила:

— Почему Халим такой злой? Он же биолог, знает, как хрупка любая жизнь без экосистемы. А государство — это экосистема для каждого… Религия не платит пенсию, не строит дома. Религия, может, на время и успокаивает человека, но это путь в никуда. С моей точки зрения. Что он защищает?

— Так он расист. Обыкновенный черный расист. Не только религиозный, но и по цвету кожи. Белых терпеть не может. Почувствовала?

— Еще бы…

Халим и впрямь сверкал глазами, когда глядел на Анну.

— Не обращай внимания. Мы знаем, что он ограниченный человек. Над ним наши ребята уже в самолете смеялись. Ну, представь, прилетели мы в Италию…

В Риме на борт поднялся гид и предложил пассажирам, летящим в Советский Союз, осмотреть древний город. Все целый день с удовольствием разглядывали остатки Колизея, Форума, площадь Святого Марка, но вдруг спохватились, а где Халим? Может, у него живот заболел, нужно вызвать врача?

— Не надо врача, — спокойно объяснил сидевший в своем кресле Халим. — Я ненавижу белых и не вступлю без особой нужды на их землю.

— Но ведь это пустая ненависть, — заметила девушка парню, он же в ответ лишь развел руками, дав понять, что да, Халим таков, каков есть, и принимать его приходится со всеми его нелепостями. Это в России с подобными людьми никто не сталкивался, а в Судане и подобные типы есть.

Вот так, через встречи и столкновения, в спорах Анна знакомилась с миром, о котором никогда ни в одной книжке не читала, ни одним ухом даже не слышала.

— Что же Халим тогда делает в Советском Союзе? — спросила она. — Каким образом ваша партия это допустила? Может, у него богатый отец и дал кому-то взятку?

— Нет, он из бедной семьи.

И не всегда, оказывается, Халим был скверным типом. Когда-то он вступил в компартию, боролся за независимость своей страны, но кто-то его предал, донес, что этот парень — уже в руководстве партии. Халима посадили, рядом в камере оказался религиозный фанатик. Там он и сломался, хотя сам прежде рассказывал другим, какими должны быть цели у молодых ребят.

— Теперь Халим пять раз в день глядит в сторону Мекки, — рассмеялся Хади.

— Но Россия ничего не сделала плохого людям Африки! — возмутилась Анна. — Зачем в своей боли обвинять тех, кто к той трагедии не имел никакого отношения? По инерции он обвиняет и меня. Я же к тому веку, к рабовладельческому, не имею никакого отношения. Он перепутал что-нибудь?

После непродолжительного молчания Хади неохотно выдавил из себя:

— Его уже в Москве кто-то оскорбил из-за цвета кожи…

— Как это?

В комнате тонкой паутинкой повисла тишина.

— Лучше тебе этого не знать, — отвел он глаза в сторону…

Но диалог на этом не прервался. Девушке нужен был логический ответ.

— Почему он не едет домой, если ему у нас плохо? Почему партия его не отзовет?

— Партия ведет себя по отношению к нему благородно. Халиму дают возможность доучиться. Нашей стране нужны специалисты.

Такое объяснение не очень-то было понятно Анне. Она жила в государстве, где миллионы людей без особого труда получали высшее образование, а сотрудники всевозможных НИИ уже хвастали, что часами слоняются в коридорах своих учреждений без дела.

— У нас иначе. Нам дорог каждый специалист, который хоть что-то может сделать для людей. Вот представь себе…

Хади вновь рассказывал о своей стране, о людях, которые боролись за окончательное изгнание англичан из Нубии. Высокообразованные, толковые, они наконец-то прошли в парламент и уже приняли законы не только о запрете многоженства, но и такие, по которым будут наказывать работодателей за отказ принимать женщин на работу. Новое законодательство также поможет девушкам учиться в университете… Принятое уже не отменить, даже пришедшей к власти военной хунте.

— Каждый образованный человек в нашей стране нужен, чтоб помогать выжить другим.

Анне открывался совершенно неведомый ей прежде мир, о котором хотелось расспрашивать и расспрашивать, чтобы больше знать и видеть мир не только в его отдельных фрагментах… Но пока еще не отключили лифты, опять надо было опрометью нестись в свою комнату.


Вскоре Хади предложил:

— Давай завтра пойдем на Новодевичье кладбище. Я несколько лет живу в Москве, и ни разу там не был.

Потом Анна запишет в своем дневнике:

«Вчера ходили по Новодевичьему кладбищу. Долго разглядывали памятники, читали надписи на плитах, отмечали с удивлением: вот где похоронен педагог Макаренко, а вот могила писателя Максима Горького, революционера Подвойского…

В этот осенний день старушки поливали цветы, печально глядели на изображения родных лиц на выцветших фотографиях, но, увидев меня вместе с Хади, надолго отрывали взгляды от дорогих могил, поджимали недовольно губы и недобро перешептывались между собой. Судя по их наклоненным друг к другу головам, коренная Россия не принимала межрасовых человеческих отношений, с их точки зрения дурных и вызванных лишь моей меркантильностью.

Если рядом со старушками находились их сыновья, они презрительно оглядывали меня с головы до ног. По их мнению, я рядом с Хади лишь потому, что жгуче соблюдаю свой имущественный интерес: у меня теперь, кажется, гора шуб, кофточек и десяток сумок из крокодиловой кожи».

— Ой, смотри, тут похоронен писатель Всеволод Вишневский. Завтра в кинотеатре «Россия» идет фильм по его рассказу «Оптимистическая трагедия».

— Это о чем?

— О революции, конечно! У нас есть еще один рубль, давай посмотрим?

В кинотеатре «Россия» Хади не отрывал восторженных глаз от экрана. Наглость анархистов, красавица комиссар, ее красивые и точные ответы зарвавшимся, хоть и усталым морякам, трагическая участь бескорыстия той далекой эпохи, в итоге — молодые люди из нынешних шестидесятых вышли из кинотеатра с таким светлым настроением, такие чистые, будто омыло их только что теплым прозрачным дождем.

— Как же в России хорошо! — заметил Хади, с удовольствием разглядывая каштаны, листья которых поначалу желтели лишь по краям. Клены вдоль улицы вспыхнули уже золотым пожаром.

— Как здорово у вас ставят фильмы! После такого кино хочется совершать только добрые поступки!

— Да, фильм получил почетный диплом на Международном кинофестивале в Мексике, в Акапулько. Вот бы и туда слетать, чтобы повидать города инков!

— Может, когда-нибудь и полетим!

Хади взял девушку за мизинец, повернул к ней свое сияющее от восторга лицо. И не успели молодые люди сделать несколько шагов вдоль тротуара, как вдруг около них остановились женщины.

— И ты любишь эту свинью? — размахивая сумкой, выкрикнула неожиданно одна из них Анне прямо в лицо.

— Тебе своих не хватило? — заорала другая.

— Шлюха! Шлюха!..

Вся красота дня и даже целой Вселенной мгновенно провалилась в преисподнюю. Наверно, вот так и выглядит ад, когда тебе говорят только гадости, что-то низменное, совершенно не соответствующее тому, что есть там, где день, жизнь, мысли, достижения философии и борьба за лучшее и светлое на земле.

— Проститутка! Морду бы тебе разбить!.. Сколько он тебе платит?

Как в такой обстановке не растеряться, не посереть от того мерзкого, грязного, с чем они в этот момент столкнулись на улице? Молодые люди в ответ лишь подавленно молчали и, не шелохнувшись, стояли перед подло орущими женщинами, будто заторможенные, ничего не понимающие инопланетяне. А те пытались привлечь к ним как можно больше внимания. Прохожие охотно останавливались, перемигивались между собой, посмеивались.

Первым пришел в себя Хади. Он схватил Анну за руку, вытащил ее из очерченного дворовым, местечковым злом круга, и они поспешили к метро в надежде, что, может, через минуту встретят людей более высокой культуры, более чутких и добрых.

В метро, отчужденные друг от друга из-за уличного хулиганства, они даже не помышляли взглянуть на себя, на улице их теперь разделял уже целый метр.

— Как же так? — бормотал в растерянности Хади. — Компартия присылает нас в Советский Союз, чтобы мы учились лучшим человеческим отношениям, какие уже сложились в обществе при социализме, а в Москве я, оказывается, для ваших людей лишь свинья?

Глаза его стали влажными, глубокими, будто в них заглянули смертоносные лучи далеких планет, на которых лишь вечный космический мрак.

— Успокойся! Дурные люди есть везде, — решила приободрить его Анна. — Неужели и на твоей родине не встречаются дураки?

— Бывает, — неохотно согласился он и поправил темную шапочку своих непролазно густых волос, размышляя при этом о том, как страшен расизм, сколько он убивает людей, как растерзывает чужие мечты о единении и жизни общества без войн.

— Ты что, про Халима забыл?

— Да, в моей стране тоже есть расизм, — неохотно согласился он. — И в Африке… Но наша партия борется с дурными отношениями между людьми. Однако… почти суд Линча в Советском Союзе… Не ожидал. Какие тогда реальные идеалы у ваших людей? Во всем мире такое уважение к вам, а почему ваши люди оказываются иными, чем это объяснить?

— Если ты учишься в Москве, значит, и моя страна внесла немалый вклад в то, чтобы мир стал лучше. Однако не каждый человек успевает за своим временем.

Эта мысль не успокоила Хади.

— Мне в кафе как-то вместо чая подали… мочу! — с болью в голосе проговорил он. — Я думал, что это случайность, теперь вижу — нет. Наша молодежь рвется в Москву. Если я вернусь домой, как рассказать друзьям, что здесь у людей… длинные хвосты предрассудков?

Анна встревожено глянула на собеседника.

— А я, Хади? И я такая же, как они?

— Конечно, нет! За это я тебя и люблю, — вырвалось вдруг у него.

— Ты?.. Любишь меня? — изумилась девушка, но о своих чувствах пока молчала, как боец, который еще не выбрался из разведки и твердых выводов сделать не может.

Как много близких отношений зародилось тогда, когда кого-то обидели? Как много женщин пытались успокоить мужчину в беде и защитить его, будто птица, пусть и слабыми, неокрепшими крыльями?

Так и Анна… У кого получится быть исключением? Если только природу человека изменить. Она же была настоящей женщиной, она за себя не боялась и готова была в своей стране, а возможно, и в целом мире прикрыть его собою от любой неприятности.

А он? Конечно, обнял, расплел ее длинные косы, погладил руки, плечи… И свет как-то незаметно и мгновенно погас в их комнате. В темноте удушливой около раскрытого окна им было куда уютней, чем на красивой, однако не всегда благожелательной к ним улице.

— У вас зимой дома тепло? — задала она первый попавшийся вопрос, лишь бы не молчать, не говорить нынче на волнующее и болезненные для них обоих темы.

— Да.

— Значит, вы за тепло не платите!

— Конечно! Его сколько угодно.

— Здорово! У вас восемь месяцев — жара, у нас несколько месяцев в квартирах без отопления жить невозможно.

— А мы платим за прохладу…

— Как?

— Летом без кондиционеров в доме тяжело. Мы много платим за электричество летом.

— Все наоборот! Какой интересный земной шар! Везде по разному… Каждому народу — свой климат и своя доля тепла.

— Скажи, почему люди разных рас так боятся друг друга?

Вопросов между ними, как всегда, было куда больше, чем ответов, а тем более — можно ли было их на практике разрешить?

— Что нужно вложить в людей, чтобы они не были злыми и мелкими? — размышляла вслух Анна. — Есть ли выход из таких сложных процессов?

— Время решит! — сделал вывод Хади. — Мне кажется, — произнес задумчиво он, — смешение рас и наций — логика Истории. Хоть и очень далекая, однако — логика… Самолеты, поезда, телеграф заставят-таки встретиться и подружить все человечество.

— И тогда! — замечтала вдруг Анна, но тут же оборвала себя. — Зачем… тогда? Давай прямо сейчас построим одну удивительную поликлинику.

— Какую?

В той поликлинике, какой она виделась Анне, не зубы лечат и не рахит. Но очередь в ее кабинеты длинная. Это куклуксклановцы, какие только есть на свете, — белые ли, черные, из далекого ли штата Миннесоты или из Претории, сидят в ожидании приема у психиатра. Чтобы избавиться от одной болезни: от расизма, довольно-таки гнусного заболевания, как мерзко все, что пульсирует неоправданной злобой к другому.

И вот куклуксклановцы, какие только есть на свете, превращаются в милейших людей и принимают решение: на высоком холме в большом городе воздвигнуть памятник, посвященный дружбе и преодолению границ между белыми и черными людьми. Может, и возникшей мгновенно любви между юношей и девушкой будет этот памятник? Чтобы сказать все, и этого, кажется, хватит.

Скульптура юноши виделась Анне темной, как газель, из очень пластичного, но твердого материала. А пальцы… Они длинные, хрупкие, их не отбить, не сломать. Да и за что, скажите, отбивать? Неужели только за то, что юноша невзначай потянулся к девушке, у которой светлые, под березу, волосы?

«Почему нет до сих пор на земле такого памятника? — думала про себя Анна, решив, что скульптор непременно получил бы Нобелевскую. Такую же премию получил бы и психиатр».

— Вот мы и встретились, — неожиданно произнес Хади. — Мы с тобой, Анна, по-настоящему встретились вот в эту минуту.

— Как день и ночь?

— Да, как неизбежность этого трудного мира.

— Нет, погоди… Кажется, мы возникли вместе с Землей. В какую-то очень древнюю эпоху. Давай еще пофантазируем? — предложила Анна и представила, как миллион лет назад на северном континенте подули холодные ветры и белые хлопья падали на землю день и ночь. В жилищах из-за холода и болезней стонали женщины, плакали дети… И тогда вождь северных людей объявил племени, что пора им идти в края теплых ночей. Дорогу туда им укажут журавли. Вот и сейчас, слышите, они уже кричат из-за туч:

— Собирайтесь, люди, и вам надо туда, куда несут птиц их крылья! В тех краях — горячие пески, леса — до самого неба, а на деревьях сочные и вкусные плоды.

— Хочу яблоко! — захныкала маленькая Ани и протянула руки к небольшому кусту, с веток которого свисали какие-то желтые и длинные батончики.

— Мы пока не знаем, можно ли это есть! — сурово поправил девочку вождь и схватил ее за руку. Потом указал глазами матери, мол, очень балуешь ребенка, будь строже, к чужим плодам еще надо привыкнуть. — Вначале завари траву из нашей земли.

Но девчонка не стала пить горячий и горький отвар. Она вырвалась из рук матери и побежала вдоль незнакомой реки. Густые деревья у берегов таинственно шептались между собой, хватали пришелицу за коленки и локти, потом к самому носу поднесли огромную гроздь янтарных батончиков. Но стоило протянуть руки, как плоды тут же взметнулись чуть ли не к солнцу.

— Не достать! Совсем не достать! — осерчала девочка, наклонилась было к траве в поисках палки, но вздрогнула от глухого стука: у ее ног уже покоилась спелая гроздь.

Подняв голову, она увидела меж ветвей какого-то странного мальчишку с необычной кожей, как у оленей из ее родных краев.

Катающийся на ветвях мальчишка тоже был удивлен новым знакомством.

— Ты откуда взялась? По всей реке вниз и вверх нет у нас таких людей. У тебя глаза — как осколки неба.

— А у тебя… цвета ночи!

В эту минуту, кажется, притихли все ветры Земли, перестали шептаться звезды, не шевелясь, лежали в своих логовах океаны, прекратили тяжкий бег по саванне слоны. В эту минуту зарождалось нечто такое, что долгие годы потом будет держать людей друг около друга, коли не рядом, так в душах, что будет сближать и отталкивать их, радовать и огорчать, приносить неслыханные победы на уровне одной маленькой жизни и швырять их вниз головой в бездну.

— Эй, возьми еще! — крикнул мальчишка и бросил к ногам девочки еще одну гроздь. Вскоре он спрыгнул с дерева и вместе с Ани начал собирал камни для жилищ новых пришельцев.

Вскоре у людей, глаза которых были цвета неподалеку раскинувшегося озера, возникла деревня, около каждой хижины лежали горкой сушеные плоды, расцвели на полянах женщины, шустро бегали дети. Всем было тут хорошо, лишь вождь худел и бледнел.

— Пора уходить! — как-то сурово вымолвил он.

— Опять по звериным тропам с детьми на руках? — возмутилась его жена.

— Молчи, женщина, тебе ведома стратегия лишь одного дня. Льды уже уходят с нашей земли. Вчера оттуда прилетели птицы.

— Так что же?

Вождь объяснил, что для многовековой непрерывности жизни нужны песни, которые народ поет только на своей земле. И звезды познаешь лишь тогда, когда вечерами глядишь на них около своего дома. И деревья каждого жителя деревни должны знать в лицо. Лишь в таком случае все вокруг — это твоя родина.

— Мы задержались. На родине нас уже забыли и белки. В путь!

На поляне засуетились. Мать Ани со сборами не спешила. Она понимала, что вначале надо собрать в дорогу душу дочери, потому не стала рассказывать ей о красоте родных лужаек и трав. Она просто обняла дочь и сказала:

— Вы еще встретитесь. Поверь, у тебя есть такая звезда! — спокойно объяснила девочке мать, — глянь, она тебе многое обещает! Не каждому небо светит так ярко.

Ани подняла голову и увидела, что звезда и впрямь уводит ее в мир тайн и загадок. Мир, в котором затаиться бы и ждать.

— Поверь, это серьезно.

Вождю мать сказала иное:

— Как только с места сдвинется тень этого дерева, мы будем готовы.

И когда солнце ушло за баобаб, племя пришельцев с корзинами на головах и с детьми на спинах вскоре ушло с поляны.

— Да, помню, — улыбнулся Хади, — мы еще с тобой на прощанье катались на хвостах динозавров… И видели свое отражение в доисторическом озере…

— Через миллион лет мы опять встретились!

Анна с нежностью провела пальцем по лицу Хади.

— Да, как день и ночь! — согласился юноша.

— Мы встретились. А вокруг нас небо, птицы, библиотеки, книги… — подвела черту Анна. — Вот как много уже сделали для нас другие. Только это мы с тобой и будем помнить!

— Хочу бананы! — капризно топнула вдруг ногой девушка.

Хади кинулся в магазин, за витриной которого виднелись большие гроздья африканских плодов.


В длинном коридоре, в котором двери нескольких десятков комнат, за каждой из которых чья-то жизнь, проблемы, слезы по вечерам или радость, Анна шла с чайником на кухню, как вдруг услышала на балконе спор.

— Что вы девчонке мозги пудрите! — кричала Мила, жена того суданца, к которому часто приходил в гости Хади. — Я познакомила их не для прогулок. Ну, пришли на вечеринку вместе, посидели за одним столом и хватит. Зачем вы ей судьбу ломаете? К чему эти ухаживания?

— Не лезь! — отвечал супруге Мак, аспирант медицинского факультета, живущий в Москве уже с семьей.

Однажды Анна видела, как он поставил на подоконник свою маленькую дочку, долго и нежно гладил ее длинные черные волосы, сквозь которые ярким золотом сверкало солнце. Разве этот человек, настолько обожающий своего крошечного ребенка, мог бы в чем-то обмануть, ответить невпопад, или просто солгать?

— Что ты суешь нос везде! — нынче весьма грубовато отвечал он жене.

— Хади женат, свадьбу только что в деревне сыграл, — сердито возражала Мила, — а эту девочку оставьте в покое…

Что ответил Мак, Анна не слышала, быстро прошла на кухню, но спокойно пить чай уже не могла. В душе все дрожало, что-то мучило, но вопросы и ответы на личную тему все же казались преждевременными.

— Скажи, в Судане бывает ниже нуля? Ну, мороз, снег… — вечером спокойно, как ни в чем не бывало, спросила она.

— Никогда.

— Тогда у вас листья не опадают на зиму и акации вечно зеленые? — задала она еще один вопрос и оглянулась, услышав шорох за спиной.

В комнате сидел еще один гость. Мак листал книгу, сосредоточенно разглядывал картинки, что-то задумчиво читал.

— Это все-таки твоя жена? — наклонившись над столом, спросила Анна, разглядывая на фото так похожих друг на друга людей.

Хади неопределенно развел руками, а Мак поднялся со стула, подошел ближе к Анне, обнял ее за плечи и мягко сказал:

— Не верь Миле. Это неправда. Моя жена может сболтнуть любое. Женщина есть женщина. Давай ей это простим… На фотографии — двоюродная сестра Хади. А Мила… Она иногда назло мне может выдумать любое.

Потом они втроем пили чай, обсуждали погоду, много говорили о крошечной дочке Мака, уже бегающей по длинным коридорам общежития, о том, что они, южане, привыкли-таки к суровому климату, хотя с нетерпением ждут лета, которое позволит им слетать на родину.

Кому в этот вечер больше поверила девушка? Маку, солидному почтенному мужчине, или его вечно крикливой жене, то и дело спешащей в магазин с авоськой в руке?


Жизнь, реальная, а вовсе не такая, какую хотелось бы выдумать, окружала Анну каждую минуту. Однажды к ней в комнату пришла однокурсница. Высокая, черноволосая, яркая. На стуле — вольная поза.

Год назад они были на первой студенческой практике в районной газете, и через неделю, когда вышли их первые материалы, над ними в редакции очень смеялись. Ольга привезла из колхоза зарисовку о доярке под названием «Тетя Дуся». Анна из другого колхоза привезла материал о телятнице под названием «Тетя Даша». Девчонок на планерке разнесли в пух и прах, и клички дали им по названию их же материалов. И только в Москве они чуть-чуть примирились с этим первым в своей жизни промахом.

Ольга вначале дружелюбно спросила, что пишет мать, по-прежнему ли братишка ест на уроках под партой селедку, исправил ли тройки другой? Спустя мгновение посерьезнела.

— Мой тебе совет: брось ты этого черного! — заявила она. — Наши ребята просили передать это. Мол, ни к чему тебе сплошные Гавайи, тропики, всякие отсталые люди из джунглей…

— Что это за танец с саблями? — сердито спросила Анна. — Ты ведь тоже не русская, кажется, приехала в Москву с Кавказа. И мне сказать Николаю, чтоб он бросил тебя?

— Попробуй только, — мгновенно поднялась Ольга со стула. — Пасть порву… — зашипела она. Огонек сигареты дрогнул в ее руке, описал круг, мол, знаешь, что будет? Дескать, брать за горло можно лишь мне.

И ломала чужие жизни лихо, безжалостно, не позволяя, насколько это было в ее силах, состояться чужим отношениям.

Холодно распрощавшись, незваная гостья, чтобы не получить в ответ сдачу, стремительно двинулась к двери. И прежде так было: сделает кому-нибудь гадость… с милым смешком, с прибаутками, а сама уже далеко. По принципу: спина ответа не услышит. Потом долго избегает того, кого будто невзначай посетила.

— Он уедет, на тебе же потом никто не женится, — зло кинула она в дверях.

— Около моей комнаты стоит очередь из женихов?

Но вопрос этот Анна задала уже только себе. Ольга испарилась, будто ее и не было.

«Конечно, лучше всего те отношения между мужчиной и женщиной, которые не вызывают отторжения у окружающих», — оставшись наедине, обдумывала Анна на страницах своего дневника ситуацию и благодаря этим регулярным записям понимала, что взвалила на себя трудную ношу, проблему, которую ни одно общество в мире еще не смогло и не захотело решить. Потому на такие пары каждую минуту косятся все, кому не лень, и все время спутник или спутница, в зависимости от региона, южного или северного не нравится другим… — «Так жить невероятно тяжело. Но что я скажу Хади? Мол, сгинь, будто и не было наших бесед, наших тонко и сложно завязывающихся отношений? Сгинь, потому что этого захотели другие?».

— У тебя завтра день рождения, — напомнила вскоре Ольга и заявила: — если на этой встрече будет этот черный, мы все выйдем из комнаты.

В ответ Анна пожала плечами. Ее далекая прабабушка в середине девятнадцатого века вышла замуж за молодого украинца Кондрата, который в их деревне клал печи. Молодая пара переехала из российской глубинки в Малороссию. Четверо детей уже появилось у этой скромной пары: мальчик и три девочки. Но когда рядом с украинским селом начали прокладывать дорогу, на стройку прибыли бывшие односельчане Марии. Мужики все были отчего-то с высокой температурой. Сход выделил им хоть и холодную, но отдельную хату. А Марию предупредили:

— Не ходи, там чума.

— Но как оставить больных без еды? — наивно удивилась она и тайком ночью все же пошла к умирающим с горшком молока. Через неделю еще один гроб в этом селе увезли на санях в пургу.

Об этом поступке далекой, не умеющей предавать прабабки, рассказала Анне в детстве ее бабушка, которая с пяти лет росла лишь на руках отца.

— Я всех пригласила, а кто не придет, это ваше дело, — услышала в ответ Ольга. Огонек сигареты у гостьи отчего-то нервно опустился, но через мгновение взметнулся к ее лицу:

— Учти, каждый день потом у тебя будет черным… Решай сама, — уже в коридоре кинула она через плечо.

«Нам с Хади родиться бы лет через пятьсот, — обдумывала Анна после этого не очень приятного визита: — когда люди будут добрее, легче начнут одолевать замкнутость. Но мы с Хади уже нынче есть. Нам что делать? В итоге сказать ему: пошел вон?.. Жаль, что к таким союзам и на улицах, и в своих душах люди еще не скоро привыкнут…».

Утром на лекции Анна внимательно оглядывала ряды и прикидывала, кто же передал ей черную метку? Однокурсники, подтянутые, хорошо одетые, холеные, писали, читали книги… Анна в тот момент тоже читала, писала и думала. Думала о том, что четыреста лет прошло с той поры, когда впервые от берега Слоновой Кости отчалила каравелла, груженная черными страдальцами. Сколько за это время ушло с земли трав, рассылалось в прах изб, храмов, домин, сколько обломилось и рухнуло деревьев. Почему же до сих пор не ушел, не упал, не обломился и не рассыпался в прах… расизм? Нам же нечего делить. У каждого свой континент и своя страна. У нас границы — только цивилизационные. Люди приезжают к нам учиться, посещают музеи, с удовольствием смотрят наши фильмы. Экспедиции геологов, географов, геодезистов посещают их страны. Нам всего хватает на нашей Земле — неба, воздуха, луны и воды… Не хватает лишь малого — высокой жалости и сострадания друг к другу.


В конце декабря вдоль Кропоткинской везли со склада на двух грузовиках огромного Деда Мороза. На первой машине ехала его борода, на второй — голова с красной морковкой носа и смеющимися глазами. Снег припорошил морщинки на лице из папье-маше, отчего казалось, что Дед Мороз одними только глазами желает всем прохожим хорошего праздника и здоровья.

В витринах магазинов уже блистали игрушки, на тротуарах валялись оброненные кем-то ветви хвои, а еловый запах сопровождал почти каждый автобус.

У главного входа МГУ тоже готовились к празднику: развешивали гирлянды, тщательно натирали паркет.

Наконец-то между колоннами загремела музыка липси, вздрогнули в такт мелодии огромные люстры, под ногами хрустнули еловые шишки.

Хади увидел Анну, но танцующих было так много, что прежде, чем он взял ее за руку, уже прозвенели куранты на далекой Спасской башне.

— Я добирался до тебя целый год! — пошутил он и предложил:

— Пойдем танцевать!

Девушка кивнула головой и через мгновение они толкались в длинном и тесном ряду движущихся пар.

Танец африканцу был по душе. Он хлопал в ладоши, заливался смехом и двигался так ритмично, будто с пеленок был обучен этим движениям. Когда поплыла тихая спокойная мелодия танго, он с грустью произнес:

— Это мой последний бал в МГУ. Жалко все-таки расставаться с вашими снегурочками и елками. У нас такого не бывает.

— А Новый год?

— Новый год бывает везде. Мы теперь и Новый год празднуем, и День Независимости одновременно.

— Как символично!

— Да. Каждый год несет иную жизнь моей стране. Это наше огромное достижение. Однако сегодня мне хочется вспоминать другое…

— Что именно?

— Как я приехал в Москву… Выучить русский язык, думаешь, было легко?

Хади уже с юморком рассказывал, как поначалу говорил на родном языке Анны.

— Меня попросили, дай закурить… Я ответил, что я не курица! Девушке как-то сказал, что она длинно и продолговато танцевала.

У колонны, совсем как живая, стояла декоративная снегурочка, внимательно и с любовью поглядывая на людей, движущихся под высокими сводами: и на белых, и на черных, на китайцев и вьетнамцев, кубинцев и перуанцев. Кажется, вместе с нею все обожали доступность и понятность этого праздника. Наверно, это единственный праздник в мире, который не делит людей на расы, национальности, страны и континенты. Около елки нынче пляшет охотно каждый.

«Что еще могло бы объединить людей в их желании никогда не ссориться друг с другом, не отнимать у кого-то жизнь, хижины, острова?», — обдумывала про себя Анна, но ответа пока не находила.

Бал близился к концу. Серпантин устало свисал с елки, оркестр расходился. По залу едва плелся музыкант с контрабасом в руках.

— Когда-то я говорил, что весь вечер танцевал, не покладая рук! — вспоминал Хади первые разговорные казусы своей жизни в Москве.

— С Новым годом! — то и дело поздравляли друг друга студенты. Набившись битком в лифт, они еще напевали только что проигранные оркестром мелодии. Кабина сразу неслась вверх, оставляя далеко внизу чей-то смех, детский плач и зычную команду дежурной «не сорить!».

В комнате Хади предложил Анне тост за ее родную страну, потом за свободную и в будущем процветающую Африку, за здоровье всех, кто есть в данную минуту на Земле. Они желали, чтоб нигде в этот момент не воевали, не обижали женщин и детей, чтоб никто не был голодным. И чтоб праздники, вот такие шумные и прекрасные, были у всех.


После каникул перед лекцией к Анне подошел однокурсник и тихо спросил:

— Я слышал, что негры воняют. Как ты это терпишь? Ты признаешь только черные фаллосы, а на мой как отреагируешь?

В детстве девушка увлекалась произведениями Ивана Ефремова. Плавание царского казначея из страны Та-Кем по приказу фараона в поисках богатств вокруг африканского континента, описанное в повести «Путешествие Баурджеда», удивительное описание подводных садов Лазурного моря, странных ароматов, доносившихся от земли, крепкая дружба людей разных национальностей во имя того, чтобы избавиться от рабства и чужбины, да каждому непременно вернуться на родину… В повести «На краю Ойкумены», есть замечательные слова писателя, вложенные в уста одного из героев: «Я буду верить, что когда-нибудь люди научатся не бояться просторов мира»… Эта мысль произвела на Анну такое неизгладимое впечатление, что она, казалось бы, уже посетила водопад Виктория, побывала в лесах, в которых «гигантские канаты ползучих растений, достигавшие иногда толщины человеческого тела, обвивали спиралями гладкие стволы деревьев, сплетались вверху в исполинскую сеть»…

Встречу с Хади она поначалу воспринимала, как продолжение еще одной, пока что не написанной повести Ефремова, поэтому в его судьбе ей было интересно все. Но в реальной жизни, открылось неожиданно Анне, нельзя верить даже прекрасному писателю. И выходит, что нет никакой связи между реальностью и тем, что пишут даже честнейшие писатели. Любую красоту мира и непритязательность человеческих отношений мерзкая бытовуха непременно так густо обмажет грязью, что в глазах многих людей за любой нестандартный, с их точки зрения, поступок, ты уже — лишь грязное туловище, на позор и досаду всплывшее вдруг из болота. И не жить уже тебе на свете, и загоняют тебя по вонючей жиже и заулюлюкают до полусмерти, как позорную кикимору.

Совсем недавно этот однокурсник читал на литературном вечере свои стихи, в которых была строчка о том, что «все в мире, как в квартире».

«Пронеси, господи, жить в такой грязной и склочной квартире», — думала нынче девушка, с неприязнью поглядывая на странного и недалекого поэта, для которого человек, в противоположность необъятному миру Ивана Ефремова, уместился лишь в безобразной клоаке малого пространства, и такого зловонного, что ютиться в нем нормальному человеку просто невозможно.

Анатолий, кажется, никого вокруг себя не любил, ни одной своей любовью не гордился, а когда однажды на факультет пришла молодая женщина с большим животом и скромно ждала его у входа… У поэта тут же умерла память. Он прошел мимо своей возлюбленной, будто мимо невидимого фантома. И даже с факультета ушел, лишь бы его никто больше не искал. С великим религиозным чувством он относился, видимо, только к собственному фаллосу.

Однажды Анна, будучи в гостях у Хади, спросила:

— Почему женщины на твоих фотографиях, мать, сестры, даже маленькие девочки, все в платках? У вас очень жарко. И почему бы им не показать красоту своих волос?

— У нас такие обычаи. В мусульманских хрониках говорится: однажды за ужином друг Пророка Омар возмутился, мол, мы едим рядом с женщинами, наши руки соприкасаются, а ведь между нами должна быть какая-то завеса. Так появилась идея о том, чтобы женщину как-то бы отодвинуть от Пророка, и для этого придумали платок — хиджаб.

— Но это унизительно, — услышав объяснение, возмутилась Анна. — Почему женщину надо куда-то отодвигать? Может, в конуру засунуть, как обезьяну неполноценную? Почему ее надо сторониться и стыдиться? Можно ли задать вашей религии кое-какие вопросы: каково с такими постулатами жить обществу целые столетия? И почему женщины не восстали против таких унизительных установок?

— Просто мусульмане не любят, чтоб их женщинами любовались другие.

— Ах да, ревность… — поморщилась Анна. — Желание так унизить женщину, чтоб на нее никто и не взглянул. Страной у вас управляет диктатура ревности, не так ли? Глянь, какие у меня косы! Зачем мне их прятать? Я никогда не надену платок! Среди лета… Да еще в жару!

— Согласен! — кивнул Хади и произнес вдруг самое неожиданное: — У тебя недавно был день рождения. И ты позвала гостей. Сидели мы в комнате вдвоем. Почему?

Закусив губы, Анна молча глядела в стену.

— На тебя ведь тоже пытались накинуть платок. Хотя другого рода и в другой форме, — дал неожиданное объяснение недавним событиям юноша и добавил сердито: — И у вас свои предрассудки. Да еще какие! Даже студенты не успевают за эпохой. Социализм прогрессивен, да, но ваши люди его, как Космос, еще не освоили. Так что воспитывать долгие годы надо почти все народы.

Согласившись с правотой выставленных, будто щит, доводов, девушка поднялась со стула. Хади поцеловал ее на прощанье и сказал:

— До встречи! Обдумай, о чем будем спорить завтра…


В этом непостижимом мире все менялось каждый день. О переворотах в той или иной стране Анна узнавала теперь даже не из передач последних известий, а на кухне, на которой то одна девушка из какой-либо арабской страны плакала, когда мыла посуду, то другая.

Вот поникли студентки из Ирака. В их стране расстреляли президента. После этого в Багдаде шла одна политическая битва за другой. Их устраивала рвущаяся тогда к власти буржуазная партия Баас во главе с амбициозным молодым лидером Саддамом Хусейном. В стране теперь непрерывно летели чьи-то головы, то есть погибали хорошо известные этим девочкам люди, которых они нынче оплакивали взахлеб, даже на кухне с кастрюлями в руках. (Знал бы Саддам, что через полвека линчуют и его.)

Иракская поэтесса Вафия-абу Килам, жившая тогда с Анной в соседней комнате, была в растерянности: ей нельзя было теперь возвращаться домой, где нынче сажали и расстреливали коммунистов. Вафия состояла в компартии.

Появился на этаже пятилетний арабский мальчик. Его мама каждый день, каждую минуту ходила в черной одежде в знак траура по своему мужу, которого в Ираке закопали живьем.

Арабчонок, живущий теперь на Ленинских горах, быстро освоил русский язык, потому при встрече вежливо спрашивал:

— Тетенька, на каком языке с вами разговаривать: на русском, арабском или английском?

И делал при этом книксен.

Советские студенты, как правило, без языковой чужестранной среды знавшие лишь свой родной язык, бывали в шоке при встрече с этим маленьким веселым полиглотом. Только мама его никогда не улыбалась.

Погиб в Багдаде и вернувшийся на родину аспирант из института Восточных языков Раззак Студенты столичного университета как-то забастовали, требуя снижения платы за обучение, а преподаватель их в этом поддержал. Через несколько дней к Раззаку подошли на улице и расстреляли в упор. Шестеро детей его навсегда остались сиротами.

Мир бурлил, и все как-то недобро, грязно. Хорошо знать, что над твоей головой сияет созвездие Большой Медведицы, неизменно плещется Тихий океан, где-то блестит бирюзой озеро Иссык-Куль, и сколько бы поколений на землю ни пришло, небесный Ковш будет каждую минуту свисать над планетой. Хорошо знать, что в твоем городе никто не стреляет, даже по ночам. Не падают под откосы поезда, нет яростных селей, буранов, неожиданных и страшных политических бурь. Значит, у каждого человека есть привязка к вечности Вселенной, к точности жизни и четкости почти всех понятий. Значит, в людском созвездии никого не забудут, всегда оценят чью-то жизнь и труд.

Но, глядя на плачущих арабских девочек, согбенно и безрадостно моющих посуду на кухне, Анна думала о том, как трудно вне системы хоть в чем-то реально помочь человеку. Каково это — в одиночку карабкаться по скользкой и грязной полусфере жизни, ловко сбивая при этом пяткой других? Вот, к примеру, мусульманская полусфера планеты выдавливает из жизни на самую дальнюю обочину своих матерей, дочерей и жен, создавая блага только мужчинам, конечно, за счет рабства женщин. Честно ли это, если за подобное нынче еще стоят миллионы?

Так в чем и как найти четкость понятий в реальной жизни, а не в выдумке, даже если она и всеобъемлющая, как религия, обещающая правдивость и честность человеческих отношений, политологических и общественных, лишь… на небесах? На каком-то… другом свете. Хотя сами проповедники не очень-то спешат к межпланетным тропам в темные холодные сгустки Галактики. Даже во имя обещанного другим миллионолетия! И что может защитить твою жизнь от бесчестия и подлости чьих-то предрассудков? Как оборониться без каких-либо полков и дивизий?

«Почему своих погибающих соратников в других странах не защищает моя страна? — неожиданно вдруг всплыла мысль у Анны, и, как звезда вечером, начала разгораться ярче и ярче. — Почему никто не боится, что за убитого во время переворота сторонника социализма, сторонника земных благ для каждого народившегося в этом мире человека, хоть кто-то будет наказан?».

Прыгающие за окном воробьишки взлетели, сели на подоконник, явно подслушивая чужие мысли. Но и они не могли в миг или даже в столетие решить сложнейшие проблемы цивилизации.


Неожиданно покинул Москву Рахман. Его вызвали на родину, чтобы создать в стране первую коммунистическую газету на арабском языке. Компартия поручила ему создать издание, на страницах которого будут писать о бедах дехкан, ремесленников, подсказывать, как справиться с трахомой, как помочь сироте. Восхищаться яхтами и дворцами нуворишей в этом издании не будут.

А Хади вскоре начал писать диплом об отрицательных вероятностях в квантовой механике. Анна исправляла в нем орфографические ошибки. Иногда они отрывались от работы, о чем-то спорили. Потом долгое время в их комнате говорило только… радио.

После защиты диплома роковая черта, которая должна будет отделить их друг от друга, приближалась неумолимо.

О чем думала в ту пору Анна? Она представляла, как самолет, на котором полетит Хади домой, взмоет к рыхлым неровностям облаков, мелькнет над лугом, над поймой, по теплым травам которой бегала она сама во время первой студенческой практики. Потом махнет крылом Анатолийскому плато и длинному, узкому, как корыто, морю, названному отчего-то Красным, хотя в древности его называли Лазурным. Холодное алюминиевое брюхо машины промчит над первым порогом Нила, над вторым, оставит позади себя поле, на которое африканский крестьянин до сих пор качает воду шадуафом, приспособлением, напоминающим русского «журавля» с противовесом. На берегах Нила до сих пор не принят коллективизм, потому и торчит человек на поле одиноким журавлем целыми днями.

Под летной трассой промелькнет древняя столица Нубии — Фарас. Когда-то в ее развалинах, рассказывал Хади, была найдена прекрасная терракотовая ваза с любопытным рисунком — кольцом из десяти только левых глаз. Нынче древний город покоится на дне Нила под сорокаметровой толщей воды. Но ваза с редким рисунком стоит в музее древностей. По мнению суданцев, столько же глаз, левых и правых одновременно, нужно иметь теперь каждому нубийцу, чтобы выжить в родной стране: военная хунта ввела новую поправку в Конституцию — за участие в забастовках — смертная казнь.

— Оставайся у нас! — предложила Анна.

— Зачем? — спросил он, оторвавшись от работы. — Чтобы мне вместо чая подавали мочу? Ходить по улицам и оглядываться, не ударят ли в спину, не убьют ли в электричке? Задачи вашего правительства меня устраивают, но разве все это принимают? Ваши люди не понимают, что к социализму надо подтягивать весь мир, а для этого самим надо быть гуманнее. Я же слышу разговоры о том, что мы тут лишние, мы — нахлебники, мол, это поле египетское — зерно потом отошлют в Египет, а это эфиопское. Я не иждивенец. Я хочу быть на своем месте. У меня — собственная страна. И еще не хочу, чтоб презирали девушку, которая идет по улице рядом со мной. Мне это невыносимо. Я хочу домой, чтобы свободно жить и заниматься своей работой.

От расизма здорово перепадало и Анне. Как-то в лифте в главном корпусе МГУ ее ударили изо всех сил кулаком в спину. Девушка даже не оглянулась, чтобы Хади не заметил этого оскорбления, дабы не спровоцировать драку, от которой с двадцатого этажа могли бы рухнуть все.

— Хочешь, я еще кое-что тебе расскажу?

Молодой человек отложил страницы недописанного диплома и поведал:

— У нас вокруг Хартума давно нет крокодилов, вывели всех, но откуда ни возьмись, вдруг вылез на берег какой-то один и пополз по набережной… прямо ко дворцу юстиции. Ну и смеялся тогда народ, что даже зверье не выдержало порядков и поползло к правительству с протестом. Как видишь, мне надо скорее туда…

От воспоминаний в теплых волнах нежилось сердце Хади. В холодных, и даже ледяных, тонула в это время Анна. Ей не хотелось расставаться, хотелось удержать его около себя ценою даже безумного поступка: сорвать бы с неба самолет, преградить путь поезду, огромной скалой возникнуть на пути корабля. Лишь бы всегда видеть его руки, тянущиеся к ее косам.

А что же Хади? На мгновение его взгляд, обращенный к Анне, стал каким-то щемящим, но через минуту… будто ничего не происходило.

Представив, что она для него отнюдь не Галактика, не целый мир и даже не осколок от этого мира, Анна поежилась, но взяла себя в руки и через минуту уже казалась спокойной. Хади рядом тоже был весел, добр, сдержан. А руки его, что так любили мять холодный снег в глубине оврага над Москвой-рекой, вовсе не вздрагивали. От разговора с Анной он не собирался мягчеть, ломаться, будто белые чугуны, ровно по краешкам.

— Ну, скажи хоть что-то, — молила про себя Анна, думая о том, что она собственными глазами видит, ведь не чужая она ему, не с соседней же лавочки на лекциях…

— Боюсь я за тебя, не выживешь ты у нас, — сказал как-то задумчиво парень. — Знаешь, какая жизнь у нас?

— Какая?

Арабы любят гулять вечерами по тротуарам вместе с детьми и женами. Перекинутся парой слов с соседом, знакомыми. Спросят о здоровье всех членов семьи. Посплетничают. В любом городке страны повсюду ресторанчики и кафе, но… за столиками только мужчины.

— Шагни ты в кафе одна, тебе стакана воды не подадут. К тому же ты не имеешь права идти по улице одна. С тобой всегда должен быть мужчина, даже если ему только шесть лет…

— Как? Что это за унижение? Почему у вас женщина как запретный пол, как существо из-под полы, хуже рабыни? В этой традиции много подлости. Да я бы…

— Что ты?

— Коль вам так не нравятся женщины, я увела бы их всех в другую страну. Или на другой континент. К нам в леса, в тайгу. Бегите тогда за ними тысячи километров!

— Может, и на другую планету?

— А что? Планета Нибиру подходит. Вот и живите без нас! Ваш мир не достоин женщин…

Хади хохотал минут пять, разводил руками, садился на стул, вставал, опускался на диван.

— В тебя двух дерущихся крокодилов подсадили? У тебя пропеллер впереди? — наконец-то проговорил он. — Да тебя у нас тут же прихлопнут. Наша жизнь и ваша — несовместимые миры. Поняла теперь, почему я за тебя боюсь? Ты же активная… Ты нигде не сможешь присмиреть.

И на этот вопрос она, окаянная, виноватая лишь в том, что в его жизни есть, не смогла ответить. Чувствовала только, что любила бы его каждую минуту, а уж тем более — обездоленного, обиженного, все равно же — вдвоем, хоть в мыслях, но вдвоем, и придумала бы, в конце концов, что-нибудь. Шила бы, вязала, учила бы ребятишек русскому языку, писала бы книги, собирала хлопок… Миклухо-Маклай выжил, кажется, в более трудной ситуации.

Словом, Анна по-прежнему за себя не боялась, а он тревожился за нее как за ребенка. Через мгновение на теплой ладони парня лежала брошь: из светлой кости какого-то африканского зверя — бегущая по саванне лань.

— Бери. Ты на нее похожа. Такая же стремительная и нежная, — проговорил с грустью он.

В огромном доме в двадцать этажей, главной неприятностью в котором была крикливая комендантша, жизнь девушке казалась мелким парным морем: все можно переплыть, перепрыгнуть, уехать куда угодно и пойти куда хочешь. Потому при любом сопротивлении она сжималась как пантера, готовая к яростному натиску, мол, прекрати отказываться от меня, прекрати возводить между нами границы, самые настоящие, государственные, с часовыми, постами и глубочайшими водоразделами. Однако вопросы Хади были так разумны, так оправданны, что у нее мгновенно опускались руки: конечно же, он прав, жизнь и впрямь не оставляла им ни одного приемлемого хода.

— Какие-то мы с тобой поперечные, целому миру и во всем поперечные! — бросила в сердцах девушка.

Обидевшись на весь земной шар, она повернулась к двери и пошла к себе. Через минуту увидела, что за ее спиной шагает Хади. Так они непрерывно и ходили друг за другом, то он за нею — на север, то она за ним — на юг.


Оставшийся апрель с весенними проталинами пролетел за несколько минут. Как только из Африки вернулись грачи, Хади защитил диплом о проблемах квантовой механики и купил билет на самолет. В этот день вспыхнула в оврагах черемуха и засиял вдоль дорог жасмин.

— Возвращайся, — просит Анна. — Мы опять будем кататься на коньках, бегать на лыжах и долбить науку. Только не забывай русский язык, — продолжает она и шутливо добавляет, — а то вновь будешь… облизывать картины с маслом.

Весенний дождь вымыл ракитник, хрупкие ветви ив и экспресс, который шустро бежал к Шереметьевскому аэропорту.

— Береги себя, — просит Анна.

В аэропорту дикторы на многих языках мира объявляли посадки на лайнеры, улетающие во все концы света. И как же интересно было в этом зале! Сновали женщины в сари, мужчины в тюрбанах. В длинных шелковых платьях стояли китаянки. Проплыло мимо африканское бубу. Ну, тебе музей, двадцатый век в разрезе, словно геологический пласт. За несколько часов тут можно столкнуться с людьми разных рас и наций, вероятно, и многих философских воззрений, скорее всего, именно тут можно понять сущность всего того, что происходит нынче в мире.

За окнами нарастал гул самолетов, сквозь который с большим трудом до сознания Анны прорвался голос диктора, объявившего о посадке на лайнер, отправлявшийся в далекую Африку.

— Тебе пора, не забывай меня!

Хади привлек Анну к себе и в последнюю минуту тихо вдруг произнес самое для нее желанное и сокровенное:

— Жди меня! Я вернусь… Непременно к тебе вернусь! Мы с тобой не расстанемся.

Анна по инерции еще шептала последние напутствия и не сводила взгляда с Хади, который уже поднимался по лестнице и махал рукой до тех пор, пока не исчез за тонкой стеклянной дверью с надписью «выход». Дверь качнулась за его спиной и замерла.

«Выход из Советского Союза, — подумалось Анне, а следующий вопрос возник поневоле сам: — Что же его там ждет?».

В это время усилился гул моторов на взлетном поле, потом послышался гул самолета. Наконец в небо устремился тонкий ровный звук улетающего лайнера. И лишь тогда Анна поняла всем сердцем сказанное ей несколько минут назад: «Мы с тобой не расстанемся!». Значит, таки «жди»!


И уже виделось ей, что Хади прилетит в такой же синий день. Дождь также вымоет улицы, дома, деревья, и мир будет чистым, прозрачным, как нынче. И вздрогнут веточки Шереметьевского леса от радости тот момент, когда в Москве совершит посадку его самолет.

Через некоторое время из далекой Африки пришло письмо. Хади говорил о себе, о том, что он каждое утро выходит на поиски работы, а ее пока нет, оттого он уже член профсоюза безработных.

На стенах домов в городе то и дело встречаются лозунги: «Требуем работу! Работа — основа прогресса».

Еще писал, что очень скучает по Москве, университету и уже чувствует, что его лучшие годы прошли в Москве.

«Когда вечерами приходит друг, мы часто спорим о путях развития нашей страны. Каждый из нас верит, что она все-таки пойдет по пути демократии и прогресса. После его ухода, когда на душе становится пусто, я вынимаю твою фотографию и долго гляжу на тебя. На ней ты такая же милая и веселая. Пока не ясно, — добавлял молодой человек, — когда я вернусь в Москву, ясно одно: я непременно вернусь…».

В ответ Анна написала, что ждет теперь не только его, но и ребенка, а он уже сделал первые успехи: зашевелился на целую неделю раньше. И в этот день солнце подарило ему свое тепло, яблоко — витамины, птицы спели лучшие песни и даже река за окном потекла медленнее, чтобы прислушаться к его только что зародившемуся дыханию. Анна тоже отдает ему лучшее — настроение, чувства, и каждую минуту — думы о нем.

В письме были подробно описаны дорожки, на которых она каждый день теперь дышит свежим воздухом у реки, пролетающие мимо птицы и заблудившиеся на юге Москвы облака.

В ответ вскоре лег перед Анной долгожданный конвертик: «рад получить сообщение, что у меня будет наследник! Надеюсь, что это будет самый талантливый в мире малыш и первый свой крик он издаст по-арабски, а слово „мама“ скажет по-русски. Ребенок мой, и никаких гвоздей. Все мои чувства с вами!».


В больнице — только и разговору, кто как рожал. Жена милиционера Надежда с удовольствием рассказывает, как во время родов она намотала на руку халат акушерки, чтобы не отпустить от себя ни на минуту. На других — плевать. Перед этим же позвонила начальнику мужа и потребовала, чтобы тот обеспечил в родильный дом телефонный звонок аж… с Петровки.

Досталось на орехи мастеру спорта Татьяне. В трудную минуту она так напряглась, что оторвала железные поручни на каталке. Теперь ее ругают даже санитарки.

Многие медсестры сердиты на Кумари из Индии. Во время родов индианка скандалила больше других и била акушерку ногой, чтобы та не вздумала приблизиться к ней. Роженица — из высшей касты, потому роды, с ее точки зрения, имел право принимать только… главный врач. Который, кстати, ради нее и примчался в больницу среди ночи.

Но трудности уже у всех позади. На руке у каждой женщины — крошечный браслетик с номером и датой рождения ребенка. Заходит няня, выкрикивает имя Кумари, подносит ей огромные розы в метр длиной. Надежда получает банку черной икры. Татьяне передали гвоздики.

— К вам пришла Ира, — наклонилась над Анной няня, — что передать?

Анна ничего не может передать. Горло ее сдавлено и слезы, как градины, щелкают по лицу, рукам, одеялу.

— Ничего не надо передавать, — с трудом выдавливает она. Не надо цветов. Он умер, мой мальчик.

Тут она заметила браслетик из клеенки и марлевых тесемок, который уже не обозначает того, что на нем написано — ни имени ребенка, ни его будущей жизни, заметила его, бестолково болтающийся на руке, осторожно развязала и положила на тумбочку.

Остальные роженицы в белых косыночках, обладательницы на земле самого заветного, виновато прячут глаза кто куда. Они проскочили, удачно прорвались сквозь все трудности, а вот Анна…

— Устала, — сказала она акушерке, потому что уже целые сутки лежит в предродовой, желая в эту минуту одного: хоть бы часок вздремнуть.

В палату приходят женщины: одна, другая, третья, охают, кричат, вскоре исчезают за таинственной дверью. Кроме ее одной.

На Шаболовке в этот день пробовали воздействие наркоза на женщин во время родов, и акушерка, желая помочь писавшему диссертацию будущему медицинскому светилу, сказала Анне.

— Дам я вам наркоз. Часок поспите, а потом рожать…

И чтоб никто не мешал, отвела роженицу в дальнюю палату. Но вскоре кончились часы ее работы, а следующая медсестра, возможно, и не знала, что в дальнем углу коридора уже зарождается чья-то трагедия.

Анна спала как бизон, целых шесть часов, как большой тупой мамонт, уснувший навеки в вечной мерзлоте, а иначе как понять, почему она лишилась вдруг чуткости, почему не услышала, как один на один бьется за жизнь ее ребенок, что ему плохо, он задыхается и умирает?

Охнув, акушерка схватила его за ножки, подняла вниз головой, шлепнула по золотистой попке.

Мальчишка молчал. Ему дали еще порцию шлепков, подбежали с огромным шприцем и он, очнувшись, наконец-то засипел. Не закричал, не загорланил, а засипел: ему слишком долго не помогали, когда он шел к людям, забывчивым и не всегда добросовестным.

— Ребенок очень тяжелый, — наконец-то проговорила акушерка, и беда опять начала вползать в его жизнь: побежали за кислородной подушкой, кинулись к тазу с водой. Мальчишка мучительно сипел в детской еще одни сутки, потом зашла в палату медсестра и сказала Анне, что спасать его негуманно, мол, врачи сделали все.

— Что же вы натворили! — подняв голову с подушки, выкрикнула Анна. — Если бы вы знали, что вы натворили!..

Она упала на подушку и забилась в истошном крике.

— Что вы так переживаете, еще родите! — как-то некстати и не совсем удачно проговорила и нянечка около скорчившейся от страданий Анны, которую ломало от боли и крутило от гневной мысли, что вот она, будущая мать, отмерила своему ребенку жизни столько, что целому македонову войску хватит. Включила в его бесконечные дни путешествие на Гаити, Яву, уйму талантливых книг на его полку уже поставила — Бальзака, Сартра, Толстого… Изучи все, но выбери только доброе отношение к людям… Придет твой час, полюби синеокую… И никогда не обижай…

И вместо этого огромного объема жизни у сына — лишь один закат и несколько лучей солнца на пылающих яростным багрянцем кленовых листах.

— Уйдите! Немедленно уйдите! За такую работу вам руки перебить надо! — кричала Анна. Но медсестра, бедолага, отвечающая в эту минуту за чужую неряшливую работу, упорно не уходила, будто догадывалась, что боль эта будет кричать в душе Анны целую жизнь. Как вскоре начнет биться и другая, почему письма из Африки перестали приходить в Москву даже на слонах? Неужели ее в жизни Хади развеяли ветры, выполоскали дожди, уже занесло песками?

Впрочем… Если два человека не смогли толком встретиться, какие претензии могут быть ко всему человечеству? И к тем же пескам. Выходит, что и впрямь люди заточены в своем времени и перепрыгнуть его не способны. Вот и они с Хади не смогли перелететь через свою эпоху, чтобы попасть в какой-то неведомый, далекий, очень добрый и человечный по отношению к ним мир. Так что отрицательные вероятности бывают не только в квантовой механике.


Катастрофа — это не только тогда, когда падают с колеи поезда, но и когда катится под откос душа. Одна-единственная. Обычная человеческая душа. Вовсе незаметная для других. Катится, путается в траве, ищет какие-то корни, чтоб уцепиться, спастись, но как это получится, если так далеко улетает от тебя вся прежняя жизнь. Что тут можно найти?

Вроде еще мерцает над головой по ночам Большая Медведица. Замирая на перекатах, не очень-то спешит к морю река, вновь сияют на клумбе ромашки… Но вокруг тебя все какое-то чужое, все не то. И не для твоего настроения эти цветы, не для твоего нового хода жизни прежние радости.

Хилый, корявый росток, мало радующий других… Вот такой даже себе виделась нынче Анна.

Возможно, виделась она теперь такой и другим: вдруг перестал здороваться в коридорах общежития физик Мухаммед. Высоко подняв голову, он величественно и спокойно, будто верблюд, проплывал мимо. Любимчик университетской дирекции мгновенно решил, что знакомство с нею ему теперь ни к чему. Анна общалась нынче с ним на страницах его только что изданной книги. В ней он писал о том, как хорошо живется иностранным студентам в Союзе, а лично он просто обожает советских людей.

Ловким незаметным ужом проскальзывал мимо Анны Халим.

Но Рая, девушка философа Фарука, сама напросилась в гости. И заплакала, как только оказалась на стуле.

— Что случилось, где твой Фарук?

Рая долго сидела в обнимку с сахарницей.

— Понимаешь, — наконец-то заговорила она, — мы с ним расстались.

— Как так?

Высокий красивый парень с яркими, как у газели глазами, мгновенно встал перед глазами Анны.

— Он сказал, что с женщиной своей национальности ему будет лучше. Потому что европейские женщины очень вольные.

— В общем, вернулся в каменный век, — с юмором заметила Анна.

— Не совсем так, — вытирая слезы, возразила Рая. — Он начал утверждать, что я не буду его ждать, когда он окажется в тюрьме. Боится, что я не буду ему верной.

— Заранее испугался? Вроде как — превентивно…

— Выходит, что так. Как будто для него, революционера, женитьба на иностранке — это авантюризм в любви. Встречаться — не авантюризм. Остальное, видите ли, афера. Теперь однокурсники надо мною смеются, мол, ну что, шлюха для черного, получила от него же по морде?

Что могла ей ответить Анна? Что могла противопоставить такому шовинизму в личных делах? Как возразить против бессовестных и железобетонных аргументов парня с феодальным мышлением? Неужели и впрямь бывает в личной жизни возврат в пещерный век?

— Может, не любил?

— Не знаю.

Рая совсем пригорюнились. Анна жалела о том, что в этот момент не было рядом с ними Стендаля с его острой мыслью во взоре, чтобы писательским взглядом окинуть ситуацию и написать бы еще одну главу для нового романа «Белое и черное». В которой бы отметить, как чернокожий юноша свое обычное личное предательство выдает едва ли не за подвиг. Как привыкшие встречать неприятности по отношению к себе в другой стране африканские парни беззастенчиво причиняют уйму боли тем, кто их полюбил, принял, помог во всем, в чем только мог.

Понимают ли они, что расизм, который обрушивается на них в других странах, обрушивается и на головы их возлюбленных? И за что девчонкам такое терпеть, когда с ними и любимые поступают не по-людски? Ладно бы, когда одна беда на двоих, это хоть как-то, но одолеть можно, но за что им, хрупким, беззащитным, нежным и очень честным по отношению к своим избранникам, платить за расизм уже и после разлуки? Почему эти ребята, ради счастья которых поднялись на баррикады женщины, дернули с этих вершин первыми?

Если Фарук понимал, что Рая для него — лишь сезонный листок на ветке, обреченный в любой момент упасть на землю, под чужие ботинки, стоило ли тогда, будь он предельно честным человеком, вступать в такие сложные и трудные для обоих отношения? Значит, парень, живя в другой стране, бессовестно использовал чужую жизнь, загодя ведая о том, какую беду потом принесет девушке.

«Может, правы были мои однокурсники, когда прислали мне черную метку? — обдумывала Анна уже совсем иной ракурс той же ситуации. — Может, они заботились обо мне, вот так просто, по-племенному, на примитивном уровне, мол, это наше, не трогать?».

Тогда выходит, что права обоюдная беспардонность. И правы те, кто делит людей на белых и черных, бедных или богатых, сильных и слабых. Тогда можно жить без идеалов, и бунт, в противовес Сартру, не всегда прав? Можно, выходит, принюхаться к любому свинству, что и делало человечество в расовых вопросах много веков. Не совсем смиренно, конечно, но жило ведь как-то. Жило, как получалось, без какого-либо уважения к Копернику, Джордано Бруно, к изобретателю Тесле, который первым на земле подал постоянное электричество в дома, а банкир Морган вышвырнул физика из офиса и разорил его лишь за то, что ученый хотел продолжать свои опыты по беспроводной передаче энергии на далекие расстояния.

А за что убили Мартина Лютера Кинга? За идеалы же…

Но без них как жить на планете? Любоваться намордниками религиозных средневековых палачей, грязными ордами Чингисхана, черными эсэсовцами?

В страницу Истории Анна навсегда вписала бы свой постулат: без идеалов — не жить. Ни утром, ни вечером. Ни в нашем веке, ни через десять веков. Ни в море, ни в поле. Без идеалов любой простор окажется склочной кухней или местом для побоища во имя чужой алчности и зависти. Без идеалов человечество — просто помойка. В лучшем случае. В худшем — нагло поднесенный к чужому подбородку кольт. И на знамени каждой жизни должен быть вписан признанный всем человечеством идеал — светлого отношения к другому.

— Не огорчайся, — сказала Анна на прощанье подруге. — Ну, не повезло, явно не тот человек встретился. Пусть тебе поможет мысль о том, что у нас учились не только предатели. Слышала что-нибудь о Рахмане?

И напомнила: Рахман вновь прилетел в Россию, тайком, через три границы, потому что жил в это время не у себя на родине, а по заданию партии — в чужой стране. Но когда он узнал, что его Лена родила сына, тут же оказался в Москве, и они уже втроем вылетели к нему на родину.

Для Раи ничего из прежней жизни уже не имело значения. Она в этот момент вырывала из себя прежние чувства, будто дикую яркую лилию, прямо с корнями, вплоть до мельчайших нитей, которые обычно не летят за стеблем, а остаются в почве, чтобы дать жизнь еще какому-нибудь ростку. Но какие могли быть тут ростки, если вчера Фарука уже видели с другой девушкой? Родом из той же страны, что и он сам.

Поговорив немного о деревенском житье-бытье, — Рая работала директором сельского Дворца культуры и приезжала в МГУ на сессии, — она попрощалась и, словно птица с истерзанным крылом, медленно вышла в коридор. Больше ее в МГУ никто не видел. Зато каждый день на лестничных маршах встречался Анне Фарук со своей молодой женой.

Не общаясь с девушкой ни одного дня, он женился на своей соотечественнице, студентке из медицинского института. И теперь, когда шел рядом с Фатхией, то и дело приотставал на шажок, другой, чтобы полюбоваться статной фигурой своей чернокожей жены. Фарук с удовольствием разглядывал ее платье, руки, локти. Вскоре у них родился ребенок. И молодой муж с удовольствием носил картошку, стирал белье, гладил пеленки. Прошлое в его жизни, будто обмелевший пруд, затянулось мгновенно.


Студенческие годы закончились. Анне тоже выпадала иная жизнь. Жить ведь приходится всегда, даже тогда, когда идеалы твои утонули, будто железки в пруду. Горе, как островок, обходить как-то надо. Потому она — в районной газете.

По ночным улицам этого маленького городка бродили стреноженные лошади, щипая густую траву у обочин. Каждый житель имел тут большой сад или огород, где проводил на воздухе почти все свободное время. О засохших отмирающих цветах огурцов люди говорили в этом селении так долго, что этому посвящали долгие часы у колонки, а сводка погоды — похолодание или надвигающиеся заморозки — вызывала столько же волнения, сколько прежде сводки с военных фронтов.

Потихоньку Анна начала проникаться жизнью городка. Ей нравились луга, начинавшиеся прямо за домами, нравился темневший неподалеку лес. Если ветер дул от него, до городка доносилось слабое кукованье. Оно повторялось несколько раз, потом терялось в высоких соснах. Когда воскресенье выпадало солнечным, обитатели поселка торопились в лес за ягодой, позднее — за грибами. Попробовав жаренку из белых, новая жительница поселка также стала интересоваться сводкой погоды, будто новостями с боевого фронта.

Иногда всплывала в памяти Анны студенческая жизнь, и тогда она прикидывала, почему нельзя в обменном бюро преисподней поменять государства территориями, чтобы придвинуть Нубию ближе к России, и хоть с пика Коммунизма увидеть бы, что происходит в Судане, жив ли Хади, занимается ли уравнениями Шредингера, рассказывает ли на своих лекциях о холодных просторах России, о церквушке у края обрыва над рекой, недалеко от которой цветные вагончики метро по-прежнему бегают над сизым от дымки оврагом?

«А вспоминает ли он меня?» — холодело в такие минуты под сердцем у Анны, потом огромным валом поднималось чувство досады на то, что не сумел он одолеть-таки свою долю борьбы за их совместное будущее, видимо, так и не поняв, что их привязанность друг к другу и есть лучшее в его жизни.

И на одном дыхании, буквально за полчаса, легли в блокнот Анны стихи.

Я думала, что ты — Звезда,

А ты как легкая комета,

Умчался к вечности быстрее ветра,

И уж на наши белые снега,

Наверно, не вернешься никогда.

Тебя любой поймет:

В чужой земле оставлена такая малость,

Забытой птицей женщина живет,

Дарить которой ты хотел лишь радость.

Но жизнь сильней мечты,

От нелюбимых — дети крепче.

Живется с ними легче на земле.

Но почему душа твоя в чужих аэропортах

От говора российского — трепещет.

Чего ж глядишь ты грустно вслед

Спешащим к самолету русским?

Той женщины среди них нет.

И все, что ей не сказано годами,

Опять останется в тебе,

Как в саркофаге душном.

Наступила зима. Дикая и метельная она была как никогда. Вьюги оборвали на столбах провода, накрыли ледяной толстой коркой водопроводы.

Покупая хлеб в магазинах, женщины из окрестных деревень тяжело вздыхали:

— Летошний год озимые погибли. Что будем делать, чем скот на фермах кормить? Опять повысим надои не сеном, а разговорами.

Сани, в которых эти милые, закутанные в огромные платки женщины, отправлялись по своим деревням, трудно и медленно двигались сквозь пургу, густые тяжелые леса, надолго замирали перед крутыми лобастыми склонами.

Через три полнолуния в том же магазине слышалось иное:

— Ай да ну, как хорошо у нас на пригорках. Ветреницы, хохлатки появились. День ото дня ближе к севу. Не упустить бы сроки. Работы много, озимь и впрямь вся погибла.

В полях, уже черневших за поймой, вскоре замельтешили сеялки, вновь кидая в борозды семена, а теплые лучи спешили прорезать жизнь каждой новой былинке.

Однажды Анна шла по полю с агрономом. Оглядев густую сочную зелень у ног, он сказал:

— Вот и найдется теперь чем кормить наших буренок. Засеяли нынче поле суданской травой, а поднялась как у себя дома.

— Суданской травой? — изумленно спросила Анна и наклонилась к светлым метелкам растений, родиной которых была далекая, далекая Нубия!

Какой же волнующей была эта встреча! Она разглядывала стебли с нежностью, будто руки любимого. Даже отступила на шаг, чтобы лучше видеть. Потом с гневом отвернулась: чего вспоминать, когда все сгинуло?

Но не выдержала, рассердилась на свой же гнев, присела на корточки перед этой таинственной, крепкой и мощной травой.

— Да очнитесь же! — напомнил о себе агроном. — Я ничего особенного не сказал. Это обычная тимофеевка.

— Конечно, ничего особенного! — спокойно ответила Анна, уже поняв, что на чужой земле пока что легко приживаются только травы. — «А вот люди… Все у них почему-то куда сложнее».


«Видимо, опять в МГУ арабские студенты в испуге приникли к радиоприемникам», — поняла Анна, когда увидела на своем рабочем столе газету «Правда», а в ней сообщение о том, то в Судане вновь случился переворот.

«Леворадикальные офицеры, — сообщала газета, — сместили в стране президента, взяли власть в свои руки».

В комнату вошел заведующий отделом, материалы которого, есть ли в сельпо мыло, спички, ткани, пряники — нет ли, всегда кончались одной фразой: «Итоги радуют».

— Чего сидишь, дуй в командировку! Двести строк за тобой в номер… Ты уже должна быть на пути «из варяг в греки». Зарисовку о людях привези!

На всхолмленной большой равнине ели смотрятся как забытый с древних времен дозор. Ильмень-озеро, густо-синяя чаша, живет в нем особый судак, ильменский. Такого у рыбаков с Новгородчины во все века и везде покупали мгновенно.

Озеро мелькнуло через два часа. Учебники географии рассказывают, что около пятидесяти рек — Мета, Ловоть, Пола — в него впадают и лишь одна вытекает.

Водителю автобуса хочется нынче добровольно поработать и экскурсоводом.

— Перед нами строение мужского монастыря, — не отрываясь от руля, рассказывал он.

Анна с гневом отвернулась от этих стен. Что же там за жизнь была, коли людям приходилось десятилетиями выдавать себя за бесполых никчемных существ? Когда не погладить собственного ребенка, не положено обнять женщину? Для чего тогда жизнь, если от нее во имя этого «ничего» добровольно отрезать еще и огромные ломти? Жизнь превратила и Анну в такое же бесполое существо, поэтому она понимала, каково приходилось за этими стенами другим. Но чтобы добровольно такое, во имя чего?..

— Существует легенда, что большие деньги на содержание монастыря отпускала одна княгиня, — охотно рассказывал добровольный гид.

Пассажиры сквозь уши пропускают фамилию добродетельной женщины. Лесная чаща сбоку так манит, что хочется удрать к ее холодным низинкам, опустить руки в приозерные лужицы, в которых купаются облака и над которыми летят трели птиц.

— Не буду сидеть с внуками, — охотно поведывала Анне соседка: — Для себя пожить хочу.

Водитель еще раз оторвал дремлющих граждан от их полусонных дум.

— Но однажды княгиня не согласилась в чем-то с обитателями монастыря, — бубнил он давно накатанный текст, из-за монотонности которого его мало кто слушал.

— Я только что на пенсию вышла, чего мне с ними сидеть? — продолжала о своем Дина Григорьевна. — Я всю жизнь много работала — не прекращала она свою исповедь.

Как тут не удержаться от нотаций?

— Вы в санатории ездили? — спросила ее строго Анна. — Кто-то ведь и завод для вас построил, чтобы вы ни одного дня не сидели без работы. Кто-то поликлиники создавал, ну и отдайте в ответ должное хотя бы внукам…

— Ни за что! У меня невестка — дрянь!

— Но внуков-то вы любите.

— Не уговаривайте, не буду… Я должна замуровать себя в четырех стенах?

Водитель повысил голос:

— И монахи ее, живую, замуровали в стене.

— Как? — возмущенно вскрикнула Дина Григорьевна и поднялась в кресле. — В этой стене? Живую? Вот хулиганы! За ее же деньги… Не на меня нарвались, я бы заставила этих бандитов мочалу жевать.

И вот, не жалея реальных, ныне живущих внуков, она жалеет мифическую княгиню из прошлого, чем-то напоминая собою источник, в который на протяжении длинной жизни много чего вливалось, а под конец — ни одного истока реально не изливается даже для внуков.

«Вот тебе и Дина Григорьевна… Такая же эгоистка, как и монахи».

— Ты что привезла? — возмутился редактор. — Мне о тружениках надо, о мужественных людях… А тут о какой-то полоумной бабке. Эгоистов и без нее на этой земле хватает.

— Нужно лишь «Итоги радуют»?

— Ну…

На столе заведующего отделом лежала центральная газета. Наклонившись над нею, Анна увидела на первой полосе — портрет секретаря Суданской компартии Махджуба. С петлей на шее. И виселицу за его спиной.

«Казнили, все-таки казнили. Такого человека… За что?» — в ужасе спросила она себя и опустила руки.

— А если они, итоги эти, не совсем радуют? — тихо спросила Анна своего коллегу, но спросила, конечно же, только себя. Кого в этом райцентре интересовали проблемы далекой африканской страны?


С ужасом на лице читала она репортаж о том, что в Судане — полнейший развал экономики, почти все заработанное страной уходит на оплату лишь процентов от займов, взятых в западных банках. В городах невозможно найти работу, взметнулись цены, и даже такое простенькое в Африке лакомство, как бананы, становится для детей недоступным, потому что прекратился подвоз продуктов в города. Президент же провозгласил в стране однопартийную систему и разорвал с коммунистами, которые требовали создать правительство «народного фронта», в котором все партии пользовались бы равными правами. Вскоре легальное руководство Суданской компартии было арестовано.

Тогда люди, как описывала газета, вышли на улицы. Офицеры захватили дворец и президента, который потратил двести миллионов долларов на закупку американских танков. Но от кого и от чего защищаться в стране двух Нилов танками? От личинок шистоматоза в речной воде, от суховея? В долинах срочно нужно иное: ирригация. Иначе засуха окончательно разъединит людей и по одному уведет в смерть.

— Мы так и остались рабами! — вещали с трибуны ораторы. — Только гонят нас теперь по пыльным дорогам экономическими плетьми. Хотите быть рабами и дальше? Опять в собственной стране жить как за печкой?

— Нет! — кричали люди в ответ.

Ораторы говорили правду, но в очень далеких, донельзя сытых, олигархических кругах планеты решили иначе. В результате… президент чужой страны — Анвар Садат — бросил на Хартум военный десант. Парашютисты, не имеющие никакого отношения к Судану, их предки испокон веков жили в нижнем течении Нила, с воздуха расстреливали восставших. Их убивали даже в водах реки. Также безжалостно, придет время, на центральной площади Египта будет расстрелян на глазах всего народа и Анвар Садат.

В эти же дни отличился и молодой полковник Муаммар Каддафи. Узнав, что в самолете над Ливией в районе Бенгази летят из Лондона лидеры Суданского восстания Бабикер Ан-Нур и член совета майор Хамадалла, он распорядился посадить самолет. Ливийский диспетчер передал на борт, что если лайнер не совершит посадку, то будет сбит. Самолет имел возможность за пять минут исчезнуть из пространства Ливии, но пилот почему-то совершил посадку.

Пленники понимали, что прекращение полета стоит им жизни, но, как сообщили газеты, не могли удержаться от шутки, мол, хорошо бы выпить до посадки еще одну порцию виски — ведь в Ливии сухой закон.

После посадки лайнера руководителей восстания Ан-Нур и Хамадаллу арестовали. Лидер Ливийской революции Муаммар Каддафи, молодой бравый офицер, козырнув в приветствии Западу, преподнес беглецам свою чашу с цикутой: депортировал их в Судан в наручниках.

Казнили Махджуба, секретаря Суданской компартии, несмотря на обращение Брежнева, на рассвете во дворе тюрьмы, на глазах всех заключенных, которые в эту минуту клокотали яростью, рвали решетки на окнах, кричали от возмущения, пели Интернационал.

Казнили Махджуба в тот день, когда его младшему сыну исполнился год. Президент Нимейри нарочно выбрал этот день, чтоб навсегда отравить жизнь семье покойного, чтоб сын никогда не мог отметить свой день рождения.

Суданских левых, которых сдал Нимейри ретивый Каддафи, повесили в этот же день.

Многих коммунистов в Судане в 1971 году даже не бросали в тюрьмы. Их убивали в квартирах, на улицах, во дворах, на глазах родственников и детей. Жены погибших с детьми на руках убегали в деревни, в джунгли, в пустыню. Их находили и в песках, где до смерти забивали и беременных.

И тогда оставшееся в подполье руководство партии бросило клич: — Не прятаться! Всем выходить на широкие улицы. Страшно? Да!.. Но под ярким солнцем на глазах сотен людей убивать будут меньше. Надо заставить Нимейри бросать коммунистов в тюрьмы. Пусть с вас берут подписки, что вы больше не будете заниматься политикой. Подписывайтесь. Мы уйдем в подполье. Партия должна перехитрить врага.

Компартия действительно перехитрила врага и этой уловкой спасла жизни многим.

Капитал, мерзкое мировое закулисье едино в порыве не терять ни цента от доходов в любой точке земли. Капитал хрустел людскими ребрами по всей планете как хотел. Какова была реакция Советского Союза? Ведь жертв в Судане было куда больше, чем в Чили. В ответ — лишь заявление ТАСС.

Капитал вешал, расстреливал своих противников по всему миру, а советская дипломатия соратников ни в одной точке земли не защитила. Лишь кое-где показала пальцы в растопырку, да слегка постукала ботинком по трибуне ООН. И то какой шок был у недругов лишь от одного этого тычка! А если бы еще прислать флотилию?..


В столичном издании, куда перебралась из районной газеты Анна, ей сказали то же, что и в прежнем.

— Нужен материал о тружениках, о мужественных людях.

Но добавили то, что никогда не произнесут в малой газете:

— Хочешь в Заполярье?

— Еще бы!

В городе, где «олень держит на рогах день», на широте Полярного круга, в гостинице Салехарда ненец Лэми Худи с удовольствием болтал с Анной.

— И живут тут налим, щекур, муксун, — охотно загибал он пальцы, — сырок, язь, горностаи, лисицы, песцы, медведи, осетр. Самые жирные на земле собаки. Котят иногда на рукавицы держим. Живет еще гусь. У меня дикий гусь с собакой оленей загоняют. Прижился Васька у моего чума.

Наконец-то Лэми Худи утомился от собственной скороговорки.

— Тебе куда ехать? В Панаевск? Тогда вместе едем…

— Это далеко?

— Как до Шанхая пешком. Одинаково.

Анна чуть не шлепнулась на пол от удивления:

— Ну и ну!..

— Значит, к Валентине едешь!

— Кто такая Валентина?

Лэми Худи вытащил трубку из рта и изумленно уставился на гостью.

— Не знаешь, однако?

Он порылся в карманах, вытащил какую-то бумажонку.

— Вот, гляди!

— Что? — не поняла Анна.

— Подпись, однако. Валентина — директор совхоза. У нас миллион триста гектаров пастбищ. Представляешь? А я оленевод…

Ночью солнце гуляло по Салехарду, как днем, и мало кто в разгар лета тут спит как в центральной России.

— Завтракала? — спросил Лэми Худи.

Он открыл чемодан, кинул на постель майки, трусы, достал огромную рыбину, порезал, лучшие куски сунул Анне.

— Ешь, твоя держаться надо. «Аннушка» — плохой самолет. Я приехал за дочкой, наши дети часто в лесной санаторной школе на юге живут. Сейчас отвезу ее в тундру. Ты, наверно, врач? Едешь проверять наших людей?

Конечно же, Анна автоматически кивнула и залюбовалась девочкой, которая сидела на койке. Тоненькая, с косичками, с умными глазами, девочка охорашивалась перед крошечным зеркальцем, застегнув в волосы ярко-красную заколку.

— Как тебя зовут?

— Майяне.

— В каком классе учишься?

— В седьмом.

— Книжки любишь?

Девочка вытащила из сумки «Айвенго», рассказала о простом парне, который на охоте отморозил ноги, таких несчастных у северных народов прежде отстреливали, чтоб не сидел на шее. Но благодаря тому, что везде в стране уже были открыты школы, парень выучился и стал капитаном корабля.

— Пора к самолету! — скомандовал Лэми Худи и быстро пошел вперед.

«Аннушка» действительно изводила своих пассажиров, то и дело ныряя к каждому озерку, будто хотела понюхать все ромашки на их берегах.

— Держись, еще полчаса терпеть! — подбодрил неопытную пассажирку ненец.

— Прилетели? Наконец-то Панаевск?

— Ты что? — воскликнул Лэми Худи. — Это Яр-Сале пока. Вон звероферма, большие деревья. Дальше на Харасавее ни одного дерева. Оленевод, чтоб чай подогреть, черный мох в огонек подкладывает. Вон райком, видишь?

— Вижу, — сердито буркнула гостья, потому что этот райцентр и впрямь с другим не спутаешь: дома на сваях, дорога — широкий деревянный настил — тоже на сваях. Под настилом плюхает зеленая жижа.

— И захоронения наши, однако, на сваях, — добавил ненец, кивнув на горку, на которой возвышалось скопление каких-то длинных ящиков. — Вечная мерзлота, — вздохнул Лэми Худи. — Совсем не хочет человека эта земля, ни живого, ни мертвого.

— Панаевск где? — спросила нетерпеливо Анна.

Ненец молчал, прислонив ладонь ко лбу, что-то высматривая вдали. Вместо него ответила Майяне:

— Еще плыть на катере надо. Отец верно сказал: как до Шанхая пешком. На пристань пойдем сейчас, там должен быть почтовый катер «Связь-7».

— Да, капитан Петелин. С ним мы и доплывем.

На катере из трюма неслась веселая музыка.

— Плохо дело, — испуганно сел на камень Лэми Худи. — Капитан гуляет. Банка пьет. Теперь сутки, чертяка, гуляет. Надо ключ везде искать.

— Какой ключ, папа?

Лэми Худи показал, мол, к душе капитана надо искать ключ.

Анна и девочка подошли вплотную к прохладной, не замутненной воде, в которую даже летом руки не опустишь, ноги — тем более побережешь, ибо заледенеют тут же.

— Александр Васильевич! — крикнул Лэми Худи.

Из трюма катера, так что колыхались вокруг травы, по-прежнему неслась музыка. Потом из него вылезли веселые подвыпившие бородачи, спрыгнули на дебаркадер, и, махнув капитану на прощанье, двинули в сторону города.

— Александр Васильевич, — вновь обратился ненец к оставшемуся на палубе мужчине, который стоял на холодных досках босиком.

— Когда Лэми Худи один, он может ждать, пока капитан банка пьет. Но Майяне ждать не может. Дочка по матери скучает. Зачем бродяга у тебя семь раз Байкал переходит, он уже запутался, на каком берегу, однако?

На берегу летало столько комаров, что отделаться от них можно было только авиационным пропеллером. Анна хотела было спросить о чем-то Майяне, но мгновенно ворвавшееся в глотку полчище мошек заставило умолкнуть надолго.

— Александр Васильевич, — напомнил о себе вежливо Худи, — хочешь, я тебе на борт почту загружу, вон курьер едет…

Капитан резво махнул рукой, мол, давай быстрей. Тюки и сумки пять минут ловко летали с машины на борт, и пока курьер подписывал с капитаном документы о том, что почта сдана, Лэми Худи тихонько напевал себе под нос песенку на стихи местного поэта Лапсуя: «я зайчонком кувыркался вокруг чума твоего»…

— У тебя тоже зайчонок уже семь раз вокруг чума перекувыркнулся, не надоело? — усмехнулся речник и пригласил всех на судно: — Жду, сударыни, пожалуйста, быстрее… Сейчас поплывем.

— На Севере порядок нужен, — согласился он и подтвердил: — Не переживай, папаша, скоро будем в Панаевске, языком оленьим после забоя угостишь как-нибудь?

Катерок охотно сорвался с места и рванул на середину реки.

— Петелин чего гуляет? — спросил себя моряк и отчитался: — Петелин дом в Ханты-Мансийске купил, вот и гуляет Александр Васильевич от души. Скоро службу закончу, на юг уеду.

Суденышко долго мчалось мимо плоских, заросших тальником берегов.

— В прошлый раз лось прямо перед нашим носом переплыл, — рассказывала Майяне. — Вон видите, белуха идет, фонтанчики пускает.

— Да, целый косяк идет, — заворчал ее отец. — Жаль, под рукой сетей нет.

Проводив жадным взглядом косяк, ненец вдруг спросил Анну:

— Не обманываешь меня? Вдруг едешь плохую бумагу на нас писать.

— Зачем плохую? Совхоз у вас хороший, много оленины даете, рыбы…

— О, да! — оживился ненец, начал опять перечислять: — И живут тут налим, щекур, гагара…

— Что вы все о налиме, да о щекуре? О людях лучше расскажите… — взмолилась Анна, вспомнив наконец-то о своих прямых профессиональных обязанностях.

Ненец в ответ махнул рукой, отреагировав по-своему:

— Одни Окоттэто живут и Лапсуй. Фамилии Худи мало.

Затянувшись трубкой, он вдруг предложил:

— Хочешь, анекдот расскажу? От тундрового ненца услышишь.

— Есть еще и другие ненцы? — поинтересовалась Анна.

— Лесные еще есть, — объяснила Майяне.

— Детей у вас, наверно, в чумах много…

— Детей? Ну, да, а где их мало? — переспросил отец Майяне и вдруг как-то легкомысленно подмигнул.

— Представляешь, сидит Окоттэто в чуме, вокруг его ребятишки ползают, бегают, кричат. На железной печке у хозяина котел с водой греется. Окоттэто, он ведь у нас в совхозе лентяй, лежит на шкуре оленя и думает. Знаешь, о чем думает? «Чи этих детей помыть, чи новых завести?».

Майяне опустила смущенно глаза, а родитель ее хохочет на весь катер.

— Вон Панаевск! — показала на мыс девочка.

— Наконец-то, — обрадовалась Анна.

— Зачем наконец-то? — прервал ее оленевод. — Еще два часа до мыса плыть, потом лодку ждать, потом моя твоя и Майяне на руках до берега несет. Чтоб ноги вам не мочить. Потом моя — твоя — в гости зовет!

Девчонка на берегу вначале обнялась со щенком, потом с огромной собакой редкого палево-каштанового окраса. Около дома повисла на шее матери.

— Вот и чум наш! — воскликнул Лэми Худи и посадил Анну как почетного гостя на шкуру белого оленя. Жена поставила у ее ног белый низенький столик.

— В квартире ремонт, — объяснила она гостье. — Летом в ней жарко. Чум лучше, прохладнее.

Как защита от комаров, у входа медленно дымится в ведерке мох, и тонкая струйка вьется вокруг яранги.

Жена хозяина — Воттани Худи — с удовольствием общается с Анной, разжигая крошечными стружками печурку в жилище.

— В совхозе у нас ой как много оленей, — рассказывает она. — Но их прежде было больше.

— Что случилось?

Хозяйка недовольно качает головой.

— В тундру газовики, нефтяники пришли. Трубы кладут. Нефть горячая, зимой трубы рвет, земля под ними расползается.

Она подала на стол селедку, только вчера выловленную в реке и за сутки превратившуюся во вкуснейшую малосолку, уху из стерляди.

— В ноябре к нам прилетай, — предложила Воттани Анне. — В ноябре у нас забой, увидишь, какой у нас олень.

Гостья поежилась, представив, как при этом замерзнет.

— Какой замерзаешь? — поняла ее жена Худи. — У нас в ноябре погода ясная, мороз трещит, звезды сверкают, сыплют так, хоть колючки собирай.

— А буран…

— Что буран? Тогда рой снег глубже, ложись на шкуру оленя. Через три дня погода будет ясная.

— Три дня в снегу? — охнула Анна.

— Бывает и семь. Однако у нас никто не замерз. Одежда из оленя хорошая, еда из оленя хорошая. Чего еще надо? У нас Валя вон как живет! Она сама оленей вместе с нами кослала.

Услышав шаги на тропе, Вотанни выглянула из чума и с радостью произнесла:

— Вон сама Валя идет.

На пороге уже стояла высокая кареглазая русская женщина.

— Где наша самая маленькая? — спросила она. — Я Насте букварь принесла.

Хозяйка подала тайком Анне знак, мол, видишь, какая наша гостья статная, в кино бы ее снимать.

В чум вбежала семилетняя девочка, бросилась гостье на шею и горячо обняла ее.

— Пойдешь нынче, Настюша, в первый класс? Или я прилечу в тундру, а ты к речке убежишь и за кочку упрячешься?

Настя замотала головой, мол, ни в коем случае… Старшая, Майяне, погладила ее по голове, прижала к себе.

— Валя-директор очень уважает ненцев, вот и не уезжает с Ямала, — шепнула в это время хозяйка чума Анне, потом громче произнесла: — Девушка к нам приехала из Москвы, хочет знать, как мы тут живем?

Откинув косы за плечи, Валя ответила:

— Я тоже в тундре семь лет оленей кослала. И не где-нибудь, а на Харасавее. Там суп вскипятить нечем, воду для чая из снега не кипятили, а лишь подогревали. Не пропала же я.

Биография у Валентины Александровны еще та: выросла она в многодетной семье. Отец погиб на фронте. После войны жилось голодно. Где учиться после семилетки? Узнала, что в Салехарде есть зооветеринарный техникум, в котором дают общежитие, да еще кормят. Где взять деньги на дорогу? В Новокузнецке проникла тайком в трюм парохода, несколько дней голодной сидела на куче угля и «зайцем» добралась до Салехарда. Окончив техникум, получила распределение в совхоз. Когда ненцы увидели этого молодого специалиста, то испугались: тоненькая, унесет же ветром в сугроб. Какой из нее ветврач, самой еще пилюли для роста нужны!

— Наши отцы тогда решили, пусть будет в совхозе еще один ребенок, — рассмеялась Воттани Худи. — А Валя, о-ой!.. Сразу взяла чум и одна-одинешенька… на Харасавей… Девчонка… семнадцати лет! Это даже для коренного ненца — гнилое место. После этого… по секрету тебе скажу, это даже Валя еще не знает…

— Чего я в совхозе еще не знаю?

— Не знаешь! — подбоченилась хозяйка чума. — Наши отцы мечтали взять тебя в свои невестки. Чтоб дети красивыми были. Мой будущий тесть хотел моего Худи за тебя отдать… Поняла? Ты это знаешь? Я как переживала…

Валя охнула, схватилась за сердце, рассмеялась.

— И ты, Воттани, мучалась? Зачем?

— Ну… — потупилась хозяйка чума.

— Чем же закончилось это соперничество? — поинтересовалась Анна.

К счастью, все для двух девушек решилось благополучно. Вскоре в тундру приехал молодой зоотехник родом из Вологды, изумился, что в оленеводах — хрупкая русская девушка. Вскоре у них сложилась семья.

— Где сейчас ваш муж? — спросила невзначай журналистка у Вали-директора.

В ответ гостья дрогнула, опустила глаза, чувствуется, что она очень расстроена.

— Погиб в тундре, — пришла на помощь своему директору хозяйка чума. — Он три дня на оленях скакал, домой торопился. В сильный мороз. У нас так нельзя. Вот он на морозе легкие и сжег. Ему стало совсем плохо, и недалеко от поселка вся упряжка под лед ушла. Он ею уже не управлял. Пять оленей утонули и он.

Дети у Валентины Александровны в ту пору были совсем маленькими: Алешке семь лет, Верочке год.

— После смерти мужа меня директором совхоза вместо него и назначили.

Валентина рассказывает, как ей в то время пришлось тяжко: надо лететь на острова, на стоянки оленеводов, а детей своих крошечных она у Воттани Худи в чуме оставляла. И ребятишки росли как настоящие тундровики: выучили ненецкий язык, обычаи, овладели всеми навыками оленеводов. Сейчас сын ее уже учится в Тимирязевской академии на зоотехника.

— Жизнь у нас очень изменилась, да, Валя?

Директор кивком головы подтверждает, что, да, так. Раньше она отправляла оленеводов на полгода в тундру и не знала, кто из них вернется живым, а теперь у каждого рация, случись что, вертолет тут же над чумом летает.

— А наши мужчины трусливые, — сплетничает хозяйка, — только горло заболит, они уже вызывают по рации вертолет. Очень мнительные. Не умеют болеть. Это только нам дано, женщинам…

Недавно в поселок прилетала из Москвы актриса Валентина Владимировна Телегина, игравшая в фильмах деревенских женщин. Воттани просила артистку показать на экранах жизнь оленеводов в условиях совсем крайнего Севера. Ненцы тогда на выступление Телегиной со всей тундры съехались.

— А какие у нас капризные дети. Больше, чем в городе!

Валентина кивком головы подтверждает и это.

Да, дети тундровиков учатся в школе-интернате в Салехарде, в конце августа их на вертолете собирают по всей тундре.

— Жалко маленьких, — добавляет Воттани, — как увидят вертолет, в тундру бегут и с оленятами в обнимку плачут, не хотят от мамки отрываться. Сидим, уговариваем. По два дня уговариваем.

— А вертолет в это время ждет, — поведывает о своих заботах директор. — Эксплуатация его обходится совхозу очень дорого.

— Но все равно ждем, пока шестилетний нулевишка вытрет слезы и сам шагнет к вертолету… — прихлебывая из чашки горячую уху, рассказывает хозяйка.

Валя начинает говорить с Воттани по-ненецки, дочка же хозяйки Майяне переводит их диалог:

— Спрашивает, сколько стоит собака, чтоб оленей загонять? Мама отвечает, что за такую собаку надо оленя отдать. Кормить ее мясом нельзя, от оленины она слабеет. Давать ей нужно только озерную рыбу. Такая собака — оленевод лучше человека. Она только на Севере живет, настоящий охотник. Мы такой даже лосось кидаем.

У Анны даже слюнки потекли от зависти к подобному рациону:

— Эх, елки-дрова, хорошо ваши псы устроились, — пошутила она.

— А где глава дома? — оглянувшись, спрашивает вдруг Валя.

— Убежал, — подмигивает ей хозяйка, — тебя боится. План по отелу не выполнил. Лето, видишь, жаркое: мошкары много, мошка забивается в ноздри оленю. Матка очень страдает.

Майяне обняла Валентину, та прижала к себе крепко девочку, повернулась к Анне и посетовала:

— Это же надо! Дети не боятся, все время льнут, а мужики как волки на свой хвост оглядываются и все время убегают от меня.

— Чего обижаешься? С мужчинами у тебя другое, — объясняет Воттани. — Ты же с них спрашиваешь… Да еще за пьянку наказываешь.

У входа чум еще медленно дымился подожженный в ведерке мох, хвостик от которого иногда заползал под полог.

— Полночь уже, вот засиделись!

Валентина глядит на солнце, потом на часы, спохватывается. И хотя за пологом еще серый день, ночь уже, оказывается, в самом разгаре.

За чумом — половодье ромашек, больших, ослепительно белых, пышных, которые как ни в чем не бывало растут неподалеку от Ледовитого океана. Только лютики еще вперемешку с ягелем качаются тут на едва оттаявшей летом почве. Васильки, колокольчики остались в тепле, в неге, так и не решившись шагнуть ближе к холодному побережью.

— Беда у нас в тундре, — жалуется Валентина Александровна. — Нефтяники привезли с собою вездеходы. На Ямале найдены месторождения, техники много прибыло, после вездехода же не растет ягель. Трава есть. Но олень траву не ест. От нее он слабеет и со временем погибает. Напиши, — просит она Анну, — как спасти нашу жизнь в тундре, как сохранить оленеводу работу?

Валентина Александровна загляделась на торчащий посреди Обской Губы островок.

— Я ведь тоже два раза в тундре тонула, два раза лодку выбрасывало на мель. Последний раз — вон на этот островок. Вроде недалеко, я их вижу, а они меня — нет. Три дня на ногах стояла, на мокрый мох ведь не присядешь.

Около дома качается крошечная ольха, такая же, как и ее хозяйка, отважная обитательница Севера. Подвязав деревце к колышкам, директор совхоза спрашивает:

— Завтра еще будете? У нас конкурс на лучший чум. Самую чистоплотную хозяйку ждет дорогой чайный сервиз.

В квартире женщина включила телевизор, внимательно выслушала, что происходит в Испании и Вьетнаме, замечталась, глядя на кадры, снятые в Гвинее-Бисау, намекнула, что вот бы и туда попасть, поглядеть.

— Какая у вас хорошая работа, — позавидовала она вдруг Анне, — осмотр целого земного шара, размышления… Вот и поразмышляйте, каково нынче быть директором совхоза? — неожиданно перевела Валентина Александровна разговор на местные темы. — Прежде мною, бывало, как спичечным коробком не потрясешь, а теперь не знаю, как разговаривать с нефтяниками. У них план, но и у меня план… За моей спиной люди, которые нигде больше не найдут себе места в жизни, — добавила она печально. — Лэми Худи виноват ли в том, что не выполнил план? Задай цивилизации вопрос: почему прогресс убивает кормильца? Нам очень нужны машины на воздушной подушке. Пусть скорее пустят их в производство.

Когда через два дня к поселку подлетел «Омик», провожали Анну трое: Воттани, Майяне и директор совхоза. Не забыл попрощаться и Лэми Худи. Прячась за сараями, видно, так и не выполнил план, хотя зря побаивался Валентины, он долго еще махал кепкой.

— Какая замечательная женщина! — сказали в редакции Анне о Вахниной. — Она никогда не уйдет с головою под лед. Вот это характер! Это то, что нам надо!


После публикации в центральной печати очерка о Заполярье и переезда в Москву на столе Анны забился в торопливом перезвоне телефон.

— Мне бы эту журналистку к телефону, — произнес в трубке голос с акцентом. — Алло, вы меня слышите? Это Анна? Хорошо, что это ты… Угадай, кто звонит? Да Рахман, твой коллега. Арабский коллега! Помнишь? Читаю утром газету, вижу твою статью. Вот и нашел тебя.

— Ты каким образом в Москве?

И в памяти, как из глубокой лощины туман, начали всплывать бывшие встречи, знакомства…

— Как поживает физик Мухаммед? — спросила Анна, как только они с Рахманом оказались в буфете.

— Неплохо.

Вернувшись в Хартум, Мухаммед сразу же стал ректором университета на юге и не давал уже работу тем, кто учился в Советском Союзе, особенно клял выпускников МГУ, утверждая на всех конференциях, что в советских вузах дают слабые знания, совсем не то, что в Англии и Америке. То есть сразу отсек, мгновенно перестал узнавать то, что опять ему уже не могло пригодиться, но в любви к чему еще недавно клялся на страницах собственной книги.

— Так быстро?

— Ты хотела медленно? В МГУ у Мухаммеда была лучшая комната. В нашей стране президент дал ему дворец, высшую в науке должность…

— Как поживает философ Фарук? — вспомнила Анна еще одного знакомого.

— Нелегко.

Фарук сидел вместе с Махджубом в тюрьме, мучительно пережил его гибель, вынес пытки, допросы, схватил язву желудка.

— Мы его все уважаем, он человек идеи. Ни дворцов, ни счетов у него в западных банках… Он за то, чтоб каждый человек, уж если пришел в мир, не жил в нищете. Но когда Фарук вернулся домой, ему стало по-настоящему плохо.

— Тяжело заболел?

— Нет, иное… Жена, если ты помнишь красавицу Фатхию с медицинского, ему здорово изменяла.

— Значит, нашла чем заняться, пока муж в тюрьме?

Для своей темнокожей жены Фарук тоже оказался лишь осенним сезонным листком, им тоже поигрались и бросили. Так же, как он поступил когда-то с русской девушкой Раей.

До чего же больно Анне за этого красивого парня с большими, как у газели, глазами. Когда-то он смело, не задумываясь, шагнул от румянощекой веселой, любящей его Раисы к женщине своей национальности, будучи твердо уверенным, что Фатхия в трудную минуту будет ему крепкой опорой. Но дорого обошелся Фаруку этот шовинизм в любви! Вот уж право, как верна присказка: если мужчине предложить розу и капусту, он непременно выберет овощ. Да еще гнилой. Хотя с виду очень привлекательный.

— В общем, сам надел себе чулок на голову. Раю вспоминает?

— Еще бы… Прямо так и говорит, что это ему кара за Раю.

За окном город, огромный, как планета. И вообще все человечество — один огромный город. Ничего в нем не скроешь, ничего не спрячешь, рано или поздно истина докапывается до каждого.

— Что делает поэт Осман?

— Еще один артист…

— Как так?

— К деньгам очень спешит!

— Наверно, их любят все, но не каждый готов потерять из-за них совесть. О чем он пишет?

Рахман схватился за голову, но спросил лукаво:

— Ты когда, Анна, выходишь за город, встречаешь в поле ангела?

— Нет. Почему-то…

Осман по-прежнему печатается, много пишет, но о чем? «Некий Мухаммед из Омдурмана, который неделю назад ушел в пустыню за отарой, встретил в песках спускающегося с неба ангела, который просил передать людям, чтобы они ни в коем случае не отказывались от шариата».

Анна хохочет на весь буфет! Услышать такое в век космических кораблей, пятого поколения роботов, в век конструирования генов.

— За такие произведения у нас хорошо платят, — объяснил Рахман.

— Значит, теперь это бывший поэт… Значит, и этого не досчитался бы потом Махджуб…

— Да, Осману ничего не скажешь в лицо. Пропеллер вместо него.

Жизнь и впрямь для каждого — буря. И какие нужны крючья в душе, чтобы удержаться, не повалиться в тайфун? Сколько людей уже к середине жизни напоминают флаги, в которые больше не дуют ветры, ни зюйд-вест, ни слабый морской, островной или горный, короче, похожи такие жизни — на ветошь.

— Халим по-прежнему проповедует шариат?

— Молчит. Мы его заткнули.

— Каким образом? Прямо кляп и все?

— Хуже.

На лекцию, на которой Халим соловьем заливался о пользе шариата, ему задали вопрос: не жестоко ли это — рубить руку за воровство, даже если голодный украл лишь буханку хлеба?

Халим, не моргнув глазом, ответил, что только так можно пресечь кражи. После этого на трибуну потянулась вереница увечных людей, кто с отрубленной левой, кто на одной ноге, а то и без двух рук. С серой кожей на лицах, изможденные, больные.

— Погляди им в глаза, брат Халим! Не стыдно? Погляди внимательно. Что ты поддерживаешь? Надо ликвидировать безработицу. Строить заводы, фабрики, школы, больницы, а не закупать танки… Ты в Советском Союзе видел хоть одного безработного или бездомного? К социализму надо идти, а ты куда нас тащишь? В тысяча… пятисотый год хиджры?

После такой демонстрации увечных как ветром выдуло из аудитории мусульманских братьев. Сжавшись, Халим тоже убежал. Больше в Хартуме его не видели.

— Признаюсь в грехе, — посмеиваясь, рассказывал Рахман. — Этот позор мы ему, коммунисты, устроили! Теперь он на севере страны торгует зубными щетками.

— Ты как живешь?

Наверно, труднее всего рассказывать о себе. Репортажи, которые Анна много лет назад читала на страницах газеты «Правда», оказывается, писал Рахман. Прямо из тюрьмы. Даже тюремные надсмотрщики помогали ему передавать их на волю.

В то время как парашютисты Садата косили восставших, Рахман охранял здание редакции. Когда коммунистам и тут пришлось отступить, он кинулся в дом к брату, миллионеру.

— Убирайся вон! — завопил испуганно Омар, — из-за тебя погибнет моя семья.

Жена миллионера, очаровательная Асьма, предложила робко:

— Господин, — робко произнесла она шепотом. — Давайте поможем ему. Спрячем в подвале, а ночью отвезем в деревню.

Ударившись головой об стенку, женщина замолчала, прикрыла окровавленное лицо платком.

— Как ты смеешь обижать Асьму? — бросился с кулаками на брата Рахман.

— Как ты посмел придти к нам! — услышал он в ответ.

Через мгновение миллионер вытолкал нуждающегося в защите брата за калитку, у которой уже дежурил военный патруль.

По ошибке, в спешке, Рахман ткнул ногами в сандалии Омара, после чего тот долго боялся, что по этой обувке нащупают его связь с компартией. Мало того, пользуясь тем, что Лена, жена Рахмана, пряталась в это время с детьми в деревне, он продал дом, который покойный отец завещал Рахману, старенький в нем холодильник и даже детскую колыбель.

Рахмана пожалели другие. В тюрьму его товарищи писали: за жену и детей не волнуйся, они живы, здоровы, надежно спрятаны, береги свои силы.

На волю Рахман передавал известия не столь утешительные. Его репортажи из тюремной кротовины о казни Махджуба и офицеров вызывали такую щемящую боль, хоть в душу себе не гляди, будто и она виновата в том, что вот еще крепки руки, здоровы ноги, однако, уже не изменить ситуацию и никоим образом не вернуть к жизни дорогого многим человека.

— Махджубу поставили памятник?

— Какая ты наивная, коллега! До сих пор неизвестно, где он похоронен. Это лишь в Советском Союзе таких людей хоронят с почетом. Во всем мире за лидерами компартий гоняются целые зондеркоманды убийц.

Рахман хлопнул себя по карманам в поисках сигарет, надолго умолк, глядя на окно, столы, посетителей буфета. Какая-то молоденькая секретарша, не допив кофе, не доев яблоко, спешно побежала на другой этаж.

— Какое безобразие, — привлек внимание Анны к недоеденному яблоку арабский журналист. — У нас таких огрызков не увидишь. Наши дети яблоко доедают до конца. У нас же голодна соседнем столе валялись ломти белого хлеба. Кто-то лишь попробовал борщ и оставил его почти целиком в тарелке. Вечером сытые образованные люди спокойно едут в троллейбусе домой, читают газеты, глядят фильмы на экране телевидения. У каждого жилье и работа. Но они охотно жалуются друг другу на то, как им плохо живется, в магазинах нет… красной рыбы, икры… Лишь деликатесов.

— Благодарите за это социализм… Нигде в мире нет столько нормально встроенных в жизнь людей.

— Неужели у вас так плохо? — ужаснулась Анна. — Тогда как живется жене Махджуба, сколько у нее детей? В мусульманской стране, с ее предрассудками, без мужа? Работает ли она?

— Два сына у нее. Медсестрой работает. Но зарплата крошечная. Конечно, ей помогают.

Журналист вроде бы тут же переключился на другую тему.

— Помнишь Аида?

Как забыть человека, который на горной тропе поздоровался с медведем сразу на трех мировых языках?

— Он и сейчас не испугался хищников. На этот раз собственных.

Любознательный геолог после возвращения домой сутками изучал в архивах старые чертежи, легенды, древние рукописи. Сопоставил, сообразил…

— И нашел!

— Что?

— Заброшенные шахты, в которых в древности добывали золото. Разработал, теперь имеет дело в нескольких странах. Аид очень богатый человек.

— Изменился? — поинтересовалась Анна. — Его связывает с Россией только «Российская водка»?

— Ни в коем случае, — сразу же отмел подозрения коллеги Рахман. — Он помогал нам, особенно в трудные годы.

Журналист взглядывает на собеседницу, не принести ли еще кофе, она кивает головой, мол, да, принести, и когда чашки опять на столе, разговор продолжается, но уже не на столь радостной ноте.

— Знаешь, у меня в доме большое несчастье: Селим погиб, — трагическим шепотом сообщил Рахман.

— Тот мальчик, который вас когда-то с Леной соединил?

Жизнь, как всегда по привычке возведя курок, почему-то любит стрелять в невинных.

— Как это случилось? Буря виновата, коряга, овраг?

До чего же иногда беспечны люди! В жаркий день, когда невыносимая духота заливала, казалось бы, весь мир, жена Рахмана (ради счастья которой он когда-то подпольно пересек три границы) с дочкой на руках во дворе оживленно болтала с соседкой. Катя дернула маму за плечо, но та на девочку не обратила внимания. Малышка неожиданно заплакала, показала пальцем куда-то за спину, в другой угол двора. Лена, тряхнув ее и шлепнув по попке, продолжала обсуждать городские новости. А когда оглянулась… Маленький Селим, у которого от жары закружилась голова, упал в бассейн и уже захлебнулся. Мать была неподалеку, но вовремя не помогла ему.

— Выражаю соболезнование! — проговорила печально Анна, сожалея о том, что ушел мальчик, который, будто на параде планет, выстроил в Галактике жизнь едва не потерявших было друг друга мужчины и женщины.

— В том горе каждый из нас ушел в себя. Мы едва тогда не расстались.

После беды, Анна знала по себе, ни с кем не хочется говорить. Уткнуться бы в угол и долго глядеть в одну точку. Выйти из такого пике, из состояния вечно падающего планера, трудно. Нужно время. Немалое.

Но глаза Рахмана вдруг засияли.

— Теперь у нас еще двойня. Мальчик и девочка!

— Вот это да, поздравляю!

Странно как устроена жизнь: кластер беды иногда так близко рядом с кластером радости.

— Каким образом ты в Москве?

Рахман потянулся, с удовольствием сообщил:

— Я в своей стране работаю теперь от АПН — для вашей печати освещаю события в Африке и арабском мире.

Судьба долгое время тащила Рахмана по камням и вдруг вытолкнула в необозримые пространства бытия, когда пиши о целом континенте, ничего не будет упущено, все будет опубликовано. И материальной нужды в семье вроде бы уже нет.

— Мне это нравится тоже. Сотрудникам АПН из других стран раз в год положен бесплатный билет на самолете в Советский Союз вместе с членами семьи. Вот мы и прилетели. В Москве теперь вместе.

— Надолго?

— Я недели на две. Лена пока останется.

Крепкий сильный человек… Он столько претерпел из-за того, что остался верен идеям своей юности, не отвернулся от страны, которая в трудную минуту не очень-то помогла своим темнокожим единомышленникам. Он по-прежнему тянулся к России, надеясь, что его вторая родина всегда будет гуманной, любящей, будет двигать цивилизацию и по пути технического прогресса, и по пути лучших в мире человеческих отношений… Очень радовалась в этот момент Анна, что однокурсник вновь поднялся, что у него и у его детей опять светлый период в жизни.

— Как я люблю Москву, — проговорил коллега, засовывая сигареты в карман. — Город, который строит социализм, мой город. Мне здесь хорошо.

— Какая у вас обстановка?

— Братья-мусульмане набирают силу.

— Может, не стоит драматизировать такой поворот?

Рахман удивленно уставился на Анну.

— И это говоришь ты, женщина? Пожила б ты у нас…

Автобусы в стране на многих маршрутах между селениями ходят один раз в день. Всем надо на работу или на рынок. Кто-то идет пешком, кто-то голосует на дороге. Мужчину всегда подхватят, а вот женщину… Если и помогут, но так, чтобы не видели другие.

— Почему?

— Если чужую женщину заметят в машине, водителя и его пассажирку могут судить. По законам шариата. За прелюбодейство. Не каждый мужчина решится на такие осложнения в своей жизни. Потому машины чаще всего проходят мимо. У нас в стране триста народностей и племен. Другим как жить по чужим для них мусульманским законам? Как выстраивать государственные и человеческие отношения с южанами? Мало того, что все постоянно дерутся из-за скота и пастбищ… Если по всей стране насаждать арабский национализм под видом мусульманской религии и культуры, будет еще хуже.

Взглянув на часы, Рахман вспомнил, что его ждут еще в одном месте, но задержался, оглядел буфет, обрадовался, увидев на подоконнике крепкий кактус, вроде как еще один гость с другого континента.

— Люблю у вас бывать, — размышлял он. — Ни одна религия тут не притесняет никого. Мне в Москве легко дышится. Мужчины и женщины говорят между собой на любые темы. Ваши люди идут в стране куда хотят, везут в автомобиле кого хотят.

В тот момент ни Рахман, ни Анна не могли еще знать, что через несколько лет его маленького сына из-за цвета кожи изобьют в детской песочнице на Крылатских холмах, да так, что ребенок с сотрясением мозга попадет в больницу и много лет будет страдать головной болью. Так что не очень-то и в России все идут куда хотят. Даже самые маленькие. Темные неведомые силы, не уловленные, не пойманные, не препарированные еще общественной мыслью в кино, в театре или в газетах, поднимали время от времени голову и в стране Анны.

— Приходи в гости к нам с Леной. Ребятишек увидишь.

Что еще добавить к разговору давно не видевшихся коллег?

— С удовольствием приду, — пообещала она и наконец-то робко спросила:

— Хади как там?

Намного строже и суше уже выглядел Рахман.

— Сама его об этом спроси. Завтра он прилетает в Москву. На конференцию по ядерной физике. Будет в гостинице «Пекин».

Калейдоскоп чувств на лице Анны собеседник уже не видел, он быстро шел к двери.


Ночь была тяжелой. В душной комнате трудно было заснуть. Хотелось сидеть у окна и обдумывать: можно ли еще верить человеку из другой страны, как разгадать чужое лукавство, как найти человека, которому ты всегда дорога, необходима, как трава лугу, как ветка дереву? Большая ли ее вина даже перед собой в том, что в ту пору она была доверчивой студенткой и увидела только то, что сама хотела увидеть в другом человеке?

Ненадолго окунулась в дремоту Анна и вдруг заметила: из-за деревьев в каком-то дремучем лесу, из-за сосны выплыла худенькая, с очень тонкими руками женщина, закутанная в белое арабское одеяние. Минуту скользила по крапиве, желтым головкам золототысячника, легко ступила на дикие фиалки. Потом оказалась в квартире Анны, у постели которой замерла, наклонилась и шепотом произнесла:

— Пожалуйста, не отнимай моего мужа. Я очень больна…

От легкого шевеления занавески женщина исчезла во мгле, ушла за дерево, но выглянула все же из-за него, почему-то с улыбкой подняла руку на прощанье, и провалилась в овраг, доверху наполненный туманом, который надвинулся и на спящую Анну.


Сколько раз огромные стрелки пробежали по золотому циферблату на Спасской башне, прежде чем они увиделись вновь? Когда-то казалось, что разлука будет длиться год, максимум два, но сейчас уже не знаешь, радоваться ли встрече, печалиться, или просто задуматься и понять, почему она, эта жизнь, повязала их какими-то неведомыми и такими кондовыми законами?

— Денек вроде будет жарким, — сказала Анна, чтобы хоть как-то отвлечь его внимание от себя.

— Да, — согласился Хади и нехотя повернулся к лавочке, за которой кончалась тень. Утренние лучи гуляли по его волосам, в них она впервые увидела седину.

Вероятно, он тоже когда-то думал, что женитьба на иностранке — это авантюризм в любви. Но вот даже спустя несколько лет глядит на Анну так долго, что ей уже чуточку неловко. Дрожат его ресницы, взволнованно лицо, и отчего-то он долго не выпускает ее рук.

— Как поживаешь, мудрец из бамбуковой рощи?

В ответ он протягивает ей алые розы.

Кто-то из писателей сказал: никто не знает, когда чувства приходят, и никто не знает, когда они уходят. Никто из великих еще не определил, почему они не уходят даже тогда, когда завывают метели, ледяной сечкой режет по лицу косой мокрый снег? Отчего из-за гор, дальних морей или озер легким, едва заметным дуновением овевают они порою твою жизнь годами?

Хорошее у тебя настроение или плохое, дома ты или стоишь в той очереди, в которой «дают» книги Шукшина, они почему-то всегда в тебе. Может, потому Хади подмечает, что за годы разлуки она ни капельки не изменилась.

Она тоже задумалась: что, в конце концов, в нем хорошего? Загибает один палец, другой… Плохого и на малую горсть не находится. Крепыш, доброжелателен, открыт, ласков… Гимн этот, как и прежде, может длиться часами.

— Я все время тебя искал, писал письма, посылал телеграммы. Ты их получала?

— Ни одной.

В это время Анна не имела своего жилья и перебиралась от хозяйки к другой. Одну собственницу не устраивало, что в редакции курят и ее одежда пахнет, видите ли, сигаретным дымом. Другой не хотелось, чтобы поутру хлопала дверь, хоть влетай на третий этаж через балкон. Третья возмущалась, что стучит громко будильник, много книг, значит — много пыли, «вот когда будешь иметь свою квартиру, тогда заводи и кошек, и книги. А у тебя ничего нынче нет. У меня же — еще дача со сверхприбыльным луком!». К носу тут же летел кукиш в кулачонке влюбленного в себя мучителя. Вот и помни, каково это — не уважать частнособственнический интерес бабы Лизы?

Возвращаться к таким людям никогда не хотелось, потому и не долетали до Анны телеграммы, будь они даже из другого созвездия.

Но не все было в жизни печально. Много случалось и смешного. Однажды в редакцию поступила жалоба, мол, по какому праву журналистка написала, что урну для голосования принесли в дом старейшей жительнице села Таисии Ивановне Петровой?

— Машке Богачевой уже 87 лет, а никто не считает ее самой старой. Вы меня оскорбили, извинитесь, пожалуйста.

Извинилась Анна, куда же деваться?

В другой раз написала в зарисовке, что молодая горожанка Алена встречала мужа с фронта в голубом платье. В райком тут же полетела жалоба, что Алена была одета в тот день в белое платье с голубым по полю горошком.

Хади спросил, жива ли мама Анны, где нынче ее братья? Как поживает подруга Ольга?

— Мама здорова. С братьями все в порядке. В институт не пошли, но уже работают.

— А Ольга?

Неплохо жила Ольга. Летала с мужем в Париж, Нью-Йорк. Рассказывать дальше не хотелось. Когда Иван тяжело заболел, тут же — развод. Теперь однокурсница замужем за его начальником. И часто, как прежде, Ольга норовила разрушить отношения между другими людьми. От зависти, что ли?

— У нашей делегации сегодня траур, — сказал невесело Хади.

— В чем дело?

— Мухаммед погиб.

В университете студенты-южане устроили забастовку и потребовали, чтобы на собрания не приглашали больше братьев-мусульман, по требованию которых недавно в стране даже казнили старого уважаемого муллу лишь за искажения, с чьей-то точки зрения, толкований Корана. Но ректор братьев-мусульман приглашал по требованию правительства, которое уже полностью стояло за то, чтобы все сферы жизни, светские и научные, даже там, где жили анимисты и христиане, зависели бы от норм мусульманской морали.

На юге, однако, верили не в Коран, а в духи предков, как, положим, люди из племени Ним. Народ Нуэр разговаривал с ветром, небом, птицами. У народа Шиллук божеством считался их король. Действовала на юге и католическая церковь.

Но правительство требовало всюду внедрять мусульманство. Мухаммед, находившийся в это время в Хартуме, был разъярен, когда узнал, что в его вузе забастовка, хотел немедленно наказать студентов и решил срочно лететь к месту событий. Летчик отказывался, говорил, что в песчаную бурю не летают, хабуб есть хабуб. Но Мухаммед настоял.

— Неужели погиб в авиационной катастрофе?

— К сожалению, летчик тоже.

Выходит, что ретивость Мухаммеда, уж больно не хотелось ему терять дворец, доверие и любовь вышестоящих, впервые обернулась для него злом. То, что прежде приносило большую удачу, в другой жизни карьериста и погубило. Впрочем, кто его знает? Может, лишь таким и дает жизнь трассу, лишь таким разрешает взлет? Ну, бывают случайности, и что же?

— Мы так много говорим о других, — поворачивается Хади к Анне. — Может, поговорим о себе? Скажи, что случилось тогда?

Этого-то Анне не хочется. Боль и через сто лет боль. Незалюбила жизнь, на том и точка. Пусть теперь не каждый день ее нравится, зато каждый миг стерпится. Когда-то ей хотелось поговорить с деревом, под которым Хади, возможно, прятался от жары, с пика Коммунизма увидеть, что происходит в Африке нынче? Но когда перебирала предыдущие события, то отворачивалась от прежней жизни навсегда.

Ждать двоих и никого не дождаться, каково? Каково это — споткнуться, упасть и порвать душу так, чтобы потом тайком штопать, цеплять ее кое-как нитками целую жизнь?

«Как мало им было нужно!» — часто с обидой думала она, вспоминая обоих. Тепла и любви к ним сохранилось еще так много, будто в вулканическом подземелье, что хоть лавой извергай их за ненадобностью. Но поговорить, а тем более рассказать о своей беде в том райцентре, где так переживают за огурцы и погоду, было абсолютно не с кем.

Университетский мир с его обширнейшей географией и проблемами в масштабах целой планеты тут был чужд и казался бы несуразным.

— Почему ты мне написала, что малыш умер, а другим сказала, что он живой?

Съежилась ли Анна в этот момент, испугалась? Нет, беды в жизни ее уже было столько, что теперь не до страха. У катастрофы, в конце концов, два автора. У той беды были два родителя. И пусть не только она знает все до конца.


Перед выпускными экзаменами в коридоре неожиданно встретился Халим, который вдруг остановился и любезно поклонился.

— Как живешь? — скабрезно улыбаясь, спросил он. — Ты подумала, зачем черным парням — белые жены? Нам своих девушек девать некуда. Мы делаем все, чтобы вас и рядом с ними не было.

Неподалеку обсуждали свои проблемы вьетнамки. В шелковых, голубых и розовых платьях они были такими свежими, веселыми, за версту видно, что ни одна проблема еще не удушила их молодые чистые души.

— Никогда Хади не остался бы с тобой. Чушь это все.

— Почему?

— Хочешь знать правду, не боишься?

В жизни у каждого человека много сквозняков, но чем еще можно напугать женщину после известия о том, что умер ее ребенок?

— Когда вечерами Хади уходил от нас, он говорил, ну, я пошел к своей шлюхе.

— Не может быть! — вскричала Анна, весь мир которой перекручивался в это мгновение по спирали, кинулся вверх-вниз, перевернулся слева-направо, вывернулся наизнанку, показав вдруг самую что ни на есть черную сердцевину ядра.

Что думалось в этот горький момент ей? А промелькнула мысль о том, что неужели и тут лишь пошлость? Забота только о собственном благополучии? Почему же мужчине доступны все параметры необъятного мира, если ему это позволяет сознание, а женщине выпадает одно: не жена, так непременно — подленькое «шлюха». У всех народов и во все времена. И в войну, и в мирное время. И на севере, и на юге планеты… И у физиков, и у якобы лириков. Ну, хоть когда-нибудь сдуется этот пузырь мужского превосходства над всем тем, что не укладывается в стандарт малограмотного самца и его узколобых представлений о жизни? Неужели между мужчиной и женщиной — совершенно еще неизведанный, не изученный до конца ни одним психологом огромный космический мир?

Почему в древнем зороастризме женщина не имела права находиться в одном доме с мужчиной, если вдруг заболевала? Конфуций, которому в Китае поклоняются пять тысяч лет, считал, что у женщины нет души, она — лишь тело. В течение тысяч лет убийство жены не считалось в этой стране преступлением. И никакого наказания убийце не предназначалось.

Джон Байрон напомнил всему человечеству: «знать не хотят мусульмане, что есть и у женщин душа…».

Женщине не разрешается молиться внутри мечети, потому что она, видите ли, грязная. По Корану мать — это лишь контейнер для вынашивания ребенка, не имеет права на собственных детей. Все они принадлежат только мужчине. Коран (сура 4, аят 38) советует избивать своих непокорных жен.

Святой Томас в христианстве говорил, что «истинным христианином можно стать, лишь не прикасаясь ни к какой женщине». Апостол Павел отмечал, что «в женщине — начало греха, и из-за нее все мы вкусим смерть». Католики объявили женщину колдуньей и сожгли чуть ли не половину женщин Европы. В православии старцы также называли женщину «сосудами греха».

В роскошном храме небольшого греческого городка Макаона на церковном соборе высшие служители христианской церкви из разных стран, в расшитых золотых одеждах, ежедневно вели бурные дебаты… Через несколько месяцев участники собора с большим трудом решили вопрос: человек ли женщина? После горячих дебатов большинством в один голос, лишь в один голос, «святые отцы» наконец-то признали, что женщина… все-таки человек.

Будисты читали молитвы — «живи и радуйся, что ты не родился женщиной». В синагоге женщине не разрешается сидеть рядом с мужчиной, она должна, как собачка, знать свое место на коврике. В иудаизме последнее слово во время развода остается за мужчиной, даже если он убийца.

Сам Будда в джатаке «О заклинании тоски» сказал: «Брат мой, ведь женщины — сластолюбивы, бездумны, подвержены пороку, в роду людском — они низшие. Как ты можешь испытывать любовную тоску по женщине».

На северах старой России жену выгоняли из чума рожать на снег даже в метель. В Саудовской Аравии, в Нигерии, Афганистане женщину забивают камнями за измену. Во всех религиях мира женщину одели в черные мешки и колпаки, а то и намордники натянули им на лица. В христианстве она считается грязной сорок дней после родов. Продление рода человеческого, выходит, грязь? И даже в Советском Союзе, где так много сделали для равного положения женщины в обществе, матери, воспитывающей дочь, дают жилплощадь меньше, чем той, у которой родился сын.

«Ну, за что во всем и всегда унижение? Что же это за люди, извека ввек прорабатывавшие и утверждавшие во многих письменных религиозных источниках такое подлое отношение к женщине? Почему только в светской литературе — у Флобера, Бальзака, Льва Толстого — можно увидеть красивое, возвышенное, и по-человечески понятное восприятие женской судьбы?». Значит, в этом мире, обдумывала Анна, абсолютно некого любить, некому довериться, не к кому прислониться, а можно только скучно и примитивно прижиться около какого-нибудь мужчины?

Как же трудно всякое мгновение жизни, поняла она в эту минуту, оставаться над ситуацией, а не под нею. Несмотря на грязь бытовухи, то и дело новорящей разорвать тебя на куски либо засунуть в отхожую с дерьмом. Как остаться такой же, какой ты из неземного пространства влетела когда-то под эти звезды? Как, перемолов обиды, все же вести за собою, а не тащиться за мелкой местечковой сферой, сквозь которую видно в этом мире так мало! Как же дерзок и велик тот, кто все-таки, несмотря на ограниченность житейских возможностей, ведет других к высотам, а не к бегу в преисподнюю!

— Знаешь, почему Хади скверно говорил о тебе? — напомнил о себе Халим и продолжил: — Он тебе сказал, что женат?

— Перед отъездом.

— Видишь, я правду говорю. Ему надо было в глазах друзей оправдаться, что с тобой у него лишь мелкая интрижка, но дома — все по-настоящему, на высоте! После таких слов не женятся. Твой удел — муж-алкоголик и тупица-начальник.

Качествами палача Халим обладал сверх нормы.

— Ах, вот как!

— Там сын уже родился. Мальчику три месяца. Его, как мне написали, искупали в отваре из коры баобаба, чтоб он рос здоровым и крепким.

Анна поперхнулась. Они когда-то вместе с Хади… выясняли мир, столько спорили, так загорались при виде друг друга… Теперь ясно… Хотя выяснять уже нечего. Он просто… «Что просто? — спросила она себя. — Да не любил».

— Вот тебя жизнь и наказала за то, что ты посягнула на чужое, — спокойно продолжал Халим. — Ты хотела причинить горе арабской девушке, но аллах этого не допустил, потому и погиб твой ребенок. К тому же шариат не разрешает мусульманину жениться на неверной. Весь его род был бы против. Знаешь, что они тебе устроили бы? Тебя ждал бы такой ад.

— Это я-то неверная? И мой ребенок неверный? А ты, значит, правильный, такой, какой нужно? Ах ты, гнида…

И в ответ запальчивое, гневное, страшное, мол, запоете вы сейчас матушку-репку!

— Погиб? Уж нет! Он живой! — выкрикнула Анна, желая казнить Халима, а заодно и Хади, за неожиданно открывшееся его лицемерие и коварство. Ведь она его жалела, щадила, уберегала от выходок националистов, помогала во многом, как могла, упрятывала от зла. Встречаясь, они уже тем самым вдвоем вышли на баррикады против расизма, но вот сейчас на этих баррикадах Анна одна. Осмеянная со всех сторон. За лучшее, что было в их душах, ее омерзительно, на весь коридор одну отчитывал в эту минуту черный расист.

— Так и передай в свою Нубию, — выкрикнула она Халиму в лицо, — мальчик живой. Он в больнице. Просто очень больной…

Ляпнула в истерике Анна, а воробей этот трагический, несуразный, мгновенно выпорхнувший, уже полетел с ветки на ветку, с дерева на дерево, из переулка в переулок, из страны в страну. Кумушек ведь по миру обоих полов на земле великое множество. Ей некому было поведать о своей беде, а труднее еще признаться в том, что все не так, что впопыхах, с горя, из-за огромной беды оговорила себя, и настолько нынче одинока, что и поделиться не с кем.

Зато охотно делились друг с другом ее бывшие однокурсники и друзья. В итоге Анну нигде не брали на работу. Она в их глазах читала постоянный шепот о том, что вон идет злодейка, которая бросила дате в детском доме. И те расисты, которые еще вчера травили ее за отношения с Хади, вдруг стали в пику ей хором жалеть несчастного чернокожего ребенка.

Стоило Анне принести в редакцию очерк, как в глазах окружающих, как ей казалось, уже мерцал мираж с очертаниями несчастного брошенного дитя.

Жизнь превратилась в ад, напоминала раскаленную сковородку. Утром не хотелось просыпаться, выходить из комнаты, за порогом которой, казалось, уже плескался океан, тот самый Ледовитый, в котором через мгновение легко утонуть. Совсем. Все, что люди не дочитали в книгах, не додумали, не поднялись хоть на какие-то высоты, не проглядели с умом и чувством какие-то ситуации, всю грязь своих душ они теперь вытирали об Анну.

Устав от безысходности, она махнула на все рукой и назло, как ей казалось, всем, из глубоко затаенной вредности, никогда уже не отрицала, что да, мальчик жив, он — есть, просто пока что не рядом с нею.

А сама она не хотела этого же? Примирилась ли с потерей хоть на минуту? Миф, коли он самый дорогой в твоей жизни, может в таком случае казаться реальностью. Притом надолго.

Это была величайшая трагедия, однако нет худа и без добра. Благодаря этому мифу она узнала, кто в этой жизни порядочен, а кто подлец, горячо заинтересованный лишь в том, чтобы под любым предлогом сбить с ног коллегу по перу, придавить к полу того, кто невзначай вдруг возвысится. А уж эти циничные редакционные поговорки: «уважаем только тех, кто не пишет», «это написано хорошо, но у вас нет имени», «не читали, и в принципе не подойдет»…

Вот и пойми, о каком принципе идет речь? Оставалось одно: работать так, чтобы ничья беспринципность не могла уже подцепить тебя ногой, будто орех на обочине. Портативных носилок в жизни, оказывается, не бывает. И плавать ежедневно приходится не только в лягушатнике.

Но благодаря этому еще таившемуся в недрах ее души мифу Анна отчасти не чувствовала себя одинокой: ей было с кем разговаривать. Ее мальчик был всегда рядом, всегда внимательный и добрый. И как-то незримо, даже несуществующий, таинственно связывал ее с Хади.

Конечно, она уже понимала, насколько бесцеремонной и неосуществимой была их мечта, которой предстояло воплотиться в жизнь, как-то магически перелетев через хребты и континенты, сквозь десятки чужих жизней и обстоятельств, одолев при этом расизм с двух сторон. Но им это оказалось не под силу, впереди все же была такая стена, которую никоим образом не пробить и ничего в жизни не изменить.

Потому Анна и уехала в далекий райцентр, чтобы там, в лесах, на лужайках, у незнакомой реки хоть немного отойти душой. И там даже с этим трудным, созданным ею же мифом, жить было легче. Она и на новом месте подсмеивалась вместе со своим собеседником над несуразностями будней, сетовала на холод или простуду, радовалась удаче на грибной полянке. Но чем дальше, будто по лесным чудным тропкам, уходила она в новую жизнь, ее дружок, хоть и очень дорогой, как-то незаметно и тихо из ее жизни ушел.


Но вот нынче спустя даже много лет как тяжело говорить правду! Притом обоим. И мужчине. И женщине. Которых когда-то и зачем-то объединила судьба. До чего же трудно до конца выговаривать истину.

— Значит, твои слова о том, что ребенок живой, — обман? — вскричал гневно Хади. — Что ты натворила, хоть понимаешь? Меня за душу тряс Рахман и требовал, чтобы я срочно ехал к тебе, а я не мог тебя найти. Он хотел меня избить. О, аллах, ты моя ошибка! Главная ошибка в моей жизни.

— А ты не моя ошибка? — взъярилась Анна. — Зачем ты вступал в отношения с девушкой, если знал, что женат? Почему сам не пожалел свою молодую жену? И меня тоже. Или девушки других национальностей для вас — расходный материал, чтобы скрасить жизнь в вашем временном одиночестве? Халим наврал, что ты в своей арабской компании худо обо мне говорил?

Хади вскочил со скамейки, потом как-то странно обмяк.

— Было, — признался вдруг он. — Говорил. Был дураком, во всем разобрался позднее. Уже когда улетел. Когда понял, что жена по сватовству, лишь потому, что она родственница, и жена по любви — это как между небом и землей.

— Значит, все-таки говорил? — упорно лезла на рожон Анна, спрашивая при этом: — Халим не врал? Ты хоть понял, что в основании любого женского вранья всегда лежит мужская подлость?

Они зло глядели друг на друга, готовые, как самые яростные враги, схватиться в жестокой битве и, пожалуй, даже оторвать друг другу головы.

— Я два года назад прилетал в Москву, везде тебя искал: ездил на твой факультет, приезжал к поезду, на котором работает твоя мама, просил проводников передать твоей маме, что я ищу тебя, везде оставлял записки…

Хади обеими руками взволнованно гладил свою густую шапочку волос.

— Зачем я это делал? — поднял голову он, тоскливо обвел взглядом деревья. — Зачем?

— Ты приехал за мной, потому что развелся с женой? — задала ему перекрестный вопрос Анна.

— Нет, — мотнув отрицательно головой, сказал он и по-прежнему глядел на Анну то ли наивным, то ли лукавым взглядом, теперь уж и не поймешь, чего же в нем от этих качеств больше.

— Тогда зачем ты меня искал? Чтобы еще поиздеваться? Ты сказал «жди», а сам ни одного дня не ждал. Зачем я тебе хоть когда-нибудь была нужна?

В ответ он молча развел руками, опустил голову, шаркнул ногой по асфальту.

— Ну, вот что, товарищ дорогой, — поднялась мгновенно женщина и резко махнула рукой. — Вон из моей жизни! Чтоб я тебя больше не видела. Еще появишься в моей стране, я тебя уже в воздухе пристрелю! Ни тяти, ни мамы в России больше сказать не сможешь!

Как чепуху, как глупость, смущенно теребит она в руках ненужные розы и швыряет их на лавочку.

— А если ты появишься в моей стране, я тебя крокодилам скормлю! — выкрикнул в ответ Хади. — Я тоже устрою тебе… Прямо сейчас… Чтоб и не дышала больше.

— Ты мне?..

— Дура, я же тебя любил! Мне нужно было время, чтоб во всем разобраться. Меня, мальчишку, женили на родственнице. Вскоре я улетел в Москву. Как можно сразу отказаться от всех родственников, от мамы, которая мечтала видеть меня мужем своей племянницы, девочки, которая росла со мной в одном дворе?

— Разобрался? Только почему все осталось по-прежнему, а наши отношения раздавили лишь меня?

Они одновременно соскочили со скамейки, будто их в центрифуге прокрутило, будто каждого ударило башкой об асфальт, потом подкинуло к облаку. Но вот Анна махнула рукой, провались, мол, все пропадом, и как бешеная понеслась домой… На север. Хади размеренно и тяжело шел к гостинице «Пекин». На юг.

— Что ж ты творишь, я же с тобой всю жизнь разговариваю… — крикнул он ей на прощанье.

— Мне что с этого? — также громко, на всю улицу ответила она.

Как видим, звезды не только сводят, но и разводят. И они иногда так устают от людей, что тоже машут на все рукой. Да, Венера когда-то пообещала великую радость этим двоим, но жизнь, дерзкая и самовольная, отчего-то не исполнила ее обещаний. Хорошо хоть, что по-прежнему сияет на ночном небе эта заманчивая планета, заговаривая с каждым мужчиной и женщиной, не считаясь вовсе ни с их разноплеменностью, ни с разнотой воззрений. Только ее красота да игра, вероятно, еще и спасают от безнадежности мир.

Может, высота, которую задает Венера, нужна хотя бы для того, чтобы человек изо всех сил карабкался ввысь, а не копошился бы годами под гниющей листвой и черными корнями в злобе, мелочности и пустоте?

Жизнь отчего-то мало кому позволяет достичь обещанного… Впрочем, может, эта абсурдная недосягаемость и есть главная ее задача? Может быть, код, ухороненный плутовкой на дубах, секвойях и семи баобабах, рассчитан для Анны и Хади на более длительную разгадку во времени? Зачем же тогда она, женщина, поторопилась?

«А сон? К чему эта просьба ночной тени в белых платках, коли главный персонаж истории и не собирался что-то менять?».

— Ничего не хочу больше о нем знать! — еще раз твердо сказала себе Анна, взяла командировку и улетела из Москвы.


Машина из аэропорта мчится и мчится. Вдоль дороги — виноградники, дувалы, сберкассы, аллеи роз, планшеты с наглядной агитацией, школы, кинотеатры.

— Наконец-то приехали, — сказал водитель и показал рукой на вышедшего из конторы мужчину.

— Это Абиддин, агроном. Он тут хозяин и во всем поможет. Вам надо отдохнуть, вид у вас усталый.

В конторе совхоза никого. Все в поле, бухгалтерия — на обеде. Абиддин подошел к телефону, долго с кем-то разговаривал:

— Ключ у оконной рамы? Спасибо… Гостья у тебя только одну ночь будет. Не волнуйся, плов я приготовлю…

Лучи, падающие косячками сквозь плотные занавески, высветили жилище небольшое, метра три на четыре, скромное — стол, деревянная кровать и трюмо, но такое обжитое, понятное — шелковые платья под марлевой занавеской на стене, книги на тумбочке, будто обладательница их давно знакома, будто не раз тут пришлось бывать, говорить, волноваться.

— О, Мухтасар купила палас! — восхитился агроном, заметив под ногами мягкий светло-желтый ковер. — Хозяйственная девушка, ничего не скажешь.

Абиддин подошел к трюмо, на котором манила темным лаком пудреница, мерцал флакон с розовой водой, а из небольшого рога торчали женские заколки.

— Вот и похвалил, а тут столько всего уходит на ветер…

В доказательство своего агроном уже громко и насмешливо читал надпись на флаконе:

— Желе. Для ухода за кожей. Лицо и руки становятся мягкими, гладкими. Сделано в ГДР.

— Вай, что я говорил? — торжествующе поднял брови он. — Глядеть не хочется…

Сам же от трюмо не отходил, все разглядывал да разглядывал, и на его лице читалось иное: «Как же тут интересно, невозможно хотя бы чуть-чуть не потрогать».

— О, Мухтасар, о, легкомысленная! Она восточная пери или колхозный бригадир? Забыла, что ли?

Он передохнул и продолжил:

— У меня семь детей, из них четыре дочери, еще жена, и им все это тоже нужно? Вай…

— Конечно, нужно! Носить надо прямо сегодня. И ничего не прятать.

На пороге стояла девушка с золотыми сережками в ушах, однако в пыльном платье. Видно, что прямо с поля.

— Знакомьтесь, — представил Анне хозяйку комнаты Абиддин. — Бригадир Закирова. Окончила институт хлопководства. Завтра поведет комбайн — у нас уже начинается сбор хлопка.

Поскольку на Востоке плов готовят мужчины, он мгновенно ушел во двор и начал между кирпичами разжигать огонь.

Пока девушка переодевалась в яркое платье из хан-атласа, Анна листала тоненький сборник стихов Омара Хайяма, который лежал на столе, и натолкнулась на отмеченные его владелицей строки:

В мире временном, сущность которого — тлен,

Не сдавайся вещам несущественным в плен,

Сущим в мире считай только дух вездесущий,

Чуждый всяких вещественных перемен.

В открытую дверь видно было, как подошел к арыку старик, окопал приствольный круг росшего около него тутовника.

— Мухтасар, о наших женщинах расскажи! — крикнул агроном, закладывая в варево рис. — Какие они у нас красивые, добрые!

— Я их терпеть не могу! — ответила гневно девушка.

— Что? — выпрямился Абиддин. — Разве можно так? У них же много детей, они о них заботятся!

— Видела я, как они заботятся. В какой дом ни зайди, нет кроватей, дети спят на полу, вповалку, без простыней, укрываются одним одеялом. А стирают его через три-четыре года.

Мухтасар восторга своего начальника не разделяет и рассказывает о том, какие сельские женщины глупые и жадные.

— И ни одной книги в доме!

«Не преувеличено ли это?», — подумала Анна, но вслух спросила иное:

— Может в этих семьях каждая копейка на счету?

— Бывает, конечно, — вроде соглашается Мухтасар, но и возражает. — Я по ведомости вижу, сколько они получают. Нельзя сказать, что у населения нет денег. Машину у нас непременно купят, а вилку, ложку — нет. Женщины закупают десятками метров плюш. Платят за невесту большой калым, а купить себе пододеяльник, полотенце, простыню и не подумают.

Поварешка Абиддина уже минуту сердито моталась в воздухе, он пытался хоть как-то урезонить бригадира, но та закусила удила и выпалила:

— Я еще с твоей женой разберусь!

— Марьям не трогай! — выкрикнул нервно агроном. — Чем она тебе не пришлась?

— Мы недавно большую денежную премию давали, дарили колхозницам ночные рубашки, полотенца, домашние тапочки. Радуемся в правлении, что сделали доброе, захожу в дом к вам и что же?..

— Что? — сердито выпрямился мужчина.

— Марьям опять босиком по холодному полу ходит, опять во всем доме ни одного полотенца.

— Неправда, она в калошах ходит! — защитил свою жену агроном.

— На босую ногу, в резиновых, это же радикулит, — фыркнула девушка. — А вы спросите, почему она ходит без носков? Потому что все прячет в сундук. А сундук этот бездонный.

Уж тут Абиддин повеселел, вошел в комнату с подносом плова.

— Причем тут Марьям? Мы живем как все люди. Аллах так велел, чтоб был калым.

Но Мухтасар, видно, немало в своей жизни читала и знала, потому мгновенно возразила односельчанину.

— Я читала Коран. Нет там такой глупости. В Коране не написано, что во время свадьбы надо вывешивать на стене сто платьев, притом бельгийского производства, и выставлять на обозрение швейную машинку «Веритас». Авторы Корана не были сотрудниками «Внешпосылторга».

Мухтасар потянулась к полке, достала толстую книгу, поднесла к носу своего начальника и спросила:

— Покажи мне страницу, на которой написано, что отец парня должен дать отцу невесты японскую видеотехнику и целый универмаг барахла?

— Что ты ко мне прицепилась? — возмутился уже всерьез Абиддин.

— Вы с Марьям хорошему парню из моей бригады, который сватался к твоей дочери, жизнь ломаете, а я не имею права его защитить? Почему он должен принести тебе костюм… с английскими этикетками? Тебе Коран подсказал быть взяточником? Видите, как коварен Сундук? — повернулась хозяйка к гостье. — Вот и напишите об этом. Тогда я вас уважать буду.

До чего же она права, эта девушка, смелая и красивая, как восточная пери, подумалось тогда Анне. Сундук и впрямь воспитывает алчность, он полон мещанства и непорядочности. Дети из-за него спят на прохладном полу. Сундук убивает тонкие и нежные чувства между мужчиной и женщиной, превращает свадьбу в торг вымогателей. Он отнимает у детей фрукты: лучший виноград и гранаты идут на базар. Женщина из-за этой «сберкнижки» видит на своем столе только лепешку и чай. У Сундука не бывает дна. Он сжирает деньги, здоровье, ломает мечты, чьи-то планы, разоряет государство. Выдавливает людей в средневековье. Религия поклонения шмотке убирает с дороги честного, отнимает у человека современную жизнь, засовывает его в Сундук, как обезьяну в клетку.

— Они калым большой за невесту сдерут, — объяснила Мухтасар Анне, — потом парни со злости лупят своих жен. Вся жизнь потом у молодых идет наперекосяк. И женщины хороши. Когда убегают от своих домашних тиранов, знаете, о чем беспокоятся? У них душа не о детях болит. Не о том, что некому досмотреть стариков. А о том, кому теперь достанется Сундук?

Абиддин торопливо ел плов, украдкой и стыдливо поглядывал на свою подчиненную.

В старые времена пожелание гостя в восточном доме было таким: «Мир вашему дому. Здоровья хозяину. Здоровья хозяйке. Счастья и любви молодым. Пусть ребенок придет в этот мир со своей долей».

— Забыла? И прежде говорили: «со своей долей»! — покопавшись в памяти, обрадовался своей находке мужчина.

— «Со своей долей»… необходимого, — поправила агронома грамотная и шустрая Мухтасар. — Со своей долей здоровья, — терпеливо она объясняла Абиддину, — с образованием, со своей кроватью и простыней. Остальное тебе не обломится, понял? Иначе — в райком! Партбилет на стол положишь, взяточник поганый.

Односельчанин втянул в голову плечи от ужаса, повернулся к Мухтасар, да так, чтоб гостья не видела, как он грозит ей кулаком.

В дверь и окна едва проникала прохлада, в комнате было очень душно, выйти бы во двор, но Анне хотелось выслушать все, что могла произнести Мухтасар.

— Страна давно зовет жить иначе, — размышляла вслух девушка. — Она говорит своим гражданам: вот вам квартиры, училища, институты. Покупайте детям книги, отправляйте их в пионерские лагеря.

— А что граждане? — в тон ей шутливо спросила Анна.

— На кладбищах памятники строят в трехэтажный дом и цветными кирпичами выкладывают крупно: «оглы-Ибрагим умер в… году». Чтоб за километр было видно, кто там упокоился. На это уходят огромные средства. Потом на улицах плачут, что они нищие, детей нечем кормить. Им дай миллионы, они все равно ребятишек досыта кормить не будут: все спрячут в сундук или отложат на похороны по высшему разряду, лишь бы на могиле стоял минарет. Объясните, зачем до седьмого пота работать в поле с кетменем во имя… украшения могил, а не собственных жизней?

В окна потянуло запахом мяты, затрещали цикады. Абиддин как-то боком, боком тихо вышел из комнаты, в которой ему устроили такую крупную выволочку, видимо, наказав себе твердо: живи так, чтоб за семью не было стыдно, чтоб не приспосабливать под свою глупость других.

— Не очень ли вы смелая, Мухтасар? — спросила Анна, забеспокоившись, что теперь девушку из кишлака выживут, что местные дамы в чувяках за такую характеристику непременно устроят ей черную жизнь.

— Не выживут, — успокоила она гостью. — Из женщин только я умею водить комбайн. Они все мною гордятся. За своих жадных и глупых жен агроном и бригадир будут отчитываться в райкоме? Только за меня. Если по правде, им самим с сундучными плохо. Вот и напишите о вреде калыма. О вреде жадности. Я эту газету на каждом дереве в кишлаке повешу.


Но люди в целой Вселенной не послушали ни Анну, ни восточную девушку Мухтасар: сундучников вокруг, даже в Москве, становилось больше и больше. В жизнь вошла и эта реальность.

Анна в тот момент еще не догадывалась, что социализм будет недопетой песней человечества, недоцветшим бутоном, несбывшейся мечтой. Что устройство это лишь для честных, работяг и романтиков. Тем не менее, понимала, что к социализму еще идти и идти. Десятилетиями. Строить бы в это время дома, санатории, электростанции… Уноситься бы на Марс!

Однако код романтиков был внезапно взломан.

Социализм привык заботиться обо всех, а негодяев не мог углядеть, его программы напрочь мелочевку не ущупывали. Социализм о людях хорошо думал, а негодяй, напротив, глядел на него сквозь щелочки глаз, будто через бруствер, прикидывая, как бы его растоптать? Социализм — программа без двойного дна, а угадай-ка мерзавца, что ему, с точки зрения алчности, в этой жизни еще не хватает?

Тесноваты просторы социализма для хапуги — ведь он тут весь на виду. Мелкую, очень мелкую дичь можно, конечно, незаметно переварить. Однако завод при социализме, будто кошель, в карман не упрячешь. За уворованные детали с предприятия большой срок прежде давали, а уж к крупной поживе никто и не тянулся.

Но прощелыга — палач любого порядка… Социализм не научился еще защищаться так ловко, чтоб негодяй никогда не мог считать себя вечно невинным. Прощелыга и социализм не уживаются, не глядятся рядом, будто цветок и гадюка. Даже в один век им трудно ужиться.

При социализме гнусность втихую на мир из подворотни глядит, чтоб отметить, что с борта упало, что еще тайком бы утащить из института, стройки, с завода, у другой жизни.

Карьерист поначалу тоже много раз вокруг оглядится, чтоб не раскрыться раньше времени.

И наглецы при социализме не в полную меру живут. Прикинув, как бы сломать шею другому, поганцы все же боятся, что процент раскрываемости преступлений коснется и их.

У невежественного тоже при социализме не все ладится. Его глупость за версту видна. Кто-то фыркает, кто-то над нею открыто смеется, иной вежливо отводит глаза. Вот и стыдно век в недоумках ходить, глядь, в педагогический, да поступил.

Однако наступил день, когда вору надоело не воровать. Карьеристу совсем плохо стало без того, чтобы не подставить подножку миллионам. Невежественный возомнил, что видит наперед весь ход истории, и надо бы всех в такую сторону повернуть, чтоб ему, добычливому, лучше всех жилось.

Что после этого случилось, весь мир увидел, но не вздрогнул, а обрадовался тому, что ни страны, ни миллионов людей на земле уже нет.

Странный, однако, этот остальной мир. Он открыто, будто жалкое мелкое злобное племя, радовался слому жизни других, считал беды и несчастья миллионов — своей удачей, победой столетия. Выходит, что людская цивилизация — просто гнусная помойка?

— Купила мешок макарон, — радостно сообщила пассажирка подруге в автобусе. — Перепродам. Это мои золотые сережки.

— Молодец, — охотно поддержала ее другая. — Я вчера в магазине прихватила две меховые шапки.

— Одновременно будете носить? — съязвила третья пассажирка, не обладающая синдромом жадности.

— Почему на наших казначейских билетах до сих пор Ленин? — заорала вдруг на всю страну поэтесса Иванова. — Почему в школах кормят всех детей, а надо кормить их адресно? Выборочно. Зачем всем котлеты? — И сделала категоричный вывод: — Прежние уйдут, все помирятся!

После этого народная дрянь с удовольствием улетела в Америку, на казначейских билетах которой уже много лет нарисован… масонский знак.

— Это лучше? — хотелось бы ее спросить, но поэтесса уже вместе с сыном обживала чужие просторы. Какие-то очень странные, абсолютно не обжитые людской совестью просторы. Как человек в эти прерии попадет, так, будто джинн в сказке, переворачивается и ненавидит в ту же минуту собственную страну. Будто в аэропорту ему темечко желтым елеем мажут, а тот проникает в черепную коробку, выедает мозги, оставляя лишь мелкие незначащие ростки от прошлого.

В американской печати появилось вдруг сообщение, что в Израиле создано несколько управлений по разрушению Советского Союза.

— Этим-то что нужно? Им это зачем? — удивилась Анна, потому что люди уехали сами, их никто не гнал, напротив, удерживали. Однако уехали. Уехали за еврейской мечтой, и о них давно забыли. Как и они мгновенно забыли о прежней стране «пребывания», как величают свою родину те, кто вечно бежит из какого-нибудь Египта.

— Какой хороший пинок дал матушке-России Егор Гайдар! — с восторгом изрек на Брайтоне в защиту неудачного внучка сказочника Бажова американский иждивенец Василий Аксенов, которому великодушно позволили прижиться около чужих унитазов.

— Почему вы, Леонид, бегаете по Москве и собираете подписи на выборах за Ельцина? В будущем — это же платное лечение… Вы — врач, понимаете, где люди найдут деньги на лечение? Да и сами на пенсии, как… лечиться будете?

Леонид распрямил листочки, бережно положил их в папку.

— Нам сказали в синагоге: если не изберем Ельцина, в августе в Москве будет еврейский погром.

— Какой? Как это может быть в большом городе?

Погром 20 августа все-таки был. Однако не в Москве, а в Нью-Йорке. Хасид-водитель в бруклинском районе Краун-Хайтс по неосторожности задавил черного ребенка, не нашел нужным остановиться, чтобы отвезти мальчика в больницу. Тогда афроамериканцы начали громить еврейские лавки и магазины, зарезали студента-еврея, мальчишку 16 лет, который только что прилетел из Австралии в Нью-Йорк. Комиссар полиции и мэр Бруклина палец об палец не ударили, чтобы остановить это безобразие.

А люди, которые в столичной синагоге верещали насчет погрома в Москве, видимо, жили в каком-то своем мирке, советскую страну не любили, потому перепутали психологию тех и наших, вот и врали напропалую… лишь бы наврать, ввести в заблуждение людей и спровоцировать конфликт.

Но в тот день погром все же был и в Москве. Целый день у Дома Верховного Совета болтались Леонид и его жена. В подвале гуляли будущие нувориши. Совсем как бомж, дремал на стуле в коридоре Дома Верховного Совета музыкант Ростропович, в футляре которого, сказывают, в тот день пряталась не только скрипка… Композитор со своим оркестром, то есть с сотней таких же загадочных футляров, напичканных, говорят, отнюдь не скрипками, был, словно цэрэушник, и в Германии при падении Берлинской стены. Зачем Растроповичу это было нужно, он что — не каждый день музыкант, а совмещал заодно еще какие-то тайные профессии?..

В этот день был разгромлен Советский Союз. И миллионы людей мгновенно стали безгосударными, ничейными, без политической и национальной крыши над головой.

Но почему? В стране почти не падали самолеты, исправно работали заводы и фабрики, на Кубани вызревала пшеница, на поле, порой, без единого сорняка, однако, недовольных теперь было столько, будто каждый умножился в кубе.

Люди утром спешили на работу, но в метро, отложив в сторону газеты, жаловались друг другу на то, что вот уже два смотровых ордера на бесплатную квартиру получено, а все, видите ли, не то: лифт не имеет права громыхать за дверью, а метро не имеет права далеко отъезжать от подъезда.

— Теперь колбасу у нас только мухи нюхают. Совсем нечего есть, — жаловались во дворах бабушки и целыми пакетами сбрасывали с балконов воронам хлеб, гречку, пшено и просо, очень жалея воробьев, но абсолютно не жалея людей, подоконники которых они закидывали мусором.

Потом кучи колбасы находили отчего-то не в магазинах, а в лесах, куда ее сбрасывали, как мусор, желая вызвать в стране недовольство пустыми прилавками. Какая-то неправильная и нечестная сила начала повально распоряжаться сознанием людей.

Вегето-сосудистая неустойчивость и подлость ворвались в их души, и вот уже узбеки крушат дома турков, сжигают в этих стенах живых людей лишь за то, что у них лучшей марки холодильник или на ковер — два в комнатах больше. На стенах домов по ночам рождались звериные лозунги: «русским — Рязань, татарам — Казань».

Потом поднялись на дыбешки армяне, искренне считая, что Армения — только для армян, забыв, правда, что царство армянское и в древности было кочующим, то на одной территории, то на другой, где удавалось меж другими народами после боев втиснуться. Лихие ребята от Арцаха, вооружившись древней воинственностью, решили нынче изгнать из своих селений лишних жителей, в итоге по холодным горным перевалам потянулись несчастные беженцы с голодными детьми и стариками. Боль и страдания выброшенных из квартир азербайджанцев в Ереване не заметили, но какой громкий стон раздался на весь мир, когда армяне из Баку столкнулись с крепко сжатым мусульманским кулаком, лупцевавшим уже кого ни попадя, по всем южным окраинам страны.

В Баку во время погрома на улице что-то жарили на огромном вертеле.

— Я это увидел из окна гостиницы и не понял, в чем дело? — рассказывал позднее однокурсникам журналист Всесоюзного радио Леонид Лазаревич. — Спустился, подошел к группе смеющихся людей. И услышал вдруг хвастливое, что они жарят армянина. Мне дурно стало. Я едва добрел до крыльца гостиницы.

Вскоре Леонид погиб в Карабахе во время боя.

На камнях за городом несколько дней лежали убитые армянские дети. Бандиты врывались в квартиры, грабили, убивали жильцов. Но когда на улицы азербайджанских городов вошли солдаты для усмирения убийц любой национальности, истеричный вопль, выдаваемый за святое возмущение, переполошил весь мир, дескать, советская армия убивает невинных… азербайджанских граждан.


Когда-то страна зачитывалась книгой Виктора Драгунского «Денискины рассказы»:

«Я услышал, как мама сказала кому-то в коридоре:

— Тайное всегда становится явным.

И когда она вошла в комнату, я спросил:

— Что это значит, мама: „Тайное становится явным?“.

— А это значит, что если кто поступает нечестно, все равно про него это узнают, и будет ему стыдно, и он понесет наказание, — сказала мама. — Понял?.. Ложись-ка спать!».


«Но у меня было столько новостей для папы, что я не мог удержаться. Из меня высыпались новости, прямо выскакивали одна за другой. Потому что очень уж их было много. Если бы их было поменьше, может быть, мне легче было бы перетерпеть, и я бы помолчал, но их было много, и поэтому я ничего не мог с собой поделать.

— Пап, а ты знаешь, сколько в озеро Байкал можно напихать Азовских морей?

— Где это он нахватался? Откуда? Когда?

Мама улыбнулась:

— Он современный ребенок. Он читает, слушает радио. Телевизор. Лекции. А ты как думал?

Он сказал:

— Ты не мальчишка. Нет. Ты просто профессор! Настоящий профессор… кислых щей!».


«Хотя мне уже идет девятый год, я только вчера догадался, что уроки все-таки надо учить. Любишь, не любишь, хочешь, не хочешь, лень тебе или не лень, а учить уроки надо. Это закон. А то можно в такую историю вляпаться, что своих не узнаешь».

И что же изрек «профессор», когда вырос? Он вдруг сделал вывод, что «бесплатное образование бывает только в зоне».

— Неужели сын такого хорошего отца мотал срок на Колыме? — испугалась Анна. — Вся страна получала образование в университетах, а он в Мордовлаге? За какие преступление туда попал? Почему же Денисик ни одного урока толком не выучил, хотя и слово давал, что будет исправно это делать?

«Тайное ведь всегда становится явным», — утверждал в своих рассказах его отец. Биография Дениса Викторовича оказалась обычной: окончил филфак МГУ. Сайты рассказывают о нем многое: преподавал греческий язык в Дипломатической Академии, был политическим аналитиком в информационном агентстве «Постфактум», в журналах «Век XX и мир», «ДН», «Итоги», «Новое время», старшим научным сотрудником Института мира США.

Вроде удачно сложилась его жизнь, но филолог вляпался-таки в некрасивую историю. Получив прекрасное бесплатное образование в Московском университете, он, как и Мухаммед когда-то, кинулся позорить его, безжалостно хлестать собственным же кулаком. Будто персонаж комедии, Денисик охотно показывал зрителю, что может лупануть кулаком и направо, и налево, гляньте, каков я, могу и МГУ толкнуть.

Что такое неблагодарность? Свойство плохо организованных в душе людей. Так что не профессор вырос в семье автора «Денискиных рассказов», как думал папа. И далеко не мудрец. А бойкий молодой человек, который, как и в детстве, привык изрекать истины, не думая над тем, насколько они сомнительные.

И после изречения о том, что «бесплатное образование бывает только в зоне», Драгунский-Второй пожизненно будет выглядеть не прямым потомком писателя Виктора Драгунского, а наследником министра просвещения российской империи И. Д. Делянова, издавшего в 1887 году «Циркуляр о кухаркиных детях», в котором было заявлено, что непременно «гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей»?..

И освободились тогда же, выбросили всех разночинцев на помойку, сломав судьбы тысячи пассионарных людей.

Может, испугался Денис, как видим, отнюдь не профессор, что и другие получат образование, которое позволит его обладателям тоже преподавать греческий язык в Академии, да перекроют дорогу его будущим чадам к столь же прекрасным должностям? Вдруг это будут дети рабочих и крестьян… «А то можно в такую историю вляпаться, что своих не узнаешь».

Денис загодя убирал будущих конкурентов? Может, за этим ухарством дрожь в коленках была, страх, что дети его любимые не смогут так же легко нырнуть в Сундук, как это, благодаря его отцу, писателю, удалось проникнуть и ему?

Кстати, это тот случай, когда родители были честнее и лучше своих детей, которые хоть и выучили греческий, но умнее и добрее от этого не стали.


Потряс Анну в те годы и другой Драгунский. Давид Абрамович — генерал-полковник, дважды Герой Советского Союза… В Великую Отечественную войну — командир гвардейской танковой бригады.

В те годы, когда все яростно отталкивали друг друга от жизни, генерал вел себя с великим достоинством!

Энциклопедии о нем сообщают: «Родился в бедной еврейской семье портных. В 1936 году с отличием закончил Саратовское бронетанковое училище, был направлен на Дальний Восток. Спустя год командовал танковой ротой; одним из первых на Дальнем Востоке провел свой танк Т-26, не предназначенный для роли амфибии, под водой через бурную реку Сейфун и через 15 минут вывел его на противоположный берег, для чего негерметичные участки танка обмазал суриком и солидолом».

За эту инициативу Драгунский получил награду — именные часы от командира дивизии. Как командир танковой роты Давид Абрамович участвовал в боях у озера Хасан в 1938 году, удостоен ордена Боевого Красного Знамени.

В начале войны старший лейтенант Драгунский был на Западном фронте командиром танкового батальона. Осенью 1943 года после жестоких боев стал командиром 55-й танковой бригады, принявшей участие в освобождении Киева и Правобережной Украины. Когда в танковом бою в районе Малина под Житомиром 9 декабря удалось переправить танки. Благодаря этому был захвачен Сандормирский плацдарм.

За героизм во время форсирования Вислы и удержание Сандомирского Плацдарма командиру 55-й танковой бригады Драгунскому было присвоено звание Героя Советского Союза.

По распоряжению командарма П. С. Рыбалко в марте 1945 года Давида Абрамовича направили на лечение. Но к решающей битве за Берлин он «подоспел» и к середине апреля 1945 года вновь в 55-й бригаде.

27 апреля 1945 года на западной окраине Берлина 55-я гвардейская танковая бригада Драгунского соединилась с частями 2-й гвардейской танковой армии, и советские танки вошли в Берлин.

Вражеский гарнизон был рассечен на две изолированные части. Берлин пал. За умелое руководство действиями бригады во время штурма, мужество и отвагу, за стремительный бросок бригады на Прагу, гвардии полковник Драгунский стал дважды Героем Советского Союза.

Давид Абрамович Драгунский принял участие в историческом Параде Победы 24 июня 1945 года — его танкисты прославились в боях за Берлин и за освобождение Праги.

В 1949 г. Драгунский окончил Военную Академию Генерального штаба, и ему присвоили воинское звание генерал-майор. В 1957–1960 гг. командовал дивизией. В 1965–1969 гг. был первым заместителем командующего войсками Закавказского военного округа. В 1969–1985 гг. — начальник Высших офицерских курсов «Выстрел». С 1970 г. он — генерал-полковник танковых войск. В 1985–1987 гг. Д. А. Драгунский состоит в группе Генеральных инспекторов Министерства Обороны СССР.

С 21 апреля 1983 года и до последнего дня своей жизни Давид Абрамович был бессменным председателем Антисионистского комитета советской общественности (АКСО).

После развала СССР он остался на своем посту. Генерал говорил, что искренне считает сионизм опасной человеконенавистнической идеологией, что сионизм сильно повредил евреям СССР, развалил их социальную и культурную жизнь, сильно повредил им в продвижении по службе. «Сионизм концентрирует в себе крайний национализм, шовинизм, расовую нетерпимость, поощрение территориальных захватов и аннексий…». («Генерал Давид Драгунский. История советского еврея», журнал «Невероятные евреи», выпуск № 6, 2010 г.).

И вдруг из подворотни выскакивает свора зомби, которая ногами живет в одной стране, а мозгами и душой исправно служит другой. Этот собачатник накидывается на старого генерала, много сделавшего для своей Родины, а не для мифической, мол, бог дал нам землю, и мы должны ее взять, вырвать из горла, тысячи других загнать в могилы, забыв, что Бог, даже мифический, — категория нравственная, а не юридическая, признаваемая добровольно, однако не по принуждению.

Давида Абрамовича буквально растерзывают. Достается ему за то, что на курсах «Выстрел» преподавал военное искусство палестинцам, будто он по собственной воле выбирал своих курсантов. А палестинцы, негодяи эдакие, потом посмели, видите ли, защищать свои дома, а не наспех выстроенные на чужих землях жилища оккупантов. Генерала таскают по судам за то, что он не захотел признавать Серпентарий на юге за свой «Дом-2». Никак не признавал, что он с его обитателями одной крови.

Драгунский не носился со своей национальностью, как кенгуру с непромытой торбой. Никому не отравлял жизнь своими обидами на то, что не очень-то быстро, с его точки зрения, двигался по службе, видимо, понимал, что в том Апартеиде, в котором много навязывают шовинистических указаний другим, ни одному чистокровному русскому ни творческой, ни служебной карьеры пока еще не обеспечили. Он вслед за Герцлем мог сказать о себе твердо: «Я не следую религиозным импульсам».

И не создавал этот опытный вояка у себя в душе внутреннее гетто, из которого непременно бы вырваться, как из Египта. Притом в удобную для себя минуту. Да еще чтоб в любой момент предательство выдать за подвиг, мол, любуйтесь мною в Апартеиде, я же к вам бегу, оцените заслуги, приготовьте квартиру, виллу и должностное местечко! Подобной схоластикой мифов генерал не жил. Ему не от кого и незачем было бежать, в том числе и от самого себя. Он не был двойным и хитрым.

Драгунский любил страну, в которой жил и которую защищал. Никогда не лгал на нее, не обливал ее помоями. Вероятно, знал фразу Хаима Вейцмана (будущего президента Израиля) о том, что «все эти евреи не стоят одной палестинской коровы», сказанной еще в тот момент, когда Давид Абрамович в рядах Советской Армии спасал людей, в том числе, и евреев, от истребления в немецких концлагерях.

У людей его национальности во все века была, есть и будет нигде не афишируемая связь с соплеменниками, живущими в разных уголках планеты. Еврейское сарафанное радио в этой системе по всему миру всегда работало исправно, потому, скорее всего, генерал знал и другое высказывание Вейцмана от 1938 года: «Я задаю вопрос: — способны ли вы переселить 6 миллионов евреев в Палестину? Я отвечаю: нет. Из трагической пропасти я хочу спасти только 2 миллиона молодых… А старые должны исчезнуть… Они — пыль, экономическая и духовная пыль в жестоком мире… Лишь молодая ветвь будет жить». (Раввин Шонфельд «Жертвы Холокоста обвиняют. Документы и свидетельства о еврейских военных преступниках», Нью-Йорк, 1977 г.).

Как же это высказывание Вейнцмана перекликается с известным высказыванием Христа из «Евангелия от Матфея»: «Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь».

Правда, в Евангелии не сказано, где найти такого судью, чтоб точно определить, какая смоковница еще полезна обществу, а по какой должен уже погулять топор? И чтоб было потом без дальнейших сожалений, без слез и утрат по невинно убиенному.

Поскольку в негласных трибуналах всего мира сидят люди, а не окутанные облаками мифы, то и приговоры иногда бывают просто чудовищными. По такому же звериному приговору и ушла в войну эта «экономическая и духовная пыль» — еврейская человеческая составляющая — в огонь, будто смоковница, которую в тот момент некому было защитить. Она была абсолютно не нужна своим лидерам. Они просто не знали, что с нею делать.

Генералу не хотелось стать пылью под ногами тех, кто заманивал профессоров, врачей, инженеров из любой страны и мгновенно превращал их в подметальщиков, курьеров, банщиков. Потому и стал жертвой той неожиданной войны, на которой вдруг победили недруги, объявившие вскоре отставку огромной страны вместе с ее ста восемью десятью народами.

Мэр Москвы Лужков, любивший отключать канализацию, свет и воду где только можно, а ему тогда можно было все, выгнал старого генерала из служебного кабинета и в насмешку над ним сдал эти апартаменты частной сионистской компании. Вот у мэра Лужкова его национальная принадлежность, в отличие от Давида Абрамовича Драгунского, видимо, оказалась в данном случае значительной составляющей. Потому он так жестоко и цинично надругался над Героем войны, вскоре умершим после этого от инфаркта, но которому, придет время, на государственном уровне еще будет вручен посмертно третий орден Героя за защиту чести и достоинства Советской страны.

Сам Лужков позднее, как деревенский старичок, завернув в свою жену, будто в тряпочку, невесть откуда взявшиеся огромные капиталы, тут же смылся в другие страны, как только над Москвой что-то громыхнуло вдали. Какие-то искры лишь мелькнули в проверяющих органах, как Лужкова тут же ветром унесло. Вдорогущий австрийский отель, который вдруг оказался собственным. И не только он один.

Так кто же, объясните, был подлинным героем страны в те годы?

В день смерти Давида Абрамовича Драгунского в газетах «Завтра», «Советская Россия» был опубликован некролог: «…16 октября 1992 г. Москва прощалась с верным сыном России Давидом Абрамовичем Драгунским. Генерал-полковник Танковых войск, дважды Герой Советского Союза, Давид Драгунский однажды сказал: „Я горд и счастлив, что принадлежу к поколению, которое воевало и сокрушило фашизм“».

И в этом коротком прощальном тексте — тоже вранье и сознательная подмена понятий. Старый генерал был сыном Советского Союза! Иначе не расправлялись бы с ним так подло. Тут уже срабатывал национализм с другой стороны. Уже и оппозиция подчищала историю, ломала страну и корежила ее не меньше стреляющих окраин. Для чего охотно и сознательно путала бездушный космополитизм с теплым и добрым интернационализмом — братством людей в собственной стране. Всем: и левым, и правым — почему-то хотелось, чтоб каждый народ шел над бездной один, первобытным зверем, и опасливо поглядывал на тропки, по которым двигались другие народы, лишь рыча и оскаливаясь.

Потому стоило только Анне принести в какую-либо редакцию материал о необходимости сохранить государство в том виде, в каком оно есть, чтобы никому и никогда не приходилось бежать с малыми детьми на руках, как слова «Советский Союз», «советский» тут же из текста даже в патриотическом издании вымарывались.

Она понимала, когда некий Эндрю Росс Сорокин из Оклахомы, когда-то удравший из Советского Союза и уже привыкший к роли приймака на чужой земле, пишет в чужестранной газете, мол, «в 1927 году российское правительство выступило с предложением оплатить 15 % стоимости облигаций в обмен на новый французский кредит, но получило отказ». Так мог писать чужак, сознательно в своей статье подменивший название страны, ибо в те годы правительство уже было Советским.

Но также поступали и те, кто в речах и на всех перекрестках вроде горой стояли за Родину… Анна не понимала их задач, их подлинных целей. Неужели и они заодно с врагом, но, прикинувшись овцами, идут в тех колоннах, к которым реально, в душе никакого отношения не имеют?


Познавать в эти дни приходилось людей с разных сторон. Каждый повернулся к обществу, будто Луна, темной и неожиданной стороной.

Чечня превратила сто семьдесят тысяч граждан в рабов, посадила их в ямы, заморила голодом, многим отрезала головы, а, получив за эти бесчеловечные проступки по морде, взвыла от возмущения, схватила в руки автоматы, гранатометы… и по скалам, по домам, по теплым людским шеям, по чужим и собственным детям. Сколько теперь их, инвалидов, сирот, стонет в чеченских детских домах!

Чуть позднее чеченский поэт Лечо написал исследование о том, что вся цивилизация зародилась в каком-то высокогорном чеченском ауле. Может, она там и зародилась, но, видимо, вскоре и умерла, коль Лечо сам дважды сидел в яме рабовладельцев.

По всей стране взметывались протуберанцы необъяснимой ненависти друг к другу: в Приднестровье молдаване стреляли во все, что двигалось. В Латвии на телебашнях шли горячие бойни. Таджики закатывали друг друга в бетон. Казахи — в песок…

Лава страданий, то и дело взрываясь, летела на недосягаемую высоту, падала вниз тяжелой лавиной, заполняя опустевшую бездну умершими надеждами или еще живыми, но таки умершими, которые уже ни одним светлячком своим не могли порадовать и поднять над этими битвами ни одну жизнь. Неужели через такое глобальное поражение страны можно придти к каким-то победам?

Это мегатонное извержение национализма, рванувшее в стратосферу, услышала вся планета. Придушенные прежней жизнью инстинкты алчности, молниями теперь метались по пылающему небу, взрывной волной обогнули земной шар. Наверно, сотни раз, потому беду, спровоцированную на одной шестой части суши тысячами мерзопакостных душ, своих и чужестранных, не могла не заметить даже Галактика.

Обвал вершины на гигантское дно… И великое государство — Советский Союз, основа равной жизни для миллионов, уже грандиозными обломками лежит бездыханно на дне кальдеры. Однако его гибели никто, кроме жертв, не заметил. Оставшиеся в живых норовят в это время набить за щеки сотню бутербродов, выстроить не один, а кучу домов, пододвинуть прямо к крыльцу Гавайские острова или Сейшелы, чтоб теперь каждый день у ног шумел океан. Люди уже боролись не за необходимую долю во всем, а за… сверхдолю. Иной раз — космическую.

Сундук умудрился засунуть в свои недра даже политику, которая коли нынче и высовывала свою морду наружу, то вещала с трибун необуянную глупость.

— Страна должна быть маленькой и дешевой! — изрек на телеэкране Константин Боровой, слегка, конечно, перепутав Советский Союз с карликовой Кибуцией. Не там ли и получил он сию установку? В такой стране, видимо, нуждался индивидуально сам Боровой, но почему-то не уехал в катакомбы подобного Карлика, остался и вдруг ни с того ни с сего стал главным редактором журнала… «Америка». Неужто по просьбе Вашингтонского обкома озвучивал он тогда кощунственные для огромной страны установки, а там наконец-то оценили и наградили Натаныча высокой должностью?

Но лекала эти чужеродные о том, что страна должна быть меньше, мгновенно подхватили другие. Вместо огромной страны с ее несметными территориями всем захотелось вдруг иметь просто-напросто… Сундук Большой ли, маленький, но свой, индивидуальный. Чтоб залезть в него как в детстве, захлопнуть за собою крышку и в темноте таинственной мять в руках хоть какое-нибудь сокровище. Страна уже сокровищем не казалась.

Многочисленный люд на улицах почему-то желал теперь иметь лишь блага от государства. Ну, каждому бы по пещере Аладдина или — Среднеазиатское управление железных дорог, в придачу еще и Норильский никель. Даже за счет убийства собственной родины. Прежние границы в этом простеньком желании «положить и Багамы в сумку», теперь очень мешали. Никого уже не устраивала когда-то выстроенная система сдержек и противовесов, созданная для того, чтоб человек не зверел, а тянулся бы в первую очередь к доброму и опрятному.

Безобразный Сундук, разросшийся в десятилетие до невероятных размеров, командовал теперь всей жизнью: когда-то мирные и тихие, трудолюбивые, не корыстные когда-то люди замечтали вдруг иметь особняки даже в… Америке. В этом вопросе у всех появилась литерная скорость мышления, дабы не упустить хоть что-то и даже в момент агонии страны прихватить бы побольше заводов, рек, морей, территорий… Ради чего и взяли в руки автоматы, чтоб напрочь снести башку другому. Чужая беда уже не воспринималась трагедией. Через нее перешагивали, будто через холмик, еще не заросший травой.

Сундук почти никому не оставил пространства для прежней внесундучной эры: безмятежно лежать на траве, читать книгу, спокойно плескаться в ближайшей реке.

Но Сундук, вот ведь хитрован, не каждому исполнил заветное. Многим пришлось вдруг тащить на барахолку последнее: посуду или полупригодный светильник. Светить, радовать другого хотя бы просто человечным и теплым словом уже было некому. Все по одиночке метались по планете с баулами. Интеллект теперь был под замком: что ни скажешь против Сундука, высмеивалось в автобусах, магазинах, около дома. И в газету теперь не сунешься: за публикацию надо платить. Такого понятия, как гонорар, вроде бы никогда и не существовало.

— Почему, — спрашивал Рахман Анну в недоумении, — разобщить людей и сделать страну меньше — это подвиг? Все вокруг кричат: «развяжите Ельцину руки», и не заметили, как связали руки себе… И тем, кто будет жить дальше.

Чашечки кофе на столе перед коллегой уже не стояли долго, он их поглощал мгновенно.

— У меня даже дети стали идиотами. Нынче и они мне орут: папа, если бы ты был белым, ты голосовал бы за Ельцина.

Рахман улыбается, однако не очень радостно.

— Я отвечаю им: белые что — все дураки? А в ответ слышу: что ты понимаешь, папа!

— Как поживает Катя, твоя старшенькая? — спрашивает Анна.

— Уже учится в институте. Тоже за Ельцина, говорит, что Ельцин — это свобода!

— Но это в недалеком будущем платное образование, неужели Катя не понимает?

— А она, мол, зарабатывать будет…

Рахман очень переживает раздрай в собственном доме, мнется, не знает, куда себя деть, и домой теперь не торопится.

— Свобода… какая свобода, какой толк в том, чтобы закрыть заводы и фабрики? Почему безработица — это свобода? Где мои дети заработают? Какое они смогут жилье получить?

В последний год прежней жизни Рахману предложили в АПН переехать в Москву. В Агентстве нужен был переводчик арабских текстов на русский. И дали квартиру. На Крылатских холмах, в одном из лучших районов столицы. Но ордер из-за временных проблем с гражданством оформляли на Лену.

Толстая, неповоротливая, она часами раскладывала на кухне пасьянс и проблемы с любой нехваткой денег сваливала на мужа, мол, зарабатывать в доме должен только он, так принято у арабов.

— Я только по дому…

Однако и в доме усердия не замечалось. Везде пыль, часами болтовня по телефону, умение красиво сварить лишь кофе…

Когда Лену спросили, на сколько членов семьи оформлять нынче ордер, она безмятежно ответила, что на четверых, насмерть забыв про старшую дочь, которая в это время жила в студенческом общежитии. Семья получила трехкомнатную, хотя заслуженному журналисту хотели дать площадь куда больше. Теперь Рахман, все уступив детям, спал в коридоре на диване.

В семейной жизни у него был полный облом, нынче жену будто подменили.

— Я всю жизнь ненавидела коммунистов! — вдруг изрекла она. — И делала все, чтобы уехать из страны.

Прежде Лена была преданной, любила накрывать на стол, встречать делегации, принимать редакционное начальство Рахмана, всем рассказывала, какой у нее замечательный муж… Но вот исчезли рядом покой и благополучие… Тут же исчезло и ее поклонение супругу.

Братья Лены активно участвовали в сломе страны, получили от новой администрации шикарные квартиры, хорошие должности, и жена Рахмана мгновенно, как бездумный комар, не считаясь с мужем, сменила идеологию, да еще хвастала об этом везде.

— По какому праву у моего деда отняли две лошади, корову и мельницу? Разве это богатство? — то и дело теперь взрывалась она, вспоминая далекие годы, когда нынешних поколений с их великими претензиями и в задумке еще не было.

Оторвав голову от будущей статьи, муж объяснял:

— По нашим временам, возможно, и не богатство… те две курицы и мельница. Но тогда, кажется, это был капитал, необходимый стране для дальнейшего импульса…

— Отнять и поделить, — смеялась Лена.

— Но ведь вернули…

— Что вернули? Что ты выдумываешь?

Рахман много читал, думал, потому мгновенно возразил жене:

— На моих глазах все вернули. И лишнего даже тебе дали. Сколько лошадиных сил стоит твое бесплатное образование? Сколько лошадиных сил стоит наша квартира, ты за нее хоть копейку заплатила? Почему две лошадки деда помнишь, а сколько через поколение этих лошадиных сил — целые стада — дали тебе лично взамен, — не замечаешь?

Матерый эгоизм внезапно поднявших голову потомков кулаков был главной составляющей тех дней. Во многих семьях вдруг началась гражданская война. Между поколениями, людьми разных социальных положений, между теми, у кого деды прежде имели хотя бы «сто… курей». Многие годы страна деликатно сглаживала любые углы, вела себя по умолчанию, чтоб никого не обидеть… Нынче же внуки тех, кто некогда пострадал, возможно, и по делу, кого талантливо в свое время рассредоточили в огромной стране, чтобы выпустить в новую пахоту их ярость и стремление к разрушению, теперь они, объявившие себя наследниками прежних подпольных и хитрованных недругов, на всех митингах вгоняли общество в вину перед собой, лишь бы оказаться в центре внимания хотя бы на час.

Потомки репрессированных, ничего, кстати, в своей жизни не потерявшие, устроили на митингах и в печати такой дебош, что накосили уже новые караваны пострадавших, в придачу разнесли собственную страну вдребезги. Притом вовсе не заметили, что уже отправились на погост миллионы ни в чем не виноватых перед ними людей. И все это было сотворено во имя давно ушедших в мир иной родственников, да, очень им родных и близких. Но задумался ли хоть один подобный наследник, что, скорее всего, даже тем, кто когда-то, возможно, и провинился перед Советской страной, не понравилось бы такое безумное грязное мщение, лишь подтверждающее давнюю линию неприличного отношения этого рода к обществу того времени? Дети и внуки разрушителей одним только своим поведением спустя много лет как-то поневоле доказали и без юристов вину своих отцов и дедов.

— За что моего отца расстреляли? — возмущалась нынче в семье и Лена. — Он тружеником был, на нем в Краснодаре институт держался. Как можно сажать ректора?

Немалые уже связи в Москве помогли журналисту заглянуть в личное дело тестя, которого он никогда не видел, однако, на дочери которого когда-то женился. Но правду ей не решился открыть. У отца Лены была большая растрата. И после обычного суда он не был расстрелян. Его, как всех растратчиков мира, посадили, а через год он умер. Попав в сложные обстоятельства и в неподходящие для пожилого человека условия в лагере.

Однако не хотел Рахман, глава семейства, чтобы его дети ощущали себя внуками вора. Не хотел, чтоб дети знали, что их мать нагло врет. Он молча глотал все, чтоб не добивать семью, а Лена, закусив удила, да еще чувствуя за спиной поддержку могучих ныне братьев, уже требовала поставить во дворе института памятник «невинно» пострадавшему и загубленному злодеями. В институте, не изучив архивы (подлинники тогда были не в моде), прогнулись перед активной «демократкой» и бюст заказали.

Повзрослевшие дети слетали на юг, потом с гордостью рассказывали друзьям о замечательном дедушке. На отца теперь поглядывали какое-то время с жалостью, потом — враждебно.

Но самое страшное для Рахмана случилось тогда, когда по требованию Рейгана закрыли Агентство Печати и Новости в Москве. Признав верховенство международных законов над собой, еще пока негласно, Россия уже превращалась в колонию и выполняла теперь любые прихоти начальства из Алабамы. Тысячи талантливых людей, владевших языками, преданных собственному государству, а не воцарившемуся тогда в обществе пошлому мифу о красоте чужбины, остались без работы. Где теперь заработать кусок хлеба, а тем более — иностранцу?

Под гигантскими обломками прежде могучей и сильной страны на дне кальдеры шевелились миллионы полуживых существ. Национализм тайфуном снес их жилье, мечты, надежды. Им оставалось самим выгребаться из-под рухнувших скал, утесов и дрожащими руками собирать теперь в своей жизни хоть что-то: пару носков, когда-то брошенный на антресоли чемодан, пачку иголок, полотенце, затоптанное ногами ворвавшейся в дом гогочущей толпы. Но и эти жалкие остатки имущества по дороге в якобы Спокойный край у них пытались отнять. Одна шестая — уже была перегорожена шлагбаумами и мощными рядами таможенников, на шее у которых — орды полуголодных родственников. Главная задача таможни тех лет — максимально ограбить пассажира.

Рахман регулярно читал газеты и знал, что в России людям месяцами не платят зарплату. Живущий на севере пенсионер в квартире потерял сознание, упал и примерз к полу из-за отключения отопления.

— Почему ваши парламентарии защищают людей капитала, а не простых граждан?

— Они сами с головой залезли в Сундук и шарят в нем в поисках, что бы еще прихватить… — отвечала ему Анна. — Не до людей им… Не до нас…

Она недавно вернулась с Украины и в поезде видела кощунственное: какие-то «качки» везли с Ямала в Харьков группу хрупких и нежных, как Майяне, девочек под предлогом знакомства с евангелистской общиной.

В длинных юбках, с накрашенными не по возрасту губами, они весело смеялись, с удовольствием глядели в окно.

— Почему вы в поезде, а школа как же? — спросила в недоумении Анна.

— Мы из далеких поселков, на Ямале школ уже нет, — ответила старшая. — Мы не умеем ни читать, ни писать, — буднично, без какой-либо боли за себя рассказывали они. — Вот только одна из нас считать умеет.

Девочки гляделись в зеркало, поправляли волосы. Как и Майяне когда-то, закалывали их яркими заколками. Только рассказывали иное. И ни одной книжки не было у них в руках.

— Как же родители отпустили вас так далеко?

Девчонки переглянулись между собой, рассмеялись.

— Мы из дома сбежали, они не знают, где мы…

В вагон зашли пограничники. Навстречу им поднялся седой и вроде благородной наружности человек. Через пять минут документы на девчонок ему вернули назад.

«Зачем сбегать из дому тайком, если намерения у сопровождающих благородные?» — спросила себя Анна и вдруг поняла, что девчонок везут, скорее всего, на продажу. Она поднялась, вышла за одной из них в коридор, стала дежурить около туалета.

— Давай я запишу твой адрес, — шепнула она девочке, когда та вышла с полотенцем через плечо. — Родителям домой сообщу, где вы…

— Зачем? — испугалась юная жительница Ямала, занесенная, может быть, огромной уже бедой на пролетающие за окном поля Украины.

— Вдруг что-то случится, они должны знать, где вы…

— Пастор ничего плохого не позволит, — недовольно поджав губы, ответила гордо девочка. — Пастор у нас хороший.

Она скользнула мимо и спокойно ушла в купе, из которого уже с угрозой во взоре поглядывал на Анну здоровый мужик, которого неопытная девчонка приняла за священника.

«Неужели и к нам пришла торговля детьми?» — смекнула вдруг Анна, когда увидела плевок гноя в мойке, над которой только что умывалась девочка.

«У них же туберкулез, кому они всерьез нужны?» — обдумывала она тяжелейшую ситуацию, совершенно не зная, как помочь попавшим в беду девочкам, нежным и трогательным, как и Майяне из Панаевска, но беззащитным, как и те мальчишки, которых когда-то на продажу, по словам Рахмана, везли по африканской саванне в мешках.

«Если у них туберкулез, слабое здоровье… Они же никакой эксплуатации над своими крошечными и больными телами и трех дней не вынесут. Возможно, девчонок везут на… органы?»

Поезд затормозил. В Харькове сбежавшие с Ямальского полуострова девочки дружно спрыгнули с подножек вагона. Их подхватили уже местные «качки», на две головы выше своих подопечных. Пастор что-то девчонкам шепнул. Глядя на Анну, они покрутили пальцем у виска, а «качки» украинские с перрона погрозили ей кулаком.

Вернутся ли когда-нибудь эти северянки в края, «где олень держит на рогах день»? Где пускают прозрачные гейзеры в холодной Обской губе белухи, где живут щекур, гагара, налим… Будут ли и они еще там жить?..

Капитал… он выгоду не упустит. В любые века, в любом краю. У всех поколений, которые позволили согнуть себя Капиталу. Даже если в мешках шевелится плачущий и беспомощный товар. Или бойко пока еще прыгает с подножки вагона. Помощников у этого алчного, циничного устройства много: благородные пасторы, киношные режиссеры…

Еще действуют в стране Конституция и ее 41-й закон, по которому медицина для всех граждан бесплатная, однако на экранах телевидения уже кочуют кадры о бедном юноше, у которого больна мать, или перед нами — молодая женщина с больным дитем на руках, а за операцию почему-то надо платить, притом очень много. А денег на операцию у наших граждан, что в кино, что в жизни, нет, потому непременно надо бы, как подсказывают сценарист и режиссер, кого-то обокрасть или убить. Потом будь что будет…

Можно, конечно, за такое святое дело, чтобы помочь своим, но при этом уничтожить других, пойти и в тюрьму. Это выглядит красиво в фильме. Но в жизни иное: новичка потом будут всем камерным братством без устали насиловать. Он пойдет по рукам грязных подлых мужиков, на которых в камере по ночам никакой управы. А выйдя на свободу, паренек с порванной прямой кишкой больше трех месяцев не проживет.

Режиссер, конечно, об этом умалчивает. Ему нужна лишь романтика воровства, однако не страшная реальность жизни и боль преждевременной смерти.

То есть интеллигенция открыто, всеми художественными формами нагло и подло толкает человека на преступление, растлевает его. Интеллигенция занимается киллерством, убивая чужую душу, желая другому того, что каждый из них не пожелал бы своему родному дитю.


Мир всякий раз жестко учил Анну новому. Учил и сегодня. Или ты нынче в своей профессии ноль и напрочь забываешь прошлое, превращаешься в зомби, так никого и не защитив.

Либо ты — киллер, боевитый, наглый, научившийся убивать каждую клеточку прежней жизни даже… словом. Как на телевизионном экране, на котором каждый день что-то в ком-то убивают: чужое достоинство, чью-то мысль или желание вернуться к той жизни, в которой прежде у кого-то, возможно, что-то и отняли, однако отнятое поделили. Между всеми. А в эту эпоху тоже отняли, притом у всех, а не у единиц, но ни одной копейкой с другими не поделились. Накупив в других странах, будто гроздь бананов, кучу вилл, яхт, замков. Как тут написать традиционный и любимый всеми властями материал под заголовком «Итоги радуют»?

Хотя… и киллеры пишут уже подобное. Даже в кинофильмах показывают. Но восхищаться этим у Анны не получалось. Рахмана также не радовало почти все, что происходило в России. По-прежнему он читал каждый день газеты, звонил Анне и комментировал их, будто отстреливался:

— Фронт резко переменился… С журналистикой этого дикого поля у вас не умеют воевать. Хочешь, научу? Большевики во всем виноваты? Не спорь, поддакивай. Пиши, что это они подбили туземцев съесть Кука в Меланезии. И шумерские захоронения в древней Месопотамии — тоже жертвы большевистских репрессий. Вулкан Кракатау… — это большевики его взорвали, когда кинули в него водородную бомбу.

— М-да, а кто написал письмо турецкому султану? — мгновенно поняла Анна, повеселев из-за открытия, что и на том поле, на котором неплохо устроились мощные и самые недобросовестные люди планеты, тоже можно что-то отстаивать свое.

— Граф Дракула тоже большевистский агент. На Лубянке этим гордятся… Наградили уже маньяка сотней орденов, снимают фильмы… Народные денежки ведь не жалко…

Доводить до абсурда? Но как еще ответить тем, у кого танкеры, особняки, самолеты? Хоть усмешкой да размыть бы их пошлые идеалы, их визгоязычное желание превратить каждого человека в придурка.

— Еще одно предательство, — тяжело вздохнул Рахман при очередной встрече и отложил газету в сторону. — Кто после этого Россию уважать будет?

Анна вернула ее на стол и прочитала о том, что лидер Рабочей партии Курдистана Абдулла Оджалан обращался к российскому президенту, премьеру и к спецслужбам с просьбой разрешить ему остаться в России. Ельцин был в очередном запое. Окончательное решение принял Примаков, сказав твердое «нет». Хотя в Госдуме почти все дали согласие на предоставление Оджалану политического убежища. Евгений Максимович, тем не менее, отказал, несмотря на то, что в свое время сам поддерживал отношения с лидером курдов и был даже в отдаленных курдских партизанских отрядах.

— Америка, значит, надавила. Или Турция пообещала повлиять на события в Чечне, — проанализировал Рахман ситуацию.

Вскоре Оджалан оказался в тюрьме — пожизненно — на турецком острове.

— Примаков после этого спит спокойно? — спросил как-то арабский коллега.

— Конечно, спокойно… — подтвердила Анна.

— Вот гляди, газета… Издается в Америке удравшими из Советского Союза вечно обиженными. В ней об измене партийной верхушки уже в давние времена говорится открыто.

Бывший советский человек, некий Марк Перельман, физик, живший теперь в Иерусалиме, на страницах газеты «Новое русское слово» напоминал о временах Хрущева:

«В конце 1956 года или в самом начале 1957 года в Египет направляется делегация Верховного Совета СССР во главе с Д. Т. Шепиловым, в то время редактором „Правды“. В составе большой группы то ли переводчиков, то ли спичрайтеров — и Е. М. Делегация должна была, в частности, прогнозировать вопрос о возможности освобождения арестованных к тому времени коммунистов. Но Шепилов вынес из этой церемониальной, вообще говоря, поездки иное впечатление, он уговаривает быстрого на решения Хрущева в корне изменить концепцию внешней политики СССР — от поддержки рептильных компартий перейти к поддержке там, где можно, так называемых национально-освободительных движений!

Шепилов становится на восемь месяцев министром иностранных дел СССР, закладывает основы незыблемого вплоть до распада Советского Союза внешнеполитического курса, так что даже нашумевшее изгнание „антипартийной группы Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова“ (помните анекдоты о самой длинной в мире фамилии?) не меняет, увы, этой концепции. Марк Перельман, доктор физ-мат. наук, Иерусалим, г-та „Новое русское слово“, 10–11 октября 1998 г., Нью-Йорк).

— Е. М. — это же Примаков, — расшифровал нынче Рахман. — Как по-твоему, главный редактор газеты „Правда“ обсуждал тогда с арабистом Примаковым идею будущего предательства?

Конечно. Тем более что в ту поездку Дмитрий Трофимович взял Евгения Максимовича как советника по арабским делам. Обсуждали они эту проблему и, видимо, не раз. Но каким образом эта пошлая установка стала главной по отношению к коммунистам из других стран? Притом у первого на земле советского государства… Кто бы знал тогда, что идея Измены поселилась в те годы уже прямо в Кремле? И социализм этот народец Измены начал сдавать, начиная с окраин планеты, с предательства арабских и африканских компартий.

Выходит, что руководителям Советского Союза наши единомышленники в других странах такие, как Махджуб, Рахман, Хади, плачущие на университетских кухнях девочки, их братья и отцы, погибающие в Каире, Багдаде, а далее… везде, уже тогда казались им рептильными.

Конечно, это не Шепилов оторвал голову молотовской внешней политике первого Советского государства, обращавшей внимание в первую очередь на трудовые, а не на буржуазные резервы во всем мире. Дмитрий Трофимович, скорее, лишь довел до Хрущева концепцию арабистов нового поколения, ориентировавших страну на поддержку националистов, а не на поиски подлинных друзей, которых и без того у СССР было маловато в мире.

Ориентация на активную буржуазию в арабских и африканских странах была грандиозной ошибкой внешней политики страны. Вместо того, чтобы приводить к власти своих людей, как это делают американцы по всему миру, мы своих „опускали“ или не обращали на них никакого внимания, а медом-сиропом разливались перед громко орущими выскочками. Пустой барабан, как известно, громко гремит.

Пришедшие к власти буржуазные офицеры все равно были крепко повязаны с западными банками через прежние займы, торговлю, общие предприятия, а независимыми становились большей частью формально. Для помпы, для вида, чтоб самим быть наверху. Потом бежали в мечеть, в которых нянчили тайно или явно свое мусульманство, хвастали правоверностью, отчего волей-неволей помогли вскоре захватить влияние почти во всех мусульманских странах самым фанатичным и религиозным черным силам.

Уж если концепцию предательства арабских и африканских компартий и впрямь подсказал когда-то в самолете Шепилову арабист Примаков, а тот, как попугай, озвучил ее в присутствии Хрущева, то уже одним этим нашептыванием Евгений Максимович нанес огромный вред стране, которая вскоре взяла-таки курс на вопиющее распыление левых сил — единомышленников в других странах… Но тем самым он помог спаять по всему миру чуждое нам националистическое и религиозное кубло. Как же такие подлые мысли могли прийти в голову тем, кто вроде бы должен быть умнее и прозорливее?

И лишь через много лет, уже почти на склоне лет своих Анна нашла объяснение подобному поведению арабиста и примкнувшего к нему Шепилова. Александр Петрович Шевякин в своей книге „КГБ против СССР. 17 мгновений измены“ подробно рассказал о том, почему некоторые высокопоставленные чиновники уже и на свою страну глядели как на рептильное, никому не нужное, образование.

Вернее, им не нужное. А люди не в счет: кто они такие, эти мелкие букашки, чтобы с ними считаться?

„…Весьма значительная доля международников — А. Г. и Г. А. Арбатовы, А. Е. Бовин, Р. Г. Богданов, Ф. М. Бурлацкий Г. И. Герасимов, В. В. Журкин, Н. В. Загладин, А. А. Кокошин. В. П. Лукин, Е. М. Примаков, А. Н. Яковлев — просто-напросто в какой-то момент либо сами перешли на сторону Америки, либо стали интеллектуально обслуживать явных врагов Советского Союза внутри страны. Интересен, конечно же, вопрос, почему они изменили? И ответ я нахожу не в том, что некая патология предательства есть в них, но и потому, что, получая сведения из первых рук, из закрытых спецхранов и минуя их, имея доступ к свежей разведывательной информации, они подвергались психологическому воздействию со стороны Запада, они убедились в его интеллектуальной мощи как никто другой…“.

Но и внешние как будто бы сторонники Советского Союза из других стран — на митингах, перед толпами такие хорошие, а изнутри — черви грызущие, были такими же хищниками.

Вот, положим, Насер… Википедия о нем сообщает:

„В беседе с госсекретарем США Дж. Даллесом в мае 1953-го Насер сказал: „Если мы и опасаемся коммунизма, то изнутри, а не экспортируемого СССР. И если я перестану вести себя как националист, то у меня в стране победят коммунисты““.

После военного переворота „Свободных офицеров“ и прихода к власти Гамаля Абдель Насера аресты, пытки и репрессии египетских коммунистов были продолжены. Сам Насер и ряд высших руководителей БААС рассматривали коммунистов как внутреннего врага.

В декабре 1958-го в Египте вновь стали арестовывать коммунистов, обвинив их в „предательстве арабского дела“. Бывали, напротив, и периоды относительного послабления: например, из египетских тюрем в 1960–1962 годах были выпущены левые деятели и коммунисты, многие из которых были назначены на руководящие посты. В годы объединения Египта и Сирии в единую Объединенную арабскую республику египетские спецслужбы нанесли значительный урон до тех пор весьма сильному коммунистическому движению в Сирии. В 1965 году в результате полицейских репрессий объявили о самороспуске, частично влившись в состав Арабского социалистического союза».

Но поразительно, как по-доброму относилось руководство Советского Союза к антикоммунисту и националисту Насеру! О том, какую огромную, фактически безвозмездную помощь оказала советская страна Египту, описал в своей книге «Гамаль Абдель Насер» Анатолий Агарышев:

«Национализация Суэцкого канала принесла ОАР некоторые финансовые средства. Было решено использовать их для строительства Высотной плотины на Ниле. Но этих средств не хватало. Отказавшись финансировать строительство, США считали, что Советский Союз не в состоянии помочь Египту. Даллес так и заявил на заседании сенатской комиссии 28 сентября 1957 года: „В принципе допустимо, что Советы согласятся оказать помощь, как приманку. Но они никогда не смогут построить эту плотину“.

Но Даллес жестоко ошибся. В декабре 1958 года Советский Союз подписал соглашение о предоставлении экономической и технической помощи в строительстве первой очереди Асуанской плотины. При этом за основу был принят проект советских специалистов, признанный лучшим на международном конкурсе.

Никогда раньше Александрийский порт не принимал такого количества грузов, как в те дни. День и ночь у причалов разгружались суда. На берегу выстраивались целые пирамиды пахнущих смолой ящиков. Земля содрогалась от рева многотонных советских самосвалов, бульдозеров и экскаваторов. На железнодорожных вагонах, из которых формировались составы, уходившие из Александрии, ставилась короткая надпись: „Высотная Асуанская плотина“. Грузы отправлялись также и по Нилу на наспех сооруженных плотах, баржах и на фелюгах. Толпы крестьян выходили на берег реки, провожая барабанным боем вереницы плотов и фелюг. Из-за барханов пустыни выныривали на верблюдах бедуины и, увидев речные караваны, палили в воздух… Маленькая железнодорожная станция Асуан на юге Египта, которую с трудом можно было отыскать на карте, удостоилась вдруг внимания крупнейших международных агентств, газет и журналов. Даже высокопоставленным служащим египетских министерств пришлось задолго до 9 января 1960 года забронировать места в единственной на весь город гостинице „Катаракт“. Наступил торжественный день. В десяти километрах от города на каменистой площадке, с которой хорошо видны Нил и окаймляющие его утесы, раскинулся огромный шатер, рассчитанный на несколько тысяч человек. Рядом был сооружен каменный постамент с нишей. Около него феллахи в голубых галябиях держали стреноженного быка. Шатер не вместил всех собравшихся, люди сидели на прибрежных скалах, стояли вдоль дороги, ведущей из Асуана. Вдруг, словно по мановению волшебной палочки, гул многотысячной толпы стих. Колонна черных машин, показавшихся из-за поворота, остановилась перед шатром. Первым из машины вышел Гамаль Абдель Насер. Он радостно улыбался, подняв руку над головой в знак приветствия.

Люди кричали, как солдаты во время атаки. Полицейские, взявшись за руки, едва сдерживали напор толпы. Вместе с Насером прибыли гости из многих стран, в том числе, и советская правительственная делегация. Жестом он приглашает всех осмотреть модель будущей плотины. Затем в нишу каменного постамента заложили документы, связанные со строительством плотины, коран, монеты — это для потомков.

Наконец нишу замуровали, стреноженный бык дернулся в предсмертных судорогах. Традиционное жертвоприношение совершилось. Так египтяне поступали всегда, предпринимая великие дела.

Гамаль Абдель Насер с гостями вошел в шатер. С трибуны, украшенной флагами ОАР и СССР, он горячо поблагодарил Советский Союз за помощь в строительстве плотины.

Затем Насер и гости одновременно приложили пальцы к кнопке взрывающего устройства. Дрогнули черные скалы. К небу взметнулось коричневое облако песка и камней. Тысячи людей с кирками и лопатами бежали к месту взрыва. Тяжело рыча, разворачивались бульдозеры и экскаваторы. Великое покорение Нила началось».

И вот за эти горы ящиков, сотни экскаваторов, тысячи грузовиков, тонны цемента, советское правительство не посмело защитить брошенных в тюрьмы египетских коммунистов! Не говоря уже о том, чтобы привести их во второй-третий эшелон власти!

«Мы в Египте ждем того уже недалекого дня, когда красный флаг взовьется над пирамидами, чтобы салютовать красному флагу над Кремлем!», — сказал в 1923 году первый лидер Египетской коммунистической партии Хусни Аль-Ораби. Однако не эти замечательные слова, не программа компартии Египта легли в нишу каменного постамента будущей Асуанской плотины, а Коран…

Выскочка Хрущев еще раз двинул поперек истины, против концепции собственной атеистической страны с ее интернациональными принципами, и лютому националисту Насеру присвоил звание Героя Советского Союза!

А это, интересно, чья подсказка?

Помнится, тогда народ удивлялся, за что это антикоммунисту — высочайшую премию советской страны? Может, не зря много лет спустя внук Хрущева, тоже Никита, работавший дворником в Леонтьевском переулке в Москве, как-то сказал высокопоставленным жильцам в этом доме:

— Ну, какой мой дед коммунист? Он никогда коммунистом и не был…

И впрямь… Ну, построили мы Египту Асуанскую плотину, а в Индии — огромный металлургический завод… Когда Советского Союза не стало, эти страны вернули хоть что-то в казну коммунистических движений России, топнули ногой на Ельцина, когда тот в центре Москвы расстреливал собственных граждан? Богатейшая по тому времени Ливия так и не вернула Советскому Союзу, потом и буржуазной России, семнадцать миллиардов долларов.

Националисты же всех стран шкурно об этом помалкивали, радуясь тому, что некому больше отдавать долги. Их интересы понятны. Кошке кинули жирный кусок, она и слопала его. Но тяга во внешней политике позднего СССР ко всем антикоммунистическим силам в арабских и африканских странах, конечно, была пошлой и неразумной. Ведь в это время на колхозных фермах собственной страны не было ни одной асфальтированной дорожки, отчего бедные сельские женщины, зарабатывая средства для строительства далекой Асуанской плотины, с трудом вытаскивали ноги из грязи, когда тянулись из деревень на фермы к своим Зорькам и Майкам.

Однако эти острые углы обычной, но очень трудной деревенской жизни никогда не обсуждались вслух. В газетах под рубрикой «Мир за неделю» с утра до ночи восхищались приходящими к власти националистами на всех континентах.

Стоит ли удивляться тому, что в Советском Союзе никогда на страницах газет не было ни одной открытой дискуссии по поводу национализма, своего или чужого, как воплощения алчности и хитрости. Никогда не объяснялось, что национализм — это обычная программа ненависти, забравшаяся в души людей чуть ли не на генном уровне, когда у человека еще не было такой мощной защиты, как государство.

Национализм как явление никогда в СССР не был обсужден публично, не разобран на все его хорошие и гнусные составляющие, не объяснен как факт разобщения и отторжения людей друг от друга, как источник в людском роду вечных бед и страданий.

Из-за лишней осторожности и хитроватых умолчаний уже в те годы вызревала огромная трагедия для тех людей планеты, кто связал свою жизнь с первой советской страной, кто был ей верен, кто считал ее идеи осью будущего мирового развития.

— Своих соотечественников, как молекул, сдавали миллионами в республиках, что им один Оджалан? — беседуя с Рахманом, заметила грустно Анна, вспомнив, какие горы оружия тогда отдавали уходящим из страны регионам, как, положим, Чечне, чтоб потом там резали головы всем подряд! Лишь бы никогда больше не было целостной страны. Только как понять до конца, зачем это все? И как это все принять?

Во имя чего… Возможно, время и докопается когда-нибудь до истин, но пока эпохе было не до разгадок. Время бесцеремонно тащило по камням всех, даже эпоху. Во всех точках такого вроде бы огромного земного шара.

Очень переживал Рахман за происходящее и на собственной Родине. Там все было, как и в России, только гораздо хуже. В уголовный Кодекс его страны уже были включены новые статьи: бичевание за употребление алкоголя, отсечение руки за воровство, избиение камнями за супружескую неверность.

— Конечно, мы тогда в 1971 году поторопились, плохо подготовились, не предвидели многого, — рассказывал журналист о делах давно минувших лет. — Потому и проиграли. Но знающие люди понимают: мы спешили, мы делали все, чтобы братья-мусульмане и близко около парламента не оказались. Кто знал тогда, что богатейшая страна в мире — Саудовская Аравия — будет финансировать не полеты арабских парней в космос, не новые открытия в лечении рака, чтобы хотя бы дети от карциномы не умирали, а тех, кто протащит закон об отсечении головы человеку, если он против ислама? Или пожизненное заключение с конфискацией имущества за любую антиправительственную деятельность.

— Как видишь, мне путь домой закрыт… — добавил Рахман невесело. — И много лет у нас война… Парень утром идет в университет, а его хватают на улице и отправляют на войну. Вечером он уже у матери на столе в… саване. Кто так делает?

— Из-за чего война?

— Помнишь, я много лет назад говорил тебе, что нельзя в стране, где более трехсот национальностей, навязывать шариат? Не хотят шариат на юге. Не хотят женщины там ходить жарким днем в душных платках. Не хотят, чтобы их били плетьми за любовь.

Анна когда-то интересовалась исламом, и ее поразила воинственность и фанатичность его проповедников. Вот, положим, имам Абу Ханифа из средневековья… Но разве и в те времена надо было быть таким злобным и агрессивным? «..Аллах приказал начинать войну и сказал: „Сражайтесь с ними, пока не исчезнет искушение“, „Убивайте многобожников, где бы их не нашли“». А вот слова ученого ханафитского мазхаба Шейха Абду-ль-Гания аль-Гунайми уже из XIX столетия: «Джихад является общественной обязанностью — если какая-то группа ведет Джихад, то с других эта обязанность снимается, если же никто его не ведет, то грех ложится на всех людей по причине оставления этой обязанности. Сражение с кафирами является ваджибом (обязанностью), даже если они не наступают на нас первыми». «Посланник Аллаха сказал: „Мне было велено сражаться с людьми, пока они не засвидетельствуют, что нет иного божества, кроме Аллаха. Если они засвидетельствуют это, то обезопасят свои жизни и имущество“»…

— Но это же геноцид! Почему надо непременно наступать на другие народы? Это узаконенный религией захват чужих пространств и унижение других жизней. Почему на меня, моих друзей и близких надо непременно наступать, что-то у нас отнимать и даже убивать?

— Да, наступают и заявляют, что «только Халифат может сделать бедность историей». За семьсот лет ничего не сделали, а теперь вдруг сделают…

— Неужели такие невежды?

— Дремучие… Объявили социализм низшей формацией и навязывают «экономику по шариату». Нет экономики по шариату! Беспроцентную ссуду объявляют находкой ислама, но простым гражданам и предприятиям ее давали и при социализме. Распределяют продукты по общинам. При социализме в трудные его годы люди имели талоны на все необходимое. Хотят, чтобы коммунальные объекты стали объектами общественной собственности. При социализме прачечные и многое другое было общественной собственностью. Однако в нашей стране частная собственность, кто отдаст даже прачечную? И почти вся земля в руках феодалов.

Когда-то Анна встретила у Тургенева фразу: как только человечество перестанет бороться за социальную справедливость, книгу жизни можно закрывать. И какое благо, что еще находятся люди, которые в любой, даже в очень трудной для себя житейской ситуации, эту книгу держат открытой и не устают рассказывать о ней другим.

— Да, — согласился Рахман. — Это социал-демократия по-исламски. Она, как евнух в гареме, — охраняет любой гнусный порядок. Вроде хочет помочь жертве, но охраняет и насильника. Это когда много болтовни, и никаких дел. Каков итог? — переспросил он и тут же ответил, что частная собственность при попустительстве социал-демократии рано или поздно почти все у людей отнимает. И никакой шариат, никакие увещевания и призывы к совести и имени Аллаха тут не помогут. Все решает экономика, а не религия. Религия — это власть над душами, чтоб люди подчинялись и боялись что-либо изменить. Религия нужна феодалу, чтобы владеть душой дехканина, как счетом в банке, как собственной мотыгой.

— Что делает Фарук, который учился на философском? Он в Хартуме? — поинтересовалась Анна.

Когда-то студент с философского предал русскую девушку, испугавшись, что Рая не будет ему верной женой, если вдруг он окажется в изгнании. Но идеалам своей юности Фарук, судя по рассказам Рахмана, не изменял, никогда не выходил из компартии, хотя она уже много лет была в подполье и переживала не самые лучшие времена.

— Фарук выступает против утверждений Корана, что «воистину, неверующие являются вашими явными врагами», — рассказывал о своем соотечественнике Рахман. — Он ненавидит такие утверждения, как вот это: «О те, которые уверовали! Не берите неверующих себе в помощники и друзья вместо верующих. Мы приготовили для неверующих унизительные мучения»…

— Почему уготовлены мучения тем, кто далек от мусульманской религии? Как принять такой «добрый» совет?

— В общем, влез наш философ еще в тот террариум!.. — подтвердил Рахман и рассказал, что, конечно, братья-мусульмане не простили ему того, что он открыто заговорил о средневековой зловредности некоторых религиозных утверждений. Положим, древние авторы не предвидели, что когда-то рабства как нормы не будет на земле, и предлагали обществу правила поведения через ключ лютой несправедливости — покорности обстоятельствам, однако не борьбы за свою жизнь против дурных и глупых общественных явлений. То есть авторы были людьми только своего времени, а вовсе не учителями во всех тысячелетиях для многих поколений.

Работая преподавателем университета, Фарук открыто возмущался тем, что женщина по шариату не может выйти из дома без разрешения мужа, не имеет права работать без такого же разрешения, а молодые люди не могут жениться по любви, и полностью подчинены воле родственников.

— Уже всюду радио, телефон, Интернет, самолеты… Как можно в наши дни проповедовать рабство? — возмущался нынче и Рахман, а вспомнив Фарука, погрустнел и добавил: — Мусульмане выслали ему фетву — предупреждение, что убьют его, если он не прекратит свои выступления на митингах.

— И как же он?

— Скрывается где-то… Вроде в Англии.


Но, кажется, готов был скрыться из этой жизни и Рахман. Жена не подзывала его к телефону, когда звонили друзья, которые остались на прежних позициях. Уничтожала газеты, еще защищавшие советские принципы жизни, они ей, видите ли, давно надоели. Контролировала почту. Все больше и больше ее безработный муж просто болтался на улицах. Но и на огромных московских проспектах ему тоже теперь было тошно. Особенно когда видел юных девочек в мусульманских платках.

— Зачем это им? — спрашивал он свою коллегу. — Они хотят многоженства?

— Как ни странно, уже хотят и этого, — отвечала она ему.

Рахман охотно и долго рассказывал, что в мусульманском обществе «запрещается мужчине смотреть даже на портрет женщины, тем более — с наслаждением». Шариат не признает красоту человеческого тела на фото, в скульптуре и на картине. Врач-мужчина имеет право осматривать больную только через… зеркало. Муж может избавиться от жены, не объяснив ей причин развода. При любом мусульманском браке обязателен выкуп.

— Как будто верблюдицу покупают и проверяют качество шерсти, окрас, способность к плодовитости… О любви речь в нашем обществе не идет.

Анне тут же представилось, каково нынче живется в кишлаке когда-то колхозному бригадиру, шустрой и грамотной Мухтасар, где Сундук теперь открыто и нагло руководит жизнью уже почти на государственном уровне. Выстояла ли она, уехала ли, по-прежнему ли переживает за молодых, а может, как и Рахман, печально глядит в эту минуту на деревья вдоль улицы, на которой уже почти нет прежних лиц, а появились какие-то странные мрачные мумии, по нос закутанные в платки?

— Мы столько сил положили на то, чтобы мусульманские девушки спокойно учились, работали, гордились своими косами и прическами, а они… в Йемене, к примеру, уже проводят конференции, на которых сами женщины высказываются в пользу их же битья и кастрации… Объясни, что это? Мы не знали, что глупость человеческая бесконечна? Почему даже в России, еще недавно в гордой атеистической стране, девушки легко и охотно влезли в хиджабы? Знают ли они, что за этим стоит? — спросил Рахман свою спутницу.

— Что именно?

— Придет время, и их дочерей начнут отдавать замуж в девять лет… А то и в шесть… По шариату совершеннолетними считаются мальчики двенадцати лет и девочки с девяти лет.

— Но ведь в наше время это… — возмутилась Анна. — Это пора… и притом очень жестко — менять. В мечетях должны… Разве государственные установки не имеют значения?

— Государство? В нашем мире оно нужно только для того, чтобы подчинить его религии. И доить. Во все века. Да и женщины не отличают религиозный мираж от реальности и довольны уже тем, что сидят в четырех стенах. Но когда их дочерей начнут бить на площадях плетьми за любовь к другому мужчине, когда им за это будут отрезать носы, как в Афганистане и Пакистане, — продолжал Рахман, — может, и одумаются… Я этим восхищаться не могу. Это за норму я не могу принять.

Умный и честный человек не может бежать вслед за регрессом. Не может спокойно вернуться на пятьсот или хотя бы на сто лет назад. Тупость признать за ум, подлость, даже после ее вселенской победы, — принять за истину. Рахман не вписывался в грязь нынешнего дня. Идеалы наживы, издевки по отношению к старым друзьям, мгновенная смена масок на собственном лице — не были ни прежней, ни новой его сутью. Этот человек всей своей мятущейся душой расплачивался за политическое предательство советских нуворишей, которые легко, будто птицы, спокойно перелетели в другую реальность. Но оставили за своей спиной кладбища, на которые бездумно уложили не только прежних сторонников, но и истины, во имя которых жили и трудились миллионы людей планеты. Кто бы объяснил, почему у честного человека всегда так много в душе рубцов?

В таком случае каков смысл величин постоянных? Нужны ли они, если на земле умирают даже вулканы. Когда за один только год подходят и отходят друг от друга миллионы мужчин и женщин. Если уходят в небытие вместе с эрой даже секвойи. Зачем тогда при шустрой изменчивости всего живого диковатым пустынным вараном застывать на тропах уже иной эпохи?

— Как по-твоему, что будет с твоей страной? — спросила коллегу Анна.

Сигарета опять мелькнула в руках Рахмана.

— Когда-нибудь кончится война между севером и югом, — объяснил он. — У каждого будет своя победа. Все, как и у вас. Только немного наоборот, — отвечал он неторопливо. — Ваши южане советскую страну обменяли на шариат, а русские говорили, зачем нам эти чурки-турки, когда у нас есть нефть? Страна от всех вас ушла, зачем ей такие придурки? Тем более — всех национальностей. И опереться не на кого.

— А у нас… — продолжал он, — южане останутся в бикини и со своими плясками. Однако с морем нефти под ногами. Президент же арабской части страны, северной, заявляет, что религиозное единство ему дороже территориального. В итоге арабы останутся только с шариатом. Но без нефти.

Столь математически выверенным прогнозом мог бы восхититься любой.

— Однако плясать южане будут недолго, — усмехнулся он. — Так и останутся голенькими. Скоро нефть у них отнимут. Подкупами и договорами. Не получится? Затем войной. Потому и воспользовались нашей распрей. Очень там шустрят израильтяне и настраивают христианскую интеллигенцию против арабского Севера. Я вообще думаю, не было ли создание государства Израиль — величайшей ошибкой человечества? Сколько войн и конфликтов эта страна еще спровоцирует?

Интересы американцев и израильтян понятны: как можно больше отнять у тех, у кого еще можно отнять. Не могла Анна понять другого: почему миллионы людей на советском юге при жесткой системе защиты каждой судьбы вместо реальной добротной жизни в собственной стране предпочли распри? Почему они отказались от страны, в которой для всех были рабочие места, пенсии, поездки в санатории, твердые границы?

— Они решили, что им еще больше достанется, когда уедут турки, русские и прочие… Квартиры ведь с собой не увезешь. Жадность всех подвела.

Боль змеиным клубком давно свернулась в душе Анны. Ее близкие, бывшие одноклассники, учителя, соседи и просто многие земляки стали беженцами. Поезда приходили теперь из Средней Азии, перегруженные узлами и чемоданами так, что уже и пассажиры вываливались из вагонов, будто помятые и растерзанные баулы. Вытащив узлы на перрон, люди испуганно оглядывались, встречают ли их, помогут ли хоть в чем-то? Мечтать о распределении жилья, работы, еды, как это было в войну, когда мать Анны с новорожденным дитем на руках, расположившись вначале под вагоном, через неделю оказалась с крышей над головой, этим беженцам не приходилось. Тогда молодой женщине помог военкомат. Нынче страну рвали на куски не для того, чтобы кому-то помогать. Государство ломали, чтоб вырвать все у других только во имя себя, любимых. Новопредставленные «рубили капусту» быстро, где шумно, где по-тихому. Как получалось. Но все норовили подмять под себя.

Это была настоящая война мгновенно выпрыгнувшей, как черт из табакерки, нарождающейся буржуазии со своим еще ни о чем не догадывающимся народом. Коль были миллионы беженцев, значит, была и война. Но простой человек не видел врага, не понимал, не прощупывал его. Враг был невидим, как фантом, но действовал неумолимо, как радиация, все сжирая изнутри. Враг ездил в «Ауди», от него зависела будущая работа, учеба детей. Кто ж тогда догадывался, что олигарх — это просто оккупант, который оккупировал совместно нажитое имущество, а теперь выдавал его, видите ли, за свою собственность, личную, притом уже и… «священную».

Кого только в те дни не вмещала квартира Анны! Умоляющие глаза прежних друзей и знакомых глядели на нее то на кухне, то в комнате: помоги с каким-нибудь жильем, подскажи с работой, пусти в дом хотя бы на ночь…

Аферисты, которые ломали огромное государство, мозгов у них было меньше, чем у промокашки, от всех пострадавших прятались теперь за солидными дверьми своих кабинетов и трусовато выглядывали из окон, не привяжут ли эти прибывшие их к двум березам, не подкинут ли в воздух и вдруг на минуту отойдут?

Но беженцы вели себя на редкость тихо. Никого не подкинули, не привязали виновников своих бед к верхушкам берез, а сложили руки на груди и смиренно просили в разных конторских прихожках помочь им хоть в чем-то. И, конечно, от новой власти получили шиш с маком. Подают лишь профессиональным попрошайкам. Тех, которые и просить толком не умеют, а все что-то тихо и виновато бубнят себе под нос, просто гонят взашей.

Вскоре на вокзалах появились и бывшие хулиганы, кто на юге изгонял и бесчинствовал. Где в погромах, где по соседству втихую, ночью нашептывая по телефону, мол, если не уедешь, то найдешь тут два метра земли. Теперь и эти оказались в полном несчастье.

— Простые люди из местных не догадывались, что все отнимут и у них. Когда остановится производство, и все станут безработными. Социализм ведь ощущался как воздух, необходимый, однако невидимый. А хотелось еще и от капитализма многое прихватить.

Точку в этом прогнозе Рахман еще не поставил и добавил для Анны загадочное:

— Потом все отнимут и у элиты.

— Каким образом? — изумилась она.

— Открою и этот секрет. В вашей печати не пишут о том, что во многих мусульманских странах националисты и религиозные фанатики взялись за создание всемирной империи мусульман — Халифат. За счет России, в том числе. Английская разведка разработала эту схему. Чтобы массовой мусульманизацией людей выдавить на обочину Истории левую идею, чтобы во всех обществах мира тлел постоянный конфликт. Чечня — тому доказательство. Дагестан… Капитал решил прикрыться Кораном. И, как видишь, получается. Миллионы пошли на поводу чужой злобной выдумки. Капитал за свои интересы удачно сражается с помощью Корана. Лучшего оружия, против которого трудно возразить, и не надо. Даже ваш Горбачев ничего не разгадал, и, вернувшись из Англии, на последнем съезде Верховного Совета СССР предложил таджикам создать Мусульманскую партию. И пошло-поехало. Ради идеи создания Халифата во всех южных республиках начался кровожадный процесс выселения славянского населения. Сколько трагедий, смертей! Ты сама это видела.

— Тьма кромешная! — воскликнула Анна. — Халифат… Но это же мираж! Полнейший астрал!

— Мусульмане теперь искренне верят в то, что при Халифате да с помощью Аллаха они непременно будут жить, как никто в мире. Отсюда и растут уши терроризма по всему миру. Любой ценой — мусульманскую умму величиной в земной шар!

— И за счет чего они будут жить хорошо? Неужели саудиты поделятся своими доходами на нефть? Не обломится. В этой выдумке — огромная доля ничтожности…

«Впрочем, о чем это я?», — оборвала себя Анна и сообразила, что древнейшая, неистовая тяга человека к толстой суме, хоть и нигде об этом не пишут в учебниках, по-прежнему ломает любые границы, растерзывает судьбы миллионов: умных скидывает в бездну небытия, слабых превращает в рабов, у романтиков отнимает мечту, космос и небеса, юных наказывает бездорожьем. И вот из-за этой алчной безответственности, хотя бы молекулой притихшей на донышке души каждого, и погиб Советский Союз, отчего миллионы жителей уже несуществующей страны, будто стада тупых бизонов, безропотно и тихо разбрелись по всей земле. Без мечты, планов и надежд на устойчивость бытия. Даже толком нигде не восстав. Мало где бросившись на защиту и собственных жизней. Почему бы не застолбить во всех книжках, что алчность делает тупым целое человечество? Неужели это и есть вечная шутка Сундука, которая так легко превращает человека в идиота?.

— Конечно, Всемирная мусульманская умма — это мираж. Предлог, чтоб все воевали друг с другом. А под шумок и у этих отнимут все. Их же руками. Как в вашей стране. Американцы и англичане тоже строят свой Халифат.

И этим, выходит, Сундук нужен бездонный, радиус интересов которого, как сказал недавно один генерал, уже длиннее радиуса земного шара. И они хотят, будто индейцев, теперь все человечество затолкать в резервацию.

— Представляешь, что ждет цивилизацию…

— О чем еще не пишут в нашей печати? — поинтересовалась Анна.

На коленях коллеги тут же оказалась еще одна газета: на этот раз на арабском.

— О том, что в моей стране и южанам, и северянам грозит большое несчастье… Нынешняя война между племенами вскоре покажется ерундой.

Издание информировало мировую общественность о том, что Израиль, а это в первую очередь и в планах Америки, договорился с Танзанией и Руандой, что в Верховьях Нила будут построены пять плотин. Значит, Судан и Египет останутся без воды… И будут полностью, будто на цепи, зависеть от прихоти Израиля…

— Представляешь, какой ошейник для нас придумали? Наши источники жизни — реки Белый и Голубой Нил — превращаются в источники смерти, — возмущался Рахман. — На Иордане, хоть и прикидываются там овечками, тоже свой шариат — иудейской веры. И ради этого иудейского шариата они давно ломают кости многим. У них ведь даже в Талмуде написано, что только иудеи люди — остальные животные. Что стоит с таким мышлением отнять воду у миллионов? Если мы для Иерусалима лишь… вьючные мулы…

Перед Анной мгновенно открылась злодейская задумка, которую сотворили в мире с ее страной, необъятные пространства которой, огромные богатства, ее людские ресурсы давно и втихую разбирались и растаскивались под коряги, под камни, по норам. Под крыши чужих и далеких домов. По другим формациям. Незначительным и малым от природы, но обитатели коих уже подняли свои крохотные хитроватые головки над миром, как водяные змееныши над водой. Вот их провокаторы и долдонили, что страна должна быть маленькой и дешевой, чтоб никогда и никто не мечтал бы о большом и сильном гнездовье, какое еще недавно было у ста восьмидесяти народов. Потому и поучали, что бесплатное образование бывает только в зоне, мол, все тут дерьмовое и достойно уничтожения… Потому и были созданы в Кибуции управления по разрушению СССР. Потому отшвыривали от Советского Союза много лет тех, кто желал быть его единомышленником и другом.

Что же это за порода людей, заинтересованных в гибели собственной страны ради торжества чужих формаций?

Как-то на экране телевидения зачем-то спросили певца Андрея Макаревича:

— Вы что-нибудь сделали для разрушения Советского Союза?

Ответ последовал мгновенно:

— Во всяком случае, мы для этого сделали все.

В Америке за такой вопрос и ответ расстреляли бы. По суду. А нет, прямо на улице. Из-за угла. Нашлись бы фанатики, которые и до суда не дали бы дожить предателям. У нас же — многолетнее торжище измены. И чем подлее измена, тем больше наград и благ получил потом мерзавец при жизни.

Зачем ведущий задал этот вопрос, кому фактически Макаревич докладывал о своей не свойственной музыканту работе? Перед кем они отчитывались оба? И почему в той фразе не было ни грамма жалости к тем, кто стал беженцем, кого изгоняли, убивали… в итоге той грязной работы, во имя коей было «сделано все». Неужели и этот — кибуцник, то есть, навсегда для Анны чужой, безжалостный, циничный, служащий каким-то чужим, утаенным целям?

По улице шла женщина. На неухоженных ногах ее — потертые шлепки, признак материальной и моральной незащищенности судьбы. На нее презрительно поглядывали из лакированной машины молодые люди, которые с удовольствием лакомились мороженым.

— Можем ли мы нашу страну вновь собрать? — спросила Анна.

Воцарилось неловкое молчание.

— Не знаю, — отвел в сторону глаза Рахман и дал новый комментарий: — У вас каждый хочет быть богатым. На кого ни глянешь, всех перекашивает от жадности. У всех в глазах по огромному доллару. Как вы соберетесь, если воспитан и уже поднялся такой скверный человек? Пираньи за идеи не воюют. Они выхватывают кусок и мгновенно его проглатывают, чтобы тут же схватить другой. Скопище хищников уничтожить трудно. И самому можно превратиться в набор костей. Пираньи с любым управятся мгновенно.

Недавно в печати мелькнуло сообщение, что у депутата Госдумы Резника на острове Майорка уже своя вилла, около берега плавает его шикарная персональная яхта, на вилле — дорогой антиквариат.

Все примитивно до посинения. К чему резникам Большая Родина со всеми ее проблемами, если у них есть прекрасная малая родина — вилла и яхта? Из большой лошади оводы только высасывают. И ради такой малой уютной и компактной родины они будут сражаться до кровавой пены на губах. Чужими, правда, руками. Каких-нибудь нищих и глупых наемников. И ради такой сказочной табакерки они ни пяди ее заколдованных пространств не отдадут и уничтожат все, что будет угрожать ее уюту и покою. Вот ради этого без какой-либо жалости они любую, даже не совсем отечественную войну развяжут.

Резники пришли на землю не для того, чтобы давать, а чтобы… брать. Ежедневно что-то прятать в сундук. У них, как и у кишлачной Марьям, жизнь хороша только в небольшом замкнутом пространстве. Им даже пещера велика. Только в набитом благами Сундуке исправно бьется их сердце, хорошо прощупывается их пульс.

Регионы проживания у жадноватой кишлачной Марьям и у Резника, конечно, разные, но страсти у обоих одинаковые, хотя масштабы у каждого несравнимые. Героев на таком базаре не бывает. Здесь только одно в голове: как бы присвоить, утаить, догнать, еще что-то отнять… И впрямь, ни любви между людьми, ни дружбы народов не бывает, когда их мозгами и душами руководит в первую очередь Сундук Однако как лишить его такой гигантской власти над людьми, как захлопнуть его навсегда?

Лишь однажды за всю историю цивилизации его все же захлопнули, очень прочно, надолго, и люди Большого Проекта начали создавать блага для миллионов. Но алчность людская, вроде как артель «Кулацкая мечта», — взломала-таки крышку кованого сундука и опять с треском его распахнула. Мол, хватайте все, что можете: бани, прачечные, заводы!.. Глотайте суверенитеты, пока не поздно!! Живите только для себя! Для своей семьи воровать не стыдно. Советуем и рыбку чужую съесть, и кости для себя припрятать, вдруг еще пригодятся?

Граждане, которые пытались что-то уберечь, увещевать, подсказать толковое, объяснить что-то без какого-либо подвоха и пиара, были не в моде. Их высмеивали, передергивали соседи и родственники. А в первую очередь — дочери и сыновья от них отворачивались, как от изгоев. Потому таких правильных становилось меньше и меньше. Тотальная вражда между людьми стала новой религией. И никакое… славие тут не поможет. Оно помогает лишь богатым. Ободранным вековечно рекомендуется… терпеть.

Началась эпоха отвертки. Глобальным потрошительством теперь занялись почти все. От страны отвертывали, отвинчивали, откалывали все, что можно. Даже огромные заводы разбирались мгновенно. Что в итоге потом произошло?

Миллионы людей кинулись к Сундуку, доверчиво над ним наклонились, что-то сглотнули до самых кишок, будто комаров в Заполярье, и отпрянули от той трещины, которая змеей проползла меж ними, кусая их слева направо и сверху вниз. Потом и вовсе не до укусов стало. Такая пропасть отделила всех, что и не верится уже, что когда-то в одной большой стране работали дружно и сообща.

И получилось все, как в народной сказке: была у зайца изба лубяная, а теперь ледяная. Чеши в затылке, думай, отчего у резников яхты и виллы? Не сам ли ты им помогал? Не сам ли лихо отдал свое? Не стыдно за то, что довел до такого разора свой дом? Как теперь управиться с этим?

Нет, выправлять уже ничего не надо, утверждают нынешние газеты. Идите в церковь, «гундяевок» теперь по стране в избытке. Падайте на колени, кайтесь в том, что целых семьдесят лет посмели не быть рабами.

Журналисты, которые когда-то пели на целине о том, что среди догорающих листьев они не умеют молчать, теперь дружно помалкивали, а если и заговаривали, то несли такое-уж лучше бы помолчали!

По утверждению нынешних начальников, от религиозных до идеологических, теперь лишь толерантность нужна (то же самое, что и терпение)! На тысячелетия! И не смейте, козюки, трогать чужую собственность. Уже, видите ли, чужую! Отгороженный кусок земли у реки и алмазные копи. Ваши — только болота! Осталось еще провести границы по Солнцу. Чтоб для нас всегда было чудное лето. А вам… и мерзкая осень сойдет. Холодно? Работать будете лучше.

Вот и подумай, как вернуть подлинному, то есть коллективному, собственнику нефть и газ, чтоб в ледяной стране во всех жилищах было тепло, если капитал плодит вокруг лишь стаи пираний?

Ну а вдруг, а все же, вдруг где-то в нашей эпохе уже родился Спартак?..

Не Христос… Нет! Социал-демократия в религии тут же кинется мирить жертву с насильником, всем зазывно пообещает рай, в котором вы непременно будете нюхающим розы бездельником. Но вот лишь одна закавыка: когда вас уже не будет в земном пространстве. Когда вы улетучитесь, будто эфир. Вот этому газоносному облаку и будет, дескать, идеально за облаками. Только потерпите, пожалуйста, нынче любую гадость от негодяев.

Для виду, формально, религия всех устрашит, но ничего на земле практически не сделает. Именно это очень устраивает его величество Сундук. Ибо капитализм и религия — близнецы-братья, друг друга поддерживают, будто хромой со слепым. И все время они друг друга спасают. Именно потому несколько тысячелетий безмятежно идут они по земле рука об руку.

Там, где социализм, религия умирает. Тут все как-то реальнее, чем на небе, дается человеку. Будто спринтер, социализм в поте лица своего добирается до каждого, перед каждым на ладони тянет то, что у него есть, за душою ничего не прячет, тут облака несбывающихся надежд как-то не особо нужны. Ежели только совсем уж слабеющим.

А коль нет явно неправедного, хищнически устроенного общества, надламывающего собою все, как тут быть в чьих-то жизнях религии? При социализме религия живет, как и народ, на равных, по труду, по зарплате, а кому такая уравниловка понравится?

Церкви надо величаво в пасхальную ночь шагать по улице, внушая людям необходимость подчиняться в первую очередь только ей. Церковь лишь на той стороне, где огромная ее власть над людьми и богатством. А когда подчинение царствует над сознанием, там и понесут в твой дом все. Каждой религии также необходим свой халифат. Сочетание эфемерных и материальных позиций.

Церковь обожает ротозеев. И они к ней стаями летят, доверчивые, наивные, нуждающиеся в том, чтоб их, даже сорокалетних, по головке погладили да что-нибудь заоблачное, неосуществимое пообещали. И матерым дельцам иногда надоедает жить без дешевых сказочных аномалий, им тоже порою хочется подлететь к облакам, да заглянуть, что же там? Вдруг там и впрямь все их проделки простят и дадут к тому же разрешение еще на десяток гнусных сделок? Ведь в реальной жизни не все пока прихвачено, нужно засунуть в карман еще с десяток фабрик и заводов, а для этого придется разорить сотни, а то и тысячи людей.

Каждому бизнесмену тоже необходим свой ареал обитания. Чем шире, тем лучше, и строить, очерчивать свое пространство, набивать его добром под самую крышку, он будет до тех пор, пока не закроются глаза. Грех, конечно, велик! Но всегда найдется тот, кто за мзду отпустит любые грехи да еще приголубит в надежде на будущие подношения. Оттого колесо захвата, набирая скорость, катит дальше. И как тут подсказать хоть некоторым, что заводы и фабрики, как и прежде, должны кормить всех, а не единицы?

Но людям надоело жить в прошлых измерениях. Им вдруг захотелось выведать, что сулит новая жизнь, коли они теперь не обладатели гигантской коллективной собственности? Им захотелось узнать, каково это — жить не только политическим, но и реальным бомжем?

Ну, и подскажешь кому-нибудь об этой глупой сделке народа, выслушают тебя десять человек из тех, кто когда-то нанес себе ущерб, а дальше что? Где найдется тот, кто способен на действия? Когда даже полиция исправно уже служит лишь Сундуку… Любому единоличному халифату, тому, кто заплатит.

Но… думай — не думай… Автор не может помочь всем ротозеям. Они к тому же ругаются, когда им что-то подсказывают. Мол, кто тебе за это платит, признавайся! Такие ошибок, как правило, не признают. Сними и умирают. Безропотно. Страну никогда не могут отнять у въедливых и дотошных. Государство отнимают лишь у бездумных тараканов.

Обреченное поколение, которое на невероятные трудности обрекло себя само, пожелав вдруг хапнуть и отвернуться, чтобы в одиночку съесть украденный на столе кусок. Не догадываясь вовсе, что утащен этот шмат у себя же.

Остается надежда: вдруг нашим детям захочется двинуть к иным Созвездиям… Вдруг и они пожелают узнать, что это за жизнь такая, когда между людьми лишь равенство и братство? И тогда, скорее всего, не будут увозить глупых девчонок из края имени Рытхэу в далекие регионы на продажу.

А тогда, вдруг и наши внуки построят свой Ферганский канал! И Днепрогэс, и вновь перегородят Саяны! И отправятся на Марс за веткой сирени! А может, и дальше… Прямиком к планете Нибиру, на которой, как и на Земле, утверждают астрономы, можно жить, а коли трудиться, то, конечно, с точки зрения умного общества, трудиться сообща!

Не веками же, упрятавшись в Сундук, жевать мелкий прожект, по которому помнить нужно только о себе, лавочку мастерить лишь для себя и суп в тарелку наливать только себе.

Но пока перед Анной — примитивная явь. В которой уже почти не читают газет. Ни в метро, ни в автобусах. Не получают ордеров на бесплатные квартиры. Не летят по улицам высунувшиеся из окон автобусов пионерские горны, радостно трубившие всему миру о том, что дети — есть лучшее на земле. Это и впрямь надежда! У всех поколений. На лучшую мысль. На большую чуткость и справедливость. И на огромные открытия! Не только технологические. Но и в области человеческих отношений… целой цивилизации!

— Надо идти домой! — напомнил о себе Рахман, и сгорбился, будто уходил в склеп.

Конечно, в его душе напрочь теперь поселилась безысходность. В стране, которую он так любил, надругались над дорогой ему идеей, вырвали из него, впрочем, как и из миллионов, стержень, на котором держалась вся его жизнь.

По улице уходил человек, из кармана которого уже торчала… бутылка. И прикладывался он к ней теперь и от баловства, и от настоящего мужского горя, из-за ощущения, что у него уже в судьбе отнято все.

По улице, не торопясь, уходил человек, которому Анна, несмотря на все к нему уважение, ничем не могла помочь, потому что не было между ними… любви, а было только понимание. Очень глубокое, но товарищеское…

А любовь… она как-то иначе, в каких-то иных мирах зарождается, то ли ветерок меж дубами особый нужен, то ли чтоб улыбнулся кто-то рядом иначе. И чтоб звезды ниже опустились, чтоб шепнули они такое… Попробуй тогда догони их намерения и мысль!

— Погоди, Рахман, подожди минутку… — остановила она его и, потупившись, тихо спросила:

— Скажи, как там Хади?

Какое-то время ветви берез привлекали внимание Рахмана.

— Вы что, сговорились? — наконец-то произнес он и, улыбнувшись, внимательно глянул на Анну. — Когда Хади увидел меня в Хартуме, тоже в первую очередь спросил о тебе.

— Вот как…

Дорожка опять начала шириться между ними, вот уже и до саженца около газона дотронулся Рахман.

— Набери в интернете его фамилию на английском, и все узнаешь, — как всегда, дал он разумную подсказку и заторопился: — Скоро свадьба у Кати, я тебя приглашу.


На эту свадьбу они не попали оба. Боясь, что Рахман в день торжества ляпнет что-то неподходящее, съязвит по какому-либо поводу или, что еще хуже, начнет защищать уже умершее государство (с точки зрения жены — наконец-то сдохшее) и не в меру напьется, Лена под предлогом лечения почек через своих родственников устроила супруга в больницу, адрес которой никому не дала. И никто не принес больному в палату его любимых газет, ни одного бутерброда.

Хотя нет… Однажды в больницу пришла жена. Посидела рядом, поговорила, а когда медсестра вызвала пациента на процедуру, обшарила его постель и унесла последние крохи, которые больной заработал своей аналитикой на какой-то арабской радиостанции, где его не забыли, где еще ценили не утраченное им мастерство.

Сама Лена, вернувшись из Хартума в Москву, ни одного дня не работала, считая, что всегда и везде ее должен содержать муж.

Обчищенный карманниками всех типов, от домашних до политических, Рахман вскоре умер. Но зато с какой помпой, будто самая преданная и любящая жена, на деньги, собранные его друзьями, повезла Лена прах мужа в Нубию, в которую ему нельзя было ни на минуту вернуться домой живым.


Интернет — великая деревня, радость для миллионов людей в эпоху, когда неподъемные цены на поезда, самолеты, телефонные звонки и телеграммы кому угодно вывернут карман наизнанку. Интернет — это как тропки по лугу меж деревнями, дороги к неведомым прежде городам и, что когда-то было неслыханно, доступная трасса даже меж континентами.

Интернет сократил расстояния, сблизил эпохи, объяснил чьи-то поступки, помог поговорить мужчине и женщине, не отпустил лишний раз на улицу озорника, рассказал о клеродендруме, подсказал, как найти редкую книгу о древнем Востоке, в один миг отнес, как джинн, к излучине Нила.

На сайте «Анекдоты» кто-то опубликовал утверждение, что Интернет подобен автомобилю, может отвезти в библиотеку, может и в кабак. Однако от человека зависит, куда ляжет его ближайший путь.

Анну больше тянуло к заповедникам, неведомым рекам, к горам, по которым будто сама бродила, к океанам, на песках которых будто бы когда-то жила. В далеких снах, в каких-то неведомых жизнях. Как жаль, что наяву такие полеты над земными пространствами мало кому доступны. Но океан мыслей, к счастью, доступен каждому.

Домой или в кабак? Анна спешила к столу, за которым хоть что-то можно узнать о родине Хади. А там… по-прежнему Север презирает Юг, который до сих пор, видите ли, равнодушен к исламу. Юг ненавидит север. Южане напали на Омдурман и Хартум, бомбили города. Людей скашивали пулеметные очереди на улицах и в огородах. Вечером суданское телевидение объявило о полном разгроме боевиков и об убийстве руководившего нападением Мохаммеда Салеха Гарбо и командира разведывательной службы южан-повстанцев.

Налетчики — арабы с севера — в свою очередь захватили в рабство тысячи черных южан народности Динка. Женщин и детей после тяжелой работы в полях заставляли жить в загонах для коз. Продажа рабов, как и в древности, вновь стала прибыльным делом.

На другом сайте Анна увидела страшное зрелище: на центральной площади Хартума, в огороженным глиняным забором закутке, с чахлыми вокруг него кустами, огромные верзилы в тщательно отглаженных голубых униформах с мощными бичами в руках, которыми, как правило, яростно щелкают по хребтам быков, хлестали высокую девушку, одетую в какие-то смертные, черные с головы до пят, одежды.

Как же кричала эта чернокожая девушка, уползая поближе к машине, как отчаянно хваталась за хлыст в надежде, что поймает его и хоть чуточку смягчит свою боль! Но огромные мужичины, похожие скорее на скот, нежели на людей, только смеялись…

За кого, объясните, в этой стране выходить женщинам замуж? Кто может быть таким вот избранником, чтобы девушка искренне ему сказала: «Я тебя люблю! Как ветерок в поле, как цвет на лугу, как жеребенка в пойме! Ты мой самый прекрасный!..»

«Прекрасный»… с бичом в руках… И с животным гоготом из глотки! При виде женского отчаяния и боли…

За что же девушку наказывали, отчего еще девять жертв в этот день перенесли такую же экзекуцию? По Шариату, который приобрел в Судане государственность, девушек истязали лишь за то, что в двадцать первом веке посмели они придти в ресторан в… брюках!

— О, небеса! — схватилась за голову Анна при виде этого мерзкого средневековья. — Как можно целому государству докатиться, опуститься до такого?

«А впрочем, если бы тогда, в далеком 1971 году, в борьбе с мусульманином Нимейри победили бы коммунисты, кто посмел бы нынче истязать этих девочек, праздновал бы Шариат в наши дни свою подлость по отношению к беззащитным? Кто своим давним безучастием, пусть хоть и косвенно, виноват в беде этих девчонок?

Значит, правы все-таки южане, коль не хотят, чтобы их жен и дочерей вот так же прилюдно били огромными бичами, предназначенными для скота…»

Но и южане, о чем рассказывал далее Интернет, между собою после победы не ладили. Шесть тысяч воинов племени Нур в Южном Судане напали на город Пибор, где живет враждебное им племя Мерл. Здания подожжены, в том числе и больница.

После трех дней осады войска Северного Судана заняли столицу нефтеносного региона город Абьей. Благотворительная организация «Врачи без границ» обеспокоена судьбой более 130 своих сотрудников в Южном Судане. Потом войска Южного Судана освободили район Абье. Войска Северного Судана опять отбили этот драгоценный район.

Так что война в этой стране гремит не только на компьютерном экране. В итоге поднялась плата за образование, поднялись цены на хлеб и отопление, полиция окружила университеты в Хартуме, Омдурмане, пустила слезоточивый газ и била возмутившихся студентов дубинками.

На официальном экране российского телевидения — ни слова об этих кровавых событиях в центре Африки. С болью в душе откликнулся на происходящее лишь один неведомый поэт с Урала — Сергей Сероухов.

Людская глупость неустанна,

От колыбелей до седин.

Теперь на свете два Судана,

А раньше — был всего один.

И как-то сразу стало жутко

Народам прочих, дальних стран.

Ведь это все-таки не шутка,

Ведь это все-таки Судан

Планета трауром укрылась,

Поналетело воронье.

И курс рубля заметно вырос,

К Суданской, этой… как ее?

Перемешались в общей массе

И детский плач, и женский стон.

А в беспокойном Гондурасе,

Свернули миссию ООН.

Сломалась графиков прямая,

Поник хваленый «Доу Джонс».

Все вспомнили народность майя,

И майский метеопрогноз.

Пусть станут узы — крепче стали,

Судан, как водится — един.

В селе далеком, на Урале

Авось откроют магазин…

Какой-то скромный неведомый поэт с Урала мечтал об объединении далекой страны, переживал за нее, а позволь ему, тут же кинулся бы к двум Нилам святым миротворцем. И, вероятно, сказал бы людям разных культур такие слова, прочитал бы им такие стихи, что дула автоматов у многих жителей тамошних стран мгновенно опустились бы к земле. Но Россия посылала во многие страны своих посланников уже только в составе ООН, лишь как второстепенную незначащую силу, и об этой своей подчиненности чужакам у себя дома помалкивала, лишь бы собственные народы еще не догадались о роли политической и человеческой никчемности, какую отвели им в мировом сообществе.

«А зря», — думала в это время Анна, вспоминая прошлое, когда в Советском Союзе на протяжении нескольких десятилетий ни один христианин не убил ни одного мусульманина. И мусульманин не убил ни одного еврея. По религиозным или политическим причинам.

Бытовуха была, да… Кто-то приревновал, в чем-то обошел другого, кто-то не в меру хитрил с близкими… Как без этого в жизни? Павку Корчагина повторить человечеству очень трудно. Но в остальном… Гранатометы разве на наших свадьбах ликовали?

Как удавалось почти семьдесят лет удерживать от боев и распрей около двух сотен разноликих народов? Такая удачная общность не заслужила ли коллективной Нобелевской премии за особое устройство государства, на протяжении долгого времени не располагавшее людей к этническим дракам и боям? Система долгое время удерживала народы от подлости и по отношению к собственной стране, пока ретивые с факелами в руках не выжгли у нее душу, пока не отгрызли ей сердце за этот хорошо организованный покой для своих же граждан. Тогда в одном классе на школьной парте спокойно сидели ребятишки разных национальностей, и никто не переходил чего-то неведомо запретного. Может, этот многолетний опыт советских будней, опрокинутый и растоптанный обнаглевшим буржуазным быдлом, и надо бы уже из десятилетия в десятилетие изучать? Во многих мировых центрах и колледжах.

И коли крепко подумать, чего в тех буднях не было того, что есть сполна ныне в вечно дерущихся странах?

Не было несметного количества церквей, синагог, мечетей, в которых людей отделяют друг от друга вроде мало что значащей, однако незримой и крепкой стеной.

Легенды предков, мифы о том, как они жили в своих эпохах, малограмотные россказни, в которых человек непременно назывался рабом или неверным, рассказы о том, как дрались, убивали и ненавидели друг друга две тысячи лет назад, — этот огромный конгломерат ветхих, примитивных заветов, от которых человечество давно ушло, не был главной воспитывающей силой советской жизни. Кто-то в государстве, видимо, точно знал, что, повернувшись к религии, мир уходит от знаний. А стране нужна была бездна знаний, чтоб поставить каждого на крыло.

Утверждение о том, что для Великой Мифической Единицы, поселившейся где-то меж облаков, один человек — верный, богоугодный, другой для этой же Единицы — неверный, и жизнь ему за это нужно испортить, а то и вообще убить, этот позорный постулат давно должен быть человечеством отброшен и осужден.

Все мы пришли под это Солнце, всех привели в жизнь облака, ветерок, шум легкой кроны молодого деревца, всех нас привела в жизнь любовь между мужчиной и женщиной. Может, где-то и краткая, как миг, жестко оборванная ситуацией, но все-таки это была любовь, неистребимая тяга друг к другу… Почему же тогда кто-то нужен земле, а кто-то уж прямо на ней негодник? Не пора ли ответить перед человечеством за эту коварную чушь, за разжигание тысячелетней давности конфликтов? Не пора ли цивилизации отказаться от такого необъективного самостийного прокурора?

В Советском Союзе все это и оставили в прежних эпохах. Мир праху их. Поколения пришли и ушли, а их ненависть, неприязнь, желание бить и кастрировать женщину, продавать в рабство соседа, мечты о захватах других стран, чтоб ограбить, улучшить только свою жизнь или одной общины — все это было отправлено к теням. А что в хадисах и аятах мудрого было, и без того давно и незаметно живет в душах народов.

Верным, правильным и нужным в Советском Союзе был каждый человек. Все ныне живущие. От Кольского полуострова до Памира. От Бреста — до Курил. Бери лопату в руки и строй! Бери учебник в руки и читай, как выстраивать жизнь дальше. С умом и толком. Не унижая другого.

Чего еще не было в Советском Союзе того, что есть нынче в вечно дерущихся странах?

Не было собственности, которая создается воровством. Работаешь — получай, пожалуйста, квартиру. Заработал вновь — покупай машину. Учи сына в институте. Есть честные деньги, строй собственный дом. Летай к южному морю…

Драться людям оказалось ни к чему. Все необходимое было у каждого. В холодной стране не скитался по улицам ни один бомж до тех пор, пока кому-то не захотелось иметь куда больше, чем все. Конечно, за счет другого. Как же иначе? И тут вспомнили, что один, видите ли, христианин, другой мусульманин, а тот иудей, значит, лишь одним этим человек уже чем-то негож, мол, не по стандарту сработан, потому его надо выдавить из ареала доверия, дружбы, соседства. Закон снисхождения и теплого отношения к другому уже не работал. Особенно когда было что-то отнять.

Советский Союз убил… его Величество Сундук, коллективная алчность. Которая во веки веков всегда терзала человечество. Убивает и нынче. И убивать будет долго, может, еще не одно тысячелетие, пока люди Земли не поймут, что частная собственность (не путать с личной) — это позор человечества, самая его гнусная находка. То подлое ископаемое, которое всегда может выползти из древности и проникнуть в жизнь любого поколения, как вредная и мерзкая пиявка. И может отравить собою жизнь сотни будущих поколений. Значит, обеспечить наперед миллиард конфликтов и чьих-то смертей.


Интернет сообщал: в Судане по-прежнему нет мира, каждый день тут бойня. Вот мальчонке с юга, которого украли и сделали рабом, втерли в глаза перец, чтоб он ослеп. Захватили в заложники женщин целой деревни, отняли скот. Коллективное изнасилование на глазах мужа и детей — теперь это одна из стратегических форм войны. Люди в джунглях уже едят траву.

Невидимый для радаров беспилотник Израиля «Эйтан» нанес авиаудар по колонне машин, которая двигалась в Судане недалеко от египетской границы. Иудеи взяли дурную моду: чуть что — и стрельба на поражение, чуть что — и в морду соседу. Забыв уже, как много веков получали со всех сторон сами. Как будто им нечем больше заняться, будто пустыня Негев уже озеленена и превращена в прекрасный оазис. Ну, что взять с кибуцников, коли ни одного мудрого среди них нет?

И опять же от России в ответ — никаких действий и протестных заявлений. И никому никакой защиты. Будто дипломаты ее сдохли, как куча беспризорных щенков на мусорной свалке. Или переползли к другой кормилице, около которой они тихонько тявкают, а потом ползут к чужой сиське, умильно заглядывая при этом в глаза, мол, ну, я заслужил кормежку?

Видимо, давняя позиция Хрущева — Шепилова: зачем нам нужны маргинальные партии, а тем более маргинальные страны, — и по сей день осталась во внешней политике без изменений. В официальной российской печати и на экране телевидения много лет — ни одного слова, ни одного кадра о том, какие страшные дела творятся в Африке около всех ее Лимпопо.

В России и свои народы уже не нужны, и своим норовили не платить зарплату, пытаясь отнять даже жилье. Абрамовичей волновал лишь Кошель. Кого теперь тревожила далекая страна, в которой ни одна нефтяная труба еще не принадлежит российскому бизнесу?

Журналисты имели возможность давать информацию об этом хищничестве только в Интернете. Как добывали факты? История, как правило, помалкивает. Что-то переводили с других иностранных языков, в чем-то коллеги из других стран помогали. Между людьми одной профессии бывает тайная солидарность, как, положим, во время международных конференций американские ученые из НАСА втихую помогали своими наработками советским ученым.

А журналисты… они более открыты и доброжелательны друг к другу. Это только малограмотное мурло злобится и бегает по улицам с нагайками и нунчаками. Люди знаний ведут себя иначе.

Хотя и журналистам порою достается. В Судане, к примеру, господа куда выше, чем простое уличное пугало, тоже каждую минуту держат в руках плетки. Стоило газетчику опубликовать материал о том, как был похищен и казнен главный редактор газеты «al-Wifaq» Мохаммед Таха, как ведущая и вроде независимая газета была тут же закрыта.

Ну, а коммунисты, остались ли они в этой стране после гибели Махджуба?

Остались. И, оказывается, выпускают газету… «Искра»! В логотипе которой знакомые и теплые слова о том, что «Из искры возгорится пламя». Может, и впрямь возгорится, коли подумать? Философ Фарук, никогда не изменявший идеалам, тоже нынче ее автор, и он уже один из лидеров суданских левых. У каждого своя судьба, и у Фарука она хоть и трудная, но все же удачная, коль остался он верен тому, с чего начинал жизнь, хотя многие потом относятся к чистым и праведным стратам молодости как к отмершему бутону.

Левые журналисты в Судане, как и прежде, говорят правду, категорически выступают против войны между Севером и Югом, осуждают лидеров с той и другой стороны, из-за которых уже погибли сотни тысяч людей, многие с детьми на руках потеряли жилища. Вот нынче южан, живущих на севере, будто скот, гонят из арабской части страны, а северян грабят и изгоняют с юга… И в этом регионе мира миллионы беженцев, кто их защитит?

Из-за очень смелых и честных статей на страницах этой, такой далекой от России, но близкой по идеям «Искры», уже арестованы восемь сотрудников, и газета закрыта. Пятый раз… Однако благодаря солидарности журналистов даже из буржуазных газет, издание каждый раз открывается и несет свою мысль, свою искру — людям!


Курсор скользит по экрану компьютера в поисках новостей и вдруг наталкивается на фамилию Хади. Сто шестьдесят упоминаний о нем в Интернете! Вот он на конференции по ядерной физике в Дублине, вот в Аргентине, самолет несет его в Японию, Пекин, в Дубай…

Но в России все эти годы Хади ни разу не был. Не слишком ли резко однажды махнула Анна рукой, когда сразу кинула на землю все, что связывало ее с юностью, поисками идеалов, с таким неожиданным обоюдным чувством людей, которые, хочешь — не хочешь, через год должны были навсегда и бесповоротно разбежаться по своим континентам? Ведь не придвинешь же Африку ближе к России, и два Нила во веки веков будут катить воды только к своим народам. И даже ветрюги разные. На русской платформе — ледяная метель, в нубийской — пыль до звезд из миллиарда песчинок! И тулуп не поменяешь на бикини. И в открытом платье не прогуляешься по тундре.

Хотя… пояс, который часовой, один. Впрочем, и планета одна. Это по нашим временам с новыми технологиями скоростей уже почти как одна деревня. Потому вполне возможна была бы встреча на той деревенской улице, когда все же не обойти, не разминуться друг с другом. Не поторопилась ли? А был ли и Хади настойчив в том, чтобы удержать около себя любимую женщину? Что, в конце концов, он для них двоих сделал?


Хорошо путешествовать с курсором! Вот плывешь вместе с ним в Австралию, здороваешься с бушменами. Узнаешь, что такое бумеранг. Удивляешься, что в Таиланде, когда отправляются на сбор кокосовых орехов, в бортовушку сажают не людей, а обезьян, которые на плантации деловито спрыгивают на траву, мгновенно устремляются к вершине пальмы и скидывают за день на землю почти весь урожай с сотен деревьев.

Через минуту ты — в лаборатории Теслы в Колорадо Спрингс, на его двадцатиметровой башне, вокруг которой вьются огненные змеи, шипят, кусаются, кидаются под ноги прохожим. От них то и дело шарахаются местные жители. Но все человечество от них не шарахнулось. И благодаря Тесле теперь ярко освещен электричеством каждый дом на планете.

Вдруг курсор показал, что многочисленный род Хади, все его родственники и однофамильцы, перебрались в Европу и Америку. Вот это миграция! Прапрадедушка — из африканской деревни у воды с тесаком в руках боролся с европейцами за независимость, а правнуки — сами сиганули в Париж и Нью-Йорк! Лишь через век. То есть, получив образование, сразу же кинулись в приймаки… обустраивать чужие края. И пристроившись хотя бы с краешку, на любом унизительном пятачке, тут же пополнили собой многочисленный класс образованных босяков. Прежде рабов на веревках тащили на чужие континенты, теперь они сами охотно кидаются под ноги рабовладельцам, мол, будьте любезны, возьмите, пожалуйста! У вас тут лучше, а я и дом, и предков своих презираю… Ну, не повезло, не там я родился, поверьте, я большего стою… Пожалуйста, оцените!

Вот это кульбит эпохи! Человечество по сей день не может реально обойтись без рабства… хотя бы в душе. Выходит, что прав Чехов, когда-то заметивший, что самое трудное в жизни — выплюнуть из себя невольника, раба, вбитое кем-то в человеческую душу ощущение нетопыря, стесняющегося и своих рек, и своего рода. Попробуй-ка написать об этом времени без пиара, чтоб никого не задеть и не обидеть ненароком…

Но Хади остался дома. Посреди войн, океана несправедливости и нехваток. Лишь он каждый день ходит в университет и преподает студентам ядерную физику. Значит, по сей день, как солдат, стоит на том посту, на который когда-то много лет назад поставила его Компартия. И в нем-то она не ошиблась, как ошиблась когда-то в других.

Африка когда-то упустила эру пара, эру электричества… По сей день две трети жилищ на материке без переменного тока Теслы. Пожалуй, и ядерная фаза скользит уже мимо этого континента. Ну, должен хоть кто-то, несмотря на длительные этнические войны, резню, обстрелы сел и городов, несмотря на упорный роман человечества с субстанциями, уводящими людское сознание в мираж и иллюзии, в жестокость и рознь, а не в реальность, должен же кто-то все эти годы оставаться с молодежью, чтобы вместе с не набалованными, но талантливыми парнями, живущими в излучинах африканских рек, мечтать о первой галактической экспедиции, которая отправится в недосягаемые пространства Вселенной и с африканской земли! Ну, хоть один вечный двигатель кому-нибудь в Африке помешает?

Курсор двинул дальше, хотел было убежать в ботанический сад Рио-де-Жанейро, но вдруг замер около соболезнования, которое выражал Хади по поводу смерти крупного голландского физика, а под текстом — адрес его электронной почты! И сразу же всплыли в памяти церквушка у края обрыва, кусты под огромными снежными розами, укутавшиеся в изморось елки.

«Писать или не писать? — думала Анна и поежилась, будто окунулась в холодные и одновременно — кипяточные недра далеких воспоминаний. — Писать или не писать? А, была, не была!».

Письмо было самым кратким в мире и сдержанным:

«Привет. Анна».

Интернет вышвырнул во Вселенную ответ через полчаса:

«О, Анна! Как ты меня нашла? Это чудо! Огромное тебе спасибо. Сейчас у меня много работы. Я принимаю экзамены у студентов. Но в августе непременно буду в Москве!».

Каддафи… Первого сентября 1969 года молодые офицеры, принявшие на своем подпольном съезде лозунги египетской революции 1952 года «Свобода, социализм, единство», ворвались во дворец короля Идриса, лечившегося в это время в Турции, блокировали иностранные базы, захватили ночью радиостанцию в Бенгази. В семь утра молодой капитан Каддафи из берберского племени аль-каддафа, родившийся в бедной бедуинской палатке, выступил по радио и сказал:

«Все, кто был свидетелем священной борьбы нашего героя Омара аль-Мухтара за Ливию, арабизм и ислам! Все, кто сражался на стороне Ахмеда аш-Шерифа во имя светлых идеалов… Все сыны пустыни и наших древних городов, наших зеленых нив и прекрасных деревень — вперед!».

Монархию офицеры свергли. У страны теперь было иное название — Ливийская Арабская Республика.

Муаммар Каддафи, уже председатель Совета революционного командования и верховного главнокомандующего, обнародовал пять принципов новой политики: ликвидация принятых в монархии законов, замена их законами, основанными на шариате; поощрение исламской мысли; репрессии против коммунизма и консерватизма. Чистка всех политических оппозиционеров — кто выступал против или сопротивлялся революции, а это коммунисты, атеисты, члены Братьев-мусульман, защитники капитализма и агенты западной пропаганды.

С такой неразборчивой политической мыслью трудно ли было сорвать с неба самолет и со спокойной совестью отправить его пассажиров на казнь, лишь потому, что они были коммунистами, хотя бы из чужой страны? Каддафи видел на примере Египта, что своих единомышленников из других стран Советский Союз реально не защищал, потому Муаммар, кого только мог, с левыми взглядами — тут же сажал в тюрьму. Коммунистическая партия в Ливии так и не возникла.

Кстати, в те годы и президент Судана Джафар Нимейри невероятно осмелел, когда увидел, что репрессии Насера против египетских коммунистов не встретили никакого сопротивления со стороны СССР, потому также спокойно вешал восставших левых на центральной площади столицы.

Новое руководство Ливии вывело из страны чужие военные базы, национализировало собственность крупных иностранных нефтяных компаний.

А дальше? Как сообщает Интернет, отслеживающий каждое мгновение ливийской ситуации, сто тысяч итальянцев, в большинстве своем простые работяги, были вышвырнуты из страны без какого-либо имущества. Затем верные шариату революционеры разрыли могилы мертвых итальянцев, устроивших в начале двадцатого века колониальную войну в Ливии.

Забыть бы прошлое и растереть, помнить бы его лишь на страницах научных рефератов и учебников, но кости давно умерших людей, хоть и инсургентов, яростно были вышвырнуты из земли. Седьмое октября 1969 года этот акт насилия над мертвыми в ливийском календаре обозначили, как «День мщения». Давно ушедшим на тот свет.

Ну, давайте теперь по всему миру швыряться костями из чужих событий и других веков! Участников Шведской войны под Полтавой перекинем через Балтийское море! Кости крестоносцев, ринувшихся когда-то жадной толпой в Византию, метнем в Европу, мол, получай назад своих мерзавцев. Выгоним из той же Византии ворвавшихся когда-то на ее земли кочевых турков-сельджуков родом из Средней Азии! Вот тогда на других планетах над нами, как над идиотами, смеялись бы, даже с шариков своих вниз головой от хохота свесились бы!

Кто бы объяснил, зачем ливийцам нужна такая ретивая война с мертвыми, зачем эта шариатская злопамятность, желание идти вперед — ногами назад? Может, это из серии «поощрения мусульманской мысли»? Жизнь покажет. В ней, как ни странно, все аукается.

Наконец-то новая элита начала думать о живых. Население Ливии — 2 миллиона. В Египте — 34 миллиона жителей. Доходы от ливийской нефти превышали в те годы доходы Египта в 14 раз.

Революционеры от Шариата на мгновение задумались, что делать дальше, и наконец-то сообразили: если хочешь удержаться у власти, надо на эти огромные деньги строить школы, больницы, поликлиники, жилые массивы, спортивные клубы, стадионы, библиотеки. И, как в Советском Союзе когда-то, начали переселять людей из подвалов, хижин, палаток — бесплатно в 180 тысяч новых квартир.

Бензин в стране какое-то время стоил дешевле газировки, квартплата за жилье будто бы отсутствовала вовсе. И, естественно — бесплатное высшее образование, бесплатная медицина — высшее достижение только цивилизованных народов. И не просто бесплатная медицина, а в первостатейно оборудованных клиниках с высокообразованными врачами.

Ходил в Советском Союзе когда-то анекдот: пригласили чукчу в Москву, показали Кремль, университет, шикарные квартиры, и спросили:

— Тебе нравится?

Чукча поводил головой из стороны в сторону, спокойно ответил:

— Им не терпит. Воздух плохой.

И отправился в тундру. В настоящую, с ее запредельным холодом, вьюгами, с полным отсутствием огонька во время семидневной метели.

Каддафи любил жить в театрализованной тундре — везде возил за собой бедуинский шатер и тут же придумал стране новый календарь, который в Ливии начался уже от года смерти пророка Мухаммеда (632 год н. э.), в то время как мусульманское летоисчисление было иным: от дня переселения Пророка Мухаммеда из Мекки в город Ясриб, позднее — Медина (622 г. н. э.). То есть на десять лет позже, чем у всех мусульман.

В странах Магриба были весьма недовольны этой ливийской перепутаницей.

В общем, хоть и в современных квартирах, с электроникой в домах, но ливийцы психологически вернулись в средневековье, а может, никогда из него и не выплывали. Их летосчисление теперь официально отставало от григорианского на 600 лет, месяцы тоже обозначались как в древние века: мухаррам, сафар, раби-ул-аввал, раби-ус-Сани… К чему современная цивилизация, если жить можно и по исстари племенным законам? Кому как в голову взбредет.

Во время строительства Асуанской плотины советские рабочие с трудом сдерживали улыбки или гнев, как писали об этом журналисты, только чтоб не обидеть египетских рабочих, которые пять раз в день мгновенно кидались на молитвенные коврики, хотя в это время стояла с раствором бетономешалка или плыл над их головами подъемный кран.

По этим же бедуинским правилам жила в двадцатом веке и Ливия. Мечети были на каждом углу, в которых молись, сколько хочешь, весь день у тебя свободный: нефтяные деньги позволяли достойно жить ливийским гражданам и на пособия. За коренных граждан на нефтедобыче трудились мигранты из Египта, Африки, из той же Европы…


В ту пору Каддафи хотел дружить с Западом. Но в то же время везде рекламировал мусульманскую веру. «Подлинным законом общества, — писал он в своей „Зеленой книге“, — является обычай либо религия».

Значит, на государственном уровне узаконить кровную месть, если она среди народов — давний обычай? Не приведет ли эта злопамятность к массовому истреблению невинных и честных людей? Не повод ли к геноциду?

Или прочие бредни удаленных от современной жизни племен… По шариату, положим, нельзя брать даже в няни незаконнорожденную женщину. А коли она родила без мужа, надо создать такую обстановку, чтобы женщина сама наложила на себя руки. Но чаще всего ее убивают родственники. И такое людоедство узаконить?

Как-то на экране телевидения появился уже ушедший в отставку со всех постов Евгений Максимович Примаков и припомнил одно высказывание Насера. Египетский вождь поделился лично с Евгением Максимовичем за столом с прохладительными напитками: «Нужно жить по Корану, а руководить по Корану страной нельзя».

Нынче, с точки зрения среднестатистического гражданина Вселенной, и жить по религиозным законам, признающим многоженство и безысходность для женщины любой житейской ситуации, уже нельзя. К этому, в конце концов, пришел и Каддафи.

Поэтому в 1979 году, введя шариатские законы, Муаммар во многом пошел поперек религиозной ветхозаветности: дал возможность девочкам учиться, открыл для них университеты, государственные должности, отменил узаконенную шариатом полигамность. Даже представить трудно, как тогда под подушкой скрежетали зубами от ярости наглые мужики, у которых отняли право на многоженство, право на то, чтобы относиться к женщинам, будто к стаду коз…

Но по-прежнему Муаммар славил мусульманскую веру. Даже во время визита в Италию он призывал итальянок принять ислам. Какие-то две-три эксцентричные дамочки, сообщает Интернет, клюнули на его предложение. Остальные жители Европы отчего-то заупрямились, как козлы.

Однако Кадаффи воплощал в жизнь и те проекты, которые нужны были всем. В 1984 году в Ливии заложили первый камень в фундамент будущего завода по производству труб. Через несколько лет огромная ирригационная система под названием «Великая рукотворная река» снабжала страну пресной водой из подземного Нубийского водоносного слоя.

Такой проект был не по зубам ни одной африканской стране. Ливия же с ним управилась!

Однако нефтяные деньги приносили не только радость. Это только наш прославленный во всех анекдотах добродушный чукча безмятежно жил в своей обитой оленьими шкурами яранге. Каддафи в бедуинском шатре никогда не жил спокойно: вдруг начал вооружать племена на юге Судана, разжигая гражданскую войну с севером. Потом ввязался в пограничную войну с Египтом, выгнав предварительно со своей территории 225 тысяч египтян, работавших в сфере нефтедобычи. Многочисленная армия Египта, конечно, не оставила бы от ливийской камня на камне. Это был наскок молодого нагловатого петушка на старого сфинкса. Несмотря на танки, самолеты и наемников, которые были в избытке у Каддафи, спустя четыре дня боевые действия прекратились. Возможно, арабам стыдно стало драться друг с другом, и они, как на шахматной доске, разыграли ничью.

Следующей была война в Чаде.

Отношения Каддафи с Западом и богатым арабским миром испортились. Против Ливии объявили экономические санкции. Подоспело и падение цен на нефть. Люди встали в очередь за яйцами и молоком. Рабочих мест не хватало. Мигрантов попросили уехать. Но люди зубами держались за свои рабочие места, на родине им было бы еще хуже.

В это время Каддафи поворачивается лицом к Советскому Союзу. Хотя в 1973 году в честь четвертой годовщины победы Ливийской революции в документе «Священная война против коммунизма» было объявлено, что «величайшей угрозой, стоящей сегодня перед человеком, является коммунистическая теория».

Несмотря на такие лихие изречения, Запад дружить с Каддафи все равно не желает. Тогда в пику ему на митинге Муаммар объявил, что Ливия строит уже социалистическое общество, основанное на исламе, морали и патриотизме. Страна вновь меняет название, теперь это «Великая Социалистическая Народная Ливийская Арабская Джамахирия» (от арабского слова «джамахир» — массы), то есть «государство народа».

В общем, тянитолкай. С одной стороны социализм, с другой — религия, всегда стремящаяся к власти, к доминированию, к желанию подмять под себя даже государство, управляющая людьми не через законы и приказы, а через художественные образы и мифы, что держит людей в подчинении крепче акульих зубов. Подружатся ли они, эти две головы с исламским прищуром, что принесут народу?

В эту пору у Каддафи уже меньше дружбы с Западом, зато крепче деловые отношения с Советским Союзом — армия теперь на 90 процентов укомплектована советским оружием: автоматами, танками, самолетами, системами ПВО…

Советский Союз построил в Ливии атомную электростанцию и дороги. Сыновья Каддафи и тысячи других ливийцев учились в советских учебных заведениях. Специалисты из советских городов участвовали в десятках ливийских проектов.

И в эту эпоху расцвета отношений между двумя странами Министерство иностранных дел СССР во главе с Андреем Громыко ничего не сделало для того, чтобы хотя бы облегчить положение левых в стране, посадить их хоть на какие-то государственные посты, чтобы рано или поздно они проникли во власть и начали обладать даже малыми полномочиями.

А ведь ливийские военные без советских специалистов из-за своей малограмотности не могли поддерживать в работающем состоянии закупленную технику. Могла же тогда советская дипломатия твердо сказать, мол, вы, и наши условия учтите…

Интернет сообщает: в ту пору доля ливийских закупок вооружения и военной техники составила 10 % от всей прибыли, получаемой СССР от продаж в военной сфере. Значит, главное — торговля. Уже тогда, начиная с внешней политики, либеральный цинизм тихо и скрытно вползал в нашу жизнь. Когда главным в политике была не идеология, а поддержка любого режима ради материальной выгоды.

И остается радоваться лишь за Северную Корею, которая создавалась при жизни Вячеслава Молотова. К началу Второй мировой войны эта страна 35 лет была под властью Японии. В ней также было много подпольных партий и группировок, создаваемых людьми для освобождения своей родины.

Но Советский Союз поддержал в первую очередь корейских коммунистов, помог Ким Ир Сену создать дивизии, дал оружие и… результат на века. Северная Корея никогда не предавала ни социализм, ни Советскую Россию. По сей день чистые нарядные дети идут в школу в пионерских галстуках. По сей день в Пхеньяне бесплатная медицина, полное отсутствие безработицы, никто не скитается по улицам. По сей день для людей по всей стране строят хорошее жилье, и каждый житель, кроме обязательного всеобщего школьного образования, получает еще и музыкальное.

Вот это монолит! Вот так работают настоящие коммунисты, а не их кожзаменители! Да и нынче от проделок буржуазной России в свой адрес северные корейцы лишь вздрагивают, однако не предают.


Поток нефтедолларов из-за санкций в Ливии иссякал. Каддафи вновь объявил о новом курсе страны, теперь уже о ставке на «народный капитализм», о необходимости приватизировать нефтяную и прочие отрасли, хотя Ливия еще входила в книгу рекордов Гиннесса с самой низкой в мире инфляцией — 3,1 процента. Годовой доход на душу населения был 14,4 тыс. долларов США. То есть наполняемость домашнего Сундука у ливийцев была приличной.

Ливийский лидер заявил, что теперь «любой группе людей дается возможность участвовать в создании предприятий по строительству домов, дорог, их техническому обслуживанию, а также в других отраслях. Ливийцы стали создавать рестораны, кафе, организовывать места отдыха».

На народный язык эта речь переводится так: спасайтесь, кто как может!

Вскоре вышел указ № 31 о приватизации 360 государственных предприятий. Треть государственных служащих — 400 тысяч человек — были уволены с заводов и фабрик. Зато Берлускони, Кондолиза Райс, Тони Блэр выстроились в очередь за самыми выгодными контрактами. Сын Муаммара — Ислам — обговаривал долю семьи в каждой сделке с ними.

Каддафи приободрился, заговорил теперь об объединении всех африканских стран в единый союз, о создании общего арабского и африканского золотого динара, чтобы расчеты с Западом вести уже собственной валютой.

Мог ли наиглавнейший в мире Сундук такое стерпеть? Задачи у него были иными — обеспечить ресурсы Африки для себя, лишь для западного мира. Без какой-то там Африки, которая, как и в прежние века, должна знать свое место. Конечно же, последнее в иерархии государств и континентов.

Президент Франции Саркози истерически еще вскрикнул: «ливийцы замахнулись на финансовую безопасность человечества». Только забыл сообщить, что Муаммар замахнулся на тунеядскую сущность лишь одной половины человечества.

Сундук заворочался, объявил Каддафи террористом, дал возможность объединиться недовольным, сбежавшим на Запад джамахирам, обеспечил их оружием и начал бомбить ливийские города. Капитал сгруппировался, чтобы опять схватить свою жертву за глотку.


В те годы Каддафи, помимо государственной деятельности, занимался еще и творчеством. «Как жесток бывает народ, когда восстает, — сокрушительный поток, не щадящий ничего на своем пути, — писал он ночами в бедуинской палатке, кажется, заранее пытаясь предугадать будущие события. — Народ не слушает ничьих криков о помощи, не помогает тому, кто в беде. От всякого человека народ отмахнется небрежно, в сторону отбросит его».

«Но тирания масс — самая суровая тирания, ибо кто противостанет сокрушительному потоку, слепой неодолимой силе?» — размышлял в тишине ливийской пустыни Муаммар-писатель.

«Я люблю свободу народных масс, их вольное движение, без всякого господина над ними… И точно так же я люблю народные массы и боюсь их, как люблю и боюсь моего отца, — клялся на страницах своих рассказов Муаммар в любви к ливийцам, но дальше следовали строки, в которых он как будто предчувствовал свою будущую судьбу. — Как страшно! Кто воззовет к бесчувственной душе масс и наделит ее чувствами? Кто заговорит с коллективным разумом, не воплощенном ни в одном отдельном человеке? Кто возьмет за руку миллионы? Кто услышит миллионы слов из миллионов уст? В этом бесконечном реве и грохоте кто будет услышан и понят? Кто кого обвинит?

…Я чувствую кожей, как массы, не знающие жалости даже к своему спасителю, толпятся вокруг, обжигая меня своими взглядами. Даже когда они мне рукоплещут, они меня словно колют и щиплют…

…Я всего лишь обычный бедный человек, у меня нет ученых степеней, я нигде не учился, и меня не научили быть бесчувственным. Я вырос очень чувствительным к бедам других людей, в отличие от горожан, которым на протяжении веков прививали иммунитет от способности сопереживать, сначала римляне, потом турки, и, наконец, американцы. Кстати, насколько мне известно, Америка была открыта арабским принцем, а не Колумбом. Так или иначе, у американцев есть сила, вездесущие спецслужбы, военные базы, и право на вето, которое они с готовностью применяют на пользу Израилю. Они проводят империалистическую политику.

Не на радость явился я в город. Поэтому отпустите меня, позвольте пасти мое стадо, которое я оставил в долине под присмотром матери.

…Мне удалось передохнуть и поспать в аду, и могу вам сказать, что эти две ночи — из самых прекраснейших в моей жизни, эти две ночи в аду, когда я был совсем один. Мне было в тысячу раз лучше, чем когда я жил среди вас. Вы гнали меня и лишали меня покоя, и мне пришлось спасаться бегством в ад.

…Меня удивило, что вместе со мной в ад шли дикие звери.

…Чтобы войти в ад, мне не нужен паспорт… нужно только быть самим собой… нужно только сохранить мое истинное я, которое я открыл, и которое вы безжалостно искалечили, пытаясь вытравить из него все человеческое! Убегая в ад, я спасал его от вас. Мне ничего от вас не нужно… оставайтесь среди мусора, грязи и пыли…

Ах, да, я оставил вам золотой шлем»…

Муаммар Каддафи — писатель, как удивительный провидец, единственный правитель в мире в своем эссе «Дорога в ад» описал свою будущую гибель. Действительно, «кто воззовет к бесчувственной душе масс и наделит ее чувствами?».

Чувств у джамахиров, когда они убивали своего лидера, не было. Толпа была страшна и действительно не слышала его криков о помощи.

И не спасли Каддафи тысяча танков, которые были на вооружении у ливийской армии, две тысячи боевых машин пехоты и бронетранспортеров, более 800 реактивных систем залпового огня. Придравшись к лидеру из-за отступлений от ветхозаветных диких установок ислама, над ним уже издевался Шариат, которому надо во все века властвовать над толпами и правителями. Без каких-либо соперников. И горе тому по сей день, кто попытается увернуться хоть от части религиозных догм, не соответствующих реальностям нынешней жизни. У Шариата должно быть все: беспрекословное людское подчинение, трибуна, деньги. И трибунал. В виде безумной распоясавшейся толпы, которую во все века спускали с цепи в нужную минуту.

Муаммара Каддафи убивали исламисты, которые мгновенно его предали, как только капиталы отвернулись от него. А Капитал… он вновь для своей мести использовал Коран.

Восставшие прильнули, как и в начале двадцатого века, к иноземцам. Прежде итальянских инсургентов даже из могил изгнали, теперь же ливийцы без какой-либо гордости за американские штаны ухватились и всеми силами волокли их в собственную страну. Вместе с новейшей авиацией и мощными бомбами.

Джамахиры не желали разбираться в геополитике, не хотели осознать, что иноземцам нужна только нефть, что те, как и прежде, прибирают к рукам все, что плохо лежит под чужими песками, да и по всей планете. Восставшие… не поняли, что их используют, как мелких игрунок на дереве. В народе не зря назвали их потом ливийскими крысами.

А финансовая элита мира убивала Каддафи за его попытки перевести торговлю на золотой динар, чтобы выиграли от этого в первую очередь сами ливийцы. Но джамахиры прыгали на четвереньках перед своей жертвой, не понимая, что убивают в это время своих еще не родившихся детей, свое же благополучное будущее.

С криками «Аллах Акбар!», — по их мнению, небесное величество тоже должно помогать им в этой гнусной ситуации, — они истыкали ему штыком задний проход, били творца «Великой реки» по лицу, сыпали песок на раны, а подростки даже выстроились в очередь, чтобы насиловать старика. Аллах почему-то равнодушно глядел на то, как убивали его подданного, на глазах всего мира клявшегося в верности исламу и постаравшегося немало сделать для своих же любимых ливийцев.

«Что вы делаете? — вскрикивал убиваемый джамахирами человек. — Это не допускается по исламскому праву. Что вы делаете? Это же запрещено в исламе…».

«Меня удивило, что вместе со мною идут в ад дикие звери»… — писал прежде Муаммар в своей книге.

Вокруг умирающего Каддафи действительно были лютые звери. Однако не он ли сам в 1979 году ввел в стране шариатские законы? И все ливийцы учились по учебнику, шагнувшему в современность из лютого средневековья. А в этой книге сказано: «не проявляйте слабости при преследовании врага». (Сура 30.60) «Воистину, тех, которые не уверовали в Наши знамения, Мы сожгем в Огне. Всякий раз, когда их кожа сготовится, Мы заменим ее другой кожей, чтобы они вкусили мучения».

Победив, ливийские крысы надругались над могилами отца и матери вчерашнего лидера, выбросили их кости из могил. Однако не сам ли Муаммар и его соратники много лет назад показали примеры подобной же некрофилии, когда выкапывали из могил кости итальянских солдат? Как же больно, как страшно, когда этот проклятый бумеранг возвращается к тебе самому?

Каддафи не мог больше принести своим мучителям мещанского счастья, поэтому мгновенно стал для них чужим. Они с ним как с чужим и поступили. Они линчевали его за отмену закона о многоженстве, закона «око за око», «руку за кражу». За свое священное право оставаться дикарями седьмого века. Они казнили его за нежелание вновь создать удобный только для них Халифат, за то, что Муаммар открыто писал в своих сочинениях: «Мы выступаем также против нового халифата и будем всеми силами бороться с этой идеей. Мы не хотим снова подставлять шею под ярмо власти халифа, который будет править нами якобы по воле Аллаха, хотя Аллах никогда не издавал такого повеления.

Он не имеет никакого отношения к Аллаху. Мы не наивные невежды, чтобы верить в то, что халифат — это от Бога. Халифат — это отступление от веры. Всякое новшество в вере — ересь, всякая ересь — заблуждение, а удел заблудшего — геенна огненная. Халифат — это внесение новшества в веру, также как и ересь».

Стремление мусульманских фанатиков создать новый Халифат — не из той ли обоймы, что и мечта нынешних турков вернуться в Османскую империю, мечта поляков расширить свои границы от моря до моря, милитаристское желание израильтян все время наступать на другие народы от Тигра до Евфрата, а то и дальше. А уж американцы раздулись нынче так, что им и земного шара не хватает, планы у них, как у ретивого вороватого завхоза: прихватить бы из всех Галактик, даже если это лишь кусок льда с Юпитера.

Так что в эпоху раздувшейся у всех народов алчности, будто мешок с ядом под челюстью у гюрзы, что для американцев Ливия! Кусок навоза посреди дороги, малый камешек на бархане, который так удобно пнуть…

И только социализм думал о благе каждого человека, даже с малой, как песчинка, мечтой.

Смерть Каддафи — это еще одна победа Капитала над равноправием всех народов и наций, для чего и был выпущен из бутылки религиозный джинн. Это была глумливая победа и над теми, кто в свое время хотел совместить религию и социализм.

Когда-то такое же полурелигиозное, полусоциалистическое общество хотел построить в Египте и Гамаль Абдель Насер. В итоге — религия осталась, социализма и в помине нет.

Эту же идею объединить средневековые постулаты с идеями современного реального равенства на земле подхватил президент Судана Нимейри. Но спекся быстро, задружившись с братьями-мусульманами. В итоге через некоторое время потерял свой трон. А Шариат с плетью в руках быстро захватил в государстве все позиции, развязал войну между севером и югом, и триста народов Судана потеряли страну.

Попытался было осчастливить иракцев социалистическим равенством в сочетании с шариатом и Саддам Хусейн. Вначале он круто расправился с возможными соперниками, в том числе и с коммунистами. В 1963 году в результате переворота, организованного партией Баас, и последующего прихода к власти генерала Абдель Салям Арефа, был массовый террор против левых. Большая часть руководителей партии во главе с Салямом Адилем была уничтожена, тысячи коммунистов посажены в тюрьмы. Кое-кто в те месяцы в Ираке растворял коммунистов в ваннах с соляной кислотой, закапывал людей живыми в землю. Хотя социалистическая программа партии Баас была создана коммунистами.

Ни одна мечеть в эту пору не была закрыта, а ведь правящая партия в это время называлась Партией арабского социалистического возрождения. Однако не религиозного.

Но каково это — после многочисленных казней создать в Ираке социализм? Может, на кое-то мгновение и было что-то в стране доброе, потом и тут победила религия.

Впрочем, если бы в 1971 году Муаммар Каддафи не сорвал бы с неба самолет с руководителями Левого восстания в Судане и не послал бы их на казнь в Хартум, может, в случае их победы тогда история арабских и африканских стран пошла бы иным путем, более человечным и добрым. Да и сам Каддафи, возможно, не был бы казнен нынче. И по нынешний день ходил бы по ливийским пескам в своих экзотических одеждах, и писал бы свои эссе, и были бы живы его дети и внуки, и не сидел бы в тюрьме с ампутированными пальцами его старший сын Ислам, также приговоренный к смерти. И остались бы в живых миллионы погибших людей в Судане, Ливии, Ираке… А нынче по той же схеме погибают еще и в Сирии.

И внешняя политика Советского Союза, вероятно, посерьезнела бы, обрадовавшись победам единомышленников в других странах, повернулась бы от циничного внешнего торгового кабака к реальной поддержке своих товарищей. Наверно, и наша страна, имея мощную поддержку в мире, не рассыпалась бы да спасла миллионы собственных жизней.

Вот как давно была заложена мина страшных взрывов под события нынешнего дня, которые Анна за много лет удержала в своей памяти.

Нынче в России мечтают построить православный социализм. Напрасная трата времени и сил. Религия растреплет социализм по ветру, как хвост курицы в непогоду. Окончательно выдует из общества память о реальном социальном равенстве, и колокольным вкрадчивым упоенным звоном своим каждую минуту будет околдовывать душу мифическим, который отнюдь не рядом с тобой, не на Земле. А в далеких межпульсарных пространствах, где-то около Черной дыры. Побежим туда в его поисках? Капитал об этом только и мечтает. Ему надо любыми путями сбрасывать лишнее население.

Мусульманам России строить в это время мусульманский социализм, якутам — якутский, эвенкам — эвенкийский? Сколько же неприязни, распрей и линий раскола по-прежнему будет шевелиться под каждым бугром! Когда люди очнутся, поймут, что социализм — таинство для всех, без какого-либо шовинизма, шаманы всех наций отобьют печенки у людей лишь за одну только тягу к иному, кроме религии, общественному исповеданию. Как это уже и случилось во многих странах.

«Я никогда не оставлю землю ливийскую, буду биться до последней капли крови и умру здесь со своими праотцами как мученик. Каддафи — не простой президент, чтобы уходить, он — вождь революции и воин-бедуин, принесший славу ливийцам. Мы — ливийцы — вели сопротивление против США и Великобритании в прошлом и не сдадимся сейчас», — сказал незадолго до смерти лидер Ливийской Джамахирии.

Каддафи, как мифический богатырь, как настоящий мужик, дрался до последней минуты. Но международный капитал в союзе с Кораном не оставил надежды и мертвому остаться в памяти народа мучеником. Его тело выставили в холодильнике города Миссураты, чтобы люди ощутили запах разложения обычного человеческого тела. По исламу от тела мертвого шахида должен, видите ли, исходить лишь мускусный запах.

Найти бы на планете хоть одного шахида, когда он, обмотанный чужими и собственными кишками, благоухает мускусом? Оживить бы хоть одного из них и заставить понюхать запах крови и вони, а вовсе не цветов, которые исходят от погубленных им людей и от его собственного тела.

Никакой доброй памяти народу не захотел оставить ислам о лидере, который при своей жизни строил хоть какой-то социализм, пусть корявый, неловкий, нестойкий, но все же по тому времени — вытащивший из нищеты бедуинских палаток всех.


Переосмыслив события давних и отнюдь не мирных дней, которые много лет пробегали перед глазами, Анна — свидетельница этих событий, напрочь согласилась с неким Кешей Сталкером, величайшем политологом от народного колодца, который на сайте «Исламский социализм» написал свое мнение: «На фиг, какой исламский социализм? Вы с дуба рухнули? В социализме и коммунизме нет места религиям. Религии разъединяют народы. Долой мусор древних обычаев и религиозных догм. А то станем папуасами. Окстись, друг, Коран не может быть конституцией. Атеизм — будущее народов».

И если бы линию атеизма до конца выдержали бы в Советском Союзе, глядишь, не было бы у разрушителей СССР нынче такого мощного противника, как религия.

Когда-то бывший Генсек компартии Узбекистана Шараф Рашидов в память о традициях предков тайком от партии и государства строил в горах мечети. И как только центральная власть ослабла, во всех мечетях Востока муллы встрепенулись, будто петухи после утренней зари, и очень быстро дезавуировали величайшее достижение советской власти: равенство наций, право жить достойно всем на одной земле. Миллионам немусульман пришлось срочно паковать чемоданы: они мгновенно стали неверными, то есть низшими. Без равного права на свой родной язык, без права на равное участие в жизни.

В центральной России церкви, призывавшие с амвона голосовать за Ельцина, то есть против советской власти, помогли негодяям уничтожить права на труд, бесплатное жилье, образование, медицину, ибо вместе с Ельциным и его камарильей пришло в жизнь народов такое расслоение, какого не было даже в диких американских прериях.

Рассказывая чудесные сказки о том, как на небесах прекрасно живется тем, кого уже нет (поди проверь!), церковь размывает представления о справедливости как о крайне необходимом, реальном устройстве общества.

Социализм адрес справедливости изменил. Сквозь облака, сквозь ветви деревьев он стащил ее, слегка обленившуюся и зажиревшую, с небес на землю и указал: выстраивай свою линию в каждой семье, на каждом заводе, на каждой улице. Строй ее, желанную, своими руками. Сажай яблони, чтоб каждому ребенку нашлось угощение, кустарники, чтоб у каждого романтика была ветка сирени, строй квартиры, чтоб ни один человек не жил на ледяном тротуаре.

Адрес справедливости был теперь доступен, как и любая книжка о ней. Тут и Бальзак кое-что из прошлого подсказал, Флобер свое добавил. Джек Лондон целую энциклопедию людской беды при алчном устройстве жизни показал…

Ну, какому мулле, попу или ксендзу это понравится? Городская и деревенская паства теперь ведь не к ним бежит, а в библиотеку, институт, в партком, к другу, на предприятие! И получают в ответ реальную помощь! Из фондов государства, а не из фондов древнеримского, греческого или иудейского мифа. Малоимущего, как мираж в библейской пустыне, мгновенно улетучивающегося, будто песок на бархане во время бури, как только к нему обращаются за помощью.

Но есть люди, которые обожают сказки! Что с такими поделать? И пусть их любят, эти сказки, только к другим не пристают, другим против воли их не навязывают.

А вот на тот случай, когда человек вдруг от своей конфессии отвернулся, у всех религий мира имеется в запасе весьма грозное оружие…

— Господь накажет! — говорят священнослужители, а в религиозных книгах тут как тут обзывалки и угрозы: «Змеи, порождения ехиднины! Как убежите вы от осуждения в геенну», «Истинно говорю вам: не останется тут камня на камне; все будет разрушено!».

Возможно, индуизм удивит нас своими методами достижения добра и открытия каких-то неведомых еще человечеству высших истин?

«Джунгли вроде бы поредели, — читаем мы в книге „От Альп до Гималаев“ Бронюса Яунишкиса, католика, которого послали мисионером в Индию. — Сквозь кроны деревьев все чаще пробивались солнечные лучи. Вскоре мы достигли ашрама, высеченного в базальтовых скалах, — пишет в своей книге литовец (Москва, 1985 г. Изд-во политической литературы).

Во дворе я увидел висящих на суках деревьев вниз головою обнаженных мужчин. От неожиданности я даже вздрогнул. Сделав еще несколько шагов, я чуть было не наступил на чью-то голову: несколько монахов по шею были зарыты в землю, другие лежали на острых колючках.

Гораздо интереснее было в большом зале, где множество саньяси сидели в позе лотоса. Все они смотрели на кончик носа и непрерывно шептали священное слово: „рам, рам, рам…“.

Мне не терпелось увидеть садху… Одного из них мы застали в нижней пещере. Я поразился, каким изможденным и высушенным был этот отшельник. Он не обратил на нас никакого внимания, погрузившись в медитации».

И вот через это должен проходить и современный человек? Висеть головой вниз на дереве, сутками глядеть только на кончик носа? А когда же стоять у мартена, умывать ребятишек, выращивать огурцы?

Немало в индуизме и подлости по отношению к неимущим и обездоленным.

«Вы не заботитесь о бедных! — выговаривает католический миссионер маханту Магджура. — Подумайте сами, хариджанин, повстречав брахмана, обязан обойти его за несколько шагов, а брахман боится даже глаза поднять на этого несчастного».

«Ночью его мать растерзал тигр, — сказала она на бенгальском языке. Возьмите сироту в приют.

— Но как же так — совсем без одежды.

Индуска посмотрела на сироту с некоторым удивлением и вместе с тем презрительно.

— Он недостоин носить одежду. Ведь это шудр».

А какое подлое отношение в индуизме к женщине! О чем книги тоже оставили немало свидетельств.

«Однажды, выйдя из церкви, я увидел индуску с обритой наголо головой. Она была молода, почти девочка…

Я еще не успел заговорить с ней, как пробегавшие мимо дети стали бросать в нее камни.

— Не браните их, — сказала индуска, — во время похорон мужа я не исполнила сати. Я виновна.

Я знал, что над вдовами в Индии каждый имеет право издеваться и унижать их.

(Сати — обычай, согласно которому вдова должна сама взойти на костер и сгореть живьем во время кремации тела мужа).

— Я могу посвятить себя служению богам в храме. Там меня никто бы не обидел, но пришлось бы удовлетворять желания брахманов. Уж лучше буду терпеть издевательства» (Бронюс Яунишкис. Москва, 1985 г. Изд-во политической литературы).

Деление на касты, помогающее без зазрения совести, открыто и нагло отсекать от материальных благ и возможностей общества миллионы людей, в Индии сохранилось по сей день. Такое отношение к женщинам и представителям касты неприкасаемых, жестко классовое отношение по законам религии — и есть лучшие достижения человечества? Есть то, за что людям непременно стоит держаться, как за высшие откровения?

А вот еще об одной коллективной глупости рассказал Бронюс Яунишкис в своей книге:

«Когда на закате солнца воды Ганга засверкали, словно в них отразились огни костров, паломники, не обращая ни на кого внимания, разделись и, ухватившись рукой за кончик носа, полезли в воду, бормоча при этом: „Рам, рам, рам“ …Некоторые старики погружались в воду, чтоб больше не появиться, а их тела плыли по течению, цепляясь за ноги тех, кто стоял в реке. На середине реки покачивались лодки с крышами, с которых можно было спрыгнуть, чтобы утонуть в более глубоком месте. Индусы верили, что, умерев таким образом, улучшаешь свою карму».

Елки-дрова, не за счет того улучшать карму человека, а заодно и всех народов, чтобы сажать цветы, рисовые поля, строить заводы, не за счет университетского образования для всех, а за счет того, чтобы… покончить жизнь самоубийством? Ловко же устроились брахманы, убирая таким образом в своих краях лишнее население, особенно пожилое! До такого даже Риббентроп не додумался. Удивительно, как еще до сих пор Индия в живых осталась и не бросилась до единого человека в воды Ганга? Вдруг всем захотелось бы в один момент улучшить свою карму?..

Может, из всех религий мира иудаизм мягче? Что познаем мы тут, раскрывая иудейские религиозные книги?

«Талмуд полон предсказаниями того, что произойдет на конце времен, когда придет царь Мессия, который раздавит всех гоев колесами своей колесницы. В это время будет великая война, во время которой погибнет две трети народов. Евреи-победители затратят семь лет на сожжение оружия побежденных. Эти последние подчинятся евреям и поднесут им богатые дары, но царь Мессия не примет дани христиан, которые все должны быть уничтожены. Все богатства народов перейдут в руки евреев, богатство которых будет неисчислимо: богатства же царя Мессии будут столь велики, что одни ключи для запирания их составят груз для трехсот вьючных животных; что же касается простых евреев, то самый незначительный из них получит две тысячи восемьсот рабов. После истребления христиан глаза оставшихся просветятся: они попросят обрезания и одежду посвящения, мир будет населен исключительно евреями. Тогда земля будет производить без обработки пироги на меду, шерстяную одежду и такую чудную пшеницу, что каждое зерно будет равно размером двум почкам самого большого быка» (Флавиан Бернье. «Евреи и Талмуд»).

Ну, какими же мещанами были эти древние люди, когда самому незначительному из них после боя нужно было бы выделить аж две тысячи восемьсот рабов, да чтоб земля в придачу сама протягивала ему пироги на меду и шерстяную одежду… И чтоб ключи от всех сундуков мира принадлежали только евреям!

Вот это да, как размахнулся Сундук, главная составляющая народной мечты того времени: триста вьючных животных понадобилось бы, чтоб волочить по земле одни только ключи от него! Награбленные у других. У убитых.

Хочется в изумлении поднять глаза к небу… А там Луна, которая за все века существования человечества столько придурков видела на нашей планете, что уже и пикнуть не может! Потому давно безвольно висит в ночной тишине и помалкивает: так устала рассказывать и возмущаться тем, что происходит на Земле.

Так что религия и социализм совместны, как фонарь на дереве и ползущая к нему змея, которую устраивает жизнь только во тьме, лишь в беззнании.

«Убей неверного!» — говорит ислам. Вероятно, в более мягком варианте это звучит как «убей в нем хотя бы мозги!»

Но заслуживает ли человек того, чтобы ему каждый день угрожали, чтоб все время перед его носом размахивали кулаком, обзывали рабом, порождением ехидны, запугивали, топали на него ногой, низводили в ничто, всякий раз бухали мордой в пыль, утверждая: все, что создал любой из нас, — это лишь тлен, бесполезность, и вообще создали не мы, а Некто? Убедиться же в этом удастся лишь тогда, когда души наши улетят за облака, а сам человек будет уже тихо лежать на боку в белых тапочках с закрытыми глазами, рядом с какими-то небесными — очень пахучими и неизвестно кем посаженными цветами.

Самолет прилетел в синий и солнечный день. В аэропорту было не так уж много народу, как в прежние годы. И пассажиры выходили в зал прилета почему-то все одетые одинаково, будто гуманоиды с одной планеты: рваные джинсы, мятые майки, на ногах — простенькие тапки. Словно мир обеднел так, что уж и авиапассажиров из многих стран одеть не во что. Где на женщинах сари, на темнокожих мужчинах — огромное африканское бубу, где удивительные тюрбаны индусов, которые можно было прежде увидеть в этом же аэропорту?

Люди теперь выглядели одинаково, как из одной стаи. Даже если у них были разные черты лица и цвет кожи.

Хотя нет… Вот девушка — исключение. На ней нежное кружевное платье, однако на ногах теплые, для зимы, сапоги. Как только ноги в них от жары не спеклись? Но пассажирка терпит, мода, видите ли, такая. Тогда не пора ли летом ходить в шубе, но чтоб на ногах были легкие кружевные тапочки?

Из коридора выплыли пассажиры только что прибывшего катарского рейса.

— Почему катарского? — получив электронное письмо с сообщением о дне прилета, недоумевала Анна, помня, что прежде был прямой рейс из Хартума. Но, видимо, только советская гражданская авиация добиралась до всех столиц мира, а нынешняя, буржуазная, летает только по прибыльным маршрутам. Какая прибыль может быть на маршруте из страны, в которой на много лет прижилась война?

Темнокожих пассажиров из множества рейсов, которые во время ожидания, проследила Анна, было мало. Впрочем, мало было также молодых парней и девушек. В зал прилета почему-то выходили пенсионеры — какие-то очень современные и шустрые бабушки, молодые мамы с детьми.

«Ах да, — догадалась Анна, — значит, нынче в России нет обмена студентами с другими странами, как это массово было в Советском Союзе. Российский капитал интересуется не знаниями во всем мире, а только бабками во всем мире. Как в песне „…И Африка мне не нужна“. Хотя Турция, ради курортной Анталии, крайне необходима».

Среди пассажиров арабского рейса Анна увидела мужчину, толкающего впереди себя тележку, на которой поверху чемодана лежала большая картонная коробка.

— О небеса! Где же его шевелюра? — в ужасе подумала она, разглядывая пассажира, у которого когда-то была черная густая шапочка волос. Помнится, Хади так любил поглаживать ее обеими руками.

«А где твои косы?» — оборвала свои критические размышления Анна и поневоле дотронулась рукой до своей короткой прически.

Мужчина остановился, внимательно оглядел встречающих и скользнул взглядом мимо ожидающей его женщины.

«Неужели так постарела?» — перепугалась Анна, но все же шагнула навстречу гостю.

— Добрый день! Здравствуй!

— Здравствуй! — выдавил из себя пассажир и как-то виновато отвел глаза в сторону.

— Что у тебя в коробке? — быстро отвлекла его внимание от себя женщина.

— Манго, — ответил Хади, — специально вез для тебя.

Автобус мчался мимо незасеянных полей, недостроенных гаражей и новых высоток.

— Вот этого здания прежде не было, и этого тоже! — удивлялся он, внимательно оглядывая московские улицы. — О, как в Москве теперь хорошо! Глобализация вам очень помогла!

— Очень! — горько усмехнувшись, нехотя подтвердила женщина.

В квартире гость вытащил из чемодана подарки: ткань на платье, духи, лакомство «Twix». Однако глаза его при виде Анны особой радостью не сверкали. Она поблагодарила его от всей души, поставила на стол угощение, подала вилки, ножи, а сама подумала о том, как вот нынче после его отчужденного взгляда сблизиться им, мужчине и женщине, спустя тридцать шесть лет после их последней, да и то мимолетной встречи? И ради чего они сегодня встретились, что скажут один другому? А коли, несмотря на годы, встретились-таки, сидят нынче за одним столом, как же найти им друг друга, как вновь уловить душу, чувства, тепло их многолетних отношений?

— В твоей стране кончилась война? — вежливо спросила Анна.

— Не совсем, — ответил Хади и опять уставился в стол. — В России теперь все хорошо, демократия… Я рад за вас… Наконец-то! — тоже вежливо произнес он.

— Ты это всерьез? Ты что-нибудь читал о моей стране за последние двадцать лет?

— У нас ничего по телевидению о России не рассказывают. Русского Интернета нет. Весь мир думает, что в Советском Союзе было всем плохо, а сегодня в России хорошо, потому что эта страна богатая… Я думал, что вы живете сейчас лучше, чем прежде.

Медленно доходило до Анны очень горькое: весь мир, натворив в ее стране чудовищное, забыл о России, и она, как растерзанная планета, искры от которой больше не обжигают, не волнуют и ничего нового уже не несут, как жалкие осколки прежде огромной Звезды, больше для этого мира, упокоенного ложью, не существует и покоится теперь где-то глубоко на дне человеческого сознания всей остальной цивилизации. И как нынче вызволить хотя бы из души гостя интерес ко всему тому, что действительно происходит в стране Анны, а значит, и в ее жизни? Как пробудить боль и сострадание к огромным утратам хотя бы в ее судьбе за последние два десятилетия?

— Как в арабском мире отреагировали на смерть Каддафи? — спросила она его вдруг совсем о другом.

Гость развел руками.

— Как? Ну, сорок два года у власти. Везде вмешивался. Надоел всем. Даже в Африке.

— И за это убивать?

— Сорок два года, понимаешь?

Анна не понимала, почему по этой причине столь варварски и по-людоедски надо решать судьбу страны, лидера и его семьи: детей, внуков…

— Английская королева 60 лет на троне, давай ее бомбить?

— Зачем? — искренне удивился гость. — Она ничего в своей стране не решает.

— Как не решает? — отказывалась верить Анна в сказанное и спросила напрямик: — Почему английские премьеры докладывают обо всех делах парламента и страны королеве? Почему королева состоит в Комитете трехсот, в который входят самые богатые люди мира, решающие судьбы мира?

— Не переживай, теперь в Ливии все будет хорошо!

— Закон о многоженстве — это хорошо? Законы о возврате к шариату, об отсечении рук, ног… Это хорошо?

За много лет разлуки мужчина и женщина, жившие все эти годы на разных континентах, в иных политологических системах и в разных психологических мирах, уже абсолютно по-иному глядели на жизнь. Что теперь их объединит?

— Как теперь ты относишься к тому, что англичане в девятнадцатом веке пришли в Судан? Это плохо?

Собеседник поморщился, махнул рукой, как бы отметая прошлые огорчения.

— Сейчас нормально отношусь. Англичане строили у нас железные дороги, телеграф, открыли школы…

В самом начале английского фильма «Четыре пера» (2003 г.), посвященном подавлению национального движения в Судане в конце XIX века, есть титр, в котором сообщается, что в конце XIX века британские войска захватили каждый четвертый километр планеты.

«И после такой агрессивности Британия еще кому-то предъявляет претензии? — думала в это время Анна. — России подобное хамство и в голову прийти не могло. И если бы Среднюю Азию захватили британцы, на ее территории был бы вечный Афганистан: нищета, постоянные бойни, а на улицах — голодные дети и жалкие женщины в черных тряпках с головы до ног. Уж бритты не отказали бы им в религии, вкушайте ее, сколько хотите, только оставайтесь смирными идиотами».

— В нашей стране на уровне суданских улочек даже спор был тогда, не рано ли мы выгнали англичан? Некоторые люди говорили, что надо бы подождать еще лет двадцать, чтобы они побольше понастроили.

— Чего именно?

— Мостов, больниц…

— То есть того, что стоит дороже, что силами одной нации не осуществить?

Помнится, как-то в одну из поездок в Польшу Анна слышала, как в Варшаве на автобусной остановке спорили два поляка, и один из них сказал то же самое:

— Мы их рано выгнали. Надо было подождать, пока русские построят в Варшаве хотя бы метро.

И вот теперь оказывается, что не только сильный бывает хищником, но и затаившаяся, вроде безразличная ко всему хитрость малого и обиженного.

— Значит, твой прапрадедушка, исходя из нынешнего мышления, был неправ в том, что боролся против англичан?

— Защищая свой дом, мой прапрадедушка был прав… — спокойно ответил Хади. — Но тогда мало кто понимал, что прогресс сильнее национальных чувств. Рано или поздно прогресс потащит страну на веревке, как раба. Всем необходимо идти вместе с прогрессом, а кто отстает… Мы, африканцы, отстали… Весь мир уже с электричеством, а наш континент без электричества… Везде уже железные дороги, мы же в основном по тропкам. Как такое могло быть? И прогресс пришлось догонять так, через колониализм. Через множество войн и смертей. В таком развитии истории и мы, африканцы, виноваты. Надо было думать не только о бананах. Да, Махди и мой прапрадедушка боролись за независимость, но что было в Нубии после их победы? Опять все хватали и продавали друг друга в рабство. Страна уже обязана была уйти в другую формацию.

— Когда-то ты говорил, что боишься стать чернокожим англичанином. Теперь почему им стал?

— Не стал. История пошла на другой виток, и все увидели прошлые события с другой стороны.

— И все же… — разочарованно протянула Анна, как всегда, желая тут же подвести черту.

— Без «все же…». В Судане не носят джинсы. И на мне никогда их не увидят. Почему? В джинсах ходили у нас английские колонизаторы.

— Ну, это не доказательство, — решительно отмахнулась Анна.

— Когда я учился в Англии, мне на кафедре предлагали остаться. Говорили, куда ты едешь, там пески, дикость… Я вернулся домой. Как видишь, я далек от восхищения капитализмом, но истину видеть обязан.

— Это тоже не доказательство. Из Москвы ты тоже вернулся домой.

— Сейчас я работаю в составе группы по созданию нескольких атомных станций в Судане.

— Да? А средства после войны в стране откуда?

— Несколько миллиардов долларов дает Китай, — объяснил Хади. — Конечно, не бескорыстно. В кредит.

И на этом диалог между хозяйкой и гостем не окончился.

— М-да, в кредит, — проворчала собеседница и, как всегда, вставила, будто штырь, возражение: — Советский Союз отпустил огромные деньги Египту лишь за бананы… Повезло, да?

Не случись катастрофы с собственной страной, наверно, Анна по-житейски, по-мещански возмутилась бы: у нас, мол, и нынче своих проблем хватает, к чему тратить деньги на чужие проекты? Однако ни той страны, ни денег, ни прежних надежд на сотрудничество между разными народами теперь нет. Все лучшее — в прошлом. И как же горько было Анне, что страна ее, вот эта… новая, будто лоскут от прежнего платья, настолько умалилась, настолько ослабла, что присутствие ее уже нигде толком в мире не обнаруживается, а тем более, с точки зрения современной спесивой российской дипломатии, в какой-то Нубии…

Когда-то она спросила знакомого израильтянина, бывшего соотечественника, благодарны ли уехавшие из Советского Союза евреи за то образование, которое они массово и безболезненно получили, как они выражаются сами, «в стране пребывания»?

— Даже не вспоминают об этом, — спокойно ответил Исраэль.

«Неужто так быстро затягивается в небытие, будто в тину, даже лучшее, что было на земле? Может, так было в каждой эпохе, даже во времена фараонов? Тогда стоит ли выкладываться, обливаться потом, создавать что-то грандиозное, коль так быстро все погружается в черную хлябь, стоит лишь времени перешагнуть даже через полвека?»

— А суданцы, которые прежде учились в Советском Союзе… — спросила хозяйка у гостя, — разговаривают между собой по-русски?

— Никогда! На арабском, английском, да, но по-русски? Никогда не говорим.

Тут уж Анна обиделась до глубины души на такое беспамятство, на столь безучастное отношение к жизни в Советском Союзе… Хотя бы какие-нибудь забавные эпизоды, отдельные прекрасные моменты, которые случались в жизни людей, когда они учились в Москве… Неужели не вспоминали и не говорили об этом по-русски? И разозлившись на то, что Хади не играет с ней в поддавки, она выкрикнула:

— Тогда Советский Союз зря помогал африканским странам избавляться от колониализма?

— Это другая страница. Советский Союз много строил, — не торопясь, отвечал он. — Ваша страна по всему миру создавала рабочие места, значит, создавала рабочий класс, который должен был помочь ей, в свою очередь, построить социализм во всем мире. Не получилось. Сил явно не хватило. И еще времени. Это программа лет на пятьсот. Социализм жил на земле только семьдесят. И в Африке не были готовы к тому, чтобы рабочие были у власти, наверху. У нас их попросту не было.

— Но ведь советская политика помогала в других странах в основном местной буржуазии.

— Ты видела, как птица в гнезде кормит птенцов? Сильный выскакивает вперед и хватает клювом еду у другого. У вас в стране не так ли получилось? В Советском Союзе тоже, как я понял, буржуазия всех перехитрила и все перехватила, как вы такое позволили?

— Когда-то ты меня спросил: советские республики — это колонии? И нынче считаешь также?

— Как ты помнишь, я был в Ташкенте и увидел, что это не колониальный город. Жители его чувствовали себя в нем хорошо.

— Почему тогда в этом неколониальном городе нынче охотно празднуют день независимости?

— Наверно, люди тоже думали, что их республики были колониями. Кто-то им это внушил. И жители поверили. Народ везде наивный.

Да, по московскому телевидению как-то бывший член ЦК КПСС Юрий Прокофьев рассказывал о том, что в 1990 году он спросил первого секретаря ЦК партии Узбекистана Ислама Каримова:

— Зачем ты, Ислам Абдуганиевич, насаждаешь в своей республике национализм?

Каримов, не моргнув глазом, ответил:

— Вы в России решили утонуть и тоните на здоровье, а мы будем спасаться в одиночку.

И спасались тем, что травили людей других национальностей, сживали со свету, отнимали у них жилье и последние копейки. И ладно, показали бы миру потом образцы экономики и человеческих отношений хотя бы между собой… Изгнав из республики миллионы людей, руководство потом провело еще одну подлую акцию: чтобы впоследствии не отвечать за геноцид, начало убеждать весь мир в том, что русские уехали сами. После чего создали уже и коренным гражданам такие условия, что и свои почти все съехали: кто в Россию, кто в Пакистан, Афганистан…

Сказывают, что президент Узбекистана Каримов и после этого считает ситуацию в этом скороспешном государстве нормальной и будто бы изрек: «Мне в республике одного миллиона хватит, остальные прокормятся в России».

То есть восемнадцать миллионов уже коренных жителей республики вслед за изгнанным русским населением тоже оказались лишними. Вот какую большую людскую беду искусственно запрограммировали люди, которые занимали очень высокие государственные посты.

— Придет время, и в этих краях тоже будет видна правда с другой стороны, — объяснил Хади. — Во многие страны, куда пришли англичане, народ всегда жил плохо. Я был в советское время на Украине, в Грузии. Везде ваши люди жили хорошо. В этом разница. Англия захватывала страны и давала минимум, а сама богатела. Советский Союз завоевывал мир через труд и давал максимум.

— Как поживает Мак? — спросила Анна, чтобы уйти от этой вечно бередящей ее душу темы — гибели собственной страны. Ни за что, ни про что… Без бомб и нападения извне. Когда восстали сундучники, упрекая страну в том, что в их бездонных емкостях, видите ли, пусто, хотя крышки и без того закрывались с трудом.

— Как поживает Мак? — спросила она еще раз.

— Умер, — опечалено проговорил он. — От сахарного диабета. Вскоре, как уехал из Москвы.

— А Халим?

— Умер. Четыре года назад. У нас сухой закон: я пиво двадцать лет не пил. Но Халим дома тайком гнал спиртное. От этого и умер. Очень увлекся. Можно сказать, спился.

— Да, — удивилась Анна. — У вас и такое бывает? Тайком, чтоб никто не видел? Зачем тогда в мусульманском мире сухой закон? Коль его легко обойти…

— У нас многие так и делают.

— Как поживает твоя подруга Ольга? — спросил теперь гость.

— Умерла. Двадцать лет назад. Поэт Осман что нового написал?

— Писал много. Сам я не читал. Говорят, что у него были прекрасные стихи, и недавно в университете прошел вечер памяти поэта. Кстати, открыли и памятную доску. Осман года два назад умер. На открытии барельефа была русская жена, преподавательница русского языка в Хартумском университете, и их сын. Хасан, преподаватель английского языка, прилетел из Саудовской Аравии и много хорошего рассказывал об отце.

Анна едва не поперхнулась… Она впервые услышала, что у Османа была жена, притом русская. Ведь когда-то начинающий поэт упорно не хотел жениться на Гале, хотя она родила ему сына. Гера был красивым и умным мальчиком, и все не понимали, отчего это суданец не хочет вести свою женщину под венец?

Осман редко приезжал к малышу, чаще всего без гостинцев, но почти всегда у него было веселое лицо, а вокруг — запах винного парфюма. Жила Галя с сыном около метро Фрунзенская в квартире с соседями. Хотя комната была большой, а соседи добрыми. Они и помогали ей с ребенком как могли. Галя училась и перебивалась уроками, заработок был ненадежным, а когда тяжело заболела, отдала мальчика в интернат. Конечно, она постоянно навещала сына, на выходные и праздники брала его домой. В интернате по тем временам было отличное питание, и Гера всегда припрятывал для мамы апельсин.

На толкового мальчишку обратили внимание и хотели было забрать его в школу разведчиков. Там он получил бы отличное образование и знание несколько языков. Но мать отказалась. Она готовила ему другую фортуну. Какую?

Вот такая разная судьба выпала двум сыновьям одного поэта. И лишь потому Гере в детстве выпало так мало хорошего, как нынче внезапно догадалась Анна, что мать его была… еврейкой.

Ох уж эти религии! Они жизни людские выворачивают как туши кроликов, и отрезает в их судьбах мечты, как головы баранам.

Почему Галя не устраивалась на постоянную работу? Очень подводили ее антисоветские настроения, каковыми болели тогда почти все евреи в стране. И только потом, вкусив лиха в других странах, узнав, каково это жить на земле без социальных прав, которых в СССР было в избытке, многие из них стали другими.

Позднее эта маленькая семья, кажется, уехала в Израиль. Возможно, Галя надеялась, что Гера, сын еврейки, будет пользоваться в Иерусалиме большими правами.

Как сложилась в маленьком, с одну российскую область, беспокойном еврейском государстве судьба темнокожего мальчика? Узнать Анне об этом не довелось. Но если придется в жизни встретиться двум сыновьям этого арабского поэта, да еще на какой-либо войне, каковыми и нынче богата История, то будут они на этом фронте наверняка врагами. Тут их опять по разным сторонам баррикад разведет религия.

Эта встреча, скорее всего, будет походить на свидание муллы с раввином, на котором каждый будет помнить главные постулаты своих вероисповеданий, один из которых говорит, что только иудеи люди, остальные — животные, а другой не забудет о святой обязанности вечного джихада, диктующего установку: «убей неверного»!

И у каждого из них, скорее всего, будет щемить сердце от этой крутой дележки: когда один «правоверный», а другой — кошерный.

— У меня, как видишь, своя память о поэте, — промолвила Анна, обдумывая мысль о том, что одно дело жить, а другое писать. Второе — порою легче. Стихи — это переписанный набело черновик собственной жизни, из которого вымараны проступки и промахи. Это рукопись без ошибок. Поэтому они так нравятся людям. В них бард — всегда герой! Всегда — идеал. А в этом сложном мире люди так нуждаются в прекрасном. Но всегда ли реальные персонажи Истории заслуживают поклонения?

— Об этой стороне жизни нашего поэта у нас никто не знает. Я об этом впервые слышу.

— И не надо никому рассказывать, — подытожила Анна. — Если когда-нибудь и случится встреча двух братьев, она будет горькой. Лучше будет, если она не произойдет.

— Как поживает наш философ? — спросила она, вспоминая далее общих знакомых. — После измены Фатхии он еще раз женился?

— Умер. После того, как получил от братьев-мусульман фетву. В Лондоне умер. От инсульта.

— Выходит, что в живых из тех, кого мы с тобой знали, теперь лишь ты и я?

Мужчина и женщина с испугом уставились друг на друга. На их глазах время упорно уводило целое поколение в мир иной. И оно, это время, возможно, неумолимо приближается также к их жизням. И такого коварного врага, как всегда тикающий будильник, еще никто в мире не одолел. Можно все-таки перебороть фашизм, расизм, бедность и даже болезни (хотя бы ненадолго), но время… сильнее любого гладиатора.

— Как твой брат, который в детстве ел на уроках под партой селедку?

С глубоким вздохом Анна произнесла, что и братишка, которого она когда-то нянчила, золотоволосый в детстве, нежный мальчишка, умер. И тоже от инсульта. Ему нельзя было с больным сердцем таскать тяжелые вещи во время переезда из Узбекистана в Россию, однако не таскать же их семидесятипятилетной матери? После приезда в подмосковный городок Володя сел на стул и… умер. Прямо на работе.

Хади замер на своем стуле.

Мир перевернулся, для многих знакомых эпоха уже кончилась, а они все еще в ней. Наверно, это странно, зачем так надолго застревают на земле некоторые, да и вообще, что они еще хотят там, где им уже вроде как-то неловко и пребывать? На какой планете им жить, если они живые, да еще хотят любить, не только внуков, но и целую жизнь: науку, книги, свои вопросы к политике, а также друг к другу?

Гость опять уставился в стол и не поднимал глаз. Походил по комнате, погладил свою седую голову обеими руками, как это делал прежде, подошел к зеркалу.

— Красив, красив еще, — усмехнулась Анна и добавила с юмором: — Но почему-то думаешь, что старела за это время только я.

Хади смущенно и как-то искоса глянул на нее.

— Угадала? Тебе хотелось встретить меня такой, какой я была, когда ты впервые меня увидел, а нынче вроде как разочарован. Мужчина — царь природы, он же, как сфинкс, никогда не меняется, не так ли?

Изумлению на лице гостя не было предела. Он погладил обеими руками свою поседевшую шапочку волос и удивленно спросил:

— Как ты догадалась?

— Я же тебя знаю, возможно, лучше, чем даже себя. Я с тобою всю жизнь разговариваю…

— И ты со мною?..

В этот момент Хади перешагнул время. Он вновь шагнул в ее судьбу, будто с горы Монблан через Эверест, через континенты и моря, через годы, вроде как через горы. Он поднялся со стула, схватил Анну, крепко обнял.

— Ты для меня все такая же!

— Да, я нынче не Софи Лорен, — как бы жалуясь, проговорила женщина.

— Ты лучше Софи Лорен, — ответил он. — Ты меня столько лет ждала!

И после этих слов он взгляда своего не отвел от нее — ни влево, ни вправо.

Вот ведь диво! Всю жизнь они искали друг друга, но встретились лишь тогда, когда и жизни у обоих уже почти не осталось. И даже мира, который когда-то много лет назад позволил им, людям с разных континентов, встретиться, уже не было. Когда-то Хади не покинул свой прайд, не поступил вопреки воле родственников, за длинную жизнь они почти не жили вместе, но что изменилось в их отношении друг, к другу из-за этого? Как им быть нынче, когда за окном иной пласт цивилизации, хотя многочисленный арабский род у него прежний, и отношение у мужчины к нему такое же, коль целый час уже то и дело кто-то звонит по сотовому?

— Дети беспокоятся, не потерялся ли я, добрался ли без приключений?

— Думаю, что это жена, — оборвала его Анна, не желая больше давать ему возможности говорить неправду даже во имя их обоих.

— Она не может звонить.

— Почему?

— Умерла.

— Что случилось?

— Сахарный диабет. Он истерзал ее всю. Отнялись ноги. Я не мог ее оставить. Ты знаешь, что такое наши войны? В Африке теперь, где нефть, там и война. И на юге, и на западе. Люди отовсюду шли потоками. Потом рекой. Много сирот. Даже семилетние, чтобы выжить, становились солдатами в бандах. Женщины и девочки нигде не могли упрятаться от насилия. Да и какая охрана в палаточных городах в жару, в песчаную бурю и в муссонные дожди? И такое почти тридцать лет. Я обязан был каждый день спасать семью. Кому, кроме меня, нужны были мои дети?

И только сейчас, будто молнией озарило, увидела Анна, как жил Хади эти годы: ее любил, а другую женщину не мог оставить. Вот и летал в Москву в поисках любимой, и какие же муки терпел, когда не мог найти ее, а когда нашел-таки много лет назад, натолкнулся тогда вдруг на ее резкое, как молния, непонимание.

— Выходит, что у тебя фактически и личной жизни не было?

Хади промолчал и вымолвил другое:

— Когда-то я не сказал тебе сразу о том, что женат, и сломал тебе этим жизнь. Прости. Я не хотел тебя терять.

— Я когда-то сказала неправду, что жив наш малыш. Я тоже не хотела тебя терять. Совсем. И мне так какое-то время легче было. И ты меня прости, — произнесла с болью в голосе Анна.

Совместны ли их отношения нынче, когда за окном все иное? Что им теперь оставлено? Каждая ли любовь имеет право на жизнь? Да и к чему опять спешно хватать за горло прежние проблемы? Может, в эту минуту просто выйти из дома, в светлый и солнечный день. Где свежий ветерок, цветут у подъездов мальвы и спят под кленовыми кронами малыши в колясках.

У входа в метро чернокожий юноша раздавал рекламные, на плохонькой бумаге, листочки, приглашающие прохожих посетить парикмахерскую. Видимо, нужда выгнала студента на улицу заработать кусок хлеба хотя бы таким незатейливым способом.

— Какое счастье, что мы были избавлены от такого, — вдруг понял Хади неоценимость и уникальность советской эпохи, в которой они когда-то учились в Москве, и проговорил с радостью. — Нашей стипендии хватало на все… Мы не видели нищих на улицах. И не думали, где найти деньги, чтобы пойти к врачу. Мы были счастливыми, только не понимали этого! — добавил он, оценив таким образом тот период жизни, который был связан с Анной. Но тут же заметил и другое:

— Это не очень понятно, совсем не понятно, почему исчез Советский Союз? Вдруг раз… и нет… Кто бы мне это объяснил?

Кто бы объяснил… Над этим задумывались многие. Честные и порядочные люди, которые не поменяли мгновенно, как в цирке, свою физиономию и сущность.

У Тушинского рынка на ступеньках перехода стоял еще один чернокожий юноша с каким-то совершенно отсутствующим, понурым лицом и продавал духи.

— Из Колумбии.

Вечером по каналу РБК передали, что повстанцы Колумбии решили помириться с правительством. Значит, и в этом регионе — война, и тут не жалеют людей, только ни по российскому телевидению, ни в московских газетах об этом не очень-то рассказывают. Видимо, не хотят, чтобы люди поняли: пожар этот кем-то специально раздувается по всему миру, в каждом его секторе, на любом материке и в каждом государстве. Кто переводит весь мир в состояние хаоса? Кому нужно, чтобы везде было много огня, междоусобиц и распрей? Жило ли когда-нибудь человечество спокойно? Изменилось ли оно хоть в чем-то, положим, с той эпохи, когда русский тверской купец Афанасий Никитин, желая заработать и отдать долги землякам, совершил путешествие в Индию?

«В год 6983 (1475)… В том же году получил записи Афанасия, купца тверского, был он в Индии четыре года…».

По дороге, помнится, купца обобрали до нитки, как это нынче делают с мигрантами, а потом, подобно таджикскому гастарбайтеру, оставили его настолько нищим, что он, тяжело больной, с трудом добрался до дома, но перед смертью успел записать удивительнейшие воспоминания «Хождение за три моря».

Анна достала с полки тоненькую книжку.

«Господи, боже мой! — писал купец пятьсот лет назад. — На тебя уповал, спаси меня, господи, — жаловался бумаге незадачливый русский путешественник. — Пути не знаю — куда идти мне из Индостана: на Ормуз пойти — из Ормуза на Хорасан пути нет, и на Чаготай пути нет, ни в Багдад пути нет, ни на Бахрейн пути нет, ни на Йезд пути нет, ни в Аравию пути нет. Повсюду усобица князей поубивала. Мирзу Джеханшаха убил Узун Хасан-бек, а султана Абу-Саида отравили… Мелик-ат-туджар взял два города индийских, что разбойничали на Индийском море. Семь князей захватил да казну их взял: вьюк яхонтов, вьюк алмазов да рубинов, да дорогих товаров сто вьюков, а иных товаров его рать без числа взяла. Под городом он стоял два года, и рати с ним было двести тысяч, да сто слонов, да триста верблюдов… Низам аль-мульк, Мелик-хан да Фахтуллва-хан взяли три города больших. А своей рати с ним было сто тысяч да пятьдесят слонов. И захватили они яхонтов без числа, да драгоценных камней великое множество…».

«А со мною нет ничего, никоея книги; а книги есмя взяли с собою с Руси, ино коли мя пограбили, ини и их взяли… олло худо, олло акъ, олло… худосень»…

Избавились ли нынешние нувориши мировой экономики от принципа захватить «яхонтов без числа да драгоценных камней великое множество» у других, пусть нынче в виде нефти и газа?

Неужели алчность, эта неистребимая пакость, по сей день незримо, даже на подсознательном уровне, по-прежнему руководит человечеством, толкая его на войны, захваты и лютые безрассудства?

— Странно как-то нынче живут люди, — проговорил Хади и рассказал о своем друге, пакистанце, который работал в госпитале, жил в Лондоне. Жена его трудилась в Берлине. Дочь — в Канаде. Сын — в Америке.

— Правда, Кадыр каждые две недели ездит к жене.

— Какой-то сиротский, гостевой брак, — заметила Анна. — Брак в виртуальном пространстве.

— Сейчас многие так живут без общего дома, без своей страны. Без одного на всех обеденного стола. Где работа, там и живут. Спрашиваю его, почему ты не хочешь вернуться домой? Кривится, мол, там все нестабильно. Нищета… И религия… за горло хватает всех, тащит в пятнадцатый век.

Выходит, и впрямь мало что изменилось в Пакистане (а это оторванный англичанами от Индии кусок территории) с того времени, когда там побывал наш Афанасий Никитин, о чем аж в 1475–1476 годах он писал:

«И тут индийская страна, и простые люди ходят нагие, а голова не покрыта, а груди голы… Из простого народа мужчины и женщины все нагие да все черные… У тамошнего князя — фата на голове, а другая на бедрах, а у бояр тамошних — фата через плечо, а другая на бедрах…

…Ездит же хан Асад на людях. А слонов у него много, и коней у него много добрых, и воинов, хорасанцев, у него много».

Вернемся же ко дню нынешнему: коль граждане Пакистана разбегаются по всему миру, кто в Канаду, кто в Берлин, значит, и нынешний хан Асад ездит на людях основательно.

А вот что о собственных грабежах через пятьдесят лет после путешествия Афанасия Никитина в Индию написал славный сын Востока Захир-ад-дин Бабур уже в своей исповеди «Бабур-намэ» в 1526–1527 годах…

«В пору между двумя молитвами пламя битвы так сильно разгорелось, что факелы знамен вознеслись выше небес. Правое и левое крыло войск ислама прижало левое и правое крыло злополучных нечестивцев к их центру и оттеснило их в одно место».

Из этого отрывка видно, сколько же дури и наглости было у древних андижанцев и бухарцев, которые пришли в чужую землю с войском и назвали ее жителей нечестивцами!

«Когда признаки победы славных бойцов за веру и возвышения исламского знамени начали становиться явными, проклятые нечестивцы и злодеи, лишенные веры, некоторое время пребывали в смятении, не зная, что им делать; наконец, они исторгли сердце свое из груди и бросились на правый и левый край нашего центра. На левом краю их натиск был сильнее, и они подошли к нам близко, но наши доблестные бойцы, видя перед собой плоды небесной награды, посадили саженцы стрел в землю груди каждого из врагов и сделали нечестивых столь же черными, как их судьба».

Это точно! Лишь видя перед собой «плоды небесной победы», то есть чужие стада, драгоценности в беззащитных домах, тысячи будущих рабов, можно было столь безжалостно всаживать кучи стрел в грудь «каждого из врагов», а по нашим понятиям, в защитников своей родины, своих жилищ и детей. Но циничные завоеватели из Средней Азии, попросту флибустьеры тех времен, ищущие в Индии возможность усесться на шею другого народа, этой разницы не ощущали и свое гнусное поведение называли борьбой якобы за исламскую веру.

«В это время ветерок победы и одоления повеял над лугом счастья наших благих заместителей и донес до них благую весть: „Поистине, даровали мы тебе победу явную“. Ложноверующие индусы, поняв, что их положение трудное, рассыпались, „как шерсть расчесанная“, и разлетелись, словно рассеявшиеся мотыльки. Немало убитых пало на поле битвы, многие, отчаявшись в жизни, ушли в пустыню скитаний и стали снедью для ворон и коршунов. Из трупов убитых сложили холмы, из голов их воздвигли минареты».

Что ж, защита Родины во все века и у всех народов доставалась тяжким военным трудом, не всегда ведущим к победам. К сожалению, на этот раз индусам не повезло.

«…Все они вступили на стезю, ведущую в ад, и перешли из сей обители нечисти в пропасть нижайшую. Дорога с поля битвы, словно геенна, была усеяна ранеными, умиравшими на земле; нижайшая пропасть наполнилась трупами лицемеров, отдавших жизнь ангелу ада. Куда бы ни поспешил человек в войске ислама, он всюду мог найти убитых, сколько хотел. Когда славная ставка двинулась вслед за бежавшими, то на каждой стоянке некуда было вступить из-за множества трупов поверженных вельмож».

После массового и циничного уничтожения людей, видите ли, ложноверующих, неправильных и неверных, которые ничего плохого Захир-ад-дин Бабуру не сделали, эта утонченная личность, поэт и писатель — украшение Востока, тут же и стишки присочинил около поля, еще пахнувшего кровью. Не жалея ни о чьей смерти.

Все индусы убиты в позоре и унижении.

Камнями ружей, как люди со слоном,

Из-за множества тел появились горы,

На каждой из этих гор текла река крови.

От страха перед стрелами войско,

Полное блеска,

Разбежалось по степям и горам.

Вот таких рукописей, как у Бабура, — о сражениях Македонского, Хромого Тимура, составившего башню из семидесяти тысяч голов, султанов из Османов, Наполеона, прошедшего путями Гитлера, — о кровожадности, бесчеловечности и хамстве рода человеческого, совершаемых во все века во имя наживы, покопавшись в Интернете, можно найти тысячи.

Кто знает нынче о множестве войн и государств, существовавших как до новой эры, так и в нынешней?

«В 534 г. тюкю появляются у китайской границы, — сообщают летописи. — В 546 г. Тумен разгромил племена теле, шедшие в поход против жужаней, захватив более 50 тысяч кибиток. Покоренные племена теле составляли ударную силу войск тюкю и, как свидетельствует летопись Таншу, тюкю „их силами геройствовали в пустынях севера“. В 552 г. Тумен сокрушил государство жужаней, основал каганат тюкю (тюрок) и объявил себя каганом…» (История России. Всемирная мировая история — История Тувы).

Так сколько людей на земле за всю историю человечества ушли из жизни раньше времени, не по воле природы, а по воле лихих жадных создателей своих халифатов? Сколько, в лучшем случае, были из них ранены или ограблены?

Вот и пакистанец, живущий нынче в Лондоне, а его жена — в Германии, тоже убежали от всех скрытых и явных форм грабежа, чтобы притулиться хоть где-то, даже поодиночке, дабы окончательно «не вступить на стезю, ведущую в ад», на которой и «войско, полное блеска, разбежалось по степям и горам»…

— К сожалению, неимущим нынче выпадает лишь гостевой брак, — закончил рассказ о своем друге Хади. — Из-за этих вечных военных конфликтов… семья приобретает какие-то другие формы. Войны, кризисы разводят людей…

— А самолеты и поезда, как свахи, упорно доставляют близких людей друг к другу? Несмотря ни на что… Из любой точки земли, — подытожила Анна.

И за всю долгую историю гомо сапиенса только в Советском Союзе впервые реально сделали все, чтобы человек жил с достоинством у себя дома, чтоб не было нагих и босых, чтоб каждый жил со своей долей необходимого: с правом на профессию и жилье. Когда можно жить без хитрости и подлости, без необходимости всех подряд накалывать и дурить.

Но пришло время, когда гражданам нашей страны такой путь не понравился. Они предпочли избрать путь… «исторический». Путь всего человечества на протяжении тысячелетий: грабить, не любить, не понимать и не жалеть других.


Сейчас в большом ходу резюме. Без него теперь ни одна встреча не обходится. У нас оно тоже появилось. И оно такое.

По улице шли мужчина и женщина. Еще смолоду не было места на Земле их любви. У него в далекой стране — жена, о чем, конечно же, он вначале умолчал. Как это делают все мужчины. А она… когда узнала об этом, грустно подумала, что же, я около него лишь ради будущего брака? И не порвала с ним, как это делает почти каждая женщина, вернее, как всякая нерасчетливая женщина, и даже оставила ребенка, который, однако, отчего-то не захотел жить и быстро из жизни ушел. От теплых рек, от синих лесов, от полянок с грибами. Неужели заранее проблем и безотцовщины испугался?

Новорожденный отчего-то не принял реальности. Ребенок шел в прекрасный мир, а в нем — сразу подвох, неладность. Неужели он мгновенно многое понял? Что цветы и солнце, если под ногами у матери бездна? Мальчишка не мог еще ее защитить — и не захотел жить.

Спустя много лет этот черный мужчина и белая женщина встретились. Вначале каждый какое-то время глотал таблетки, потом каждый в своей комнате терял очки, как будто оба опять боялись взглянуть в лицо реальности.

А потом надо было-таки выйти из дома. И они пошли по улице, этот черный мужчина и белая женщина. Около тротуара примостилась на крошечной табуретке торговка с початками вареной кукурузы.

— Кто он тебе? — приподнявшись со своего неудобного кресла, со жгучим любопытством на лице поинтересовалась она. — Муж?

Ну, как объяснишь ей, что сорок пять лет на Земле нет места их любви? Стонущей птицей по сей день летает она над полями и реками, а никак не может опуститься на ветку, чтоб где-то свить гнездо. А пока его нет, мужчина и женщина, живущие теперь далеко один от другого, почему-то время от времени ищут друг друга. Зачем, правда, они в этом постоянном поиске, так никто из них толком и не мог ответить даже себе? Но вот отчего-то ищут и нынче опять увиделись.

— Да, это муж! — улыбнувшись, ответила женщина торговке вареными початками кукурузы, чтобы окончательно не разочаровывать ее в жизни.

— Береги ее, гляди, какая она у тебя красивая! — тяжело вздохнув, ответила та, наверно, вспомнив, как в свое время не уберегли ее. И как в свое время потеряли и то, что от веков связывает на Земле с этой жизнью каждого.

— Зачем возвращаться домой? Давай пообедаем в кафе и поедем в центр!

Красная площадь не производила впечатления молодого, с живо бьющимся пульсом центра страны. Мавзолей, доступ к которому был перекрыт, как перекрыт нынче и доступ к идеям равенства и добра, был накрыт огромной ветхой сеткой. По мостовой, четко и звонко чеканя шаг, больше не шли торжественно к заветным дверям часовые, стройные крепкие парни с винтовками на плече. Площадь, перегороженная и перекопанная, как обычный перекресток, не производила впечатления таинства, которым хотелось бы напитать и обновить свою душу.

Мужчина и женщина возвращались к метро длинными коридорами ГУМа, в прохладе которого можно было передохнуть, полакомиться мороженым.

— Гляди, я привез тебе из Нубии «Twix», а его и в ваших магазинах полно, — удивился он.

— Глобализация, — вздохнула она и сделала вывод. — Теперь все на земле одинаковое.

— А еще я тебе привез в подарок «Chanel № 5», а эти духи и у вас стоят на полке.

— Ну и что. Твой подарок дороже.

Гостя еще удивило, почему на окраине города, как он успел заметить, помидоры стоят сорок рублей, а в центре — четыреста?

— Глобализация, — опять ответила она, но мысли теперь высказала иные: — Надо, чтоб чужой дядя в России зарабатывал. Видишь, помидоры с Кипра… Нашим людям уже многое не позволено. К тому же наш мэр сказал, что Москва — только для богатых. Поэтому в центре все невыносимо дорого. Неимущих потихоньку выдавливают на окраины.

— И наш мэр тоже сказал, что Хартум только для богатых… И чтоб люди, которые убежали от войны, убегали опять туда же…

— Под пули?

— Ну…

— Неужто? Где же они, подлые, эти главы городов, такую проходят стажировку, чтоб по всему мира галдеть одно и то же?

Вот так, хоть и мельком, как и прежде, они опять вместе познавали и обдумывали новую жизнь.

У фонтана, около которого десятилетиями встречались разлучившиеся, они присели на лавочку. Рядом стоял какой-то пожилой и очень уставший турист. Женщина подвинулась, показала жестом, мол, садитесь. Турист присел, поблагодарил кивком головы, обратился с каким-то вопросом на английском, которого женщина не знала, как почти все англичане не знают ни одного другого языка в мире и вовсе не стыдятся этого. Ну, почему бы с них не взять пример и не любить беззаветно, в первую очередь, свой язык?

Туристу ответил мужчина, прежде живший в англоязычном мире, спросил, из какой он страны, а тот объяснил, что по национальности еврей, перебрался в Израиль из Румынии.

— Кто она тебе? — спросил турист, и женщина поняла вопрос, как понимает все каждая женщина, когда заходит речь о ней.

— Фрэнд! — ответил мужчина, хотя его спутница знала, что он уже вдовец и прилетел именно к ней. И как все женщины в мире, не показала виду, что поняла, какую меру отношений определил он ей.

Турист поднялся, поспешил к жене, которая стояла неподалеку и уже подзывала его рукой.

Набережная реки перед Московским университетом тоже очень изменилась. Прежде тихая, вдоль которой когда-то прогуливались иностранные туристы или студенты, чаще всего парень из другой страны и русская девушка, теперь эта набережная превратилась в базар. На ней длинными рядами около деревянных настилов стояли таджикские гастарбайтеры и бойко торговали… русскими матрешками. Вокруг них с диким ревом и на дорогущих мотоциклах носились рокеры.

— В Норвегии таджики на набережных захватили торговлю рыбой. Везде стоят и держат в руках рыбу, — поделился своими впечатлениями Хади и долго глядел на церквушку, у которой они когда-то поднимались из глубокого зимнего оврага. Вокруг храма на каждом пятачке теперь стояли шикарные лимузины, будто разговоры с Богом небеса неплохо оплачивают, уже по высшей таксе.

— Шумно тут, пойдем, — сказал недовольно гость, повернулся лицом к площади и удивился:

— Помнишь, тут было море цветов. Почему теперь их нет?

Да, когда-то здесь были огромные пышные клумбы из пионов, роз, гвоздик, многоцветных петуний. Но… теперь даже фонтаны не сверкали на солнце и не остужали на этом пространстве жаркого дня. Эта бесхозность как-то очень быстро, логично, будто в теореме, доказывала, что страна в упадке, она не в высь, не в мечты, похожие на неслыханную роскошь, уносится, а с трудом тянет каждый свой день.

На огромной площади, на которой они много лет назад встретились, спутники долго любовались университетом. В его комнатах когда-то, упрятавшись от мороза, грелась их любовь, но стоило покинуть эти стены, как ледяной шквал житейских бурь опрокинул женщину в сугроб, ибо ни одна женщина в мире не пережила как благость свои потери после разлуки.

А он? Когда ее потерял, вскоре зачем-то начал упорно искать. И вот они, как в далекой юности, идут по набережной реки, радуются встрече, рассказывают друг другу веселые истории и вдруг видят, что их радость, неназойливая, тихая и даже какая-то печальная, вызывает у пожилых прохожих любопытство, у молодых — гнев и грязную усмешку. Как и прежде. Когда в далекой молодости шли они по этой же набережной. Отчего он и не остался жить в стране, хотя и много хорошего было у него в Москве. В этом городе каждую минуту пришлось бы помнить, что он — черный мужчина, а она — белая женщина, и то, что они рядом, многим, видите ли, не нравилось: у одних такие отношения почему-то вызывали отвращение, у других — презрение.

Даже спустя много лет однокурсник Анны, уже писатель, устроил в своем городе в обкоме партии скандал из-за того, что ему дали квартиру в доме, в котором жил, видите ли, какой-то темнокожий человек, уже принявший советское гражданство.

— У меня черный в университете девушку увел! Я никогда этого не прощу, — орал не своим голосом Игорь в кабинете высокого партийного начальства.

Знали бы тогда в обкоме партии правду о том, что сам Игорь много лет встречался с девушкой из Чехословакии, безжалостно бросил ее, как только там начались известные события, и никогда темнокожие жители планеты не имели к его жизни никакого отношения. Просто знаменитому жителю Твери захотелось получить ордер в другом доме, более шикарном и фешенебельном, потому он пустился на такой грязный трюк.

В обкоме прогнулись перед областной знаменитостью, а тверской «самородок» затем опоганил и тех, кто выдал ему ордер на одну из лучших квартир в городе. Правда, после того, как партийцы после 1991 года покинули свои огромные кабинеты.

Гены у этих разрушителей особенные, что ли? Из поколения в поколение передаются, или какой-то микроб в них попадает, потому они до конца дней вроде как глюченные?

Но подлинных негодяев среди тех, кто не принимал отношения между людьми разных рас, все же было мало. Анна знала, обратись она к каждому человеку по отдельности, из тех, кто недоброжелательно в этот момент глядит на нее и Хади, пожалуйся на жизнь, попроси помощь, они мгновенно окажутся сердечными людьми и непременно помогут. Однако видеть рядом с белой женщиной черного мужчину, даже если они пожилые… почему-то как норму не воспринимают. То ли комплекс неполноценности от этого зрелища испытывают, вот, мол, предпочли их, любимых, какому-то, а я-то — лучше, она что, этого не знает? То ли древний комплекс защиты своего гнезда, мол, это наше, не трогай… И катись отсюда подальше. А вот за то, что ты, женщина, посмела высунуть нос, еще получишь…

— В моей стране тоже любят судачить на эту тему, — после некоторого молчания заговорил мужчина и добавил, что в Судане также не нравится, когда черный мужчина женится на белой женщине, и советуют не делать этого, ибо, с их точки зрения, белые женщины — плохие жены. А они сами, видите ли, непременно хорошие.

— Но ведь у вас за это не бьют? — спросила у спутника женщина, потому что помнила силу кулака, которым двинули ее когда-то в лифте студенческого общежития лишь за то, что рядом с ней был черный мужчина.

— Не бьют. У нас народ — мягче. Настрадались от этого же зла. Тем не менее, из моей страны белые жены почти все уехали. И детей увезли.

— А войны у вас не было? — спросил таксист, когда они ехали по Ленинскому проспекту. — Люди просто так не уезжают.

— Да, была, — ответил мужчина. — Тридцать лет.

Крутя руль, молодой азербайджанец рассказывал о своей жизни, о том, что в прежней стране, которая называлась Советским Союзом, было лучше.

— Был у нас один паспорт, езжай, куда хочешь, везде ты у себя дома. Работы было много. Жилье у всех.

— Сколько лет вам было, когда распалась страна? — спросил Хади.

— Два года. Но война между Азербайджаном и Арменией длится до сих пор. На следующий год той войне исполнится двадцать пять лет. И наши постреливают. И те постреливают. До сих пор. Как я могу вернуться? У меня в Москве уже двое детей. Какое у них там будущее? Так что ваши женщины не от мужей уехали, а от войны… Чтобы спасти детей.

Такси летело мимо добротных, как баобабы, каштанов, плодовитых ясеней, мимо уже краснеющих гроздей рябин.

— Кто он вам? — спросил парень, не подозревая вовсе, что задает традиционный вопрос, от которого ни черному мужчине, ни белой женщине нигде еще на земле не упрятаться, когда они рядом.

Помня ответ мужчины любопытному израильтятнину, женщина, чтоб не превышать меру, очерченному им их отношениям, скромно (и в то же время провокационно, как он отреагирует?), произнесла:

— Друг. Фрэнд…

Хади в ответ усмехнулся, видимо, не поняв, что при вечно неземной нерешенности их отношений, она другого сказать не могла. Ему хотелось услышать иное? Чтоб женщина распласталась у его ног и просила: мой дорогой, останься, куда ты едешь, тебя же там ничего не ждет? Но Анна хотела, чтоб мужчиной в их отношениях был он. И только он.

А Хади? Прежний брак высосал из него все. Ведь есть же такие женщины, которые и после смерти не оставляют бывшему спутнику никакого пространства, обобрав прежде до нитки всю его жизнь. В мыслях, в надеждах… В умении приживалки все распределить по-своему. Чтоб тот, около которого родственники когда-то притулили ее жизнь, был бы до конца дней ее пленником, жалким и потерянным в многолюдном гнезде, приютившимся только около своих детей, не оставив ему никаких маневров для будущего. Уже без нее.

И вот ему теперь некуда пригласить любимую женщину. Ведь не скажешь внуку, давай, Мухаммед, подвинься, иди в другую комнату. Теперь тут я буду жить. И не один.

— Когда родилась твоя последняя дочь?

— После того, как мы с тобой встречались последний раз.

— Жена боялась, что ты уедешь ко мне в Москву, и с сахарным диабетом рожала?

Вот тогда и поняла Анна, что тот сон, в котором к ней пришло видение в белых одеждах и просило: «не отнимай у меня мужа, я ведь очень больна», в том сне привиделась ей не жена Хади, а ситуация, какой она была реально в жизни. К ней тогда пришла собственная совесть, предупредившая, что пока там не кончится все, едва ли что у вас сладится, даже если этого очень хочет любимый мужчина. И как же была права Анна в том, что бросила тогда на землю его подарок — алые розы.

Выйдя из такси, она ему сказала:

— Ты сильный и крепкий. Тебе дома надо жениться. Зачем ты живешь недожитой жизнью?

Он опустил глаза, стал каким-то безжизненным, будто где-то давно на асфальт выпустили его силы.

— Хади-мужчины теперь в Нубии нет, — отчеканил вдруг он и сказал о себе в третьем лице. — Этот человек остался только в науке.

— Почему? — возмутилась она.

— Я не хочу больше арабскую женщину… — произнес он.

Конечно, это высказывание не относилось ко всем арабкам. Сколько их, веселых, живых, любознательных, видела Анна в университете! Но это была оценка зрелым мужчиной собственного брака, хоть и многодетного, но душою, видимо, бесплодного и бесцветного. Брака, заключенного с родственницей, по решению мамы и тетки, по впечатлениям детства, а не в итоге отношений между мужчиной и женщиной, которые случаются в более зрелом возрасте, когда чувства глубже и ярче, Когда уже иначе воспринимаешь жизнь.

Выходит, что и мужчину настигает несчастье, когда он так легко, будто птица, улетает от любимой на другой край Вселенной? Выходит, что и его сердцу невероятно холодно в той жизни, и он теряется, и ему там, вдали, без нее плохо? Значит, в глубокой лощине между скалами, где теряются люди, живущие без любви, жизнь распоряжается ими по-своему, и не всегда лучшим образом.

Но и Анна за это время познала кое-какие горькие истины. Когда один период жизни за другим долгое время на нервах, сломе, на утратах, какая-нибудь ломехуза, может, и не смертельная в данный момент, однако не дремлющая и всегда, как враждебный боец, начеку, да привяжется.

Когда она узнала о своем суровом диагнозе, конечно, хотелось уткнуться в подушку и никогда бы лица не поднимать, но в соседнюю палату поступила двенадцатилетняя девочка с таким испугом в глазах, что собственная боль улетучилась, и все время хотелось около этого ребенка сидеть, рассказывать веселые байки, приносить стакан чаю. Когда девчушке еще жить бы да жить, а злая воля норовит прервать ее невинное дыхание, что рядом с этой трагедией несчастье уже кое-что видевшего в жизни человека?

Вот и выходит, что нынче, чтобы полететь Анне к двум Нилам, надо поменять в Нубии климат или придвинуть Африку ближе к России, чтобы ее холодные ветры хоть немного остудили не в меру горячие просторы страны, в которой восемь месяцев жара, остальные — жуткая жарища. И никогда больше ей, как виделось когда-то в мечтах, не прогуляться в голубом платье около Голубого Нила, а в белом — вдоль Белого.

И вот как, над каким континентом, к какой земле спланировать, к какой ветке опуститься бы той птице, которая много лет летает в небе и почему-то каждый раз даже после долгой разлуки зовет и зовет этого черного мужчину и эту белую женщину друг к другу? Несмотря на неприязнь между расами, между респектабельным миром и не дотянувшимися до высшей планки благосостояния южными племенами. Как решить это уравнение Шредингера? Может, физики и знают, но Хади и Анне эта разгадка не далась целую жизнь. Но, может, и они уже нашли какой-то выход?

— Не переживай, мы с тобой уже не расстанемся, — произнес мужчина и добавил. — Мы теперь будем все время поддерживать друг друга. Я прилечу на следующий год. Не возражаешь?

— Виртуальная жизнь?

— Как мне тут остаться? Я не смогу заработать в России кусок хлеба. Кто мне, иностранцу, это позволит? И в нашем возрасте…

Далее оба по умолчанию не проговорили вслух то, что было обоим понятно: ломехуза не отпустит Анну в жаркую страну. Сразу поднимет голову и оживится… Возможно, пригласит и на… погост.

— Не будем об этом, — поморщился он. — Поэтому я предлагаю не виртуальную жизнь, а реальные встречи.

— Опять лишь у Венеры под боком?

— Зато как день и ночь… Непременно.

— Да уж…

Как день и ночь. Встретились и расстались. Опять встретились… Как неизбежность этого странного мира, в котором не всегда и не всем выпадает обычное счастье жить около друг друга. Однако в век с его огромными скоростями, шикарными лайнерами, роскошными виллами самым ценным осталось все же то, что никакими деньгами не купишь, — лишь близость душ, их сродство по самым невероятным, недоступным даже человеческому подсознанию, законам.

«Как день и ночь… Которые встречаются лишь на заре и после заката»… — хотелось в этот момент записать в дневник Анне, размышлявшей о том, почему же им выпало жить вечно на семи баобабах? Однако не на земле.

«И нет еще в мире планеты, на которой мне было бы хорошо на юге, а ему на севере. Вот уж это уравнение Шредингера, — гневно хотелось ей стукнуть по столу. — Ну, все же это уравнение, — замирила она себя с нынешней минутой и объяснила хотя бы только себе реальность, с которой никогда не хотелось мириться. — Время предлагает-таки уравнение. Возможностей. Исходя из фактического. Иных ходов жизнь не оставила, — подумала женщина и тут же обругала себя: — С каких это пор ты в бухгалтера превратилась? Все подсчитываешь… Главное… несмотря на годы, он… и ты… И вечное желание… тянуться друг к другу»…

— Могу признаться тебе кое в чем, — проговорил Хади, взглянув несколько смущенно на свою женщину.

— И в чем? — едва не умерла от любопытства она и, как деревенская кумушка, тут же навострила уши.

— Я тоже искал тебя по Интернету. Только в англоязычном — твоих работ нет, электронного адреса также нет. Мы живем в плохо совместимых мирах. Но я все время тебя искал…

— Неужто?

Чего больше всего хотелось Анне в эту минуту? Конечно, уйти в другую комнату, взять зеркало в руки, долго разглядывать свое лицо, сетуя на каждую морщинку, ярче накрасить брови, ресницы, губы. И за столом, будто невзначай, попросить:

— Подай, пожалуйста, чайник. Вот тут забить бы гвоздь…

А потом? Капризничать, жаловаться, то и дело прислоняться к плечу Хади, кокетничать, возможно, и вздорничать, иногда всплакнуть, рассказать о снах, о разговорах с подружками, проснувшись, сказать: «доброе утро», «пойдем завтракать», «творог в холодильнике», «мы пойдем на концерт?».

Ей хотелось теперь быть только женщиной, вновь жить, покупать косметику, шить наряды…

Конечно, в жаркой стране Анне ни в голубом, ни в белом платье уже не прогуляться вдоль южной реки, но вот в Космос, как когда-то мечталось в юности, все-таки улететь она может. В мыслях… И с высоты залунного пространства, с точки Лагранжа, в которой американцы хотят за Луной устроить пересадочную станцию для полета на другие планеты, из далекой галереи Звезд, когда вокруг — лишь бесконечность, она увидела истины, которые, возможно, и не открываются на земле, но вот в какие-то минуты жизни приходят почти как откровение просто так, с бухты-барахты никакого смешения рас и наций быть не может.

Абсолютно всех людей Земли, белых и черных, узкоглазых ханьцев и луноликих казахов, утонченных индианок и бледнолицых северных людей могут объединить только большие общие проекты по созданию благ для каждого человека Земли. Строительство плотин, гигантских водохранилищ, ухоженных, как благородные женщины, полей, машин, для которых не нужно той энергетики, из-за которой непрерывно нынче идут чудовищные войны. То есть по всей земле вновь идет перераспределение границ, чтобы и в новых вначале все подгрести под себя, а потом, будто рабам новой формации, каплями, дозированно отдавать, остальное — себе, чем и занималась уже многие века западная цивилизация.

Почувствовав, что они оба устали от разговоров, спокойных и не совсем, Анна включила телевизор, нашла программу «Наша планета», на кадрах которой не очень-то увидишь человека с его вечными проблемами, и уставилась на экран. Между зонтиками невысоких саванных деревьев в стремительном беге носились львы, антилопы, неподалеку равнодушно и тупо наблюдали эту погоню жирафы. Тех, кто слабее, конечно, вскоре нагоняли, кто посильнее, впивался зубами в жертву. Антилопы всхрипывали, трясли головой, потом с немым трагическим укором, в котором читался вопрос «за что?», мгновенно роняли головы на жесткое лоно земли. И это действо так напоминало войны, которые разгорались между людьми с той же целью: догнать, впиться в жертву, высосать из нее все, укрепить и продолжить свою жизнь за счет других.

— Человечество до сих пор живет по формациям животного мира? — ужаснулась Анна и поняла, что социализм, который реально защищает слабого и малого, не только сладенькими словами, а материальной сутью и законами, и есть высшая находка людей. И хочешь — не хочешь, а к крепкому социальному гуманизму придется вернуться, будто к лукошку, потерянному внезапно в лесу.

Не отнимать… И вообще никогда ничего не отнимать…

Не этот путь виделся Анне, по которому много веков, к сожалению, двигались многие народы и племена, живущие на этой планете много западнее и много южнее Днестра.

В песне советского писателя Алексея Толстого так и пелось: «коль любить, так без рассудку… коли спорить, так уж смело, коль простить, так всей душой, коли пир, так пир горой»…

Вот это «коль…», этот великий, как в СССР, альтруизм — и есть главная программа человечества. Без хитростей друг другу и отдавать.

Без классовой и расовой кичливости друг другу и помогать, как к этому вели людей и нации в Советском Союзе, отчего у каждого человека была в жизни своя задача. Свой Олимп, у каждого полет, своя трасса…

Тогда и любовь, хрупкое таинство, неизбывная загадка Вселенной, какая на Земле не зародится, около любой реки будет органичной, а не перепуганной меж ветвями в непогоду птицей. Тогда и действа, противостоящие ей: войны, бесчеловечная политика, расовые предрассудки, безработица со скитаниями по миру — как-то со временем сгинут с тропы.

Но все ли это поняли? Когда великая общая работа прервалась, так и полезли друг на друга народы, как внезапно остановившиеся поезда, как вагоны длинного состава, под которыми навсегда исчезли рельсы. И куда теперь идти, коль нет большой мечты, общей работы и нет одной для всех дороги?

Вроде люди через двадцать лет как-то пригрелись в своих больших и малых сундуках, у кого как получилось. И границами уже огородились, заносчивостью, хамством житейским опять обзавелись… Однако всех тянет в советское прошлое, как бы ни марали его все поганцы мира. Многих тянет к этому великому учебнику — некорысти, великодушия. С его главными провидческими принципами, к которым, словно к огромному кластеру познаний, многим народам, конечно, еще придется идти. Чтобы опять были большие общие проекты, уводящие всех от злобы и вражды, чтобы добро это перелилось и на другие континенты, на которых также нуждаются в дружбе и любви.

Но что в столь сложный век, когда многие формации уже в истории народов испробованы, какой грандиозный проект мог бы захватить души всех людей Земли?

Тема бессмертия? Отпадает. Планета не выдержит. Проект долгой и без болезней жизни — другой вопрос.

Религия? Повернувшись к религии, мир упорно уходит от реальности и, уж конечно, от знаний. Расселение по Млечному пути? Где взять такие скорости? Да и что там, за пульсаром?..

Недавно Анна услышала, как в одной из телевизионных передач прозвучало, что Вселенная какими-то живыми существами создана искусственно. И если принять это сообщение за постулат, то можно задуматься над тем, для чего этот искусственный разум создал Юпитер — лишь газовый гигант с его вечно смертоносными вихрями? Сатурн, Уран, Нептун — такие же бесполезные для человека, будто желе под ногой. И ступить ногой некуда.

Но, оказывается, вовсе не зря бултыхается в черном безмерном пространстве этот огромный и рыхлый шар. Ученые пояснили, что Юпитер затягивает в свое гигантское брюхо астероиды, которые все время мотаются по Космосу, норовят подлететь и к нашей планете, чтобы разнести ее вдребезги. Но в брюхе этого «стража» бродячие космические хулиганы превращаются в газ. За миллиарды лет, наверное, Юпитер набит этими здоровенными глыбами, как пузо галушками.

Марс — как и Земля, имеет вулканы, долины, пустыни, ледяные шапки и даже пыльные бури, самую большую гору в Солнечной системе, но кто из живых существ может приспособиться к температуре между 184 градусами холода и 242 градусами жары? Что на Марсе до сих пор нашли астрономы, кроме океана углекислоты и одного пустого целлофанового пакета?

И конечно, любое существо задохнется от облаков серы, гуляющих тысячелетиями на планете Венера.

А Луна, этот фонарь, растущий, убывающий, четверть в четвертей, для чего болтается в небе? Почему до сих пор не упал на людские головы этот гигантский камень, равный семи процентам от площади нашей планеты?

Оказывается, и к Луне, по сути, пустой, холодной и вроде никчемной, приставлен космический полицейский, который тщательно следит за тем, чтоб Луна была при деле: преграждать путь камням в звездном небе, вроде космического БТРа, и не пускать к Земле упущенные Юпитером бездомные кометы и астероиды.

Выходит, что нет в гигантских газовых вихрях Вселенной никакого рая. Все планеты с их спутниками, звездами, безжизненными черными и белыми дырами, ледяными, мечущимися в безумии пульсарами — это лишь неудачное творение неведомого еще нам, по утверждению ученых, искусственного разума?

А вот Земля, на которой всего вдоволь: воды, воздуха, тепла, морей, рек, океанов — и есть тот рай, который усиленно, тысячелетиями ищет человечество, но из-за неумения мыслить в пределах необъятности, из-за полного невосприятия жизни в пределах Космоса и всеобщей ограниченности сознания не может найти, хотя и живет в Раю. Миллионы лет. Только знать и ведать об этом не желает.

По принципу «что имеем — не ценим», «там дальше — куда лучше». Где лучше? В гигантских газовых хранилищах Юпитера, то и дело вздрагивающих от бешеного натиска комет? В базальтовых впадинах безжизненного Марса? Среди огненных фонтанов не в меру жаркой Венеры?

Зеленая трава вокруг человека — это ли не чудо? На Меркурии ее можно найти? Посаженный твоими руками цветок — это ли не диво? А Байкал, тайга, каньоны с глубокими прорезями для вод… Отличный воздух, длиннющие реки, озера…

Человечество с первого же вздоха живет в Раю, на лучшем парсеке Вселенной, в самом удачном секторе Неба, и если кто-то на этом эллипсе портит жизнь людям, так это они сами. Что делить землю? Она для всех. К чему строить заборы? Пулять в соседа радарами, делить небо между десятками склочных, верных или не совсем верных мифологических персонажей, которые то и дело выясняют отношения между собой и людьми. Зачем поклоняться угрям, скарабеям и прочим затемненным, извилистым потокам сознания…

Не лучше ли просто жить, обожать облака над головой, уважать мечту соседа, не гнобить чужую спину плетью, мол, а что, это же дозволено? Человек и в Библии обозначен как раб… божий. Как назвали, так все и пошло. Значит, и в реальности раб, погремушка, пустота…

Но так ли освятила человека Вселенная? Так ли он прочитал ее код и задание? Нужен ли он ей, жалкий, загнанный в угол, трусливый? Зачем она дала ему мозг, к чему открывает тайны, толкает иногда его мысль даже в космические колодцы галактических дыр? Может, это Вселенная подсказывает человеку, что он ей нужен как ценный помощник, как друг, соратник, который должен в отданном под его юрисдикцию пространстве усовершенствовать, создать, будто новый спектр, свой Рай, удобную уже для него самого обитель? Лучше прежней, более удобную для каждого: и для белого человека, и для черного, слабого, сильного.

И для крохи чтоб это был настоящий рай, и для того, кто уже уходит к иным мирам, чтобы и дальше, положим, хоть и в состоянии физической невесомости, но зато в состоянии больших знаний и глубокой нравственности осваивать уже следующие спирали Галактики.

Чтобы и дальше исправлять ошибки того искусственного Разума, который, будто первопроходец, не мог, видимо, мгновенно приладить все как в вечном двигателе, чтоб Вселенная каждую минуту была не хаотично, торопливо сработана, а гармонична была бы и мудра. Чтоб не крутили бы по планете выжигающие все живое космические вихри, чтоб не мелели озера, не наползали на материки океаны, чтобы как можно меньше поглощали морские пучины дворцы, улицы и целые города, в создание которых было вложено так много человеческого труда.

Как видим, Там… хотят видеть человека знающего, а не перепуганного. Творца, а не раба. Любующегося небом, а не испуганно, искоса, из-под ладони взглядывающего в пространства, откуда должно ждать лишь кары и злобного окрика, а не доброй подсказки или сочувствия, если вдруг что-то пошло в жизни не так.

Ну, а пока жив, трудись, приводи в идеальный порядок свои пространства. Поначалу создай хотя бы Луч, на кончике которого в подвешенной к нему корзине, совсем как у дирижабля, можно было бы за минуту оказаться в любой точке Земли, чтоб встретиться с близким человеком под пальмой, вовремя помочь старой матери, погладить по голове плачущего ребенка, вызволить из беды утопающего в реке.

И в первую очередь, конечно, по-прежнему придется биться над воплощением в жизнь идеи равенства. Лишь в ощущении теплого дружеского плеча можно сделать много непостижимых открытий, не доступных ни малому племени, ни малой стране, ни даже, возможно, жителям одного континента.

Без равенства же люди — просто болтуны, жестокие и глупые. О чем пятьсот лет назад писал еще русский путешественник Афанасий Никитин: «А пошлин много и на море разбойников много… А разных вер люди друг с другом не пьют, не едят, не женятся».

«Неравенство имуществ разлагает», — сказал двести лет назад какой-то французский философ. И, конечно, был тысячу раз прав.

Нынешний день, уже без социализма. Румыния: Чаушеску — растерзан. «После гибели четы началось самое интересное — предельно жесткая тотальная чистка „гэбэшников“. По всей стране чекистов вылавливали пачками по списку и сразу же ликвидировали. Как рассказывал мне мой товарищ, сотрудник нашего посольства, оказавшийся в разгар событий в небольшом провинциальном городке Клуже, там, в течение суток было уничтожено около 140 сотрудников и агентов „Секуритате“. Их арестовывали, на грузовиках привозили к воинской части, ставили к забору, расстреливали из автоматов, затем трупы грузили в машины, куда-то увозили, а взамен привозили новую партию приговоренных. Аналогично было и в других городах Румынии. В Бухаресте, где отдельные группы чекистов, спасая свою жизнь, пытались сопротивляться, еще несколько дней шла стрельба» (из книги А. П. Шевякина «КГБ против СССР. 17 мгновений измены»).

Хотелось бы вспомнить еще и Чили, страну, у которой самые богатые месторождения меди в мире. «11 июля 1971 года президент Сальвадор Альенде подписал указ о национализации чилийской меди, изгнав из Чили иностранные добывающие компании… Никсон поставил перед ЦРУ задачу развернуть „полномасштабную операцию против Альенде и его правительства, вплоть до экономического краха Чили и смены президента“.

Генри Киссинджер подвел теоретическую базу под этот процесс: „Я не понимаю, почему мы должны спокойно смотреть, как целая страна скатывается к коммунизму, только благодаря безответственности ее народа. На кону стоят вещи слишком серьезные, чтобы позволить чилийским избирателям решать их самостоятельно“» (г-та «Совершенно секретно», № 278, 2012 г, стр.30).

По отношению к кому безответственно, хотелось бы уточнить у Киссинджера, воспринимающего себя и свою планиду как постулат для человечества, как непременную, узаконенную сотнями вселенных, данность? Капитализм с его рабовладельческим отношением к слабым, видите ли, не вопиющая безответственность перед человеческой цивилизацией? Социализм, который превратил свой регион в страну новоселий, отсутствия безработицы, когда и медицина тотально доступна всем, — это, оказывается, беда? Однако для кого беда? Для тех, кто умеет грабить других.

Через два года президент Чили Альенде погиб с оружием в руках, защищая для своего народа эту самую медь…

Сербия: Милошевич — умер без лекарств в застенках Европы. Косовары, которым помог одержать победу Запад, по всему миру торговали органами убитых сербов.

Ирак: Саддам Хусейн — растерзан. Его сторонники либо убиты, либо разбежались по всему миру. Сто тысяч иракцев погибли.

Ливия: Муаммар Каддафи — растерзан. Шестьдесят два человека, которые его сопровождали, были истерзаны также, и тела их на окраине города долгое время валялись в пыли и грязи. Кое-кто из граждан этой бывшей страны упивался их гибелью, цинично и спешно фотографируя выкрученные ими же руки, ноги, головы недавно еще живых и здоровых мужчин.

Пятьдесят тысяч сторонников Джамахирии убиты. Племена по сей день воюют друг с другом, крадут в селениях даже электрические провода и насосы для подъема воды, уничтожают дома, убивают молодежь.

Сирия: уже выстроилась очередь из вооруженных до зубов сторонников исламизации, чтобы растерзать Асада. И целую страну.

Вышедший из берегов порядочности ислам, как страшный и беспощадный бумеранг, изнасиловал и линчевал в Ливии уже и американского посла. Через 321 день после того, когда Америка ликовала по поводу смерти лидера Джамахирии, а Крис Стивенс опустился в небольшой комнате около тела покойного Каддафи, подняв большой палец в знак победы над Ливией, мол, эта страна имеет права на демократию, конечно, в американском понимании, после разгрома дипмиссии в Бенгази Стивенса тоже линчевали, потом волокли его тело по улицам и выставили на обозрение, как это случилось и с мертвым Каддафи. Который когда-то и предсказал: «Убегая в ад, я спасал его от вас. Мне ничего от вас не нужно… оставайтесь среди мусора, грязи и пыли»…

Кто совершил эти безобразия «среди мусора, грязи и пыли»? Сотрудники дипмиссии находились в законспирированном месте, а после начала волнений, как сообщается на сайте http://digitalmetro.us/, убийцы тут же прибыли к этому тщательно скрываемому месту. Конечно, американского посла убили те, кому Стивенс помогал оружием, интригами против Джамахирии.

В мире, где захват, как морской прибой, вечен и необходим, где без алчности не прожить, будто наркоману без листьев коки, где чужая беда волнует, как стон миллион лет назад умершего бронтозавра, в таком мире зло устремлено в бесконечность, как отправленная в небеса стрела.

В общем, в человеческой цивилизации мало что изменилось со времен даже древней Нубии, когда найденные около деревни Вади-Хальфа пятьдесят восемь скелетов, покрытых тяжелым слоем песка и камней, были с повреждениями на костях от стрел. И в те времена безжалостно убивали чьих-то сторонников…


Еще одна информация из вчерашнего дня: «Назначенная на пост гендиректора МИ-5 Стелла Ремингтон посетила с секретным визитом Москву, где имела встречи со С. В. Степашиным и Е. М. Примаковым. Причем последний прокомментировал переговоры словами: „Мы отошли от модели конфронтации, существовавшей в период „холодной войны““». (Из книги Александра Петровича Шевякина «КГБ против СССР. 17 мгновений измены»).

Это верно, Примаковы и иже с ними давно отошли от конфронтации с врагом. Они много лет назад тайком, а потом и явно предали свой народ и левое движение по всему миру, выбрав вместо собственной страны — толерантность… ко всем хищникам мира. Вежливость по отношению к врагу, уступчивость, мягкость, галантность… Но жестокость или, по меньшей мере, безразличие к судьбе родины и собственного народа. Только кто и когда их будет за это судить?

Российским предприятиям олигархи-нувориши гонят газ по четыреста пятьдесят долларов за тысячу кубометров, а на Запад — по двести долларов за тот же объем… На Дальнем Востоке жителям Приморья продают электроэнергию по 4–5 рублей за киловатт, в Китай гонят по цене — один рубль. Российские самолеты заправляются в западных аэропортах — там наш же керосин дешевле. Весь мир живет теперь за счет убитой страны, а ее гражданам достались только завышенные в несколько раз тарифы на проезд в метро, автобусах, самолетах… Неподъемная для миллионов людей квартплата… Толерантностью, мягкостью такое и не пахнет. И ее, эту толерантность, похожую на атомную бомбу, конечно, придется судить. Как в Нюрберге…

За то, что огромную страну со сложнейшим космическим комплексом, с современным вооружением, с тысячами заводов и фабрик, строительной индустрией, обеспечившей крышей над головой миллионы людей, советскую страну превратили в дешевенькую колонию и со всей изысканнейшей дипломатической галантностью сдали врагу без единого выстрела, будто пустой и никому не нужный сундук, как потрепанный чемодан без ручки. Это похоже на то, как во время войны Сталин и Гитлер сели бы за один стол, и Иосиф Виссарионович толерантно сказал бы недругу:

— Будь любезен, забери у меня эту страну, надоела она мне до чертиков. Это хорошо, что ты к нам пришел.

А гражданам своим по радио объяснил бы:

— Что поделать, фашисты уже почти все захватили. Разбегайтесь, спасайтесь, кто как может… И приспосабливайтесь. В жизни всякое бывает.

Да спокойно протянул бы ладонь Адольфу со всеми советскими народами на ней. Хватай, не хочу!

После чего и с советскими людьми было бы то же самое, что с индусами, когда к ним пришли войска Захир-ад-дина Бабура: «Из-за множества тел появились горы, на каждой из этих гор текла река крови. От страха перед стрелами войско, полное блеска, разбежалось по степям и горам».

Но Сталин страну не сдал, даже когда немецкие танки под Москвой утюжили Химки. Система в то время жестоко наказывала за пораженческие настроения, потому дала-таки недругу по морде.

Эти же, нынешние, подло толерантные… по своему служебному положению до мельчайших подробностей знали, с какой яростью ЦРУ в каждой точке Земли выдавливало социализм, будто глаза у человечества.

Горбачевы, Примаковы, арбатовы ведали, что тысячи аргентинских левых были выкинуты из вертолетов в реку Рио-де-ла-Плата. В Парагвае социалисты и коммунисты летели вниз головой в крокодильи болота. В Бразилии их вышвыривали в кишащую пираньями Амазонку. Вьетнам хорошо полили ядохимикатами. Северную Корею дотла сожгли напалмом.

И наши толерантные, не пожелав даже психологически подготовить свой народ к сопротивлению, дабы не разделить судьбу Альенде, изрядно струсили и еще до падения наших крепостей тайком сбежали из социализма, бросив на произвол судьбы почти двести народов. Они втихую улизнули из социализма, а ключи от всех наших жизней украдкой отдали врагу.

Мы еще строили дома и заводы, учились в институтах, рожали детей, сажали вокруг городов леса, и все до единого не догадывались, что каждого из нас уже швырнули вниз головой. Самым коварным образом. Нас сбросили с маршрута, скинули со скалы… От нас избавились, как от обветшалой кошелки. Как от дохлой кошки. Отбросив от себя пинком как можно дальше. Во имя того, чтоб недругу жилось лучше. Чтобы недругу мы не мешали. А им, переметным крысам, мы, с их точки зрения, моральные и политические трупы, чтобы не помешали спокойно жить уже в новых формациях. Не зря историк Тацит когда-то сделал выводы: «Поражение в бою терпит не самый слабый, а тот, кто начинает отводить глаза в сторону».

В холодной войне между США и СССР, которую первым развязал Запад, провозгласив речь Черчилля в Фултоне, наши лидеры первыми отвели глаза в сторону. Они нас, эти толерантные, просто отдали чужим. Спокойно и даже с благородным поклоном кинули под внешнее управление… Спасибо, мол, что освободили нас от тяжелой ноши, благодарим, что нелегкие наши обязанности взвалили на себя. По принципу Вейцмана: «эта экономическая и человеческая пыль должна исчезнуть»… Чтоб не напоминала о себе, дабы не всплыла ненароком в чьей-то памяти.

Так на глазах всего человечества когда-то безмолвно исчезла пыль европейских евреев, нынче вынудили исчезнуть «в трагической пропасти» советский экономический и человеческий потенциал.

Смоковница, которая не приносит доходов Западу, должна, видите ли, сгореть в огне. Где втихую, где явно… По всему миру. И жгут теперь, будто поленья в печи, будто в газовой камере когда-то, десятки стран и народов. Всеми возможными способами. Кому-то опять хочется иметь по две тысячи восемьсот рабов на одного мерзавца. И те древние предсказания как-то подозрительно напоминают день нынешний: «В это время будет великая война, во время которой погибнет две трети народов».

Но ради чего должны погибнуть две трети народов? Ответ несложный: опять во имя чьей-то мещанской, сверхколониальной, Сундучной победы.

Так и будет. Пока сотни народов, объединившись-таки, не наработают свой Антидот. Как когда-то этот спасительный Антидот — заводы и рудники в руках государства — после очередной грандиозной мировой бойни был наработан в формате Социализма. Не пора ли к этому антиоксиданту, когда-то оздоровившему человечество, вернуться вновь? История, кажется, повернулась уже и этой стороной.

Пока же на государственном уровне у нас выполняются программы чужие: не дружба народов, а вражда, не строительство по всему миру плотин и электростанций, а разорение даже собственных.

И, чтоб оправдать свою пакостность, к таким же пораженческим настроениям, к такой же неприязни и ненависти к прошлому наши политические пустоцветы призывают и каждого человека в стране.

Даже в древней крошечной Нубии за независимость воевали, а найдутся ли большие герои нынче в России? Ждет ли и нашу Историю свой Александр Матросов?

В итоге у многих народов опять впереди — страдания и битвы. Зверь бывает ли толерантен по отношению к своей жертве, с его точки зрения, — примитивной и маргинальной? Стоит ли с нею считаться?

Как видим, без социализма мир был и всегда будет звериным.

А гранатовый куст под окном, как символ радости и красоты… Его бы сажать повсюду…

Общий труд, алые кисти по весне, плоды осенью для детей — подвигнут ли кого-нибудь на распри? По всей земле людей всех рас и наций увлечь бы проектом, задуманным не для процветания одной личности, не мистическим, воплощение коего якобы только на небесах, а реально позволившим бы каждому пришедшему в мир человеку прожить свои дни с честью, большим смыслом и достоинством. Не в облаках, а на земле. Кто после этого будет ненавидеть друг друга?

Но разработчик таких проектов — бескорыстных проектов для всех — убит. Потому, как и прежде, всюду войны, большие и малые, как в непогоду — огни святого Эльма, как его неожиданно яркие шары, мгновенно то там, то здесь вспыхнувшее в бурю пламя… А огни эти, как известно, фальшивые.

Сундук… Даже коли это и огромный сундучище… Он ведь для одного. Или для какой-то лишь сотни нуворишей.

Золотая же Колыбель, которую когда-то создала между нашими реками и горами Вселенная, затем поручила дальнейшее действо в ней Человеку… Сознательному человеку, как хотелось бы ей, а не хапуге с мертвой хваткой клеща… Умнице и умнику…

Такая колыбель должна быть для… всех.

Глава II

НАД БЕЗДНОЙ ЮЖНОЙ АТЛАНТИКИ. ТРЕТИЙ ФРОНТ

О неизвестном подвиге в Великой Отечественной войне

Василий Разумовский родился в Варшавском воеводстве 16 ноября 1908 г. Мальчишек у них было в семье шесть человек. Дети, как, впрочем, и многие жители Польши той поры, голодали, потому Разумовские снялись и на повозке всей семьей двинули в сторону российской границы, которая тогда не была явно обозначена: Польша входила в состав Российской империи.

Какое-то время в поисках заработка семья передвигалась с места на место, но окончательно осела в малом тогда селе Моздоке.

Здесь у Разумовских родилась дочь Кристина.

Потом началась Гражданская. В ней участвовали на стороне беднейшего населения все братья Разумовские, а после ее окончания фамилию пришлось сменить, дабы не путали простых тружеников с наследниками графской семьи Разумовских.

Теперь у братьев была фамилия Разумовы. Все мальчишки любили учиться, а Василий вскоре занял неслыханно высокую по тем временам должность — механика по ремонту тракторов в МТС.

Приблизительно в эту же эпоху во Владикавказе на улице Щербаковой Лидия и Петр Сасовы родили уже двадцать одного сына. На этом можно было бы и не увеличивать население России, но Петр сказал жене твердо:

— Будем рожать, пока не появится девочка.

Еще четыре девочки родились одна за другой. Младшая — Нина — вышла замуж за Михаила Скуратова. И только в третьем поколении встретились на Кавказе плодовитые и трудолюбивые Сасовы-Скуратовы с такими же трудолюбивыми, но чуть менее чадолюбивыми Разумовыми.

Антонина Скуратова и Василий Разумов покорили родню своим нежным, как эдельвейс, отношением друг к другу. Свадьба была хмельная, многоречивая, с многочисленными пожеланиями брать пример с дедов и иметь десятка два-три детей.

Но родилась только одна Зиночка. Антонина почему-то решила, что жизнь ее не должна ограничиваться пределами семьи, на то и молодость, чтоб от души веселиться; учеба не нравилась, работа — тем более, и нарядная юбочка ее порхала около одного прохожего, другого…

Теплые южные ночи не спасли любовь Василия и Антонины, молодая семья распалась. На фронт Василий Разумов в 1941-м ушел разведенным. Но дочь, тем не менее, запомнила его в тот день веселым, пляшущим, поющим!

А что такое фронт 1941-го? Армия генерала Петрова покидала Одессу, Севастополь и по Керченскому проливу уходила на Кавказ. Оставляя Севастополь, генерал хотел было покончить с собой, уже приставил наган к виску, но случайно влетевший в комнату лейтенант Разумов выбил из его рук оружие, тут же позвал охрану. Хоть один дом в те дни не получил преждевременную похоронку. И какая это была для лейтенанта радость: видеть генерала живым и невредимым!

Из фронтовых писем Василий узнал, что большая беда пришла и в дом к многочисленным родственникам жены: половина их сыновей и внуков уже полегла вдоль дорог, по которым отступали их армии и дивизии. А когда после Сталинградской битвы выбивали немцев из Ростова, досталось и старшему лейтенанту Василию Разумову: гранатой ему оторвало ступню.

Казалось бы, война для лейтенанта окончена, впереди госпиталь, мирная жизнь, хромота, можно вновь завести семью, коль не сложилась первая: еще годков не очень много, да и ранение — не самое ужасное!

В госпиталь г. Орджоникидзе (бывший Владикавказ) прибыла концертная бригада. Не очень-то хотелось раненому лейтенанту веселиться, писем он из дома не получал, посылок — тем более. Немцы уже были на окраине Моздока, Василий не знал, живы ли его братья и сестра Кристина.

Вдруг одна медсестра толкнула в бок своего подопечного:

— Глядите, Василий Иванович, вон девочка, как на вас похожа!

Лейтенант оглянулся, присмотрелся к девчушке, воскликнул:

— Так это же моя дочь! Зина!

Как же они на глазах всего госпиталя обнимались, как плакали от радости врачи и медсестры!

Бывшая жена не пришла в госпиталь ни разу. С дочерью потом Василий встречался еще несколько раз в доме у тещи. Семилетняя девочка не могла сама добираться до больницы.

Отец вновь прощался с ребенком, ибо написал в штаб армии, что опять, несмотря на ранение, должен быть на фронте, так как хорошо знает азбуку Морзе и рацию. Напомнил, что родители в доме частенько разговаривали по-польски и по-немецки (батрачили в Польше у немецкого бауэра), он их понимал, да еще в школе учил немецкий, значит, может сгодиться и как переводчик.

Василий Разумов получил направление радистом в партизанский отряд, расположившийся в лесах Закарпатья, севернее Перемышля. Много групп в поддержку партизанам засылала тогда Москва в Западную Украину. Советская Армия наступала, и нужна была точная информация о передвижении немецких войск.

Заброска прошла благополучно. Бойцы оказались в том отряде, где и должны были быть. Партизаны на просеке разложили горящие бревна, и Василий, несмотря на хромоту, благополучно вместе с рацией прибыл на место дислокации. Около догорающих костров, они, обнявшись, долго еще пели в ночи советские песни.

Потом — рутина исполнения партизанских заданий. Но вот удивительно, стоило какому-нибудь бойцу отбиться в лесу от группы хоть на несколько метров, он тут же исчезал. Навсегда. Будто сквозь землю проваливался. И никто уже потом его не видел.

Однажды в соседней группе Василия Веревкина пропал радист. Группы тогда решили объединиться. И опять по дороге пропадали люди. А когда партизаны встретились, то услышали самое зловещее в своей жизни:

— Хенде хох, русские собаки!..

Отряды Василия Разумова и Василия Веревкина были окружены фашистами. Позднее Кристина Разумова получила вначале похоронку, но затем бумагу о том, что брат ее пропал без вести.

Первые националистические украинские вооруженные отряды ОУН появились после начала войны между Германией и СССР в Полесье, в районе г. Олевск и на Ровенщине… Они уничтожали советские воинские части, которые в условиях окружения создавали партизанские базы.

Две партизанские группы, которые шли навстречу друг другу, выдали фашистам пробравшиеся в партизанский отряд бандеровцы. Это они душили в лесу отставших солдат, это они навели на них врага, когда группы встретились около стыка границ Польши, Венгрии и Чехии. Партизаны только вошли в дом, хотели было по рации передать в Центр, что встретились, что все пока идет благополучно…

Не успели. Фашисты закидали дом гранатами. Потом начали подбирать оглушенных и раненых бойцов. Немцы с пленниками уже уходили, когда вдруг увидели, что один из покойников зашевелился. Это был истекающий кровью Василий Разумов. Прихватили и его.

В плену опять встретились командиры двух групп Василий Веревкин и Василий Разумов. Теперь их обоих таскали на допросы, били по голове, выкручивали руки-ноги, выбивали зубы, ломали ребра. Фашисты войну уже проигрывали и тоже хотели знать о передвижениях Красной армии и многочисленных партизанских отрядов…

Общаться же пленники не могли, чтобы не выказать, что знают друг друга. В лагере было много «зайцев», доносчиков из бывших русских, ненавидевших свою Родину так, что готовы были объединиться хоть с чертом, но только бы во всем быть против своего же государства. Попавшие в концлагеря энтээсовцы выслеживали советских людей, пытавшихся хоть как-то сгруппироваться, и выдавали их фашистам. Поэтому Василий Разумов и Василий Веревкин обменивались взглядами лишь в течение нескольких секунд, когда одного тащили на допрос, а другого тащили с допроса. И только лишь один раз Василий Веревкин тайком ночью пробрался в барак к Василию Разумову, поднес ему к губам флягу с водой, когда узнал, что днем с тела Василия фашисты выдрали, вырезали два куска кожи с татуировкой.

Потом судьба их вновь разъединила. Шел 1944 год, немцы с пленными уже осторожничали, слишком много к тому времени было случаев, когда пленные советские люди прорывались на вышки, хватали пулеметы и беспощадно косили лагерную охрану.

Теперь фашисты гнали больных, голодных, мокрых от дождей пленных из лагеря в лагерь через каждые три-четыре прошедших дня, чтобы люди не успевали познакомиться и сплотиться, чтобы не сложилось среди них никаких подпольных групп. В этих печальных колоннах с трудом вышагивал искалеченный Василий Разумов. А другими, но параллельными дорогами — гнали по Европе Василия Веревкина.

Им довелось встретиться еще раз. В местности, где ни одной травинки, ни одного деревца, а вокруг только глыбы камней… Пленным сказали, что они должны кайлом выламывать гранит, перетаскивать его с места на место — этот рабский, выматывающий труд теперь выпадал им с утра до вечера. И никто не имел права помогать друг другу. Иначе расстрел. Часовые на вышках, стоящих вокруг разработок, внимательно наблюдали за работающими. И хотя Василий Разумов не очень-то управлялся с глыбами гранита, его не расстреливали, ждали, что будет он таки работать радистом на германскую разведку.

Пленные не могли понять, где же они находятся?

Однажды Василий Разумов, знавший немецкий, вдруг услышал разговор между охранниками, что эта каменоломня — около французского городка Морли на побережье, в районе Армориканских гор.

И еще пленник из разговора встревоженной охраны понял, что завтра, 6 июня 1944 года, на северо-западное побережье Франции высадятся союзнические войска… и наконец-то откроется долгожданный Второй фронт.

«В ночь на 6 июня 2 тыс. бомбардировщиков подвергли сильному воздействию оборонительные линии врага. Утром на пяти участках побережья Нормандии началась высадка морских десантов. К 12 июня плацдарм составлял 80 км по фронту и 12 км в глубину. Во второй половине июня и в июле бои стали носить затяжной характер. К 25 июля, то есть за 49 дней, плацдарм увеличился лишь до 100 км. Недостаточные темпы продвижения войск (в сравнении с наступлением Красной Армии) вызвали беспокойство правящих кругов Англии и США Новое наступление началось 25 июля». («Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945», Военное изд-во Мин-ва обороны СССР, М. 1967).

Но пленники из каменоломни на французском полуострове этих событий не видели. За день до этого, 5 июня 1944 г., рабов, которые могли еще работать, вдруг погнали пешком на аэродром, где стоял самолет. Без опознавательных знаков. Охрана тут же начала раздавать пленным парашюты, однако их не хватало, охранники побежали на склад, но выскочившие из самолета летчики отняли парашюты, бросили их на землю, сами же спешно затолкали пленников в салон, и, не дожидаясь возвращения надсмотрщиков, срочно взмыли в небо.

В салоне оказались славяне всех национальностей и один немец у люка. С автоматом в руках.

Люди изумленно глядели в иллюминаторы и видели одно:

— Вода… вода… как много воды… Куда ж мы летим?

«Тяжелые потери транспортной авиации Германии и изменение характера войны выдвинули на первое место поставки в люфтваффе… Уже был подготовлен довольно большой задел для производства Ju252. Поэтому решили закончить 11 самолетов. Хотя они назывались Ju252A-l, при поставке в люфтваффе в конце 1942 г. они получили номера ферзух (V5-V15) и официально не числились в составе транспортной авиации. Легкость загрузки, большая вместимость, относительно высокие летные характеристики позволили использовать Ju252 для выполнения специальных заданий. Так Ju252-V5 (DF+BQ) вошел в состав эскадрильи четырехмоторных самолетов при ее формировании 2 января 1943 г., оказавшись единственным тримотором в ее составе. Эскадрилья довольно скоро была переименована в 290-ю воздушно — транспортную эскадрилью. Ju252 также действовали в так называемой группе Гартенфельда, забрасывавшей агентов в Северную Африку. В ней на момент переименования в I/KG200 еще числилось два самолета данного типа.

Эта группа действовала в составе центрального разведывательного департамента рейха.

Тактико-технические характеристики Ju252A-l: тип — многоцелевой транспортный самолет. Максимальная скорость — 435 км/ч. на высоте 5800 м. Крейсерская скорость — 385 км/ч на высоте 5800 м. Наивыгоднейшая скорость — 332 км/ч. Дальность полета: с максимальной нагрузкой — 4000 км с грузом 2 т — 6500 км» («Крылья Люфтваффе. Перевод Андрея Фирсова, 1993 г»).

Самолет летел уже много часов. Пленники гадали, когда же и где будет конец этого пути? Но вокруг лайнера по-прежнему была вода, очень много воды…

Около охранника сидел Василий Разумов. Немец все время молчал. Потом ему тоже надоел океан, и он проворчал самому себе под нос:

— О, майн гот, как же далеко эта проклятая Аргентина…

— Герр капитан, мы летим в Аргентину? — удивленно спросил Василий Разумов по-немецки.

Надсмотрщик удивился, что раб говорит по-немецки, но промолчал. Однако и среди агрессоров наступает минута, когда они не выдерживают бремени своего превосходства. И им иногда хочется быть просто людьми, потому уставший охранник снизошел до унтерменша и пробурчал:

— Не беспокойтесь, в вашей жизни уже ничего не изменится. Каменоломни есть везде. Вы и там будете служить интересам фатерланда.

— Германия проиграла войну, и вы перебираетесь в другую страну?

— Германия никогда не проиграет, а вот вы… — фашист надменно обвел взглядом пленников в салоне, — уже точно проиграли. Навсегда.

— Как понять?

Немец сконфуженно умолк.

— Мы будем и в Аргентине строить аэродромы?

Охранник молча потянулся к автомату.

Василий откинулся в кресле, на какое-то время закрыл глаза. Теперь он понял, что никогда больше не увидит любимую дочь Зину, не обнимет мать. И друзья, знакомые, братья никогда не узнают, где и как погиб он, старший лейтенант Советской Армии Разумов, в каких джунглях сгинул, где покоятся его кости.

«Не хочу быть рабом! — чуть ли не закричал он в своей душе. — Не хочу, чтоб опять выкручивали ноги, вырезали кожу, ежедневно убивали прикладом мою память. Не хочу ежедневно терять достоинство. Там, в Европе, еще была надежда на Победу, на Великую Победу, на возврат домой, а что выпадает нынче? Гнить до тех пор, пока не вобьют вниз лицом в болотную жижу сельвы? Как все это одолеть, как вернуться домой? В чем тут может быть победа над обстоятельствами?».

Заметив, что немец дремлет, Василий, изображая недержание, пошел в конец салона, в туалет, однако наклонился над тезкой Веревкиным и спешно шепнул:

— Летим в Аргентину, чтобы удирающим из Германии фашистам строить в джунглях дома, подземные бункеры. Возможно, будем работать в шахтах и подземельях. Потом нас все равно расстреляют. Тихонько расскажи об этом по цепочке другим, чтоб не услышал и не увидел наши перешептывания охранник. Надо спастись. Прямо сейчас. Это как Третий фронт, на котором мы нынче одни. Пусть не будет по-ихнему. А на этот раз — только по-нашему. Солдаты мы или нет? За счет наших костей устраивать им сказочную жизнь?. Это наше с тобой, Вася, последнее задание Родины… Чтоб не таскали на этом же самолете в джунгли других рабов.

В туалете Разумов оторвал от своей рубашки на спине клок ткани, возвращаясь, еще раз наклонился над тезкой и шепнул:

— Если кто-то из нас останется живым, должен рассказать семьям о том, что произошло сегодня над Атлантикой. Клянемся!.. Запомни адрес моих… И скажи остальным…

Разумов, беспечно присвистывая, вернулся на свое место, улыбнулся надсмотрщику и радостно произнес:

— Герр охранник, однако, в какую красивую страну мы летим!..

Тот молча любовался океаном. А Василий Веревкин в это время шептал о планах Разумова рядом сидящему украинцу, тот передал поляку, поляк — чеху, чех — сербу, серб — белорусу. И все вроде бы согласно кивали. Разумов же в это время повторял про себя адрес Веревкина. Оглянулся, спросил взглядом, друзья, вы готовы? После чего мгновенно схватил немца за горло, пленные в ту же секунду кинулись ему на помощь и сдавили фашиста так, что тот и не пикнул, быстро скрутили ему руки на спине, завязали оторванным от рубашки клоком.

Пленные вскочили, начали обниматься, громко и спешно повторять адреса своих соседей. И поневоле, как-то одновременно, запели Интернационал. Каждый на своем языке. И на лице вчерашних рабов катились слезы. Разумов же, взяв на себя функции командира, разбивал их в это время на группы.

— Земля! Вон уже земля! — увидели люди выплывающие побоку острова.

— Во имя спасения!

— Во имя нашей Победы!

— Пошли!.. Во имя жизни!

Василий еще раз оглянулся, кивнул Веревкину, мол, мы готовы, после чего первая группа выдавила люк самолета и… кинулась в океан. Холодная пучина безропотно принимала солдат всех славянских национальностей. Кто-то из них умер уже в воздухе от разрыва сердца, кто-то смертельно ушибся о волны, даже не погрузившись в придонные течения.

Местные рыбаки вначале с удивлением и тревогой наблюдали за летящими с неба кулями, потом взревели моторы их маломощных суденышек, взмахнули весла на стареньких лодках, чтобы как можно быстрее и ближе оказаться в точках чужой беды.


1952 год… Зинаида Разумова вернулась домой в Орджоникидзе из Ленинграда на свои первые студенческие каникулы. Опять, как и в детстве, походы в горы, вечерами — прогулки по сказочно теплому городу с подругами, счастливые шептания о любви. На 16 августа был куплен билет для возвращения в Ленинград.

А 10 августа 1952 года около 11 часов дня в узкий, мощенный булыжником двор, расположенный недалеко от клуба вагонно-ремонтного завода на улице Маркова, который во время войны очень бомбили немцы, вошел плохо одетый, совершенно седой человек и спросил, в какой квартире проживает Антонина Михайловна Разумова с дочкой Зиной.

Девушка, сидевшая в палисаднике под абрикосовым деревом, удивленно сказала:

— Это я! Это я — Зина…

— Дочь? Похожа, — выдохнул гость. И улыбнувшись, добавил: — Глаза, как у него. Совсем как у Васи…

— Вы знали моего отца?

— Веди к себе домой, дочка.

Гость был донельзя изможден, его штапельная рубашка в черно-красную клетку с очень потертым воротником была заправлена в черные сатиновые шаровары. Мужчина почему-то тревожно озирался, будто чего-то побаиваясь и осторожничая.

Мать посадила неожиданного пришельца за стол, предложила чаю, кинулась подогревать борщ. Гость пил только чай.

— Садись, дочка, — предложил Зине гость. — Разговор будет долгим. Твой отец погиб, как герой.

— Как? Где это было? Мы же ничего не знаем… Почему вы так долго ничего не сообщали?

У путника за плечами — лишь затертая холщовая котомка. Он ее снял, положил около табуретки и представился:

— Василий Иванович. Веревкин. Был с вашим отцом в немецком плену до последнего мгновения его жизни.

Гость неторопливо размешивал в стакане сахар.

— Помню, что вода в тот день была очень холодная. Но мне повезло. Недолго я в ней пробыл.

После того, как первая группа пленников выбросилась из самолета, разгерметизированный «ЮНКЕРС» стал терять высоту. Последующие группы падали уже на бреющем полете. Веревкин выкинулся из лайнера последним. Он-то краем глаза и заметил, что фашистский самолет тоже рухнул в океан.

— Повторяю, мне в этот день повезло… Хотя там в это время зима…

— Где — там?..

Веревкин выпал из «ЮНКЕРСА» последним и оказался недалеко от какого-то побережья. Воды «Течения западных ветров», как он потом узнал, несли его в океан, однако какой-то катерок уже суетился по морю в поисках выпавшего из самолета человека. И как только Василий вынырнул, его тут же подхватили крепкие мозолистые руки местных рыбаков.

Василий Иванович поднялся на палубу, но рухнул от боли. У него оказалась сломанной нога. К счастью, лишь нога…

— Местные жители, которые отнесли меня в дом, объяснили жестами, что я упал с неба прямо на один из двухсот островов Фолклендского архипелага. Показали карту.

Остров — не больше мили. Здесь жили несколько семей, пасли овец, занимались рыболовством. Фашистов и тут ненавидели. У них были живущие на континенте родственники, которых британская власть тоже призвала на фронт.

Василий Иванович прикинул и сообразил, что в данную минуту далекая английская родня его фолклендских спасителей, вероятно, уже выступает с войсками Второго фронта. А Третий фронт, которые открыли они раньше американцев, выходит, опередил Второй. Русские, как всегда, впереди.

Веревкин мгновенно освоил самый доступный в мире «эмоциональный язык». Язык жестов. Потом пришлось осваивать испанский, английский…

«Фолклендские (Мальвинские) острова в юго-западной части Атлантического океана в 480 км к востоку от Аргентины Архипелаг состоит из двух крупных островов — Соледад (Восточный Фолкленд) и Гран-Мальвина (Западный Фолкленд) и множества (около 200) мелких.

Столица — Порт-Стенли. Общая площадь 122 тыс. кв. км. Климат океанический, прохладный и равномерно влажный. Население около 25 млн человек. В основном — выходцы с британских островов и Чили Язык английский, испанский. Время отстает от московского на 7 часов. Пингвины — наиболее известные обитатели этих мест, здесь обитает пять разновидностей, их колонии на берегах островов, мысах и устьях рек обширны и крайне живописны. Также интересны большие колонии красивых черноголовых альбатросов, соколов, ястребов и лебедей, имеются обширные лежбища морских слонов и морских львов. У берегов архипелага водятся большие стада дельфинов и касаток.

Порт-Стенли немногим отличается от деревни Собор Крайст Черч Кэфидрал, массивное сооружение из кирпича и камня с красочно окрашенной металлической крышей и внушительными витражными окнами, построен в 1892 г. и теперь вмещает музей и несколько мемориальных досок в память о фолклендских солдатах, погибших в боях мировых войн. Рядом с собором — арка Уэйлбоун, установленная в 1933 г. в честь столетия британского правления на Фолклендских островах.

История Фолклендских островов:

1520 г. Острова открыты испанской экспедицией Эстебана Гомеса.

1764–1816 гг. Колония Испании.

1820 г. Высадка аргентинского десанта во главе с капитаном Джюэтом Острова входят в состав Аргентины, получившей независимость от Испании в 1810.

1833 г. Английская морская экспедиция на острова. Высадка британских колонистов с корвета „Клио“. Присоединение островов к Британскому Содружеству.

1914 г. 8 декабря близ островов состоялся Фолклендский бой между английской и немецкой эскадрами. Английская эскадра Ф. Д. Стэрди в составе 9 крейсеров нанесла поражение немецкой эскадре М. фон Шпее в составе 5 крейсеров. 4 немецких крейсера было потоплено.

1982 г. Фолклендская война между Аргентиной и Великобританией за право владения островами».

(История Фолклендов с сайта www.exotic-travel-club.ru). «Travel Club».

На этом крошечном архипелаге, как видим, тоже было много войн, народ и здесь умел выживать в любых обстоятельствах. Люди были как бы вместе с властью, так и вопреки ей, — донельзя самостоятельными.

— Ивы не стали британским подданным? Никто не оставлял вас насильно на ферме, укутанной плющом?

Нет и нет… На острове, когда появился Веревкин, ему было лишь 36 лет. Голубоглазый, русоволосый, трудолюбивый, как он мог не нравиться женщинам, чьи мужья навсегда остались в море? Конечно, на острове были и выходы в море вместе с фолклендскими моряками, и ожидания встреч на берегу. Но глаза Родины, которые видел он в любой точке земного шара, выманили-таки его из этого островного рая.

— Как у нас в тайге пахнут жарки… — помешивая ложечкой чай, едва не простонал гость и добавил. — Так нигде на земле не пахнут ни садовые, ни дикие цветы. А какие грибы!.. О, нет! Только домой!..

— Как же вы вернулись спустя столько лет? — воскликнула Зина.

— Я не имел права торопиться, — спокойно ответил Василий Иванович. — Вначале надо было узнать, остался ли еще кто-нибудь живым, и, конечно, в первую очередь, твой отец, дочка. Меня же с ним связывала клятва…

Океан — тоже большая деревня, особенно тогда, когда в него выходят моряки. Рыбаки обменивались новостями и спрашивали друг у друга, не получили ли на других островах подарки от неба?

Рассказывая, Веревкин делал большие паузы, скручивал самосад в козью ножку и… плакал.

Рыбаки по народному разговорному телеграфу сообщили, что люди, которые недавно падали на бреющем полете из самолета, выплыли, их также спасли, но, не сумев сгруппироваться в воздухе, они ушли в глубины вниз головой, потому разбились об воду, в результате у них оторвало внутренности, отчего пленники вскоре один за другим погибли.

— Нет сил вспоминать. Столько я пережил… Но надо было жить, и я помогал своим спасителям на ферме: ухаживал за овцами, чинил сети и даже ходил с ними в море.

Зинаида выскочила из квартиры, сорвала во дворе на дереве абрикосы, поднесла их гостю. Угощался он ими неохотно. Взял лишь несколько. Сказал, что язва замучила. Очень болел желудок.

Потом рыбаки, жившие на других островах, сообщили, что летчики, у которых они наводили справки, сказали, что тот, кто падал с большой высоты, остаться в живых не мог. Такие погибают, даже не достигнув воды.

— Когда я убедился в том, что Василий не выжил, решил собираться домой. «Царица полей» — пехота, после боя непременно должна все же топать домой.

Веревкин опять скрутил самокрутку.

— Но как это у вас получилось? С другого конца света…

Зина нашла школьную карту, развернула ее и тут же уперлась взглядом в Антарктиду.

— Фолкленды… Совсем рядом — длинная коса Земли Грейама… Это уже коридор в Антарктиду!

— Не совсем, — улыбнулся Василий Иванович и добавил: — Корабли и даже экспедиции на Фолкленды все время заходят. Потому я и нанялся моряком.

— А документы?

— В океане нужны не документы, а умение работать.

Гость рассказал, как он просил своих спасителей не заявлять о его появлении на Фолклендах, боясь, что британские власти его вскоре арестуют и тоже используют на секретных работах в каких-нибудь подземных шурфах. Василий, как только выздоровел, окреп, попрощался со своими спасителями и начал наниматься с одного судна на другое. Ведь не было ни одного корабля, который из Фолклендов плыл бы прямо в Одессу. Пришлось пленнику по пути домой в Бразилию заглянуть, в Канаде лес грузить, из Испании через Дарданеллы плыть в Турцию, а из Стамбула в Одессу, конечно, уж рукой подать…

— В Одессе мои товарищи по судну гуляли уже как турецкие рыбаки. Незаметно я оторвался от них… Но паспорта советского у меня нет. На таможне проскользнул почти невидимкой. Как получилось, с трудом понимаю. Может, потому, что очень хотел домой. На советской территории в милицию не пошел, могли же арестовать и долго выяснять, кто я такой. А мне нужно было вначале выполнить клятву. Потому добирался от Одессы до Кавказа по ночам.

Зина вспомнила, как в детстве с подругами убежала из пионерского лагеря лишь потому, что надоело им, девчонкам, есть капусту. И в одних трусиках среди бела дня двенадцатилетние девчонки рванули на буферах из Минвод в Орджоникидзе, но их с поезда сняли. Террористов, взрывающих и расстреливающих детей в то проклятое тоталитарное время на Кавказе, а тем более в стране, и в помине не было.

— Я так же к вам добирался. На буферах вагонов. Однако только по ночам.

Антонина Михайловна испекла к тому времени чуреки, протянула гостю, тот ел их с удовольствием.

Смеркалось. Бабушка Лида с соседкой Алтунихой уже пригнали с поля коров. Потом и соседка Рожкова прошла по двору с подойником. Тогда даже в городах, где выпадала такая возможность, держались натуральным хозяйством.

Зина хотела было предложить гостю остаться, подлечиться, но тут вошел в квартиру отчим, который раньше времени вернулся от своей матери, ревнивый и злобный настолько, что порвал все фотографии давно пропавшего без вести Василия Разумова. С фронта этот бывший вояка принес в мирную жизнь столько самодурства, что мать и дочь нажили с ним только… синяки. Защитить женщин было некому. Многочисленные Сасовы, Скуратовы и их племянники, из тех, кто остался в живых после отступления Советской Армии, на этот раз уже от Сталинграда до Берлина полегли в боях головой на Запад. Остался в живых только дядя Григорий, но вернулся домой таким израненным, что вскоре умер.

Братья Разумовы тоже все остались на войне, а их сестра Кристина в войну умерла от голода.

Потому отставной артиллерист один на один с беззащитными женщинами вытворял в доме все, что хотел. Оставлять в такой обстановке в квартире человека без паспорта было страшновато. Пьяница поднял бы от ревности вой, устроил бы дикую драку, и милиция нагрянула бы непременно.

Василий поднялся. Зина протянула ему чуреки.

— У меня сидора нет, многого не возьму, — произнес он фразу, которая навсегда врезалась дочери погибшего командира в память…

«Сидора нет, сидора… Какое редкое слово!».

— Вы сами-то откуда?

— Из Тюменской области я…

Антонина Михайловна под свирепым взглядом как всегда ничего не понимающего мужа сунула в холщовый мешок Василия Веревкина кусок сала, и Зина вышла с гостем во двор.

— Давно мать замужем? — спросил он девушку.

— Еще до войны…

— А Василий Иванович никогда о разводе с вашей матерью не говорил. Он ее очень любил, — произнес Веревкин, пожал Зине руку, поцеловал девушку в плечо и… растворился в сумерках. Навсегда.

Больше Зина его никогда не видела. Добрался ли Веревкин до Сибири, когда уже начиналась осень, а на ногах лишь парусиновые туфли? Попался ли без документов в руки милиции? Не упал ли во сне ночью с буфера вагона? Чем закончилась его предлинная дорога домой от Фолклендов до Тюмени? А если и добрался, как дальше прошла его жизнь? Был ли женат, спешил ли в 1952 году к жене и детям? Держал ли еще когда-нибудь в руках любимые жарки, собирал ли в тайге грибы? Какие же редкие элитные души в огромном множестве, будто васильки, разбросаны по всем лугам и полям нашей Родины.

В семье Разумовых об этом безвестном Герое Советского Союза — Василии Ивановиче Веревкине, 1908 года рождения, родом из глухого сибирского села, об этом великом путешественнике, в одиночку проплывшем и прошагавшем во имя любви к Родине тысячи километров, — никогда больше не слышали. И о трагической судьбе пленников разных славянских национальностей, не по своей воле совершивших перелет от французского городка Морли до глубин бездонной Аргентинской котловины, но по своей воле перед смертью во имя своей свободы исполнивших Интернационал, еще никто в мире не писал.


Несколько лет назад Зинаида Васильевна лежала в больнице города Орджоникидзе (ныне Владикавказ), на операции. А рядом — Фатима. С удаленной почкой.

Зинаида Васильевна несколько дней по собственному желанию протирала молодой женщине губы, подавала судно, кормила с ложечки. А когда поправилась соседка, к ней пришел муж и с радостью показал жене фото коня… Того самого, которого предатели, проживавшие во время Великой Отечественной войны на Кавказе, собирались подарить Гитлеру. И еще фото огромного рога… Который наполнили бы вином в тот якобы исторический момент… Да не выпало. И муж соседки по палате очень жалел, что этого момента не случилось.

— Представляешь, как мы сейчас жили бы! — воскликнул он и добавил: — Нас немцы очень уважали…

В этот момент Зинаида Васильевна с трудом удержала себя, чтобы не выцарапать глаза этому подлому мужику, чтобы в ответ на подобное кощунство не совершить еще один подвиг имени актера Юматова, игравшего главную роль в фильме «Офицеры», бывшего фронтовика, который в жизни, однако, зарезал собеседника, лишь только тот за столом пожалел, что не на той, мол, стороне воевал, иначе пил бы сейчас баварское пиво…


Низкий поклон Героям, великий подвиг бескорыстия которых в битве с фашизмом над глубинами Атлантики в небе над Овечьей страной, как в просторечии называют Фолкленды, позволил человечеству хотя бы половину столетия стыдиться алчности и нечистоплотного желания выстилать свое счастье костьми других.

В этой истории надо вспомнить еще кое-что…

«В последние дни войны, когда ожесточенные бои шли уже на территории рейхсканцелярии, из Киля в обстановке строжайшей секретности отчалила немецкая подводная лодка. Миновав подводные противолодочные заграждения вокруг Великобритании, она вышла в Атлантический океан и взяла курс на юг. Немецкие подводники везли на другой конец света часть золота нацистской партии, вернее, награбленного золота, в том числе и в Советском Союзе.

В качестве места для хранения золота Аргентина была избрана не случайно. Страной правил генерал Перон, который весной 1945 года вынужден был объявить войну Германии, хотя не скрывал своих симпатий к фашизму.

Впоследствии Перона обвинили в тем, что он выдал аргентинское гражданство более чем 8 тысячам военных преступников. В числе прочих беглецам помогала и католическая церковь. Несмотря на все усилия, Ватикан пытался скрыть свои связи с гитлеровским режимом, хотя лично папу Пия XII и ряд кардиналов и епископов обвинили в том, что они открыто сочувствовали Гитлеру и помогали нацистским преступникам уйти от справедливого возмездия.

Субмарина доставила в Патагонию 25 тонны золота, 90 килограммов платины, 4600 каратов алмазов и других драгоценных камней. В ценах на конец 1945 года эти сокровища оценивались в 800 миллионов долларов.

Отто Скорцени, любимый диверсант Гитлера, посвященный во многие тайны Третьего рейха, утверждал, что фактическим хозяином золота был Мартин Борман, который тоже мечтал бежать в Аргентину. Не дождавшись Бормана, чета Перонов решила, что имеет право распоряжаться сокровищами по своему усмотрению. Они превратились в одних из самых богатых людей Южной Америки. Известно, что Скорцени умер очень богатым человеком. Он приехал в Аргентину в 1949 году помогать реорганизовывать полицию. Однако истинной целью приезда были, конечно, деньги Бормана.

Сначала Человек со шрамом втерся в доверие к Перонам. Узнав о готовящемся покушении на Эвиту, он спас ей жизнь. После этого они стали любовниками. Незадолго до своей смерти первая леди передала ему золота и драгоценностей, по слухам, на 100 миллионов долларов. Эти деньги позволили Скорцени не только безбедно жить до смерти в 1975 году, но и активно помогать другим нацистам» (Наум Митин. Источник — www.mimov.ru).

Как видим, Аргентина пустила-таки в свои джунгли фашистов, где они неплохо жили десятилетиями. Но ведь виллы, теннисные корты, больницы, школы в таких поселениях не строили они своими руками. Так сколько же военнопленных сложили свои головы на этих отнюдь не добровольных стройках Третьего рейха? И когда на самом деле закончилась Великая Отечественная война? Не тогда ли, когда умер последний военнопленный фашистских концлагерей, которого насильственно и незаметно для всего человечества перетащили по воздуху и под водой в Аргентину?

Опубликовано в «gelos», ноябрь 2003 г.:

«Ожерелье Эвиты Перон продано за рекордную сумму. Старинное ожерелье из бриллиантов и рубинов, которое носила Эва Перон, было продано на аукционе „Кристис“ в Нью-Йорке за полмиллиона долларов. Украшение, изготовленное в конце XIX века, изображено на портретах Эвиты, которые отпечатаны на почтовых марках Аргентины. За ожерелье из 11 рубинов, заключенных в оправу из бриллиантов, азиатский дилер заплатил вдвое больше начальной цены сразу же после начала торгов».

Теперь понятно, на какие средства чета Перрон приобрела старинное ожерелье, которое на красивой нежной шее носила красавица Эва И на этих драгоценностях нет ли отблеска крови безвестных, сгнивших в джунглях военнопленных, в том числе и советских? Зря ли она, любимая аргентинским народом красавица, прожила лишь 33 года и умерла от рака матки?

Недавно в одной из телепередач поведали, что фашисты долгое время после войны спасались и в подледных шурфах Антарктиды, где на стыке льда и земли выкопали огромные туннели и опять же создали целые поселения. Выходит, и здесь работали военнопленные? Чей отец или брат нашел тут свою ледяную могилу? Кто из них обледеневшим хомячком навсегда застыл среди льдов, с которых так любят скатываться пингвины?

Так на сколько километров по странам и континентам протянулся этот не очень-то известный миру Третий фронт? Какие подвиги совершали в катакомбах и в подледных ангарах эти украденные из своих государств люди на невидимых, но не менее страшных театрах своих боев? Сможем ли мы узнать это когда-нибудь, если с Третьего фронта вырвался домой лишь один человек, рядовой пехоты Советской Армии, сибиряк Василий Иванович Веревкин, который потом затерялся на просторах своей Родины? Кто через архивы и воспоминания поможет нам найти этого Героя?

И не пора ли Аргентине и России, как правопреемнице Советского Союза, хотя бы на одной из своих площадей поставить памятник безымянным военнопленным, в том числе тем, кому, положим, не хватило смекалки пустить в океан самолет вместе с собственными жизнями, но которые прошли поля Великой Отечественной войны от собственного дома до порога рабовладельческой бездны в сельве?

P. S. Во время встречи с Зинаидой Васильевной Разумовой Василий Иванович Веревкин утверждал, что перелет Морли — Фолкленды был беспосадочным. И повторил это несколько раз. Что же это был за самолет?

Неужто фашисты сумели скрыть свои достижения в области беспосадочных перелетов на далекие расстояния? И не был ли погибший в Атлантике самолет в единственном экземпляре? На каких аппаратах летали фашисты в Антарктиду, которую собирались после окончательной победы над всем человечеством объявить своим протекторатом?

ФОЛКЛЕНДЫ — ТЮМЕНЬ — БОЯРКИ

Еще в далеком детстве, глядя на отца, сидящего на берегу реки, Василий удивлялся, как это батя и на секунду не шевельнется, а так тщательно в воду глядит, будто одним взглядом рыбку выманывает. А когда сел за удочки да погрузился в тишину, емкую, от земли до неба, с границей лишь одной — кромкой таежных буреломов, тогда и понял, что, глядя на озеро, невозможно двигаться, шевелиться, бежать, а хочется протиснуться, будто в кувшин, в свою душу, обежать все ее улочки, вновь услышать сказанные кем-то слова, вспомнить пролетавшие некогда моменты, обдумать возникавшие когда-то ситуации.

Дохнул на Василия ароматом жарок сибирский, запах которого ощущал бывший пехотинец даже на Фолклендах, куда занесло его на крыльях фашистского самолета, закачался невзначай придавленный разбитой туфлей желтый колоколец, а граммофончик — кукушкин сапожок — спрятался от напряженного мужского взгляда под лист чемерицы.

— Дома! Дома! Я — дома! — ликовал солдат в тишине буреломной на берегу родной Пышмы, к которой Василий Иванович Веревкин возвращался с фронта целых девять лет.

— Дома! — выкрикнул он жаворонку и обнял бугорок, с которого тот вспорхнул. Поцеловал теплую траву, забылся, ткнувшись лицом в нижние ветви ольхи. Что-то вдруг кольнуло солдата в рубашку, настойчиво торкнулось в бок Василий поднял голову, увидел рябинку, которая, поставь рядом с нею жеребенка, дотянулась бы верхушкой до его хребта.

«На мою Ольгуню похожа рябинка, — подумал он и вспомнил жену: — И она была такой же тонкой и нежной, когда я ее разглядел. А потом выросла, да как кольнула…»

Солдату хотелось собрать на таежной лужайке все колокольцы и придти в дом с огромным букетом. Таких же вот трав, лишь высушенных, хорошо провяленных под солнцем, был когда-то под локтем Василия целый стог. На таком же стогу, огроменном, как айсберг, плыла навстречу ему колхозная возница Ольга. Да остановила невзначай коня, спросила, как здоровье матери, отца, скоро ли он сам пойдет в армию?

На следующий день Василий тоже остановил, будто невзначай, коня и с воза крикнул:

— Не едешь ли после школы куда?

Поглядела Ольга на дальний лужок и взгрустнула:

— Отец болеет, слышал ведь? Надо матери помогать. Не управится она одна с малыми.

— Может, вечером пойдешь в клуб? — жалеючи девушку, спросил паренек и едва не полетел с воза. Коню Серко надоело, видите ли, слушать чужие и, с его точки зрения, никчемные разговоры.

Ольга прыснула в кулачок и уже издали, порядочно отъехав, приподнявшись на сене, выкрикнула:

— Конечно, приду!

Спустя неделю после их встреч вот также на стогах, время было к полдню, Василий и Ольга прибыли в сельсовет, спрыгнули дружно со своих возов и босиком, в простенькой одежде, поднялись на крыльцо.

В эти минуты над деревней собирался дождь, кони нетерпеливо били копытами, сена неубранного на лугах еще много, нужно было очень торопиться к косцам.

— Как же я вас расписывать буду? — возмутилась председатель сельсовета и с укоризной добавила: — Вы же не одеты… Где у невесты венец, где обручальное кольцо?

И замерла, с восхищением разглядывая венки из луговых цветов на головах жениха и невесты.

— Кольца? — переспросил Василий, вырвал травинки из венка Ольги, быстро сплел два кольца и положил на стол председателю сельсовета.

— Вы же босиком! Как можно?

— И это не проблема!

Жених выбежал из комнаты, подскочил к возу, вырвал сена клок, через минуту с удовольствием наматывал на ноги Ольги стебли луговых цветов. Даже не в меру строгая Никитична залюбовалась юной лесной богиней, а жениху тогда было не до ее грустно-завистливых взглядов, он спешно «шил» травяную обувку себе.

Над избой грянул гром, когда руки молодых соединились в клятве, что будут они поддерживать друг друга в радости и в болезни целую жизнь.

— К добру! — сказала Никитична, когда чистые обильные струи быстро залили окно. — Детей вам и счастья!

Туча подхватила подол и рванула с неба, как удирающая от непогоды кура. Вскоре солнце сияло так, будто никогда и не пряталось за черноту мгновенья. Василий и Ольга уже неспешно и торжественно спускались с крыльца с крайне важною бумажкой в руках о том, что отныне они друг другу муж и жена.

Солдат шлепнул овода на плече, поднялся с бугорка: сейчас ему предстоит после очень долгого отсутствия шагнуть в дом. Что его там ждет?

Разве виноват он, простой пехотинец, в том, что в партизанский отряд проникли бандеровцы, которые и выдали две советские группы немцам? Виноват ли в том, что гнали его фашисты в колонне военнопленных от Карпат до каменоломни около городка Морли во Франции? А там спешно, за несколько часов до начала военных действий американского корпуса в Нормандии, загнали прикладами наиболее крепких мужчин всех славянских национальностей в самолет, который потом летел над Атлантикой много часов.

Он, сибирский мужик Веревкин, вместе с остальными пленными не захотел лететь в Аргентину, чтобы на чужой земле строить новое счастье фашистам, чтобы самим потом сдохнуть в джунглях. Он, гражданин Советской Родины, выполнил последний приказ Фронта и своего друга, на тот момент — командира Василия Ивановича Разумова. Выполнил и единственный остался в живых, когда пленные разгерметизировали самолет и выбросились в морские глубины бездонной Аргентинской котловины.

Они и в плену остались солдатами: не захотели позволить фашистам выстлать свой рай за счет тех, кого могли бы еще затащить в джунгли на этом же коварном воздушном «челноке».

Василий падал в океан уже на бреющем полете, потому сломал лишь ногу, хотя другие насмерть разбились при столкновении с жестким лоном океана. И он выжил. Один. Из всех. Наверно, для того, чтобы мир узнал об их мужественно-суровом военном поступке.

Но пока об этом приходится молчать. Кто поверит, что «царица полей» — пехота, после боя на чужбине аж через десятки стран и морей девять лет топает домой без документов? А где их могли дать? В фашистском концлагере, где отчаянно надо было скрывать, что был ты в советском партизанском отряде и ненавидишь предателей? На Фолклендах? Вдруг, как и в Аргентине, пришлось бы тогда работать в глубоких шурфах урановых рудников во имя процветания чужого тылового офицерья?

Василию на целых девять лет выпал тяжкий, но тайный и хлопотный путь домой…

Через пароходные кочегарки под флагами десятка стран, через канадский лесоповал, через суету продавца газет в Италии, труд тележечника на базарах Стамбула. Через мужество ночного пассажира на буферах между вагонами поезда, бегущего к Волге. Под конец — нетерпеливое терпение попутчика, который много дней уже поднимает руку на нескончаемом сибирском тракте.

И вот осталась перед солдатом лишь янтарная колоннада, вершины которой уходят в необозримую тишину, а каждая сосновая ветвь ее — в птичьем полете над рекой, багульником и тропой, бегущей к селу. И на малой боковой улочке в нем… женщина, как рябинка в подлеске хвойном, с которой они вдвоем когда-то в ромашковых венках и одуванчиковых лаптях, молодые, светлые и наивные, вбежали в комнату председателя сельсовета, чтобы стать мужем и женой. И ждала ли Ольга много лет своего солдата домой?

«А сын Алешка, я же его никогда не видел. Он только зародился перед фронтом. Как теперь встретит, какое слово найдет? Что скажут отец, мать, сестры, односельчане?»

Василий шлепнул овода на плече, вздохнул и решил, что придет в родной дом только ночью. А пока бухнулся в тихую заводь озерка, которая тут же вздыбилась, рванула влево-вправо, пошла гулять таинственными кругами. Человека же после озерной прохлады так и тянет на бережок, чтобы глядеть на неспокойную воду, думать, колдовать, подманывать удачную ситуацию.

Когда уходил Василий Веревкин в 1941-м на фронт, в избе мерцала по вечерам керосиновая лампа, теперь, глядь, бежит по просеке высоковольтка. Под ее прикрытием, будто под защитой фронтовой авиации, и двинул солдат в ночи домой.

Ноги путались в травах, сердце стучало, как молот на кузнице, сыпались с неба звезды, брехали по селу собаки, когда Василий подошел к избе. Женщина за дверью удивленно спросила, кого же принесло столь поздно? Но дверь открыла — не пережила военных действий и не знала, что такое внезапный и страшный около дома недруг.

Гость переступил порог, к которому столько лет стремился, встал посреди комнаты… В чем-то виновный, какой-то съежившийся и смущенный. Затравленный. Присел бы на стул, так почему-то не предложили. Хозяйка, с удивлением вглядывавшаяся в его лицо, села сама, схватившись вдруг за голову.

— Вася? Это ты, Василек? Откуда? Столько лет… А похоронка как же?

Как объяснить в этот момент про самолет, Фолкленды, Италию, турецкий пароход, кочегарки?.. Ведь уже 1953 год…

— Вот, живой…

Ольга, постаревшая, но с какой-то уже неведомой ему статью в повороте головы и плеч, всхлипнула, кинулась на шею. И стояли они, прижавшись друг к другу, словно вновь привыкая, очень долго. Будто каждый молчком рассказывал о всех пережитых бедствиях и несчастьях за эти долгие годы.

— Сын как? Отец, мать…

Спохватившись, хозяйка усадила гостя за стол.

— Нет уж отца. И матери тоже. Сын? Вон… в дверях.

Румяный, высокий, такой же крепкий, каким Василий когда-то уходил из деревни, стоял в двух метрах от него сонный парень, причудливо соединивший в себе черты матери и отца, вовсе не перепутаешь, какого он роду.

— Неужто отец? — удивился он и спешно предложил матери: — Сбегать за тетей Катей?

Василий мгновенно поднял руку и приказал твердо, как на фронте:

— Ни в коем случае. Встреча с Катериной будет потом. Иди, Ольга, поначалу к председателю колхоза. Прямо сейчас. Посреди ночи. Пока никто не знает о моем возвращении. Скажи только, что очень нужен… Мол, случилось невероятное.

Солдат скрутил козью ножку, закурил, слезы сами выкатились из глаз. Он потянулся к стакану с чаем, и Алеша заметил, как нервно и почти по-стариковски дрожат его руки. Жизнь, конечно, какими-то бедствиями его уже почти растерзала.


Михаил Трофимович пришел, хоть и в ночи, но через полчаса. Долго сидел за столом, слушал рассказ гостя, тревожно поглядывая на Ольгу, Алешу, Василия, фронтовая служба которого затянулась так непредвиденно долго. Не хотелось, конечно, ему, чтобы Веревкин, в далеком прошлом — одноклассник, был арестован и пережил бы в жизни еще один катаклизм, который может случиться, если попадет бывший фронтовик в руки какого-нибудь недалекого, напористого и хамоватого представителя власти. Каких во все эпохи и в каждой точке Земли предостаточно.

— Конечно, без лишних брызгов, да, Трофимович? — заглянув в глаза председателю колхоза, спросила Ольга. — Как у медиков: не навредить бы, не сделать человеку хуже?


Настоящая тайга — это когда телку в двух метрах от себя не видать. Хоть десять раз пройдешь мимо нее, а все равно не увидишь, и не будешь знать, куда за нею податься. Особенно трудно на выработках. Там ольха прет, как деревенская ребятня по улице. А за ольхой — лесина брошенная, стволы подгнившие, горы сучьев, похожие на Саянские отроги. В эдаком лесоповале сколько раз конь ломал ногу, пастухи до глубоких метин на лице исцарапывались.

— На той стороне глядел, Алеша? Может, медведь ее задрал?

Внимательно осматривая прелый, клочьями свисавший с деревьев мох, Василий пытался определить, не терся ли здесь хозяин тайги — бурый великан, в летнее время зверь незлобливого сердца, но таких могучих лап, что полстада телок увалит и не замается.

— Прогнать бы зверя. Не коза ведь…

— Осторожнее, отец! Он, может, нас меж стволов видит, а мы его — нет. Давай лучше сядем на коней.

Пастух, который целых двенадцать лет был фронтовиком, знал: коли боишься, то несчастье непременно найдет, потому смело двинул коня в хмурую гущину.

— А если медведь за колодиной? — вскрикнул сын. — Тогда лошадь шарахнется, и ты наземь до смерти?

Василия до слез трогала забота этого почти незнакомого, однако не по его вине, мальчишки, поэтому он немного искажал ситуацию, рисовал ее более легкой и незначительной.

— Ну, это ерунда, Алеша! Мы с тобой крепкие! Даже сам не знаешь, какие крепкие…

У заболоченной низинки слез с Вольного Василий, нарвал мужского таежного лакомства — черемши, достал из кармана сверток с хлебом, протянул сыну.

— И чего это мы ищем эту телку, как скаженные? — размышлял вслух Алеша. — Надоело каждому кусту кланяться, Думаю, сойдет. Пошли дальше без нее. Как-никак мать сама в начальницах. Завфермой! Она и спишет по акту на лохматого браконьера Мишку.

— Что ты, сынок, что ты, родной? — в тот же миг ужаснулся отец. — В тайге тогда пятый угол искать надо. Мать списать может, а совесть?..

Про себя же с радостью подумал, вон, мол, сколько городов теперь строится, народу в область привалило, харчей с собой на пять лет не напасешься, вот и ходи все лето, пастух, среди комарья да гнуса, расти скотину, целых двести семьдесят телок симментальской породы, бурых, мышастых, краснопятых… А для чего? Чтоб экскаваторщик, выворачивающий скалу около сибирской реки, не затягивал на брюках потуже поясок, а цвел бы на этой скале, как алый багульничек на таежной лужайке. Вот для такой простой работы, для такой элементарной включенности в жизнь среди родных людей и вернулся он, Василий Веревкин, домой аж с Фолклендов, где не хотелось ему сживаться с чужими морями, с другим языком и чужими занавесками на окнах.

Вспомнил пастух свою Ольгуню, и до войны во всем торопливую, работящую, с коня слезет, да на огород тут же полоть, вот и помягчел, буркнул:

— Приметь лужок, Алеша! Сено для своей буренки накосить надобно. Мать будет довольна.

Уже два часа отец и сын ищут телку. Под огромными, едва ли не до неба, соснами, парко. Кроны, вросшие друг друга зелеными петлями, не пропускали ни одного ковшика со свежим воздухом, оттого рубашки у пастухов влажные, по рукам назойливо ползут непрерывные капли пота.

— Скорее бы грибы пошли, — молвил Алеша, — заготовить бы груздей…

— Как гриб пойдет, скот держать в тайге нельзя, — возразил Веревкин сыну и напомнил, что в такую пору телки только чайный гриб ищут. Голову наклонят и пошли ракетой вперед, прямо из-под землю выкапывают его и едят. Остальное ничего не трогают, худают в это время здорово. Мать будет сердиться, когда приедет скот взвешивать.

Есть еще одна опасность. Длинное таежное озеро, хоть и очень боялись его люди, вода в нем черная, две жерди связывали местные пастухи и дна не доставали, с болотистыми подходами озерцо, махнешь если мимо кочки — мгновенно уйдешь в бездонье. Но телки соображают ли?

— Пить хочется, родничок бы крошечный, — вздохнул Алеша, раздвинул кусты и увидел поодаль на полянке рыжий хребет. — Вот она, гулена, а мы думали, медведь что натворил…

И замахнулся бичом.

— Ну и вертячка! Даже медведя не испугалась.

Пастухи радостно поругивали лесного бродягу, который в летнюю пору не трогает животное, но до тех пор, пока не захочется ему с телками поиграть, побаловать. Вот и взмахнет лапой, навалится, будто на медвежонка. Где лесному разбойнику понять, что телка она и есть телка, глядь, спустя минуту лежит у его ног безвольная, бездыханная, сломленная по хребту и ребрам, как хрупкая игрушка?

— Ну, все в порядке, — воскликнул Василий, обрадовавшись, что не придется жене в правлении лукавить, чтобы выручить своих мужиков. И начал рассказывать сыну, что торопиться из тайги не надо, ведь главная трава для коров — это витамин лесовый. Там, на Западе, трава одна — сеяная, а тут разная, вольная, как лоза у реки, в общем, разнотравье. Скот от нее очень прибавляет.

У Полозовой избушки, около врытой в землю печурки, сказал отец сыну:

— Неси-ко ведро с карасями!

Алеша кинул в бульон соль, лаврушку и вспомнил стихи:

Будем мы помнить, ребята,

Таежную юность свою,

И остров с названьем «Лосята»,

И смелую нашу мечту!

— Да и мы с тобой, сынок, не трусливого десятка. Наш мужик… знаешь, какой?

Поднял глаза пастух, и… сердце его провалилось от ужаса.

— Неужто за мной пришли? Опять на пересыльный пункт? Мало ли было их в моей жизни? — едва не вскричал Василий, когда увидел около озера Михаила Трофимовича, бывшего своего одноклассника, а нынче председателя колхоза «Рассвет». Рядом же с ним приметил и какого-то мужика с бичом.

Ловким сильным дельфином мелькнуло над водой в заводи свежее тело сына. Как не позавидовать свежести его, бодрости, незамазанности, как, в свою очередь, не завоешь от тоски и не затянешь долгую унылую песню про рябину, которая давно, жадно, неистово хотела к дубу своему перебраться, а ей, несчастной, опять маяться на тропке… одной.

— Собирайся в райцентр, Иваныч! — спокойно произнес председатель. — Фотография нужна. Паспорт тебе должны дать…

— А это не?..

— Не арест, не волнуйся. Военком был потрясен, как узнал. Он тоже воевал. Понимает, что такое фронт… И навел справки. Те бандеровцы, что вас сдали, давно сидят…

Мужики уже сгрудились около котелка с ухой, втягивая в себя ее аромат, черпали ложкой юшку, спорили, какой рыбицы в ней много, какой — маловато.

— Вот, нового пастуха на подмену тебе привез. Петра… Нельзя же Алексея одного оставлять. Молод еще, — сказал председатель и попросил Веревкина: — Надеюсь, вернешься быстро. Люди в районе нужны. Одна нога туда, и сразу же в тайгу.

Василий почему-то еще крепко держался за деревце, гладкое, ладное, с листочками зубчатыми, с едва алевшими уже гроздьями. Выходит, он опять может начать с того, с чего так хорошо когда-то и начал свою жизнь!

За эти недели на свежем воздухе лицо у Веревкина чуть округлилось, меньше он стал крутить козью ножку, расправил плечи. Главное же — взгляд… Из потаенно страдальческого, даже затравленного, выражение лица его стало спокойнее, будто распластавшаяся над его жизнью тень ушла куда-то в сторону, и вот уже из-за краешка ее выглянул теплый луч и начал бегать по волосам его, плечам, рукам.

— Вот я, Василий, тоже был в Европе. Тогда ее проутюжили танками, нечего перенять, нечему научиться, — подняв стакан водки за ухой, вымолвил председатель. — Ты забрался дальше. Скажи, что тебя там больше всего удивило?

Вспомнил Веревкин в этот момент огромные кактусы, которые встретились на его пути, моря и заливы, даже по роще из секвойи прошелся, видел дороги платные, дескать, дальше без тугрика не смей ступить…

— У нас земли много… — вымолвил восхищенно он. — От озера до гор, от моря теплого до моря холодного… Иди и иди… Ну, молодцы, наши деды. Сколько хочешь земли… Лови рыбу, собирай грибы, купайся в реке. Поля… иной раз как целое государство. Где еще такое?

— Это у нас, да… — согласился Михаил Трофимович и напомнил суть вопроса: — А там что?

Недолго думал в ответ Василий, видно, изболелась душа в тех государствах, где ему не захотелось остаться.

— Там?.. Много пустой работы. Каждая конфета в бумажку завернута, как будто нет более важных дел на земле, — возмущенно говорил он. — Мы до войны Днепрогэс, заводы строили, а у них… будто кто-то там придумывает, что бы еще изобрести, чтоб занять человека. И поля у них мелкие. С псом пробежишься, и уже проволока. Эсюозьми, мол, не туда, Вася, попал… Дальше, мол, чужое. В общем, жизнь там горячего копчения. Всякий лишь в своей рогатине сидит. Притом один.

— Ты что, Иваныч, жеребятину несешь? — сердито прервал его новый помощник пастуха и даже кружку с водкой на траву поставил. — Все мы слушаем подпольное радио, по которому рассказывают, какая там жизнь хорошая.

— Ты протопай с мое по земному шару… Поживи-ка там без любви, матери и сына, походи-ка у чужих народов в приймаках… И подумаешь, захочется ли на них учиться? Я там — чужой. Все вокруг — не мое. Мне все эти годы внутри себя было плохо. Свое хотел иметь! Наше… Родину, поля наши, язык свой русский, землю хотел свою знать от… Урала до Саян, от северного океана до Байкала! Нет у нас никаких границ! Знаешь, как это здорово! И между людьми — нет границ. Знаешь, что это такое, когда граница в одной семье? Притом очень зоркая. У жены свой счет в банке и мужа свой счет. Тайком.

— Ну, это… — удивленно протянул Петр. — Незаметно это у нас, как воздух. Что в том особенного?

— А там заметно. В той жизни каждый лишь за себя… Жена, к примеру, не знает, сколько денег у мужа в банке, муж не знает то же самое про жену. И разглашение этой тайны, как на фронте, карается законом. Вот где границы. Батрак не имеет права одеваться лучше хозяина фермы. Куда ни кинь, везде границы между людьми. Моральные… Из денег выстроенные. Чуть ли не до неба.

— Ты это… про машины расскажи, про яхты… у каждого, — настаивал на своем Петр.

— Не жадничай… Наживем еще. На автобусе пока еще покатаешься. Да может ли быть у каждого машина, подумай? Жадность людскую закармливать к чему, будто хряка в сарае?.. Останется ли тогда земля для тайги, поля, луга? Сколько людей на планете, столько, выходит, и авто… Чушь! До луны, что ли, гаражей строить? А где зверью пребывать?

Михаил Трофимович, который все это время молчал, но кивком головы показывал, что согласен со своим бывшим одноклассником, а не с Петром, поднялся, показал на часы:

— Надо к ночи вернуться, работы дома много, — сказал он, повернулся к Василию и добавил полушутливо. — Это тебе не Бразилия. У нас холод скоро. Мы только зимой отдыхаем. И то едва-едва…

— В Бразилии я и этого «едва-едва» не имел, — ответил сердито Веревкин и объяснил: — Батрак что имеет? Я же под акведуком спал. Там простой народ по помойкам роется. А вы про машины, яхты… Каждый человек, в жизнь встроенный, будто медведюга в собственной берлоге, такое лишь у нас…

Отодвинул пастух ветку, которая слишком уж дергала его за плечо, вдруг спохватился:

— Значит, и отпуск у меня будет?.. — удивился он и протянул негромко, как бы в напоминание себе одному: — Я же один адресок помню… В Белоруссии это… Как получу отпуск, так и поеду.


Как же шумно в этих белорусских Боярках! Все вокруг сыпали зерном, чтоб предстоящая жизнь молодых была в полном достатке. Катали свекровь и тещу в корыте, дабы были покладистыми, терпеливыми да заранее отказались бы от мысли ездить на шее зятя или невестки.

— Всех, кто идет по улице, прошу в мой дом! — кричал тамада Иван Степанович, натягивая голубую ленту от ветлы к ветле через улицу.

Увидев незнакомого мужчину с небольшим чемоданчиком в руках, шустро перегородил ему дорогу:

— Пан, загляните к нам, а дела — потом… Сегодня женятся полешане!

Василия, который уже выложил на стол огромного копченого леща родом из таежного озера, мгновенно усадили меж незнакомых людей.

— За молодых! За будущих внуков!

Нежная радость невесты будоражила и волновала в этот день все село, особенно женщин, которые приободрились, вспоминая, кого и как из них тоже отводили когда-то к венцу.

— За живущих!

Вишневые грани бокалов заманчиво переливались неземным темным цветом, так и льнули к рукам. Полешуки пили с удовольствием, кто медленно, кто от нетерпения напиток опрокидывал моментально и спешно хватался за вилку, желая отведать колбасу, «пальцем напханную» самим Степанычем.

Веревкин заметил, как напротив него вдруг начал медленно подниматься из-за стола огромный, набычившийся, какой-то очень угрюмый и неаккуратно одетый человек.

— Вот за такого тоже пить? — грозно рявкнул вдруг он.

— Леонтий, ты о ком? — удивленно спросил хозяин дома. — Чем тебе наши гости не пришлись?

— За такого тоже пить? — взвыл Леонтий, хотел было опереться на стол, но рука соскользнула, он поднял ее и наотмашь, будто топором, хрястнул по лицу соседа, который тут же покатился под стол.

— Убил! Убил! — вскричали женщины, а мужики, кто под стулья за упавшим, кто — держать Леонтия, чтобы богатырской, накачанной в кузнице, силушкой своей не вырубил бы он еще кого-нибудь.

— Что он тебе плохого сделал, урод? — бросилась на кузнеца жена Гавриила Катрина, причитая: — Вы живете в разных деревнях, за жизнь словом не перекинулись. Ирод ты кровяной!

— Это я-то кровяной? Живу на кузне, у меня теперь никого и ничего, и я ирод?

Опять поднял свой могучий кулак Леонтий, но мужики быстро его перехватили.

— Убью, все равно убью!

Раскосмаченный, злой, кузнец бился в руках мужиков, как дурной огромный зверь, только крупные, чистые, как у ребенка, слезы почему-то текли по лицу.

— Но за что?

— Знает он за что… притворяется, что не понимает.

Гавриил уже сидел за столом, размазывая по лицу кровь.

— Милицию! Милицию! — орала жена.

— Не надо милицию! — вышел из-за стола посаженный отец и предложил: — Вначале сами разберемся…

— Наша земля, сами знаете, древняя, — неторопливо начал Степаныч. — В «Летописи временных лет» о ней упоминается на 50 лет раньше, чем о Москве. Здесь закончил свой поход Батый. Мошкара, видать, зажрала, хвосты коням отгрызла.

Действительно, в полесских болотах заглох топот монгольских коней, изветрилась дикая сила воинов Батыя.

Полесье манило еще многих завоевателей. В деревушке, что лежала у тракта, остановилась как-то польская королева. Вышла поглядеть на свои новые владения и потеряла кольцо с драгоценным камнем. Крестьян в поисках его вынудили исползать, излазить, на ощупь перебрать каждый клочок земли. И хотя кольцо украли придворные, изрядно пороли только полешуков.

Иноземцы боялись оставить тут даже свой крошечный ценный камешек, а сами прихватывали все, что попадалось под руки. Не могли прихватить только… землю. А она, богатая травами да речными затоками, веками любила журавлей и беззащитных, как птицы, людей.

— По этой дороге, — показал Степаныч за окно, — и немцы пришли на нашу землю. По этой же дороге и ушли. Хватит нам войн и потерь. Давайте все миром решать. Прошу за мной в другую комнату. Не будем мешать молодым. Гуляй, свадьба! — выкрикнул он перед тем, как захлопнуть дверь в соседнюю горенку.

Какая-то старушка тут же кинулась к невесте:

— Прости, дочка! У бульбяшей бывает ли свадьба без драки? Значит, жить будете много лет. Детей много народите.

Долго еще не мог говорить Леонтий, все у него тряслись руки, а мужики, чтоб замять ситуацию, начали вспоминать прежнюю жизнь, мол, раньше как было? У полешука, если сдохнет корова, идти ему по миру, это было большим несчастьем. Теперь колхоз — другую корову выделяет.

В соседней деревне, к примеру, какая хлябь была? Старики говорили, что это дыра в бездну, в предсердие земли. Месяцами машины скидывали туда камень, который вначале уходил как в пропасть. Но вот наконец-то перестала булькать болотина. Теперь на месте этого чертова входа — улица. Новая. И семьи на ней новые. Какой единоличник одолел бы такое? Огромную работу вместе выдюжили!

В Полесье не ломают сараев. Даже если покосились в них оконца и почернела на крыше солома. Ведь из большого теплого гнезда, свитого над темной соломенной крышей, каждое лето выглядывают лукавые аистята, при виде которых в душу белоруса напрочь поселяются покой и радость.

— У меня же теперь никого и ничего до конца дней не будет! — закричал и ударил кулаком по столу Леонтий. Но потом присмирел и с горечью в голосе начал рассказывать, что много лет назад, когда немцы с автоматами в руках запихнули полешан в одну хату и подожгли ее, он собственными глазами видел, как вспыхнули волосенки на голове его младшенького ребенка. Жена сбивала пламя, пока в дыму не задохнулась сама. Рядом забылись уже навсегда еще два его сына. Леонтий рванул к ним, отталкивая от своих детей мечущихся погибающих односельчан, но так жахнуло вдруг ему в глаза огнем, что поневоле он отпрянул к двери, чтобы ухватиться за косяк.

Он совершенно не слышал выстрелов, когда рвал доски к себе. Немцы не слышали треска досок, потому что трещал, рушился весь дом. Они стреляли в огонь, чтоб полешуки знали, от арийской пули погибнет каждый, кто смеет помочь партизанам. В тот же вечер в Берлин ушло донесение: «Погиб рыцарь Белорусского народа Логвин. За его смерть отомщено. В ближайших деревнях — ни одного человека».

В результате три сотни крестьян ушли с дымом в воздух.

Шлейф дыма еще долго стелился в тот день чуть ли не по снегу, видно, к плохой погоде, и достигал уже леса. Вдруг фашисты увидели в этом шлейфе чью-то руку, чуть дальше мелькнула из дыма нога. Яростной пальбой в невидимку закончили они операцию по запугиванию окрестных деревень.

Немцы зверствовали в Полесье так, будто хотели убрать отсюда абсолютно все жизни. Тут располагались два концлагеря для военнопленных и один — для жителей окрестных деревень. Замучено в них 30 106 человек, на каторгу вывезено 10 000. К тому же был взорван мост через реку Пину, сожжены вокзал, речной порт, многочисленные гидротехнические сооружения Днепро-Бугского канала.

Леонтий тогда спрятался на чердаке среди сена, боясь дохнуть. Невыносимо болели обгоревшие руки, ноги, душа рыдала, когда вспоминались горящие дети и женщины. Он долго гадал, стоит ли обратиться за помощью к хозяевам дома? Жизнь так неожиданно переменила людей, словно никогда они прежними и не были.

Вдруг в избе послышались голоса. В дом пришли гости. И Леонтий приник к чердачному перекрытию, чтоб услышать их разговор.

— Большая беда пришла в наши края, — сказал хозяин дома Ян.

— Слышал я, мужики, что в Купятичах сожгли 38 человек, — произнес с болью в голосе Юзеф.

— Одним меньше сожгли… — поправил его Гавриил. — Леонтий, говорят, сбежал.

— Вот молодец! Хоть один удрал из той беды…

— Какой молодец? — возмутился вдруг Гавриил. — Его же немцы повсюду ищут. Как встретите, порешить бы беглеца, и концы в воду. Из-за него же могут всех нас пострелять.

Мужики в испуге крутанули головами, прикрыли дверь плотнее, чтоб в той комнате, где гуляет свадьба, ничего не слышали.

— Как же ты мог такое сказать, Гавриил? — возмущенно уже спросил Степаныч.

— Представляете, что со мною было? — вскричал Леонтий. — Сижу я на чердаке, в мороз — босой, по снегу пять километров бежал, окровавленный… Немцы-таки прострелили половину лица. Перед глазами горящие дети, гибнущая жена… Как же выла в огне бабка Скорчинска, руками слабыми защищая внуков от огня! А он… Жаль, что и я там не сгорел… Убью! — кричал кузнец. — Все равно его убью… Ах ты, бандеровец затаенный! Властям я об том не доносил. Но я сам… Как выпью, так и убью!

— Милицию! Милицию! — взвыла Катруня. — Угроза для жизни… В суд! У нас пятеро детей, сиротками будут.

Степаныч поднял руку.

— Не надо в суд, — изрек строго он. — Успокойся, Леонтий, — приказал хозяин дома кузнецу. — Никакой Гавриил не бандеровец. Он, если по честности говорить, просто трус. И рассуждал тогда как шкурник.

На лице женщины в это время — целый калейдоскоп чувств, которые менялись едва ли не со скоростью звука: от страха за жизнь супруга до желания непременно, тут же отбить его из рук всяческих вражин.

— Я сама ему нынче устрою суд, — произнесла решительно Катруня, уже успев придти в себя. Подбоченившись, женщина бесстрашно кинулась в бой. В свой бой…

— Чего это, Леонтий, ты в армию не пошел, когда наши войска отсюда уходили? — шипела она на кузнеца. — Погляди, какой ты и по сей день здоровый! Кулаки у тебя пудовые, плечи во… — развела руками жена Гавриила. — Хотел в болоте с женой и детьми отсидеться? А мой каков? — показала она на мужа. — Он же задохлик, у него в войну туберкулез был.

Она обвела руками комнату и изрекла жестко:

— Нет здесь героев! Все в войну шкурниками были. Все спасали лишь себя. Только курица от себя гребет, ясно!

Тут уж не выдержал такой наглой бабьей логики гость, поднялся, кашлянул и негромко произнес:

— Был в вашей деревне герой! Я и приехал сюда, чтоб о нем рассказать. Из Сибири я приехал. Потому что каждый из нас клятву дал: если кто-то останется из нас живым, непременно найдет наших родных.

И последовал рассказ про плен, каменоломню, городок Морли, самолет, который через океан подкидывал в Аргентину рабов. Про катастрофу, которую устроили пленники фашистам над Фолклендами, про труднейший путь домой, про то, как везде и всюду у всех народов решались проблемы Василия тайком, по-народному, по какому-то высшему разуму, по какой-то доступной только простым людям логике. Потому и остался он живой. И смог вот нынче приехать в Белоруссию.

Свадьба гуляла, а в этой комнате висела тишина. Иногда мужики тяжко вздыхали, кто-то тайком глотал валокордин, кто-то доставал из кармана носовой платок.

— Рядом со мной в самолете был солдат из Белоруссии… И тоже пел перед смертью Интернационал!

— Но кто же это?..

Василий перевел дух, чтоб успокоиться, и добавил:

— Алесь Ахремчук…

— Алесь?

И запнулась вдруг бойкая и неугомонная на язык жена Гавриила. С лица Катрины мгновенно, как маска, сползли наглость, дурь, оно вдруг стало бледным, испуганным, человечным.

— Алесь? — переспросила она и упала всем телом на стол, забилась в судороге, — Алесюшко!.. Это ж мой брат, — выдавила из себя она сквозь горькие причитания. — И разница-то между нами была совсем ничего. Мы — погодки. Вместе росли. Он — моя душа. Что скажет, то я, бывало, и думаю. Неужели Алесь так страшно погиб?

— Красиво погиб, — поправил Катрину Василий.

А та и не глядела уже в сторону еще скулившего от боли мужа. И стала вроде бы выше ростом. Светлее. Прекраснее…

Хозяин дома поблагодарил гостя за приезд, ушел в другую комнату, вернулся с бутылкой, попросил всех помянуть Героя, настоящего, несмотря на молодость, мужика. Воздав прошлому, вернулся к настоящему, глянул сердито на Леонтия, Гавриила и наказал строго:

— Вы это… распрю кончайте. Перестаньте терзать себя и других враждой. Теперь нужен только мир. Чтобы растить детей. И ставить героям памятники.

Люди за столом кашлянули, кто-то повернулся к окну. Все понимали, что подобная распря не кончится никогда, что этим полешукам нельзя встречаться никогда — ни в лесу, ни на улице, ни на болотной кочке, под которой один из них… непременно утопнет. А уж тем более не положено быть им за одним столом. Изменить ли непримиримое в ситуации, когда у одного из них по сей день травы под ногами горят, а в душе до конца дней могут остаться лишь мрак и боль?

С уральских гор прибежала сюда Пышма. По пути вобрала в себя столько талых вод, что на тюменской земле и под таежным ракитником плещется, и в луговых низинках. На ее мелководьях копошатся чайки, высоко над полем верещит жаворонок, а в лесу — волнующий и настойчивый, как метроном, голос кукушки, который упорно зовет в эту даль, обещая всем по сто лет.

У крыльца с черемуховыми всполохами, совсем неподалеку от дома Веревкиных, носятся дети, которые любят сдувать головки одуванчиков, рвать по осени рябину и бегать в мастерскую, чтобы замереть около техники, которую с удовольствием ремонтирует их отец: человек огромного роста, с ручищами полесского кузнеца. И глазами, уже спокойными, как у рыбака, который расположился около глубокого таежного озера.

ФОЛКЛЕНДЫ — ВЕРЕВКИН — ПОЛЬША

Советским полякам, героям Великой Отечественной войны, посвящается

На березах — огромные, пухлые, как подушки, вороха снега. Под ними зайчатами скакали мальчишки, перекидывая снежки с одной руки на другую.

— Ну, и мороз, настоящий, сибирский, — сказал учитель и добавил: — а на Багамских островах нынче плюс двадцать.

— Неужто? — ахнули дети.

Учитель рассказал, что Багамы — это архипелаг коралловых островов, цитрусовые, фикусы и агава произрастают здесь вольно. Агава же вообще уникальна: цветет лишь раз в жизни, но бутонов — до семнадцати тысяч. Делают из агавы ткани, канаты, бумагу.

Васю же вдруг поразило, что между их маленькой сибирской деревней и Багамами есть какие-то таинственные связи — в избе у Веревкиных в большой кадке растет фикус, на подоконнике с длинными темно-зелеными листьями красуется агава, хотя среди чужих снегов она мала ростом и лишь декоративна.

— Но кто впервые привез на Русь эти диковинки, как потом добрались они до тюменских деревень? В какую избу не войдешь, везде радует своим чудным цветом китайская алая роза или невиданной формы кактус? — обдумывал мальчишка часами свое открытие.

Дома он долго смотрел на карту, нашел среди океана Багамы, задержался взглядом на Фолклендах, про которые учитель как-то сказал, что на этих островах, которые в просторечии называют Овечьими, мало людей, зато много овец и пингвинов. Рука подростка отодвинулась по карте к африканскому континенту, и на нем Вася заметил речку, которая на желтом фоне пустынь прервалась и обозначилась на бумаге как тонкий пунктир.

Мать, с жалостью и нежностью разглядывавшая тонкую теплую шею сына, вдруг тихо спросила:

— Не из дома ли уже норовишь, сынок?

— Так хочется все увидеть, — ответил Василий и спокойно отодвинул карту. — Да выйдет ли?

Из учебника истории подросток уже знал, что в стародавние времена пахоты не чурались даже цари. Они проводили первую борозду, давая тем самым знак, что подданные могут приступать к полевым работам.

— Как и отец, я трактористом буду, — твердо ответил он.

— Ну, спасибо. А я уж подумала, что ты в мореходку хочешь, в чужие моря… Представляешь, — бросая очищенную картошку в котелок, сказала мечтательно мать: — Дадут тебе задание в МТС вспахать по весне земли, ты же первым делом — в наш колхоз. Потом к лету справа — рожь, слева — овес… Бабы летом любуются, моего мужика добром поминают. Спустя время, значит, уже за двоих благодарить будут? И «ох» тогда не скажу против! — с радостью выкрикнула она ему в лицо.

Веревкины в деревне были в большом почете, хотя вначале жизнь вроде сулила иное.

Гармонь Федьки Илюхина уже какой час неистовствовала за сиренью. Умолкнув на мгновение, вновь хватала за душу, за самое чуткое, рвала ее переборами, хлестала гармонным рыданием, потом охаживала нежным вызвением колокольчиков, но выпевала она недоброе:

Не форси калошами

У тебя нет лошади.

Одна метелочка в углу

И та кричит. «Уйду, уйду»!

Иван чуть не задохнулся от ярости, но поделать ничего не мог. Милиционер тоже не запретил бы распевание частушек, даже самых ядреных, хотя они в устах кулака — уже как ядовитые издевки над новой властью. Много люду вместе с ним подхихикивали, норовили не выйти на работу.

Мы село прошли,

Ничего не нашли.

Только видели одно —

От ведра худое дно!

Заливался в кустах Федька, подковыривая недавно вернувшегося из района Ивана, а саратовская трехрядная с колокольчиками энергично вторила его хриплому голосу.

Ответить же этому кулацкому верховоду некому. Гармонь стоила огромных денег, не по карману даже середняку, откуда же они у многодетных Веревкиных? Хотя у Ивана, к примеру, был отличный слух. Стоило заиграть где-нибудь гармонике, как стоявший у плетня двухлетний Василек тут же растягивает руками прутик, подражая игре какого-нибудь деревенского гармониста. Незаметно и сам выучился многому.

Но что делать сейчас с напористым Федькой? Дать в морду? Тогда многие, примкнувшие к баламуту случайно, горой встанут за обиженного. Парни из деревенской бедноты могли играть и петь не хуже Федьки, но где возьмешь инструмент? Сначала одна война, потом другая совершенно расстроили в России гармонный промысел. Многие кустари тогда погибли, другие бросили это чудное ремесло — им уже было не прокормиться. Производство гармоник в стране сократилось до минимума. Потому хозяином положения в деревне на вечеринках, больших народных гуляниях всегда оказывался сын кулака. Федька, например, умудрялся расстраивать даже сходки: пристроится где-нибудь за кустами да с невинным видом наигрывает.

Нет, с гармонью должна сразиться гармонь! И уж когда Иван, вернувшись из района с курсов трактористов и копивший потом целый год деньги, вдруг тоже запел на берегу реки, тут и люди подхватили его ладные частушки.

Нас не горбят больше баре,

Не колотит становой.

Мы в республике — на воле,

Мы в коммуне трудовой!

И эти скороговорки, а главное — гармонь в руках еще одного деревенского парня, сразили Федьку не хуже пушки. Пляски и гулянки были теперь и у бедноты.

Кто гуляет в час труда —

Подавай его сюда.

Подавай его, лентяя,

Доя народного суда!

Федька стал теперь скромнее. А Иван Веревкин оказался на равных с зажиточными. Но когда приезжал потом в деревню из МТС на полевые работы не на одной лошадиной силе, а на целой сотне (ни одного императора не носила по миру такая упряжка), то вообще стал героем целого района. Как подраставшему Васе не быть похожим на своего отца?

Но, едва женившись в первое же после окончания школы лето на Ольгуне, даже не успел он перетаскать на коне Серко в ту короткую сенокосную пору все колхозное сено на ферму, как вдруг пришло время, когда люди стали неподвластными собственной воле. Распоряжаться ими начала другая воля, глумная, жестокая… Народ понял это сразу, как только репродуктор на улице твердо и жестко сказал самое нежеланное в жизни: «Война!»

Какое-то время ходили по стране разговоры, что на войне в первую очередь погибают молодые, неопытные, но Василий увидел другое: пули не разбирают. Вот идут в бой люди единой цепью, жизнелюбивые, сильные, а спустя миг — цепь раздергана, и в этом хаосе смертей в клочья искромсаны и молодые, и пожилые.

Калмык, помнится, рядом с ним то и дело читал молитву, вымаливая у бога пощаду, мол, в деревне семь детей, умирать никак нельзя, кто тогда ребятишек поднимать будет?

Бог долго жалел Абдуллу, но как-то забыл про него, вот и лежит калмык в воронке — кровь безжалостной струйкой бежит по шее, а по земле веером, как цветы вокруг головы, лежат выпавшие из гимнастерки фотографии всех его улыбающихся детей.

Зачем, спрашивается, унижался перед кем-то, на коленях стоял, умолял о жалости к себе? Лучше б в память о себе еще одно письмо ребятишкам написал…

— Жив ли ты, помочь тебе чем? — мгновенно кинулся Веревкин к товарищу.

Калмык был мертв, в помощи уже не нуждался. На войне ничто не жалеет солдата, даже высшая сила — бабьи и ребячьи заговоренья — под бомбами хиреют, как жарки на ветру. И душа солдата тогда беззащитным воробышком вспархивает от земли.

Однажды в плену, когда Василий уже почти не мог жить, тело все избито-переломано, неподалеку упал снаряд и какой-то черепок с невероятной скоростью впился ему в плечо.

— Тьфу, гадость! — чертыхнулся солдат, вырвал из фуфайки гончарный осколок, швырнул подальше. Всюду валялись вывороченные снарядом такие же отсыревшие черепки.

— Что это? — удивился он.

— Мелиорация это… — объяснил ему другой пленник, который успел до войны окончить два курса сельхозвуза. — Мелиорация с двойной регулировкой вод. В жару на поле сохранится влага, а в дождь лишняя по трубкам уйдет.

И неожиданно ругнулся.

— Сволочи! Вон как землю свою берегли, а нашу всю в ямы, в клочья. Чтоб под самый корень нас, даже из глубины земли выворотить. Чтоб мы все ушли к теням.

— Нам бы такие же трубки, — мечтательно произнес Василий, рассказывая товарищу о том, что Тюмень — не столько земля над водой, сколько под водой… Озер, рек, омутов в ней… Только подровнять бы слегка ее пашню, выкорчевать ольшаник, слить бы лишнюю влагу. Как из полотенца выжать бы… И тогда — реликтовая земля!

— Глянь-ко, и пахота тут глубже. Корню так действительно лучше, просторнее, — заметил пленник, которого война, казалось бы, вырвала прямо-таки из учебника по земледелию.

И затерзанные измученные войной солдаты, затосковали по дому, ощутив еще раз, что Родина, как пучок лесной дикой травы, все время манит к себе, чтоб вдохнуть еще раз, а желательно бы… и бесконечно…


Потом внезапно выпала-таки Василию «мореходка». Нежеланная, проклятущая, как любая война, растянутая до предела во времени, всегда на чужой территории, каждый раз в зоне непонятного языка, когда вокруг тебя — неизвестные менталитеты, неожиданная реакция попутчика, которого ты от макушки до пят почти не понимаешь.

Выпала Василию Ивановичу даже по тому времени редкая военная судьба. Фашисты, загнавшие пленников на военный аэродром под французским городком Морли, неожиданно, за день до открытия американцами второго фронта в Европе, затолкали группу славян разных национальностей в самолет, понесшийся вдруг вдоль огромного океана чуть ли не через весь земной шар. Куда? Люди неожиданно узнали, что должны они и в Аргентине, в ее сырых малярийных джунглях верно служить фашизму: строить в болотной жиже немецким бонзам дворцы, тайные аэродромы, тюрьмы, в одной из которых их впоследствии и расстреляют.

Могут ли истощенные безоружные люди внезапно изменить маршрут вражеского лайнера? Конечно, они не могли развернуть его винтом на восток, то есть — в сторону Москвы. Но их сил явно хватило на то, чтоб выполнить свое последнее воинское предназначение: кинуть машину в бездну. Что они и сделали. Самолет улетал в края, где нет их родных матерей. Вместе с ним навсегда от дорогих очагов улетали и они. Но пленники, которым вновь выпало быть солдатами, пусть и на очень короткое время, отказались подчиниться чужой воле. Они вынесли свой вердикт: приговорили лайнер. Вместе со всеми тогда шагнул в океан ради торжества будущего мира и польский военнопленный Тадеуш.

Редчайшая по тому времени машина, тайком мотавшаяся без аэродромов подскока по маршруту Европа — Атлантика — Аргентина, а то и Антарктида, разгерметизированная пленниками изнутри, подстреленной птицей ушла в океан. Чтоб не могла она больше злым ястребом таскать в своих когтях несчастных израненных людей для страшной, не по своей воле выпадающей им доли: уже на другом континенте бесправными рабами прислуживать тем, чьи души были заговорены лишь на злодейство.

Самолет упал около кромки Фолклендских островов. Остаться в живых выпало тогда лишь ему, Василию Ивановичу Веревкину.

— Ну, выручай, лес честной! — вымолвил сибиряк, как только пришел в себя и понял, что находится в доме фолклендского рыбака. После чего рядовой Советской Армии, призвав себе на помощь свою крестьянскую хитрость, народную смекалку и обычную человеческую приветливость, целых восемь лет через половину земного шара без документов топал домой. Великая Отечественная вынудила его до конца испить огромную чашу с цикутой, но, о чудо, не отравился он ею вовсе.

— Что ж не остался там? — донимал его как-то у таежной избушки односельчанин Петр.

— А я не главнее Родины, чтоб свой флаг вывешивать! И не кукушонок. Не хотелось мне в чужом гнезде приживаться. У меня свой дом есть. Понимаешь, свой…

— И не нашлось красавицы?

— Для меня не нашлось, — только и ответил Веревкин, а себе напоминал иное, давнее: «Ну, как я мог навсегда… без Ольгуни? Я ж ее такой красавицей в сельсовет привел! Даже ноги вместо обувки таежными цветами обмотал… Этот запах диких корней, значит, родной земли, я и ощущал там… Оттого не пожелал раствориться в чужих землях, среди чужих народов, не хотел заблудиться на случайных перекрестках. Я просто хотел домой! Моя боль никогда не была для меня главной болью…».

На лужайке, заросшей медоносами, сказал тогда Василий Иванович Петру:

— Глянь, вон яма. Закидать надо хворостом, а то олененок попадет, поломает ноги…

— Для этого и вернулся?

— Считай, что только для этого… — спокойно проговорил он и посетовал: — Вчера чуть лисицу не догнал, но убежал Ольгин воротник в тайгу… Приметь, неподалеку заяц живет!

В крестьянских семьях редко встречаются все члены семьи за одним столом. Особенно летом. Обычно каждый режет себе краюху хлеба, кидает в суму вареные яйца, сало и… в поле. Ольгуня тоже ни свет, ни заря убегала на ферму. Потом она с сожалением как-то вымолвила:

— Уж эта работа! Я ведь сыночка ни разу в школу не собрала. Сам поднимался, сам книжки в портфель складывал.

— Вот и толковее других, — не поддержал ее материнские всхлипы муж.

Но по ночам, даже если они невероятно коротки, каждого тянуло на откровенье.

— Нам тоже в деревне война лютая выпала. И мы ее жестокость узнали, — вспоминала Ольга. — Помнишь, мы писали тебе, что и отец твой после уборки ушел на фронт? Вместе с трактором.

Иван повез на нем сибиряков Москву защищать. Там с товарищами и с трактором своим все навечно и остались. Федор Илюхин, потомок кулака, который в молодости из деревенских бедняков немало крови выпил, тоже вместе с ними погиб. Пришла об том как-то весть в деревню.

— Мать твою, Вася, узнавшую о гибели Ивана Федоровича, тут же парализовало. А я с животом… И ферму мне еще поручили.

Но и такой нагрузки судьбе показалось мало.

В деревню среди зимы прибыли эвакуированные. Глядеть на них было страшно. Дети перевязаны подушками, на ногах — летние туфлешки, завернутые газетами и берестой. Где поезд стоял, там и сдирали. Лица, у кого черные, у кого синие. И всех спасать надо. Так в райкоме сказали.

— И без приказов мы, деревенские, за головы схватились.

Начали местные из рукавов давно поношенных тулупов валенки мастерить, по тайге мох собирать, чтобы младенцам вместо тряпиц под попку подкладывать, под фуфайки его для тепла рассовывать. Каждая тряпочка ведь была на учете. Силки по тайге ставили, чтоб хоть зайца или птицу поймать да накормить супом как можно больше народу.

— И лечили травами, и кормили травами, — пробормотала Ольга и заснула было, но быстро очнулась и продолжала:

— Это сейчас ты, Вася, как король, на тракторе едешь. А тогда… по весне в колхозе всего и агрегатов, что «бабкоразбрасыватели». Летом мы еще и «волокушами» работали. В это же время я Алешку грудью кормила. Другие бабы — также…

Деревню, как и все населенные пункты страны, не обходили стороной похоронки. Вот в одной избе час-два кричат от боли, потом — в другой. Но на второй, или в тот же день выходили женщины на работу, смеялись, шутили, наряжались иногда в ветхие кофточки…

Это самое трагическое поколение женщин на Руси молчком понимало то, о чем никогда с ними вслух не говорила страна. И никогда за это не благодарила. Но женщины понимали: они обязаны жить, чтобы не только работать, но и дать деревням и городам еще одно поколение. Вместо ушедших, вместо выбитых. Одинокие Натальи да Клавдии знали, что мужей уже нет, и никогда их не будет, а рожать надобно. И рожали. Только соловьи знали их тайны… И только воробьи видели их слезы.

Беременность они до последней минуты прятали, стеснялись, но детей своих — дорогих «крапивничков», которые казались им краше звезд и солнца, любили до полного своего отключения от жизни.

Свой долг, еще не оцененный, не проговоренный ни в одной летописи вслух даже спустя много лет, эти женщины, чья молодость выпала на страшные сороковые и пятидесятые, они выполнили. Хотя достались им от всех богатств страны лишь фуфайки, по лету — ситцы, в лучшем случае — штапеля. Крепдешины же надели из них единицы. Но поднялась-таки по деревням и городам человеческая поросль. Оттого через полтора десятка лет было кого послать в училище, институт, было кому доверить трактор и ферму…

— Ну, теперь… нормально ведь живем, — прижал Ольгуню к себе Василий. — Не волнуйся.

Утро принесло нелегкое просыпание и удивительную весть: на поля пришла мелиорация. Выходит, совсем богатыми стали. И еще одну новость: за хорошую работу, как лучшему трактористу района, райком партии пожаловал Василию Ивановичу Веревкину грамоту и… поездку на Кубу. Мир, став богаче, начал шириться, как в нежданную ростепель полынья.

Из-за шквального ветра Гавана принять самолет не могла.

— Внимание! Внимание! В ожидании погоды мы приземлились на Багамах! — объявила неожиданно стюардесса. — Отдыхать будем часов шесть.

— Так много? Значит, можем увидеть хотя бы один остров! — обрадовались пассажиры. Василий, спешно припоминая школьные знания, уже объяснял им, что растет на этих островах красное дерево, можно увидеть сбор губок на берегу, неподалеку от которого Колумб впервые бросил якорь в океанские глубины после долгого плавания.

— Вы куда, господа? — поднял на трапе ружье чернокожий солдат. — У вас нет визы…

— Ведь это же Багамы… Хоть немного бы посмотреть!

— Прежде всего, это английская территория!

Туристы неохотно двинули назад к креслам. Василий, скучно глядя в иллюминатор, завидовал в это время Колумбу, который мог ступить на любой архипелаг. Острова не были еще тогда расхватаны, будто тряпки из сундука. И даже война, которую пережил Веревкин, почему-то не принесла народам открытости, доверчивости и даже обычного гостеприимства. Вот и пойми, как в древние времена попали в сибирские деревушки фикус, агава и невероятно нежная фуксия? Неужто древнее устройство человечества было лучше, чем нынче?

Полдня вдыхали пассажиры не запахи тропических рощ, не цветение агавы «сизаль», а запах гари, бензина и оружейного масла.


На обратном пути выпала туристам Германия. Советской делегации предстояло увидеть Бухенвальд. Василий Иванович при этом поморщился. Не любил он вспоминать войну. Настоящий фронтовик, который прошел через кровь, пот и большие утраты, не хочет больше жить в том проклятом времени… даже десять минут, пять или три…

«Вспоминать, как убили под Вязьмой Гришку, а под Ржевом — Тишку?» — думал скорбно он, но возражать не мог. Делегация пошла, и он, конечно, вместе со всеми.

— Вот на этих нарах я когда-то лежала вместе с мамой, — всхлипывая, рассказывала ему попутчица из Киева. — Но однажды ей сказали: — Снимай обувь, мадам, клади тут, а сама — вон в ту комнату, шнель, шнель!

— Что дальше? — спросила нетерпеливо ее молоденькая доярка Катя из Белгородской области.

Глядя на большую кучу недоношенной кем-то обуви, Валентина шепнула:

— Больше я маму не видела.

И заплакала.

Веревкин не выносил слез. Привык к иному: плохо человеку, немедленно помоги: вспаши ему огород, переложи печь, откинь у дома одинокой односельчанки снег. Тут… чем поможешь?

«Я и без того в войну выложился с лихвой…».

«Провались пропадом все!» — бормотнул он себе под нос и кинулся к выходу. Ибо не мог больше находиться среди срезанных женских кос и дышащих чьей-то судьбой абажуров.

«На воздух! Ночь ведь опять полна будет фрицев…»

И вновь придет в сон калмык, прося пощады у своего беспощадного бога. Потом поздоровается тезка, бывший командир Василий Иванович Разумов, который не только придумал, как опрокинуть в океан вражеский самолет, но и всех пленников лайнера увлек за собою в вечный подвиг и в вечный путь.

«К черту! Лучше не вспоминать. Как жить после этого вновь?..»

Растревоженный, злющий, ушел Веревкин от бухенвальдовых стен, обогнул ограду из колючей проволоки и на горе, в Веймаре, увидел группу людей, которые читали на площади стихи жившего здесь когда-то Гёте:

Бурной радости поток

Не могу сдержать я,

Не устану без конца

Дружбу воспевать я.

Постучится в дверь беда,

Мы скрепим объятья,

Солнце дружбы никогда

Не померкнет, братья!

«Какие хорошие стихи про то, какими должны быть отношения между народами! — восхитился Веревкин и успокоил себя: — Тогда почему не жить, почему не верить людям? Были в Германии и мысль, и добро, и мудрость. Вот за охранение этого и я воевал… И долг свой перед людьми, как мужик, полностью выполнил…».

Да, он, Василий, землю родную, как пациента, выслушал, когда ползал по ней на брюхе с автоматом в руках. Выхаркивал ее вместе с кровью во время боя. Глотнул в себя целый океан морской пучины под Фолклендами.

По молодости солдат мало что соображал, война и есть война, надо все перетерпеть. И только нынче понял, для чего выпал ему тот многоемкий путь из вечно стреляющего ада: чтоб не прервался путь его страны, как речка в пустыне. Чтоб не была она расхватана, подобно Багамам, как бесхозная тряпка из сундука. Чтоб судьбы ее людские не напоминали человечеству исчезающий во мгле истории черный тонкий пунктир.

Во имя этого же тяжкий и безвозвратный путь в океанские глубины рядом с ним в войну совершил и польский военнопленный Тадеуш. Василий, коль повезло ему вынырнуть из бездны и спустя много лет оказаться нынче неподалеку от польской границы, непременно должен рассказать о его участи матери и отцу. Если, конечно, они еще живы.

В поезде «Берлин — Варшава» Василий Иванович наклонился к соседу и попросил:

— Никифор Филиппович, прикройте меня как на фронте.

— Что такое?

— Понимаете, наш старший группы — настоящий зануда, ничего не поймет. Журавлев по пальцам считает нас с утра до вечера, как овец. С бюрократами атаку против немцев мы не выиграли бы. Таким лишь в тылу сидеть, на задворках, а кто-то выдвинул его нынче повыше.

За окном мелькал чахлый европейский лес, который в России сошел бы просто за хмыжничек.

— Когда пересечем польскую границу, я должен выйти. Тут семья погибшего товарища. Не хочу в письме, сам хочу поведать… Отцу и матери его.

— Это опасно… Могут потом заподозрить…

— И ладно… Прежде куда опаснее было. Выгонят с трактора, в тайгу уйду — телок от комаров охранять… Я хорошо знаю эти места, только на час-два исчезну. Потребуется, напишу потом объяснительную. В Варшаве делегацию догоню.

Сосед сложил газету, пожал плечами, не зная, что предпринять, потом хлопнул Василия по плечу, добавил сурово:

— Я ничего не видел и не слышал. Кажется, вы в ресторан удалились и в купе еще не заходили.


Год назад Вольдемар Олеховский обзванивал друзей:

— Пан Войтех, приходи на Сильвестр! Я пшедам к Новому году теля. Гулять будемо…

— Пани Зося, и тебя ждэмо!.. Я только на один день в Веймар, там мясо дроже, дюже дроже…

Продал Вольдемар в Германии теленка, как раз Советы открыли границы, и хотел было идти к автостанции, как вдруг увидел, что большая группа поляков направляется к каким-то воротам. Что старому Вольдемару делать, если любопытство убивает не только женщин? Конечно, он вместе со всеми… Ходил по баракам, слушал экскурсоводов, с возмущением реагировал на куски мыла, сотворенные из какого-то в прошлом живого человека. Но вот делегация подошла к стенду, на которой висела одна-единственная девичья коса. Огромная, с белыми, почти золотистыми завитками…

— Матка боска! — вскричал неожиданно Вольдемар и повалился на пол, как подкошенный.

— Пан, что с вами? Кто с вами цо то зробыв?..

Но Вольдемар вопросов не слышал, на просьбы не реагировал. Схватившись за голову, он просто кричал. Дико и страшно кричал… Безумным взглядом уставился на стенд и кричал:

— Эва, Эвушка, злата дивчинка, вот ты где то есть, коханна лебедушка!..

Много лет назад, когда война ушла далеко на Восток, Олеховские радовались, что она ничем ничего не тронула семью, лишь где-то на фронте Тадеуш, но письмо как-то передали люди, что жив, здоров, где-то в артиллерийских мастерских ремонтирует у Советов машины. Не на передовой, в боях не участвует.

— Дай ты мне спокой! — выговаривал он жене, когда та часто вспоминала сына. — Технику Тадеуш знает, любит, я его этому научил. У русских приживется на ремонте танков, выживет…

Потом весточка какими-то неведомыми путями пришла почему-то из Франции, не тревожьтесь, мол, все в порядке. Выполняю боевое задание, пока не буду писать, не волнуйтесь…

Вот и жил поляк благополучно на своей дальней ферме, не слыша взрывов, чужих стонов, не видя перекошенных от смерти молодых, костенеющих лиц.

Но однажды прибыла-таки на хутор немецкая солдатня. Вольдемар затолкал своих близких в погреб, накрыл крышку хворостом и подобострастно, спешно затараторил:

— Господа, шнель, шнель, вот вам курка, вот поросенок, берите этого товара, сколько хотите… Для мужественных солдат рейха ничего не жалко.

Фрицы нагрузили бортовушку, уже тронулись, подъехали было к перелеску, как вдруг откинулась крышка погреба и пятнадцатилетняя дочь Эва, неугомонная, вечный неслух, заплясала от радости.

Немцы увидели девушку, дали задний ход, поймали Эву, швырнули ее за борт… Как же она кричала, когда прямо в машине начали они рвать на ней одежды. Вольдемар, как собака, бежал за автомобилем вприпрыжку, умолял отдать девочку, не трогать, не бить, ведь у господ-зольдате тоже есть киндер.

В этом соревновании по бегу «человек и машина», конечно, выиграл автомобиль. И война. Которая всегда побеждает малодушных.

Поляк, однако, не смирился, двинул в город. Набравшись смелости, ходил от одной канцелярии к другой, расспрашивал немецких чиновников о тех солдатах, машине, о дочери. Все вежливо улыбались, разводили руками, кое-кто даже говорил: «пшел вон, старый пес», но никто ничего не мог рассказать об Эве. И после войны о девушке тоже много лет ни слуху ни духу.

И вот год назад на стендах с абажурами и сумками из человеческой кожи в бухенвальдских бараках Вольдемар узнал косу дочери, длинную, с очень нежными, как у королевы, завитками. В тот же день, пока отливали его водой да вкалывали сердечное, покопались в архиве служители и даже сообщили отцу день смерти Эвы. Нынче, отмечая эту жуткую дату, Вольдемар на своем хуторе напился до полусмерти и уже не кричал. Он рычал, выл, бил стаканы.

— Матка боска, зачем? Я двоих дитей выкохав, а ты их збирала. Теперь я один, зовсим один.

— Мовчи, дурний, не то ще накликаешь. А Тадеуш?

Стукнула во дворе калитка.

— Чуешь? То мий Тадеуш. Беду почуяв у нас. Приихав подмогу дать.

Хозяйка дома выглянула в окно и сердито крикнула на мужа.

— Зовсим, дурний, розум потеряв. То якись дядька.

В дом вошел незнакомый человек, в теплом ватном, не по польской погоде, пальто.

— Пан, вы к кому?

— Мне бы пана Олеховского…

Услыхав русскую речь, хозяйка насторожилась, потом не выдержала, со злостью показала на мужа.

— Видите, пан… Неведомо цо то, вин зробив целый балаган.

Однако Вольдемар поднял голову, слегка протрезвел и резко махнул рукой перед лицом гостя.

— Ты, пан, прийшов узнать, где мий Тадеуш? Вы, русские, все из НКВД Не выйдет. Никому, о, курва, не скажу…

— Что ты, Вальдек, чушь несешь? — накинулась на мужа худенькая, плохо одетая женщина, похожая на того парня, который сидел с Веревкиным в лайнере в одном ряду и за несколько минут до смерти тепло ему улыбался.

— А шо, пусть знае! Пусть все знають… — схватил бутылку Олеховский и быстро добавил водку в стакан:

— Мий сын Тадеуш во Франции! Он из-за Советов не может в Польшу вернуться. Вин дуже гарный и богатый, мы когда-нибудь увидимся с ним. Что паньство? Где хлопцу гарно, там и паньство… Лерей, лучше там, где досыть хлеба и меду. Застанься там, Тадеуш, батько тоби об том просит, купи соби ще и авто, — закатив глаза к потолку, орал обалдевший от своих несчастий простой польский работяга, не понимающий лишь, кто действительно виноват в его бедах, что и впрямь стало причиною его горя.

«Виною же всему — собственность, которую и в Польше почему-то многим хочется иметь больше и больше. И когда этим пузырится не только отдельный человек, но уже и целая страна, а то и группа стран, тогда и случаются провокации, как под Гданьском в 1939-м, когда переодетые в польскую одежду немцы напали на собственную же радиостанцию, чтобы спровоцировать войну. И тогда кидают на другие страны бомбы, утюжат танками чужие черноземы, мол, не мне, так и не тебе. И тогда заходятся в крике дети, не понимающие вовсе, зачем их в этот страшный мир привели».

Приблизительно так думал Василий Иванович, поглядывая исподлобья на нелепого человека, дурного уже прямо-таки до омерзения.

Женщина с виноватым выражением лица вытирала руки о ситцевый фартук.

— Пан, не слухайте сумасшедшего. Он зовсим голову потеряв. Мы недавно узнали все про дочь, никак не можем пережить. Присядьте, пан!

Повернулась к мужу, тихо и ласково спросила:

— Когда на працу пийдешь, Вальдоша?

— Заткнись, о, курва!

На этом монолог пьяного Олеховского не закончился.

— Шо, русский, прийшов побалакать, мол, ты Польшу освобождал?.. А мы тебя не просили ее освобождать…

Переминаясь с ноги на ногу, Веревкин не знал, что ему делать, что сказать.

— Шо воны робят? Не могу то бачить, не могу то бачить, — размахивая бутылкой, орал Олеховский, выглянув в окно. — В прошлом году клали асфальт, в этом году шо воны взрывають? Я до сейму подам, как то есть. Вы занимаетесь маринованием денег. Русские не умеют працевать, и нам не дают.

Молча и учтиво, не желая вступать в диалог, только себе и вымолвил Василий:

«В летнюю пору я по 15 часов в поле на тракторе, угорал от запаха бензина, сознание от духоты терял, замерзал, и я не даю тебе работать? Как же верно когда-то бабка моя сказала, мол, связаться с пьяницей — все равно, что потрогать немытый поросячий хвост».

— В окно побачь, — приказал хозяин гостю и выкрикнул. — Вы грабите нашу Польшу!

«Елки-дрова, у каждого Филатки свои ухватки», — молча и грустно усмехнулся тогда Веревкин.

— Каким образом? — не выдержав-таки, закричал в ответ он. Но спохватился и приказал себе строго, мол, поворачивай и… домой! Немедленно домой! Тут делать нечего. В этой стороне говорить правду о Тадеуше некому. Все равно ее перевернут, сомнут и выкинут. Тут нынче нужен другой герой: не пойму, какой, но другой. Тадеуш Польше не нужен. Тот парнишка, сияющий, как нежный в поле картофельный цвет, умный, быстрый… Он — только мой. В моей памяти. Вернее, это наш советский герой. О нем надо рассказать в нашей деревенской школе и в районной газете…

— Та дай мне спокой! — бесновался в это время Вольдемар. — Молчи! Меня на «фу-фу» не визьмешь. Иди и говори в НКВД, что хочешь…

Хозяин дома явно страдал даром неконтактности.

— Сталин не дал Черчиллю Польшу освободить… Теперь русские должны платить нам… Мы немцев сейчас уважаем…

Это последнее, что слышал за спиной уходивший по тропке Веревкин. Но его догнала женщина и попросила.

— Простите, пан! Муж мий, но разум у него свий. Шо вин казав, выплюньте из головы. Опойная смерть его ждет. Жалко его.

Во времена нэпа кто-то в яблоню деда вогнал серп, чтоб не плодоносила. Позавидовали. Нынче Василию Ивановичу такой же серп вогнали в душу. И как теперь с этим жить, как его вытащить? Советские люди Польшу освобождали вместе с тысячами молодых польских парней, так за что теперь нам эта помойка? Они, видите ли, не просили освобождать… Тогда зачем упрекают теперь нас за то, что мы будто бы не пришли им во время восстания на помощь?

Он обнял за плечи мать Тадеуша и сказал:

— Вы хорошая женщина, пани! У нас шестьсот тысяч человек погибло во время освобождения Польши. Столько сирот в наших городах осталось, сколько матерей не получили поддержку от сыновей в трудные годы и в трудную минуту! А детей не родилось сколько? Сколько вооружения пропало? Оно же огромных денег стоило. Наши кобьеты — наши женщины и дети голодали, когда танки и пушки на заводах делали. У них же отдыха, любви, счастья не было. Почему паны-поляки не жалеют наших женщин и детей, которые таким тяжким своим трудом добывали освобождение вашей страны? Может ли Польша хоть когда-нибудь оплатить это Советскому Союзу? Хотя бы детям-сиротам, которым наше паньство могло тогда лишь по пять рублей в месяц пенсии за отцов платить. Знаете, как это мало? На буханку хлеба не хватало. Зачем столько злости у вашего пана? Не гарно это… Зовсим не гарно…

В гневе перешел Василий Иванович на польский, потому что гнали его немцы по польским перелескам в одной колонне с Тадеушем, и два языка стали им, горемыкам, родными, когда они в той беде согревали друг друга хотя бы словами. И в те минуты даже не догадывался рядовой Советской Армии Василий Веревкин, на тот момент — военнопленный, о том, что так перевернется сознание людей, когда святые деяния, когда их страшные муки будут выказаны миру как черное затмение на фоне сияющей, видите ли, от чистоты фашистской бухенвальдской культуры.

— Ну, лес честной, и дела… Даже без боли долгие годы теперь болеть будет…

Женщина замерла на меже, с которой муж, как частник, за долгие годы так и не расстался, вдруг удивленно спросила:

— Пан, а вы зачем приихалы до нас?

Хорошая зима в Польше, совсем нет снега, гуляй по улицам без шапки, с расстегнутым воротом, налегке. Это тебе не Сибирь, где легко зимой дышится, но и одну пуговку на морозе не расстегнешь.

— Простите, пани Ирэна, — забывшись, назвал вдруг Василий по имени мать дорогого ему Тадеуша. — Не на тот хутор я попал.

Между ним и женщиной промчалась кошка, не черная, нет, рыжая, но какая-то худая, как чья-то недобрая, чужеватая тень.

— Откуда вы знаете мое имя? Откуда знаете польский? — испугалась женщина и прижала фартук к лицу. — Вы из НКВД, Вольдемар, значит, прав?.. Не балакайте, пан, ни о чем, прошу вас… Не все поляци так думают.

«Уж наверняка… Ну, доняли тут меня своей простотой»…

Гость еще раз обнял за плечи мать своего погибшего товарища, махнул на прощанье и побежал к шоссе, чтоб успеть опередить скорый поезд «Берлин — Варшава». И когда диктор на вокзале объявил, что почонг, то есть поезд, из Берлина прибыл к третьей платформе, впереди всех встречающих стоял Веревкин. Немилосердно расталкивая людей, да так, что проводница отлетела от поручней метра на два, он ворвался в соседний вагон, пробежал в другой и влетел в купе, где, необыкновенно уже нервничая, стоял с двумя чемоданами в руках Никифор Филиппович, председатель соседнего колхоза.

Из вагона туристы выходили вместе, но у одного из них был такой подавленный вид, что глава делегации Владимир Журавлев, запугивавший людей проверками, вдруг сам перепугался:

— Что с вами, Василий Иванович? Может, врача вызвать? Вы такой бледный…

— Все в порядке, не надо, — вместо замешкавшегося с ответом Веревкина ответил Никифор Филиппович и объяснил: — У него сердце вечером прихватило, но я уже дал ему валидол…

В автобусе бывший фронтовик наклонился к земляку и шепнул:

— У тебя такой вид, будто помоев нахлебался…

— Пожалуй… Такого наслушался. Сам подумай…

В гостинице сосед долго молчал, что-то обдумывал, решал, потом рубанул рукою воздух, как на фронте во время чтения приказа.

— Видишь, Василий, какая сложная страна — эта Польша. Единоличник еще тут жив, да как царапается. Даже в горе кусается. И, по-моему, ты не прав. Не уполномочен ты жизнью, чтоб приватно, в частном порядке, решать судьбу памяти скромного польского военнослужащего. Ты поступил, как и Олеховский: это «мое», даже память о Тадеуше, и никому ее не отдам! Не по-человечески это и не по-солдатски. Польша все должна о своих людях знать. И ей решать, признать ли Тадеуша героем? Надо рассказать о нем тем, кто завтра будет встречать нас в кооперативе. Может, единоличники в такой светлой памяти не нуждаются, им, кроме делянки, ничего не нужно. А вот советская Польша — это иной мир. Для советской Польши — это великий подарок.

— Прав, конечно, Филиппыч! — обрадовано воскликнул Василий, рассуждая о том, что в войну люди не только за свои территории воевали, цели ведь для всех были общие.

— Все участвовали в битве двух понятий: «отдай, мне нужнее, иначе убью». Мы им в ответ иное: «заработай сам». И Англия за это воевала, и Америка… Только не догадались они об этом. Слишком масштабная была битва, почти космическая.

— Умы у американцев и англичан лишь на приватное заговоренные, — поддержал его председатель колхоза, который был когда-то в Америке, потому твердо добавил: — Потолок у них в мозгах низкий, что ли? Развесили над собой привычные панельки, а выше заглянуть — ни-ни… Барахла по всему миру за пятьсот лет насобирали, но ума не нарастили. Все равно карликами остались. В общественном смысле слова.

— Знаешь, Филиппыч, я догадался, что нужнее всего людям.

— А с прогрессом как, Василий? — прервал его сосед. — Ему на месте стоять? Ждать хорошего дядю?

— Прогресс не имеет права убивать. Прогресс — не палач. Поэтому учебник нужен такой… — рассуждал Василий. — По косточкам бы в нем разобрать, что такое жадность, как много она принесла зла человечеству, сколько сгубила людей, как отравила жизнь не миллионам даже, а за всю историю человечества во всех его поколениях, пожалуй, миллиардам. Ведь это алчность приволокла на землю рабство. Как зреет она в человеке, раздувается, кидается на другого, заражает окружающих. Потом ставит силки, ловит одного, второго, третьего. Глядь, в капкане уже целое государство. Потом следующее… И вот уже танки идут по земле, чтобы давить чужих детей. Какая страшная эпидемия! Придумать бы, как уничтожать это гнусное чувство, как не позволить ему вообще зарождаться. Какие наработки нужны, чтоб никому оно не нравилось, чтоб все считали его позорной чертой человеческого характера… Чтоб стыдно было с этим ощущением жить, будто с сифилисом… Кто напишет такой учебник, Филиппыч, а?

Когда по весне упали с берез огромные, как подушки, вороха снега, в далекую сибирскую деревню Каменка вдруг пришло письмо. По-русски оно звучало приблизительно так:

«Простите нас, пан Василий! — писала Веревкину Ирэна Олеховская. — Не сумели встретить мы, как следует, оказывается, очень дорогого нам гостя. Извините. Благодарю Вас за все. Теперь с разных хуторов приходят к нам в гости и поздравляют с тем, что наш сын — Герой. Была о нем статья в газете. И еще в районе решили поставить Тадеушу памятник. Двоих детей мы в войну потеряли, но только сейчас, когда мы — со всеми, мы не чувствуем себя пожилыми сиротами. Вольдемар тоже кланяется вам. Приезжайте к нам с женою в гости».

Читая письмо без свидетелей, Ольгуня еще не прибежала с фермы, Веревкин, здоровый, крепкий деревенский мужик, впервые в жизни заплакал. И от радости, и от ощущения недодуманности, недоброты всего того, что видел и слышал в Польше. Мозги ведь, как зубы, время от времени обтачивать надо. Не телок же по первому году…

«Что за волчье солнышко вновь светит там людям? — ремонтируя крыльцо, думал он. — И почему одни нападают на других, отчего кому-то кажется, что я у него что-то украл, что я его в своем русском коллективном обличье, видите ли, ограбил? С чего и зачем вообще начинаются войны?».

«Избавился когда-то человек от холеры, чумы, победил туберкулез, дифтерит, — постукивая молотком, размышлял далее Веревкин, — но не вылечился от бациллы, которая вызывает войну, желание что-то отнять, выдавить кого-то, а то и целую страну — из бытия. Чтоб все, наработанное другими, прижать спешно к себе».

Шальные слова Вольдемара о том, что «русские должны платить…», подсказали Василию: бацилла катаклизма и ненасытности вновь зашевелилась в подкорке у людей, опять начала выедать души. Сконцентрировавшись в клубок, вновь может тайфуном пронестись по всей жизни. Пока найдешь правых и виноватых, сколько женщин, мужчин, детей навсегда уйдут в небеса?

«Неужели и нам кидать в этот кипящий свинец своих детей? — сердито думал Веревкин. — И опять выплеснутся мегатонны лжи, огня, ужаса. И прервется-таки жизнь, как речка, воды которой на жарком континенте бесследно уходят в песок. Или вдруг превратится целая планета в Фолкленды, растерзанные неизвестным катаклизмом острова, на которых хорошо лишь овцам и пингвинам?».

Тогда для чего судьба вытащила его из глубин океана, коли уже вместе с сыном и новой людской порослью, которую с таким трудом восстанавливали женщины после войны во многих странах, опять выпадет погрузиться нам на дно новой мировой склоки…

Вышел Василий за калитку, увидел на песчаной проплешине тонкую цепочку следов, отметил, что вот тут лыска проползла, там хорек может в сарай проникнуть. Решил, что весной непременно посадит вдоль плетня подсолнухи. Чтоб улыбкой сияли они по утрам при виде убегающей на работу Ольгуни. Когда еще спят на ферме ее телочки и бычки, даже во сне мотающие башкой.

«Чего им даже во сне гневаться? Под теплой крышей ведь да вместе…».

И понял вдруг деревенский философ то, что не мог сформулировать целую жизнь.

Рецепт против алчности, из века в век эпидемией вспыхивающей на земле, против ненасытности, как вселенской болезни людей и, пожалуй, всего человечества, уже ведь несколько десятилетий как найден.

Не на небесах, как это предлагает религия, — уже после жизни. И не в предсердии у луны. И медонос этот мудрый носит скучнейшее и малопривлекательное по нашему времени название, хотя сулит тепло и добро всем.

Жизнь, в которой лишь минимум жадности и грязи в каждом человеке, возможна только при социализме. Уж Веревкин судить об этом может. Уж он-то видел-перевидел. По многим странам и континентам.

К такой Родине, которая уважает человека не за поместье, а за хорошие рабочие руки, не за деньги в кармане, а за трудолюбие, и шел много лет Веревкин с чужбины домой.

Послесловие

Спустя год после публикации этого рассказа на страницах газеты «За СССР» я, автор, обратилась на Центральное телевидение в программу «Жди меня» с просьбой найти… не человека, нет, за давностью времени это уже невозможно. Хотя бы память о Василии Ивановиче Веревкине найти, спустя много лет вернувшемся на родину аж с Фолклендских островов. Может, где-то в сибирской глубинке о нем еще помнят? Ведь возвращение домой без документов и реабилитация после этого, конечно же, не были простыми.

Редактор передачи подтвердила, что, да, такие самолеты по тому времени уже были. Пересекали же в войну океан Черчилль и Рузвельт. Почему у фашистов их не должно было быть?

Живущую в Гатчине дочь Разумова отчего-то на запись передачи не пригласили. Слово дали мне, но сразу оговорили, дескать, ни в коем случае нельзя говорить, что вы журналист.

— Скажите, что вы — знакомая Зинаиды Васильевны и тут, в передаче, по ее просьбе, мол, выступаете.

Так и было сделано. Хоть и сидела я в первом ряду, неподалеку от Марии Шукшиной, ведущая передачи (все время сбивалась в тексте, видно, что сценарий вовремя не прочитала) слово почему-то не дала, хотя Мария по сценарию должна была подойти ко мне и спросить, кого же я ищу?

Во время второй записи Шукшина слово предоставила мне в самую последнюю минуту, как я позднее поняла, чтоб легче было вырезать.

Услышав историю Василия Ивановича Веревкина, Игорь Кваша воскликнул:

— Какое большое спасибо, что вы нашли возможность к нам прийти!

Телевизионщики знали, что я пришла к ним после хирургической операции.

Тем не менее, в начале мая 2011 года передача «Жди меня», посвященная годовщине Победы над фашистской Германией, была закончена рассказом живущего ныне в Англии коллаборациониста, который попал в плен якобы после ранения и во сне (кстати, то же самое говорят все власовцы: каждый, видите ли, спал и каждого якобы ранило).

Коллаборационист, который после Победы своей Родины над фашизмом не решился вернуться домой, значит, было чего бояться, а нынче не хотел по телефону даже разговаривать с родившимся в России внуком, а тем более — приглашать его в Англию, как только паренек ни старался выразить ему свою признательность лишь за то, что этот горе-вояка по сей день жив.

После Девятого мая я позвонила в передачу «Жди меня» и возмутилась тем, что рассказ о Василии Ивановиче Веревкине был вырезан. Редактор передачи, из тех, кто работает с ее участниками и ведет всю огромную подготовительную часть, сделала вид, что о такой записи даже не помнит.

Как видим, не нужны буржуазной России — Герои. В эту пору стране почему-то нужны только предатели. Во всем и всегда.

Глава III

ИЗ СОВЕТСКОГО СОЮЗА УХОДИЛИ ПО-РАЗНОМУ

ПУСТЬ НЕ КРУЖИТ НАС ВРЕМЯ ПО КРУГУ

Наступили времена, когда Псков стал называться Плескау, а площади имени Ленина, Сталина во многих советских городах стали носить имя Адольфа Гитлера. Переименование улиц в оккупированных городах шло так же быстро, как и у нынешних демократов. Затем последовало закрытие учебных заведений, Советы стали называться управами, опять же, как и у нынешних демократов. В фашистских оккупационных листках появились следующие стишки:

Как когда-то вам варяги

Создавали вашу Русь,

Так теперь германски флаги

Изгоняют красный флюс.

Прыгай, русский мужичок,

От Москвы до Таганрог.

Захватив почти всю Европу, фашисты стали утверждать, что в Россию пришли бороться с большевизмом, забыв, правда, объяснить, зачем они оказались во Франции, Польше, Румынии? Но русская эмиграция объяснений не требовала, в большинстве своем она поверила Гитлеру, будто дурочка с раскрытым от восторга ртом.

Писатель Дмитрий Мережковский, его жена — поэтесса Зинаида Гиппиус, атаманы Семенов, Шкуро… все они поддержали Гитлера, а генерал Краснов 29 марта 1933 г. даже написал фюреру личное письмо.

Да, тот самый Краснов, выходец из зажиточной казачьей семьи, который предложил Керенскому переодеться в заранее приготовленное платье и 1 ноября 1917 года через потайной ход вывел его из Гатчинского дворца. А в 1918 году с целью создания на Дону и Кубани самостоятельного государства под названием «Всевеликое войско донское» поднял описанный впоследствии Шолоховым антисоветский мятеж, имел при этом Войске немецкого представителя фон Кокенхаузена, который снабжал Краснова немецким оружием.

После подавления мятежа Краснов сбежал за кордон, но тысячи русских людей с той и с другой стороны оказались в… могиле.

«Нам, русским националистам, — писал позднее бандит Семенов в газете „Голос эмигрантов“, — нужно проникнуться осознанием ответственности момента и не закрывать глаза на тот факт, что у нас нет другого правильного пути, как только честно и открыто идти с передовыми державами „оси“ — Японией и Германией».

То же самое слышим мы и от нынешних демократов: они все время за любой подсказкой бегут на Запад! В общем, ось та же.

Но пока обратимся к тому моменту истории, когда под контролем Германии в Великую Отечественную войну оказалось более 70 млн человек, и как жить в новой обстановке, если в мгновение ока разрушены села, города, погублено множество жизней и гордость цивилизации — человеческие устои — померкли, будто луговой цвет от опрокинутого с небес кипятка?

— Ты будешь полицаем! — в одной деревенской избе приказал фашист восемнадцатилетнему русскому пацану.

— Не губите мальчишку! — выкрикнула в ужасе мать и бросилась в ноги чужестранному вояке, целуя его грязный сапог.

— Не буду я полицаем, — спокойно возразил паренек.

Вражеский автомат мгновенно изрешетил юношу на глазах всей деревни.

— Ты будешь полицаем! — приказал немец его младшему брату.

Тот после гибели брата покорно опустил голову.

Но принимать решение под чекой выпало, однако, не всем. Кое-кто сделал это добровольно.

«Люди старого порядка, — писал впоследствии один из идеологов власовского движения М. Китаев, — то есть зарубежная эмиграция и монархически настроенные элементы внутри страны, рассматривали большевизм как врага номер один. Они работали под известным лозунгом „хоть с чертом, но против большевизма“. Не имея четко выраженной политической программы и политических организаций, эти люди в первый период войны шли на любое сотрудничество с немцами, не заботясь о том, принесет ли это благо или вред русскому народу. Значительную роль играло при этом личное озлобление. Зарубежная эмиграция рассчитывала при этом вернуть утраченное в результате революции 1917 года личное достояние. Монархические элементы внутри Советского Союза без борьбы переходили на немецкую сторону».

«В первый период войны, — пишет Китаев далее, — немцы широко использовали для целей политической пропаганды старую эмиграцию или людей, лично пострадавших от советской власти. Но эти люди в своей работе больше всего старались угодить своим немецким хозяевам, угадать их желание. Поэтому их деятельность не отражала действительного положения вещей и приносила делу немецкой военной пропаганды огромный вред».

«М. Китаев — псевдоним. Автор родился и вырос в Советском Союзе. Его отец — довольно известный дореволюционный писатель, постарался дать сыну хорошее и всестороннее образование. Китаев окончил высшее учебное заведение. Стал командиром запаса — младшим лейтенантом. Работу младшего научного сотрудника получил в Москве, в одной из лабораторий Академии Наук СССР», — говорится в предисловии к изданной на Западе брошюре М. Китаева и констатируется далее, что этот сын известного дореволюционного писателя осенью 1941 года попал к немцам в плен. В офицерском лагере военнопленных он открыто заявил о своей антикоммунистической позиции. Там же близко сошелся с группой командиров запаса из числа интеллигентов: поэтов, литераторов, научных работников.

Весной 1942 года из лагеря военнопленных в Польше он был отправлен в Берлин и попал в лагерь Вульхайде, где стал «помощником корпоральства», т. е. лицом, ведущим занятия с будущими пропагандистами.

Николай Февр, один из таких же добровольных пропагандистов, бывший кадет Киевского Кадетского корпуса, покинул Россию на английском угольщике «Вотан» 20 января 1920 г. Но лишь началась война, мгновенно примчался из Сербии в Берлин и добровольно предложил гитлеровцам свои репортерские услуги. Фашисты осенью 1941 года посылают его в Киев и Псков как корреспондента немецкого издания «Новое слово», где представитель русской эмиграции, ненавидящей Советскую Россию, начал усердно пропагандировать идею единения с врагом, идею «нашего немца».

«Молодежь танцует, флиртует и устраивает игры, — пишет он в своей вышедшей на Западе уже после войны книге „Солнце всходит на Западе“. — Фанты по-прежнему одна из излюбленных игр. Молодежь самая разнообразная. Тут и учащиеся псковской десятилетки, и ленинградские студентки, и приехавшие с эстонской территории русские, и молодой немецкий солдат — „наш немец“; тут в каждом доме есть свой „немец“, который пойдет потом провожать затанцевавшуюся молодежь во избежание неприятностей с ночными патрулями».

Николай Февр встречался в оккупированном городе с мельником, мечтающим о возврате частной собственности на землю, с потомками белоэмигрантов, с профессором из Ленинградской области, который служил у немцев переводчиком. То есть встречался с теми, для кого, как сообщает автор, новая война «явилась не чем иным, как продолжением бывшей давно — да уж не так и давно — борьбы белых с красными».

Естественно, что такие граждане сообщают бывшему русскому кадету, а теперь элементарно немецкому офицеришке, все, что тот хотел услышать:

«Вы спрашивали, что надо сделать для скорейшего падения большевизма?.. Если завтра в Киеве или Смоленске поднимется трехцветное знамя и национальное российское правительство призовет народ к борьбе против большевиков, то война окончится через три месяца», — сообщает пришельцу служака в немецкой управе. Только не удосужился додумать профессор свою же мысль: как это позволили бы немцы возникнуть российскому правительству? Неужто они ради прихотей и счастья этого перебежчика пришли на русскую землю с огнем и мечом? Или профессоришко решил, что переиграет Гитлера?

В Киеве, Пскове не поднялось тогда трехцветное знамя, ставшее к концу двадцатого столетия в стране символом подлости и предательства. Перешедшие добровольно на сторону фашистов белогвардейцы, позже и власовцы, пожелали в Великую Отечественную войну развязать вторую параллельную войну, — гражданскую, как и в 1918 году, против идеалов, за которые боролся весь девятнадцатый век России, и решили, что нашли в лице фашистов верных и честных союзников. Однако они не поняли главного: германские корпорации «Даймлер — Крайслер», «Сименс», владельцы заводов Круппа финансировали Гитлера не для того, чтобы вчерашние белогвардейцы развешивали в Москве или Питере свои знамена, а для того, чтобы за счет грабежа отхватить гигантские прибыли.

Вся эта шпана не усвоила главного правила русских старообрядцев: «Не верь врагу, не якшайся с врагом, это великий грех».

Оказавшись на оккупированной территории за счет чужих средств, Николай Февр, охотно, по собственной воле якшавшийся с врагом, дает своему народу презрительную кличку: «подсоветские». А ведь кадет даже спустя много лет после пролетевших событий напрашивается на такую же кличку, только со знаком наоборот: «подгитлеровец». И охотно на страницах своей книги он рассказывает о своих встречах и настроениях с такими же подгитлеровцами.

«Порыв был и у нас, встречавших немцев с цветами, я сам на старости лет бросал цветы немецким танкистам», — откровенно рассказывает Февру бывший профессор, а тот усердно записывает: «Мой собеседник улыбается и говорит: — Я тоже в первые дни прихода немцев составил на немецком языке обстоятельный доклад по русскому вопросу и передал одному „зондерфюреру“ с просьбой передать его в Берлин… Примерно через месяц после нашей встречи он прислал мне даже табаку… Табак был завернут в одну из страниц моего фундаментального доклада».

Немцы плевать хотели на то, что исходило от этих добровольных помощников, они были прекрасно осведомлены о программах своих фюреров, суть коих была выражена Альфредом Розенбергом: «Германия не может допустить того, чтобы у нее под боком неорганизованно плодился и размножался народ, стоящий на низкой ступени развития и вечно угрожающий поглотить высшую германскую расу…».

Доктор Геббельс на страницах газеты «Дас Райх» подтвердил слова Розенберга: «…война на тучных нивах востока ведется германским народом за тот хорошо накрытый стол, который после окончания войны будет в каждой немецкой семье…».

И вот тем, кого интересовал в СССР лишь собственный поход за салом, активный подгитлеровец русского происхождения Николай Февр в своих статьях и книгах пытается втолковать, как надо убить Советскую страну.

«Если бы Германия пошла по пути привлечения на свою сторону русского народа и вовлечения его в борьбу против коммунизма, то более чем вероятно, что война на востоке была бы закончена уже в 1942 г. или переросла бы во внутрироссийскую — гражданскую войну.

…Чтобы разумной политикой ускорить отпад русского народа от советской власти, т. е. сделать полезное для Германии, с ее стороны требовалось приложения значительно меньших усилий и принесения значительно меньших сил».

Эти строки напомнили мне другое издание: Анатолий Рубакин, «Французские записи», 1948 год. Автор книги тоже русский, но, в отличие от Февра, войну пережил во Франции, однако смотрел на нее иначе: «немцы с первых дней стали сколачивать в Париже французские общества с немецкой ориентацией — начиналась эра пресловутого „сотрудничества“». Немцам нужны были люди, которые вели бы пронемецкую пропаганду. Они искали таких людей среди французов — журналистов, писателей. И находили.

…Немецкая оккупация теперь, когда над Францией уже не кружились германские самолеты, казалась иным буржуа своего рода гарантией против всяких революций.

На немцев они смотрели без особого страха, даже с некоторой симпатией.

Тяжелы были эти первые дни немецкой оккупации, хотя немцы поначалу из своих политических расчетов пытались даже заигрывать с французами. Тяжело было видеть невероятное низкопоклонство, угодливость многих буржуа перед немцами.

Еще осенью 1940 г. немцы организовали в Париже «молодую французскую гвардию». Эта «гвардия» была попросту погромной бандой. Штабы ее находились в двух магазинах… На витринах этих магазинов красовались антисемитские лозунги, а посередине висел большой плакат: «Франция для французов».

Как видим, и во Франции, и в СССР те, кто сотрудничал с фашистами, кто обеспечивал победу захватчикам, для порабощения собственного народа, для его окончательного откола от других, а значит, для окончательного слома и обезволивания, использовали одно и то же оружие: национализм и те же лозунги.

— Франция для французов! — кричали в войну эти молодчики, а потом сдали ее врагу.

— Россия для русских, без большевизма! — гневно вещали в эмиграции атаманы Семенов, Шкуро и бывший советский командующий 20-й армией Власов. И в драматичный момент для своей Родины эта шайка тоже повернула оружие против своего народа.

— Мы будем отдавать приоритет людям местной национальности, — заявил в 1990 году Ельцин, и страна полностью подпала под юрисдикцию международных законов, а за спиной каждого российского министра по сей день сидит американский советник, вроде как «наш американец». Сторонники ЕБН истошно вопили: «Зачем нам нужны чурки — турки, мы не хотим их кормить, нам нужна только Россия». И нынче они продолжают эту же линию: «Хватит кормить Кавказ!».

На поверку же, не за Россию они так горячо бились, а только за ее капиталы в… своем кармане. А страна… плевать на нее… В ней же было много нахлебников…

Но попробовали бы эти крикуны собрать хотя бы тонну хлопка вручную, как это за неделю делает узбек или таджик! Хотела бы я увидеть их вытянутые морды после того, как они узнали бы, насколько восточные люди трудолюбивые. Узбекистан, к примеру, давал в общесоюзную казну 60 % хлопка и четверть добываемого золота, причем высшей пробы. Так что в Советском Союзе все были нужны всем. И цари не зря присоединили Туркестанский край к России.

Цари, как и Сталин, были великими геополитиками, они видели, что по мусульманскому поясу Поволжья страну легко расколоть, что едва и не случилось в прошлом веке, когда англичане, вечные возмутители покоя, стали проникать на Кавказ и в Среднюю Азию, да взятками и подкупами начали натравливать на Россию кавказские и тюркские племена.

Раскол материковой России по такому же принципу просматривается и нынче.

— Глотайте суверенитеты, сколько хотите! — взывал Ельцин к раскольничьей вольнице, после чего 300 миллионов советских граждан, за малым исключением, поперхнулись этой костью и маются до сих пор, не зная, как выплюнуть ее.

Россия, Чечня… Сколько русских погибло, сколько чеченских женщин и детей скитаются без крова и работы по российской земле. Таджикистан, Карабах, молчаливый исход русских едва ли не из половины территорий страны — вон какая масштабная гражданская война при помощи «новых русских» была развязана новой Антантой! И все для того, чтобы угодить «нашим американцам».

Поэтому тех, кто способствовал этому пожару во имя какой-то новой виртуальной России, нельзя назвать правопреемниками России даже царских времен. Из-за своего невежества они пошли против геополитики царей. Эти воинственные граждане и не правопреемники СССР, так как ненавидели цели и смысл советского государства.

Воплотившие в жизнь чужеземную идею раскола страны, господа-грызуны, сгрызшие на Родине все святое, до конца своих дней запятнали себя званием лучших, выдающихся правопреемников… ЦРУ!

Так что национализм — это вовсе не истина, а метод, благодаря коему народы сталкивают в яму с рассолом из неприязни и ненависти друг к другу, чтобы на свободном от внимательного глаза пространстве неторопливо обтяпывать свои дела. Национализм — это отвлеченка от чьих-то глобальных и темных дел.

Тот, кто громко кричал о том, что нас кто-то объел, и очень переживал за русский, азербайджанский или еврейский народ, нас рассорив, оказался с заводами в собственном кармане, с зарубежными счетами, при хороших денежных назначениях, а мы, простофили, бесхитростный трудовой народ, остались без гроша, с синяками на физиономиях, да рты набиты не едой, а буржуазными идеологемами, мол, уворованное священно, свободу только их слову, учиться и лечиться надо только за деньги, которых у нас почему-то нет. У них тугрики есть, а у нас — пшик! Как лечиться и учиться? Так для кого произошла эта Великая буржуазная революция 1991 года?

Чеченские националисты, одуревшие от собственного величия, в России ведь не жилища березовских взрывали, а дома беззащитных граждан, активно голосовавшие за эти же ельцинские суверенитеты, то есть за планы отделения от других народов, растерзали в ненужных боях и собственные жизни. Поднять бы сейчас ушедших, даже из бандформирований, и спросить, за что ты воевал, что предпочитаешь теперь, жизнь на земле или мифический суверенитет?

Такие же гнусности воплощали в жизнь и те русские, которые оказались на нашей земле в немецких сапожищах.

«Спрашиваю мельника, — пишет Николай Февр, для которого солнце всходит только на Западе, — что ж, по его мнению, надо было сделать, чтобы крестьянство было довольно?

— В первую очередь, — отвечает мельник, — землю поделить».

Вот оно главное: землю поделить. Это требование входило и в программу власовского Пражского комитета, принятой 14 ноября 1944 года: «ликвидация колхозов, безвозмездная передача земли в частную собственность, уничтожение долговых обязательств перед советской властью, уничтожение большевизма, установление неприкасаемой частной собственности».

Конечно, дележка земли в оккупированных странах шла, но как? Во Франции ее, к примеру, отдавали только немцам, а с чего это власовцы решили, что в России будет иначе? Притом, чтобы не бросалось в глаза явное господство фашистов везде и во всем, гитлеровцы применили прямо-таки иезуитский ход: «Немцы говорили о неоккупированной и об оккупированной Франции, — пишет в своей книге Анатолий Рубакин. — Это деление Франции было ловким маневром Гитлера. Он мог без малейшего труда занять всю страну, но тогда Франция перестала бы быть „независимой“ в глазах мира. Теперь же оставался кусочек Франции, на котором находилось „независимое“ правительство Петэна. Это правительство могло сноситься с иностранными державами. Через него немцы вели разведку за границей, управляли французами через французов же». И управляли весьма ловко.

…«Французам было что прятать от англичан, — пишет далее Рубакин. — Из Африки они везли во Францию огромное количество продуктов — мясо, овощи, фрукты, вино, которые поступали затем в распоряжение немцев. Французское население верило, что все предназначается для Франции. Но мыто великолепно знали, что ничего или почти ничего французам не доставалось».

Да, власовцы в основной своей массе не любили немцев, но их надежда на то, что они переиграют фашистов, говорит о преступной, халатной самонадеянности, о том, что в руководстве власовского движения были люди ограниченные, с малым объемом знаний, не потрудившиеся узнать, что же происходит в это время в других оккупированных гитлеровцами странах.

В конце марта 1945 г. в отеле «Ричмонд Парк» в Карлсбаде бывший бургомистр города Киева Форостиевский, поздним числом жалея о том, что позволил гитлеровцам использовать себя, выговаривал немцам за это и каялся в содеянном: «Мне терять нечего. Я — смертник. Мое имя стоит в списке лиц, приговоренных советской властью к смерти за сотрудничество с немцами. Поэтому я хочу сказать вам здесь в лицо всю правду. Я лично отправил в Германию 45 тысяч наших лучших юношей и девушек, причем половина из них поехала добровольно, поверив вам, что своим трудом они помогут освободить нашу родину от большевизма. А что вы с ними сделали? Вы превратили их в бесправных рабов и даже сейчас не хотите облегчать их положения».

Гитлеровцы выслушали его молча и ничего не предприняли, потому что в борьбе за богатства других стран им не коллеги нужны, а такие же рабы, как Форостиевский, такие же прилипалы к чужим грязным делам, как этот бывший киевский бургомистр.

Как показали позднейшие власовские издания, Форостиевский избежал пленения солдатами Красной армии, но если этот подгитлеровец оказался бы в сибирских лагерях, неужели советские органы были бы неправы, отправив в них того, кто фактически сгубил, в лучшем случае, просто сломал 45 тысяч молодых жизней?

Как видим, магаданские лагеря имели право на существование. Подобных мерзавцев в ту эпоху, к сожалению, оказалось немало, о чем свидетельствуют источники, изданные власовцами, живущими ныне в Америке и Канаде.

«…Еще летом 1941 года, — пишет уцелевший после разгрома фашистской Германии Лев Дудин (псевдоним Николая Градобоева), бывший доцент иностранных языков в Киевском университете, а после войны преподаватель в Германии и США, — в некоторых частях германской армии были добровольцы из числа советских граждан. Немецкие начальники назначали их всех на различные тыловые и вспомогательные работы… Тогда впервые появился термин „хиви“ (сокращение от немецкого слова — „желающие помогать“), получивший впоследствии очень большое распространение и применявшийся к сотням тысяч русских, находившихся в немецких рабочих командах, тыловых частях и различных вспомогательных учреждениях. Все они были под немецким командованием, носили немецкую форму…

Из этих „хиви“ немцы начали создавать зимой и летом 1942 года специальные команды для помощи немецкой и местной полиции в борьбе против советских партизан. Этим командам давалось оружие…».

Многие наши отцы и деды мерзли в партизанских землянках, тонули в болотах, умирали во время облав или операций против немецких эшелонов, так неужели считать русскими тех, кто напялив на себя форму вражеской армии, в это время в них стрелял?

Разве можно считать русским человеком генерала Краснова, который с фашистами опять появился на Дону и вновь подбил на предательство кубанских и донских казаков? По свидетельству власовца Градобоева, в конце лета 1942 г. после окончательного захвата немцами Крыма, Дона и Кубани были сформированы целые воинские соединения из татар, донских и кубанских казаков. То есть под Сталинградом советские русские стояли не только против немцев, но и против буржуазно мыслящих русских. Какое грехопадение! Русские с врагом в обнимку против своих же бывших друзей, одноклассников, соседей, защитников своего же отечества…

Но Градобоев жалеет, что к моменту поражения под Сталинградом «немцы имели на всем громадном восточном фронте один казачий полк и несколько десятков русских, украинских, татарских и иных вспомогательных батальонов», а могли бы иметь больше, если бы лучше использовали свои «мобилизационные возможности».

Власовщина и примкнувшая к фашизму белогвардейщина немало попортила крови советским людям в годы войны. К примеру, молодая часть русской эмиграции, никогда уже не бывавшая в России, создала политическую партию национально-трудовой организации (НТС), которая имела свои организации во всех европейских странах. Деятели из этого НТС совершали во время войны самые иудины дела: засылали в немецкие концлагеря своих агентов; входили в доверие к советским военнопленным, выявляли тех, кто даже в таких нечеловеческих условиях не потерял присутствия духа, протягивал руку другим, создавал подполье. Так, в лагере Вульхайде группа полковника Бушманова умудрялась переправлять некоторые военные сведения в СССР. Эта группа погибла, и много лет потом деятели НТС хвастали, что это черное дело совершила их агентура.

И в послевоенное время НТС, используя американские, английские и немецкие радиостанции, немало нам пакостила. Насколько черными были дела этих холуев чужих государств, можно судить хотя бы по тому, что даже КГБ не знало адреса секретного отдела НТС по связям с Россией, так глубоко он был законспирирован в Америке.

Теперь энтээсовцам нечего прятаться, нынче они находят себе место даже на страницах патриотических газет. Как всегда с очередной дезой. Как, положим, Валентин Прусаков, расхваливший на страницах газеты «Завтра» мусульманских братьев в Судане, которые много лет подвергали насильственной мусульманизации христианское население юга, чем спровоцировали войну, для ведения которой хватали прямо на улице идущих на лекции студентов.

Конечно, суданская молодежь разбегалась по многим странам, просила убежища и в России, в коей учились их отцы и помнили о нашей Родине самое лучшее. Но нынешняя Россия — не Советский Союз, она всех сдает, в том числе и на страницах патриотических газет устами энтээсовца, восхваляющего режим, с которым борются суданские коммунисты.

Вот и разберись, кто действительно нынче патриот, а кто лишь попутчик? Кто, натянув на себя модную политическую юбочку, под предлогом отражения всех точек зрения, фактически тоже «мочит» своих отцов и в годину многомиллионного людского несчастья поигрывает этими точками зрения, будто ножичком. Эти мнения ведь зачастую туманные, неясные, не помогают вытаскивать народ из беды, а уводят людей в дурь и суету, ибо все знают, что путь для этого один — восстановление страны в границах СССР, а не создание многочисленных апартеидов.

Но именно этот путь не по душе господам, именующим себя патриотами и фактически закладывающим нынешнему врагу тех, кто качал их колыбель, вытягивал из себя все жилы, чтобы выучить, вытолкнуть потомков к лучшему светлому будущему.

И вытолкнули… Для будущего поругания самих же себя. И вот на страницах журнала «Молодая гвардия» уже появился положительный очерк о предателе Власове, с которым русский народ проиграл дважды: на Волховском фронте в составе 20-й армии и нынче, когда внедрены в жизнь идеи этого жалкого полководца о необходимости возврата частной собственности, космополитичной по своей природе и любящей руки только алчные…

Как шагать с нею по жизни? Кто позволит родиться миллионам, если жизнь организована только для некоторых олигархических прайдов? И в основании этого глобального поражения, когда даже и не родить, так все под ногами зыбко, — мелковатое власовское учение о необходимости возврата ко всему тому, от чего народ давно ушел. И как стыдно за издателей, которые видят, что народ уже тянет руку за подаянием, а они все еще превозносят институт предательства и выпускают о недоумке Власове полную восторга книгу.

Но представим себе: вдруг вернулась бы сегодня та война, и вы, нынешние, тоже начали бы на стороне гитлеровцев стрелять в СССР и в собственных отцов?

Так какие вы патриоты? Второй, скрытый еще от взора эшелон ельциноидства, усердно в наши дни исполняет мечту оголтелой эмигрантщины — вычленить из советской жизни судьбу русского народа, вынудить его наплевать на остальных под предлогом, что все, видите ли, жили за его счет. А кто собирал хлопок, работал на предприятии по производству марганца в Грузии, выращивал на юге яблоки и виноград, работал на урановых рудниках, которых в России фактически нет? Так кому поверил русский народ, из-за чего оголил свою душу, мол, ах, как я плохо одет, обут?

Сотворив из русского гиганта хнычущего карлика, вы, господа внутрироссийские власовцы, лишили его государствообразующей роли, окоротили, умалили его образ, низвели до уровня хлипкой цыганщины.

Мыслящие по-власовски вынудили русского человека дернуться, увести плечо, на котором держалось государство. Они сбили умницу с ног, лишили его чувства деликатности, умения повести за собой, вызвали у него желание быть очень маленьким и никчемным. Ну и каково в этой Вселенной жить теперь без исторической перспективы? Каково это — пристроиться в хвост Истории, когда и другие народы рядом такие же мелкие, злобные и незрячие?

Жизнеустройство по-власовски для России губительно, ибо внедрение частной собственности очень ловко русскую идею, идею справедливости и братства народов подменяет американской: вторжением эгоцентризма, хамства и тотального грабежа кого только можно.

В общем, как в американской пьесе — герой на собственной вилле с тысячью домашних тапочек у порога, но совершенно один. В нынешней России герой также один, но теперь в холодной квартире лишь с парой истоптанных тапочек.

Однако чтобы чужие планы воплотились в жизнь, как это нынче случилось у нас, нужны были тысячи «хиви» — желающих помогать врагу, тысячи тех, для кого в этой жизни все шиворот-навыворот, то есть Солнце всходит почему-то на Западе, хотя по законам Космоса и людского разумения оно там лишь заходит.

Добровольцев и на этот раз оказалось много. Во всех эшелонах народной жизни. Что явных, что скрытых. Открытость врагу… даже из-за неведения — не только преступление, но и величайшая глупость. В чем признается даже бывший кадет Николай Февр, враг Советского государства, навсегда выпавший из русской цивилизации из-за фашистских погон на своих плечах:

«Когда я думаю об этой протянутой руке, — пишет он в своей книге, — я не могу не вспомнить о трагикомическом рассказе одного моего приятеля, московского литератора. Он, как и тысячи других московских интеллигентов, был мобилизован в так называемое московское ополчение и брошен на фронт в районе Брянска. Как и миллионы его соотечественников, он видел в то время в немцах друзей и освободителей. Поэтому он не сделал ни одного выстрела, а, бросив винтовку, пошел, питаясь кореньями, через леса на запад для того, чтобы первому встречному немцу протянуть руку и сказать, что он не враг ему, а друг и союзник. После недели скитаний где-то на опушке леса, он, наконец, увидел первого немца. Он подошел к нему и, чувствуя всю торжественность этого момента, протянул ему руку для символического пожатия, которое, по его мнению, должно было ознаменовать не только его встречу с этим немцем, но и встречу русского народа с народом немецким. И действительно, эта встреча не обошлась без символики. Немец равнодушно посмотрел на протянутую к нему руку и… снял с нее часы».

Ту же самую глупость спустя 50 лет повторили и демократы. Они охотно протянули руку «нашим американцам», а те быстро стряхнули с нее заводы, фабрики, рудники в свой карман… Остальное — всевозможные американско-гусинские физиономии, создав мощную группировку «Наш дом — Россия, наш дом — Израиль, а заодно и Америка», охотно разместили по техасско-иерусалимским оффшорным домам-закуткам.

И таким рукам мы доверили судьбу российского государства? Подумали ли мы о том, что Родину эти… тоже стряхнут когда-нибудь с ладони, как и нас, в небытие?

Когда-то русские люди, по наущению белобилетника Ельцина, следуя чужестранным идеологемам, не захотели делиться тарелкой супа с южным соседом — гражданином собственной же страны. Теперь приходится кормить чужих.

«Американцы становятся все толще и толще, — сообщается в американской печати, — и со все большим трудом размещаются на сиденьях стадионов, скамьях в церквах, в креслах самолетов и кинотеатров. А перед стойками баров можно увидеть толстяков, взгромоздивших свои седалища одновременно на два стула…» («Новое русское слово», Нью-Йорк, 27 мая 1999 г.).

У чужих аппетит, как видите, больше.

Мало того, в той же самой газете (9–10 окт. 1999 г.) вскоре появилась статья под названием «Клинтон проиграл Россию», в которой сообщается, что Палата представителей обнародовала законопроект «Об экономическом восстановлении справедливости в России».

Автор законопроекта конгрессмен Курт Уэлдон предлагает ускорить у нас развитие демократии и свободной рыночной экономики, для чего, с его точки зрения, необходимо направлять американскую помощь уже не правительству, а лишь «реформаторски настроенным региональным властям» и на программы, способствующие укреплению среднего класса, в частности, выделение «средним русским» средств на покупку квартир и обучение в американских вузах их детей — 15 тысяч российских студентов.

То есть Уэлдон предлагает уже конкретно адресованные подачки нашим будущим финансовым полицаям, чтобы их руками осуществлять тотальный контроль над российскими провинциями — источниками сырья, где у местных финансовых атаманов власти нынче куда больше, чем у президента.

Программа Уэлдона — это более точечное прикармливание наших марионеток. И дальнейший распад страны.

Президент Американо-российского делового совета Юджин Лоусон, руководитель 250 американских компаний, работающих на российском рынке, поняв неуместность замечания, что Клинтон проиграл Россию (за карточным столом, что ли?), заявил ИТАР-