Book: Канада



Канада

Ричард Форд

Канада

Купить книгу "Канада" Форд Ричард

~~~

Дорогой читатель!

Несколько мыслей о «Канаде» — первом за последние шесть лет и, на мой взгляд, лучшем пока романе Ричарда Форда. Во что трудно поверить, поскольку за годы своей работы он написал несколько великолепных книг.

Первое, на что вы, наверное, обратите внимание, это интонация и слог рассказчика, которые сопровождают его на пути из Монтаны в Саскачеван. Вряд ли вам доведется в ближайшем будущем прочитать столь захватывающую прозу. Стоит упомянуть и о занимающих дух предложениях, которыми описываются прерии Саскачевана, жестких и мрачных, задумчивых и навевающих дурные предчувствия.

Что касается сюжета, перед нами предстают: герои-двойняшки, грузовики с краденым мясом, ограбление банка, три убийства, одна стычка с воспитанницей школы для сбившихся с пути девочек и окончание, которое нельзя назвать ни счастливым, ни печальным — только очень удачным, дающим искусству возможность отобразить жизнь.

Я понимаю, что моя реакция на «Канаду», издателем которой я стал, может показаться вам преувеличенной, — и вы будете правы. Но недолго — пока не прочитаете ее сами.

С уважением, Дэниэл Халперн

Кристине

«Канада» — плод моего воображения. Каждый персонаж и каждое событие этой книги вымышлены. Сходство с какими-либо реальными людьми мной не подразумевалось, и искать его не следует. Я позволил себе кое-какие вольности с городским пейзажем Грейт-Фолс, штат Монтана, а также с ландшафтом прерий и некоторыми частностями городков, расположенных на юго-западе провинции Саскачеван. Скажем, 32-е шоссе в 1960 году оставалось немощеным, а в моем романе его уже замостили. Помимо этого, ответственность за все недвусмысленные ошибки и упущения лежит на мне.

Р. Ф.

Часть первая

1

Сначала я расскажу вам об ограблении, совершенном нашими родителями. Потом об убийствах, которые произошли позже. Ограбление важнее, потому что это оно направило наши жизни, мою и сестрину, по пути, которым обе последовали. И пока я не расскажу о нем, все остальное будет совершенно бессмысленным.

Наши родители меньше, чем кто-либо на свете, походили на людей, способных ограбить банк. Они не производили странного впечатления, не были натурами явно преступными. Никто бы и не подумал, что они обречены закончить так, как закончили. Самые обычные люди — хотя, конечно, разговоры такого рода утратили всякий смысл в тот миг, когда они ограбили банк.

Мой отец, Бев Парсонс, родился в 1923-м, в деревушке округа Маренго, штат Алабама, а школу закончил в 1939-м, уже сгорая от желания поступить в Армейскую авиацию, ставшую впоследствии Военно-воздушными силами. Он явился на один из призывных пунктов Демополиса, прошел подготовку на базе «Рэндальф», что под Сан-Антонио. Ему хотелось стать летчиком-истребителем, но на это его способностей не хватило, и он обучился на бомбардира. Летал на средних бомбардировщиках «Б-25 Митчелл», сначала на Филиппинах, потом над Осакой, сея на землю смерть и разрушение — и для врага, и для ни в чем не повинных людей. Человеком он был обаятельным, улыбчивым, красивым и рослым — шесть футов (в отсек бомбардира забирался с трудом), — с большим квадратным лицом, с которого не сходило выжидательное выражение, выпуклыми скулами, чувственными губами и длинными, привлекательными, женскими ресницами. Отец гордился своими блестящими белыми зубами и короткими черными волосами — как и своим именем. Он никогда не признавал, что для большинства людей Беверли — имя женское. У него англосаксонские корни, утверждал отец. «Очень распространенное в Англии имя, — говорил он. — Вивиан, Гвен, Ширли — там это имена мужские. И никто их обладателей с женщинами не путает». Он мог говорить часами, был человеком широких — для южанина — взглядов, повадку имел обходительную, услужливую, с такой он мог бы пойти в ВВС очень далеко, но не пошел. Входя в любую комнату, он первым делом обшаривал ее живыми карими глазами в надежде найти человека, который обратит на него внимание, — как правило, такими людьми оказывались мы с сестрой. Он любил рассказывать в театральном южном стиле бородатые анекдоты, показывать карточные и иные фокусы — мог оторвать себе большой палец и приладить его на место, заставить носовой платок исчезнуть и вернуться. Умел играть на пианино «буги-вуги» и иногда разговаривал с нами «на южный пошиб», а иногда на «негритянский». Летая на «Митчеллах», он стал слегка глуховат и воспринимал это болезненно. Однако выглядел с его «строгой» армейской стрижкой и синим капитанском мундиром очень эффектно и, как правило, источал искреннее тепло, за что мы с моей сестрой-двойняшкой очень его любили. Возможно, по этой же причине он приглянулся нашей матери (хотя более разных, не подходивших друг дружке людей и быть не могло), и во время единственной их встречи в постели — по окончании приема в честь вернувшихся с войны солдат — она, на беду ее, забеременела. Случилось это в марте 1945-го, когда отец проходил в Форт-Льюисе переподготовку на начальника интендантской службы, поскольку его умение бросать бомбы ни для кого больше интереса не представляло. Как только выяснилось, что мама беременна, он женился на ней. Ее родители, осевшие в Такоме еврейские иммигранты из Польши, этого не одобрили. Людьми они были образованными, преподавателями математики и полупрофессиональными музыкантами, устраивавшими у себя в Познани концерты, которые пользовались там немалой популярностью. Покинув Польшу в 1918-м, они добрались через Канаду до штата Вашингтон и стали — ни больше ни меньше — школьными завхозами. К своему еврейству они, как и наша мать, всерьез не относились: видели в нем устаревшую, обременительную, перегруженную запретами систему представлений о жизни и с удовольствием от него отказались — как и от страны, в которой евреев, судя по всему, теперь почти не осталось.

То, что их единственная дочь ухитрится выйти за улыбчивого и разговорчивого единственного сына шотландско-ирландских сметчиков лесного склада, стоящего где-то в алабамской глуши, им даже в голову никогда не приходило, но, когда так и случилось, они о ней и думать забыли. И хотя со стороны могло показаться, что наши родители всего лишь не созданы один для другого, но на самом деле мама, выйдя за нашего отца, потеряла очень многое: жизнь ее изменилась навсегда — не в лучшую сторону, — и она, несомненно, так и считала.


Моя мать, Нива Кампер (сокращенное от Женева), была маленькой, эксцентричной, носившей очки женщиной с непослушными каштановыми волосами, которые переходили на ее щеках в легкий пушок, сбегавший к линии челюсти. Густобровая, с поблескивавшим лбом, на котором проступали вены, и бледной, придававшей ей хрупкий вид — хотя хрупкой она не была — кожей домоседки. Отец говорил, шутя, что в Алабаме такие волосы называют «еврейскими» или «иммигрантскими», но ему они нравятся, он любит ее. (Мать этим словам большого внимания, похоже, не уделяла.) Руки у нее были миниатюрные, деликатные, с наманикюренными блестящими ногтями, которыми она тщеславилась и которые рассеянно выставляла напоказ. Она обладала скептическим складом ума, очень внимательно слушала то, что мы ей говорили, и отличалась остроумием, порой обращавшимся в язвительность. Носила очки без оправы, читала французских поэтов, часто прибегала к словечкам наподобие «couche-marde» или «trou de cul»,[1] которых мы с сестрой не понимали. Она и сама писала стихи — бурыми чернилами, заказывая их по почте, — и вела дневник, в который нам заглядывать не дозволялось; лицо ее, как правило, выражало легкую надменность, недоумевающую отверженность; со временем оно стало отвечать истинному состоянию ее души — а может быть, и всегда отвечало. До того, как выйти за отца, а затем родить сестру и меня, она закончила (в восемнадцать лет) колледж Уитмена в Уолла-Уолла и поработала в книжном магазине, возможно воображая себя представительницей богемы и поэтом и надеясь найти когда-нибудь место занимающегося наукой преподавателя маленького колледжа и выйти замуж за человека, не похожего на ее теперешнего мужа, — быть может, за профессора колледжа, способного создать ей условия жизни, для которой мама, по ее мнению, была предназначена. В 1960-м, когда все и произошло, ей было лишь тридцать четыре года. Однако на лице ее уже появились «серьезные складки» — у носа, маленького, с розовым кончиком, — а большие, пристальные серо-зеленые глаза прикрылись темноватыми веками, сообщавшими ей вид иностранки, немного печальной и неудовлетворенной, — верным было и то и другое. Шея у мамы была красивая, тонкая, а внезапная, неожиданная улыбка привлекала внимание к ее маленьким зубам и девичьему рту сердечком. Впрочем, улыбалась она редко — разве что сестре и мне. Мы понимали, что выглядела она необычно, — еще и потому, что носила обычно оливкового цвета слаксы, хлопковые блузы с широкими рукавами и туфли из пеньки и хлопка, которые приходилось выписывать с Западного побережья, потому что в Грейт-Фолсе такие не продавались. А неохотно становясь рядом с нашим высоким, красивым, общительным отцом, она приобретала вид еще более непривычный. Впрочем, на люди мы всей семьей «выходили» и в ресторанах обедали редко, а потому и не замечали почти, как выглядят наши родители во внешнем мире, среди чужих людей. Домашняя же наша жизнь нам представлялась нормальной.

Мы с сестрой хорошо понимали, чем привлек нашу мать Бев Парсонс: большой, широкоплечий, разговорчивый, веселый, всегда норовящий порадовать каждого, кто ему подвернется. Но для нас никогда не были вполне очевидными причины, по которым его заинтересовала она — маленькая (от силы пять футов), погруженная в себя, застенчивая, отчужденная от людей, артистичная, становившаяся хорошенькой, лишь когда она улыбалась, и остроумной, лишь когда ее совершенно ничто не тревожило. Должно быть, мы каким-то образом просто принимали это, чувствовали, что ум мамы тоньше отцовского, но зато он умеет радовать ее и потому счастлив. Надо отдать ему должное: отец обладал способностью заглядывать поверх барьера физических различий в человеческое сердце, и мне это страшно нравилось, даром что мама таким умением не отличалась.

И все-таки странное соединение их несопоставимых физических качеств всегда казалось мне причиной, по которой они так плохо кончили. Отец и мать, вне всяких сомнений, не годились друг для дружки, им не следовало жениться и жить вместе, а следовало разойтись после первого же страстного свидания по своим путям, куда бы те их ни вели. Чем дольше они оставались вместе, чем лучше узнавали друг друга, чем яснее мама (по крайней мере) понимала, какую оба совершили ошибку, тем более бессмысленными становились их жизни, — это походило на длинное математическое доказательство, в котором первая выкладка оказывается неверной, а все последующие уводят тебя дальше и дальше от положения, в котором присутствовал подлинный смысл. Социолог того времени — начала 60-х — мог бы сказать, что наши родители принадлежали к авангарду исторического движения, были одними из первых среди тех, кто преступил социальные границы, избрал бунт, поверил в то, что человек должен утверждаться через саморазрушение. Все это неверно. Не были они безрассудными представителями авангарда чего бы то ни было. А были, как я уже сказал, обычными людьми, которых обстоятельства, низменные инстинкты и невезение заставили преступить границу того, что они считали правильным, а после обнаружить, что обратной дороги для них нет.

Впрочем, об отце я скажу и еще кое-что: когда он возвратился с театра военных действий, лишившись небесной роли подателя посвистывавшей смерти, — а случилось это в 1945-м, в год, когда в штате Мичиган, на авиабазе Уортсмит, что в Оскоде, родились сестра и я, — он, надо думать, попал, что произошло со многими бывшими солдатами, в тиски серьезной, хоть и не определимой точно опасности. И остаток жизни провел, борясь с нею, стараясь оставаться человеком положительным и не пойти ко дну, принимая дурные решения, казавшиеся в миг их принятия вполне разумными, не понимая в конечном счете мира, в который он вернулся, и это непонимание определило всю его жизнь. Опять-таки, в таком же положении наверняка оказались миллионы молодых людей, но отец-то никогда этого не понимал или, во всяком случае, не признавал, что так оно и есть.



2

Наша семья обосновалась в Грейт-Фолсе, штат Монтана, в 1956 году — так же, как семьи других военных оседали после войны там, где оседали. До того мы жили на авиабазах Миссисипи, Калифорнии и Техаса. Мать с ее полученной в колледже степенью всегда находила место учителя-дублера. В Корею отца не отправили, на каждой базе он занимался кабинетной работой по снабженческой части. Ему позволили остаться дома, поскольку у него имелись ленты за участие в боевых действиях, но звания выше капитанского он так и не получил. И в определенный момент — мы тогда жили в Грейт-Фолсе, отцу было тридцать семь — он решил, что никакого будущего Военно-воздушные силы предложить ему не способны, поэтому самое для него лучшее — выйти, прослужив двадцать лет, на пенсию. Он полагал, что, быть может, сделать карьеру ему помешало отсутствие у нашей матери общественных интересов, ее нежелание приглашать кого бы то ни было из служащих базы пообедать у нас дома, — и, вероятно, был прав. Честно говоря, я думаю, что, если бы кто-то из его сослуживцев понравился маме, она бы его пригласила. Однако мама всегда считала, что понравиться ей в таких местах никто просто-напросто не может. «Здесь только и есть что коровы да пшеница, — говорила она. — По-настоящему организованное общество отсутствует». Так или иначе, я думаю, что отец устал от службы, а Грейт-Фолс ему нравился, он рассчитывал преуспеть там — даже в отсутствие организованного общества. Говорил, что хочет податься в масоны.

К тому времени уже шла весна 1960-го. Моей сестре Бернер и мне было по пятнадцать лет.

Нас приняли в среднюю школу, которую все называли «Льюисом» (она носила имя Мериуэзера Льюиса), стоявшую к реке Миссури достаточно близко для того, чтобы я мог видеть из окна поблескивающую воду, слетавшихся на нее уток и иных птиц; выше по реке — железнодорожная станция направления Чикаго — Милуоки — Сент-Пол, на которой пассажирские поезда больше не останавливались, и совсем вдали муниципальный аэропорт на Гор-Хилл, принимавший и отправлявший два рейсовых самолета в день; а ниже — великанская труба металлургического завода и завод нефтеперерабатывающий, оба стояли над водопадами, от которых город и получил свое название. В ясные дни я различал даже — в дымке, в шестидесяти милях к востоку, — заснеженные пики, которые тянулись на юг, к Айдахо, и на север, к Канаде. Мы с сестрой никакого представления о «западе» не имели, не считая того, что получили от телевизора, да уж если на то пошло, и об Америке тоже, просто полагали само собой разумеющимся, что лучшей страны на свете нет. Настоящая наша жизнь шла в семье, мы были частью ее непакуемого багажа. А из-за все возраставшей отчужденности матери от людей, ее затворничества, чувства собственного превосходства и желания, чтобы Бернер и я не прониклись «умонастроением города торгашей», которое, как она считала, душит в Грейт-Фолсе все живое, наша жизнь не походила на жизнь большинства детей, предполагавшую наличие друзей, к которым можно ходить в гости, доставку газет, поступление в скауты и танцы. Если мы станем здесь своими, считала мама, то здесь же и закончим. Правдой было и то, что когда твой отец работает на военной базе — неважно, где она находится, — то друзей у тебя всегда не много, а с соседями ты встречаешься редко. Не покидая пределов базы, мы делали все: посещали врача, дантиста, стриглись, покупали продукты. И люди это знали. Знали, что долго мы среди них не пробудем, так зачем же трудиться, знакомиться с вами? База была своего рода позорным клеймом, как если бы происходившее здесь относилось к разряду вещей, о которых порядочным людям и знать не стоит, и связываться с ним не следует, — к тому же наша мать была еврейкой, походила на иммигрантку и представлялась существом в определенном смысле богемным. То же говорилось и обо всех нас — как если бы защита Америки от ее врагов была делом недостойным.

И все-таки Грейт-Фолс мне нравился, во всяком случае, поначалу. Его называли «Электрическим городом», поскольку на водопадах были построены электростанции, от которых он получал энергию. Он казался городом, построенным начерно, простым, удаленным от всего на свете, — и все же остававшимся частью бескрайней страны, с которой мы уже успели свыкнуться. Правда, мне не очень нравилось, что улицы его не имели названий, одни номера, — это сбивало с толку и означало, по словам матери, что проектировали его сквалыжные банкиры. И разумеется, зимы здесь были холодные, неустанные, северный ветер налетал на город, словно товарняк, а от вечных сумерек у всех опускались руки — даже у завзятых оптимистов.

Впрочем, сказать по правде, мы с Бернер никогда не думали о себе как о людях, происходящих из какого-либо определенного места. Всякий раз, как наша семья переезжала куда-то — на одну из разбросанных по всей стране баз, — устраивалась в новом арендованном доме и отец, надев отглаженную синюю форму, уезжал на работу, а мама начинала учительствовать в очередной школе, Бернер и я старались придумать, что нам сказать, если нас спросят, откуда мы родом. И всякий раз, направляясь в новую школу, где бы она ни находилась, мы практиковались, повторяя это друг дружке. «Здравствуйте, мы из Билокси, штат Миссисипи». «Здравствуйте, я из Оскоды, это в Мичигане». «Здравствуйте. Я живу в Викторвилле». Я старался также выяснить основные, хорошо известные другим мальчикам вещи, говорить, как говорили они, набираться слэнговых выражений, вести себя так, точно к перемене мест мне не привыкать и удивить меня невозможно. Так же поступала и Бернер. А потом мы опять переезжали, и нам с сестрой приходилось осваиваться заново. Я понимаю, конечно, что такое взросление может обратить человека в вечно плывущего по течению изгоя, а может и сделать его гибким умельцем по части приспособления к обстоятельствам — качество, коего мама не одобряла, поскольку сама этим качеством не обладала и полагала, что ее все-таки ждет другое будущее — какое воображалось ей до встречи с нашим отцом. Мы же с сестрой были лишь второстепенными актерами в драме, которая, мнилось ей, неумолимо разворачивается у нее на глазах.

В результате превыше всего на свете я стал ценить школу, единственную, кроме родителей и сестры, неразрывную нить, пронизывавшую мою жизнь. Я никогда не ждал с нетерпением окончания уроков. Я проводил в школе столько времени, сколько удавалось, — сидел над выданными нам книгами, заводил разговоры с учителями, впитывал школьные запахи, которые везде были одинаковы и ни на что другое не походили.

Для меня стали важными знания — все едино какие. Наша мать знала и ценила многое. Я хотел походить в этом отношении на нее, навсегда сохранять то, что узнал, понемногу обращаясь в человека всесторонне образованного и многообещающего — характеристики, которым я придавал огромное значение. То, что я повсюду оставался чужим, казалось мне несущественным, зато я был своим в каждой школе. Я делал успехи в английском, истории, естественных науках и математике — предметах, в которых была сильна и мама. Каждый раз, как мы укладывали вещи и переезжали, я боялся лишь одного: что меня по какой-то причине не примут в новую школу или что, уезжая, я упущу какие-то важные познания, которые могли бы обеспечить мое будущее и получить которые можно только в покидаемом нами месте. Или что мы заедем туда, где школы для меня не найдется вообще (одно время родители поговаривали о Гуаме). Я боялся кончить тем, что и вовсе ничего знать не буду, мне не на что будет опереться, нечем отличиться от других. Разумеется, это было наследием отношения мамы к ее жизни, которую она считала ничем не окупавшейся. А возможно, причина состояла в том, что наши родители, у которых головы шли кругом от того, что молодые жизни их запутывались все сильнее, — они не подходили друг другу и, вероятно, даже не испытывали обоюдного физического влечения, посетившего их только на краткий миг, постепенно становились всего лишь попутчиками и в конце концов прониклись взаимным негодованием, сами того не поняв, — не стали для нас с сестрой крепкой опорой, а для чего же тогда и существуют родители?

Впрочем, обвинять родителей во всех бедах твоей жизни — значит избрать для себя путь, который никуда в конечном счете не ведет.

3

Когда в самом начале весны отец уволился из военной авиации, все мы были увлечены проходившей в ту пору президентской кампанией. О демократах и Кеннеди, которому вскоре предстояло стать их кандидатом, родители держались единого мнения. Правда, мама говорила, что Кеннеди нравится отцу потому, что он воображает, будто между ними есть сходство. Отец всей душой не любил Эйзенхауэра — и за то, что в день Д американским бомбардировщикам пришлось летать за линию фронта, чтобы «прищучить фрицев», и по причине подлого замалчивания Эйзенхауэром заслуг Макартура, которого отец искренне почитал, и потому, что жена Эйзенхауэра была, как известно, «выпивохой».

Не любил он и Никсона. Никсон был «ледышкой», «вылитым итальянцем» и «воинствующим квакером», а стало быть, лицемером. ООН отец не любил тоже — считал, что она обходится нам слишком дорого, да еще и позволяет «комми» наподобие Кастро (которого отец называл «грошовым комедиантом») разглагольствовать на весь свет. Отец повесил на стену гостиной — над спинетом «Кимболл» и метрономом из меди и красного дерева (неисправные, и тот и другой, они достались нам вместе с домом) — обрамленную фотографию Франклина Рузвельта. Рузвельта он превозносил за то, что тот не сдался полиомиелиту и уморил себя, работая ради спасения страны, да еще и вывел, учредив Администрацию электрификации сельской местности, Алабаму из средневековья и терпел миссис Рузвельт, которую отец называл «Первой занудой».

Отношение отца к тому, что родился он в Алабаме, было двойственным. С одной стороны, отец считал себя «современным человеком», а не «хреном с горы», как он выражался. Он держался современных взглядов на многое: на расовые отношения, к примеру, — как-никак, а в ВВС он служил бок о бок с неграми. Мартина Лютера Кинга отец считал принципиальным человеком, а эйзенхауэровский акт о гражданских правах — совершенно необходимым. Отец считал также, что права женщин следует пересмотреть и расширить и что война есть трагедия и расточительство, о чем он знал не понаслышке.

С другой стороны, когда наша мать говорила о южанах нечто уничижительное, а случалось это нередко, отец обижался и заявлял, что генерал Ли и Джефф Дэвис были «людьми состоятельными», пусть оба и сбились с пути, служа неправому делу. Юг дал нам много хорошего, говорил он, не одни только хлопкоочистительные машины и водные лыжи. «Может, назовешь что-нибудь из этого хорошего? — просила мама. — Помимо тебя самого, естественно».

Едва покончив с необходимостью облачаться в синий мундир и ехать на авиабазу, отец подыскал работу в салоне новых «олдсмобилей». Он считал себя прирожденным продавцом. Особенности его личности — дружелюбие, способность радоваться, добродушие, умение находить с людьми общий язык, уверенность в себе, разговорчивость — все они будут сами собой привлекать к нему людей, сделают для него легким то, что другие находят затруднительным. Покупатели станут доверять ему, потому что он южанин, а южане, как известно, люди более практичные, чем неразговорчивые уроженцы запада. Деньги потекут к нему рекой, едва только закончится год выпуска модели и большие торговые скидки мигом повысят стоимостную ценность «олдсмобиля». Ему выдали на работе, для демонстрации, серый с розовым «Олдсмобил Супер 88», и отец держал его перед нашим домом на Первой Юго-Западной авеню — чем не реклама? Он вывозил всех нас в Фэрфилд, поближе к горам, в стоявший к востоку от нашего города Льюистаун и в стоявший к югу Хелена. «Проверки умения ориентироваться, давать пояснения и показывать машину в деле» — так называл он эти занимавшие целый день поездки, хотя места, нас окружавшие, знал плохо в любом направлении, да и об автомобилях знал только одно: как их водить, а водить он любил. Офицеру ВВС найти хорошую работу ничего не стоит, считал отец, и потому жалел, что не ушел с воинской службы сразу после войны. Сейчас он бы эвона куда уже продвинулся.

Поскольку отец покинул военную службу и нашел работу, мы с сестрой поверили, что жизнь наша обрела наконец устойчивость — и навсегда. Мы уже прожили в Грейт-Фолсе четыре года. Мама каждый учебный день ездила на машине в городок Форт-Шо, где преподавала в пятом классе. О работе своей она никогда ничего нам не говорила, но, похоже, любила ее и от случая к случаю рассказывала о других учителях, отмечая их преданность делу (хотя ничего иного она в них, похоже, не находила, а желание приглашать их к нам питала не большее, чем в отношении людей с любой из военных баз). Я предвкушал, как начну, когда закончится лето, учиться в старшей средней школе Грейт-Фолса, где, это я уже выяснил, имелись шахматный и дискуссионный клубы и где я мог также заняться латынью, поскольку для спорта был слишком мал и легок, да и интереса к нему никакого не питал. Мама надеялась, что мы с Бернер поступим в колледж, хотя, по ее словам, для этого нам придется поработать головой, поскольку денег у нас все равно не будет. Впрочем, Бернер, говорила она, уже обзавелась личностью слишком схожей с ее, маминой, чтобы произвести необходимое для поступления в колледж хорошее впечатление, и, может быть, ей лучше попробовать выйти замуж за какого-нибудь аспиранта. Мама нашла в ломбарде на Сентрал-авеню вымпелы нескольких колледжей и прикрепила их к стенам наших комнат. Другие дети, достигая тогдашнего нашего возраста, такие украшения перерастали. В моей комнате висели вымпелы «Фурмана», «Святого Креста» и «Бэйлора». В комнате сестры — «Ратжерса», «Лихая» и «Дюкень». Мы об этих колледжах ничего не знали, конечно, не знали даже, где они находятся, но как они должны выглядеть, я себе представлял. Старинные кирпичные здания, деревья с густыми кронами, река и колокольня.

К этому времени у Бернер стал портиться характер. После начальной школы мы с сестрой неизменно учились в разных классах, поскольку считалось нездоровым, когда двойняшки проводят вместе все время, — впрочем, мы всегда помогали друг дружке делать уроки и потому учились хорошо. Теперь она большую часть времени сидела в своей комнате, читала киножурналы, которые покупала в «Рексолле», и романы вроде «Пейтон-плейс» и «Здравствуй, грусть», которые тайком притаскивала домой, не говоря откуда. А кроме того, ухаживала за рыбкой в аквариуме и слушала радио. Подруг у Бернер не водилось — как и друзей у меня. Я был вполне доволен отдельной от нее жизнью, полной моих собственных интересов и размышлений о будущем. Близнецы разнояйцовые — она появилась на свет шестью минутами раньше меня, — мы с ней никаким сходством не обладали. Бернер была девочкой рослой, костлявой, неуклюжей и сплошь покрытой веснушками (да еще и левшой в отличие от меня), с бородавками на пальцах, с такими же, как у матери и у меня, светлыми серо-зелеными глазами, обилием прыщей, плоским лицом и скошенным подбородком — не красавица. У нее были красивые, как у нашего отца, жесткие каштановые волосы, которые она расчесывала на прямой пробор, на руках и ногах волоски практически не росли, а грудь, достойная сколько-нибудь серьезного разговора, отсутствовала, как и у мамы. Носила она обычно брюки и свитера, в которых выглядела шире, чем была. Иногда надевала, чтобы скрыть кисти рук, белые кружевные перчатки. Кроме того, ее донимала аллергия, и потому она носила в кармане карандашный ингалятор «Викс», да и комната Бернер насквозь пропахла «Виксом», — я слышал этот запах, еще только подходя к ее двери. На мой взгляд, сестра выглядела комбинацией наших родителей: рост отца, внешность матери. Иногда я ловил себя на том, что думаю о Бернер как о старшем брате. А иногда мне хотелось, чтобы она больше походила на меня, относилась ко мне получше, чтобы мы могли стать ближе. Другое дело, что мне походить на нее нисколько не хотелось.

Я же был пониже сестры, помиловиднее, прямые каштановые волосы расчесывал на косой пробор, кожу имел гладкую, почти лишенную прыщей, лицо «красивое», как у отца, но тонкое, как у мамы. Мне это нравилось, как нравилась и одежда, которую выбирала для меня мать, — брюки цвета хаки, чистые отглаженные рубашки и туфли «оксфорды» из каталога «Сирз». Родители говорили в шутку, что мы с Бернер произошли не то от почтальона, не то от молочника, что мы «недопеченные». Хотя я понимал, что имели они в виду только Бернер. В последние месяцы она обзавелась болезненным отношением к своей внешности, становилась все более и более недружелюбной, как если б за краткий срок что-то в ее жизни разладилось. В моей памяти сестра чуть ли не мгновенно обратилась из обычной, веснушчатой, смышленой и счастливой девочки с чудесной улыбкой и умением строить забавные гримасы, заставлявшие всех нас смеяться, в саркастичную, скептически настроенную девицу, искусно выискивавшую во мне недостатки, большая часть которых ее злила. Бернер даже имя ее и то не нравилось — в отличие от меня, я-то считал, что оно сообщает ей уникальность.




«Олдсмобили» отец продавал всего месяц, а потом попал в автомобильную аварию: столкнулся с ехавшей впереди машиной, потому что слишком разогнал свою демонстрационную модель, да еще и на авиабазе, где делать ему было решительно нечего. После этого он занялся продажей «доджей» и пригнал к дому прекрасный, коричнево-белый «коронет» с жестким верхом, с тем, что тогда называли «кнопочным управлением», с электрическими стеклоподъемниками, откидывающимися сиденьями, а также стильными крыльями, слепяще-красными задними габаритами и длинной, покачивающейся антенной. И эта машина тоже три недели простояла перед нашим домом. Мы с Бернер забирались в нее, слушали радио, а отец стал еще чаще вывозить нас на прогулки, — мы опускали стекла на всех четырех окнах, и в машину стремительно врывался ветер. Несколько раз отец заезжал с нами на «Тропу бутлегеров» и учил нас водить, показывал, как подавать задним ходом, как выкручивать руль, чтобы машину не занесло на льду. К сожалению, ни одного «доджа» продать ему не удалось, и он пришел к выводу, что в таком месте, как Грейт-Фолс — не шибко культурном провинциальном городе всего с пятьюдесятью тысячами жителей, кишащем скупыми шведами и подозрительного толка немцами, насчитывающем лишь малый процент денежных людей, которые могут захотеть потратиться на шикарную машину, — он занимается делом, пожалуй что, безнадежным. Отец уволился и нашел место продавца машин подержанных — на парковке рядом с авиабазой. Военным летчикам вечно не хватает денег, они то и дело разводятся, судятся и женятся снова, и попадают в тюрьму, и всегда нуждаются в наличных. Автомобили для них — своего рода валюта. И, став при них посредником, — положение, которое всегда было отцу по душе, — можно прилично зарабатывать. К тому же военным будет приятно иметь дело с бывшим офицером, который понимает их специфические проблемы и относится к ним не так, как прочие горожане.


Впрочем, и на этой работе отец надолго не задержался. Он успел раза два или три свозить меня и Бернер на свою парковку, показать, что там к чему. Делать на ней нам было нечего, только слоняться среди рядов машин, под норовившим разбить их вдребезги жарким ветром, хлопавшими флажками и гирляндами мигавших серебристых лампочек, посматривая между пропекавшимися под солнцем Монтаны капотами на шедшие от базы и к ней армейские грузовики. «Грейт-Фолс — город подержанных машин, а не новых, — говорил отец, стоявший, подбоченясь, на крылечке маленького деревянного офиса, в котором продавцы поджидали покупателей. — Для любого из здешних жителей новая машина — прямой путь в богадельню. Выезжая на ней из магазина, он становится беднее на тысячу долларов». Примерно в то же время — в конце июня — отец сообщил, что подумывает съездить машиной на Юг, посмотреть, как там и что, как идут дела у его «отсталых» земляков. Мама сказала: поезжай, но без меня и детей, — и отец разозлился. А она добавила, что даже приближаться к Алабаме не желает. Хватит с нее и Миссисипи. С евреями там обходятся хуже, чем с цветными, которых по крайней мере земляками считают. На ее взгляд, Монтана все-таки лучше, поскольку здесь никто не знает, что такое еврей, — на этом разговор и закончился. Порой мать относилась к своему еврейству как к бремени, порой — как к отличительному (приемлемому для нее) признаку. Однако хорошим во всех отношениях не считала его никогда. Бернер и я тоже не знали, что такое еврей, знали только, что наша мама еврейка, а по древнему закону формально это и нас обращало в евреев, что все-таки лучше, чем быть уроженцем Алабамы. Нам следует считать себя просто «не соблюдающими ритуалы» или «оторвавшимися от своих корней», говорила мама. То есть мы праздновали Рождество, День благодарения, Пасху и Четвертое июля, но в церковь не ходили, а синагоги в Грейт-Фолсе и вовсе не было. Когда-нибудь наше еврейство, возможно, и могло наполниться для нас смыслом, пока же таковой в нем отсутствовал.

Отец продавал подержанные машины в течение месяца, и это его утомило, и в один прекрасный день он сам купил такую — прямо на работе, обменяв наш «Меркурий» 52-го года на «шевроле Бель-Эр» 55-го. «Хорошая сделка». Он сказал, что договорился о переходе на новую работу — будет продавать землю под фермы и ранчо. Понимает он в этом мало чего, признал отец, но уже записался на курсы, которые читают в подвале здания Юношеской христианской ассоциации. В компании есть люди, которые ему помогут. Все-таки его отец работал сметчиком на лесном складе, значит, и он худо-бедно, а землю «чувствует». К тому же, когда в ноябре выберут Кеннеди, экономика поуспокоится, цены начнут падать и первое, чего захотят многие, — это приобрести землю. Здешней пока мало кто интересуется, говорил отец, даром что ее тут немерено. При продаже подержанных машин, как он выяснил, дилер получает самый что ни на есть жалкий процент от сделки. Непонятно, почему он оказался последним, кто об этом узнал. Вот в этом мать с ним согласилась.

Конечно, в ту пору мы не понимали этого, сестра и я, но оба наших родителя, должно быть, уже сообразили к тому времени, что отдаляться один от другого они начали примерно тогда, когда отец оставил военную службу и, предположительно, вышел в широкий мир, — осознали, что каждый из них смотрит на себя не так, как другой, и даже начали понимать, быть может, что различия между ними не стираются, но углубляются. Вся их перегруженная событиями, полная забот суматошливая жизнь — переезды с базы на базу, необходимость растить детей на ходу, — годы такой жизни позволяли обоим не обращать внимания на то, что им следовало бы заметить с самого начала, и вина за это лежала, пожалуй, более на маме, чем на отце: то, что казалось обоим мелочами, обращалось в нечто ей, по крайней мере, нисколько не нравившееся. Его оптимизм и ее отстраненный скепсис. Его южный темперамент и ее еврейство. Отсутствие образования у него и ее мания образованности, порождавшая в маме ощущение собственной недовершенности. Когда же они поняли все это (вернее, когда поняла она), что, опять-таки, произошло после того, как отец уволился из армии и изменилось само направление их движения вперед, каждого из них начали одолевать неудовлетворенность и дурные предчувствия, да только у каждого они были своими. (Все это зафиксировано в написанной матерью «хронике событий».) Если бы их жизнь следовала по пути, которым идут тысячи других жизней, — повседневному пути, ведущему к самому обычному расставанию, — мама могла бы просто забрать меня и Бернер, сесть с нами на поезд и поехать в Такому, где она родилась, или в Нью-Йорк, или в Лос-Анджелес. Произойди это, каждый из наших родителей получил бы возможность начать новую, достойную жизнь во внезапно распахнувшемся мире. Отец мог вернуться в авиацию, уход из которой дался ему нелегко. Мог жениться на другой женщине. Мама могла возвратиться — после нашего поступления в колледж — к учебе. Могла снова начать писать стихи, осуществляя давнее свое упование. Судьба могла сдать им карты получше.

Но при всем при том, если бы эту историю рассказывал кто-то из них, она, естественно, оказалась бы иной — такой, где главными действующими лицами близившихся событий стали бы они, а мы с сестрой лишь зрителями, ведь именно так воспринимают детей их родители. Как правило, никто не думает о том, что и у банковских грабителей могут иметься дети, — хотя у большинства они наверняка есть. Однако рассказываю ее я — мою и сестры историю, — а стало быть, нам ее и оценивать, и разделять на главное и второстепенное, и судить. Годами позже, в колледже, я прочитал у великого критика Рёскина, что искусство композиции состоит в правильной расстановке неравноценных вещей и явлений. И значит, именно художнику надлежит определять, что чему равно, что в нашей стремительно несущейся жизни существенно, а что можно отбросить.

4

Сведения о том, что происходило дальше, начиная с середины лета 1960 года, я почерпнул главным образом из различных не очень надежных источников, в том числе из статей в «Грейт-Фолс трибюн», создававших ощущение, будто в поступке родителей присутствовало нечто фантастическое и уморительно смешное. Кое-что известно мне из «хроники», которую мама написала, пока сидела, ожидая суда, в тюрьме округа Голден-Вэли, штат Северная Дакота, а затем в тюрьме того же штата в Бисмарке. Кое-что я извлек тогда же из рассказов самых разных людей. И разумеется, я знаю некоторых участников тех событий, потому что мы с сестрой жили в одном с ними доме и наблюдали — по-детски — за тем, как обстановка в нем меняется, превращаясь из обычной, хорошей и мирной в плохую, затем в еще худшую, а затем в такую, что хуже и некуда (хотя убийства произошли все-таки гораздо позже).


Почти все то время, какое отец прослужил на авиабазе в Грейт-Фолсе, — четыре года — он принимал участие в махинациях (мы об этом не знали), связанных с поставками ворованного мяса в офицерский клуб, и получал за это деньги и свежие стейки, которые мы уплетали дважды в неделю. Махинации эти укоренились на базе уже давно; один снабженец, отслужив положенный срок и получив перевод на новое место, приобщал к ним другого, только что прибывшего. Махинации включали и незаконные сделки с некими индейцами племени кри, резервация которого находилась южнее Хавра, что в Монтане. Индейцы специализировались на краже герефордских коров местных ранчеров, их забою и разделке; работа была ночная, по ночам же говяжьи полутуши доставлялись на базу. Управляющий офицерского клуба складывал мясо в клубный холодильный шкаф и кормил им майоров, полковников, командира базы и их жен, ничего о махинациях не ведавших, да и ведать не желавших — лишь бы мясо было отменным, а оно таким было.

Жульничество это было, понятное дело, мелким, грошовым, по каковой причине оно и длилось годы, и все причастные к нему уверовали, что так будет вечно. Да только между жуликами стряслась какая-то размолвка, и в результате на свет божий вышли неприглядные детали, связанные с выпиской счетов управлением снабжения. В результате несколько служащих Военно-воздушных сил получили дисциплинарные взыскания, а отец лишился звания капитана (которым гордился) и снова стал первым лейтенантом. Не исключено, что он-то и являлся тем соучастником, благодаря которому обман всплыл на поверхность, однако официально об этом никогда объявлено не было. Этот эпизод — дома его не обсуждали, и мы с Бернер о нем ничего не знали — почти наверняка стал одной из причин увольнения отца из ВВС. Не исключено, что его вынудили уволиться, хоть он и получил свидетельство о почетной отставке, которое в рамке повесил над пианино рядом с фотографией Рузвельта. Свидетельство продолжало висеть там и после ареста наших родителей, когда мы с сестрой жили в доме одни и никто нас не навещал. В то время я несколько раз застревал перед ним, перечитывал («Почетная отставка из Военно-воздушных сил Соединенных Штатов… свидетельство честной и верной службы…») и думал, что в нем нет ни слова правды. Покидая дом, я собирался взять его с собой, но в конечном счете забыл о нем, оставив висеть на стене брошенного нами дома в ожидании того, кто с удовольствием отправит его в мусорный бак.

Чем занимался мой отец — об этом рассказано в написанной мамой «хронике» («Хроника преступления, совершенного слабым человеком», так она называется; возможно, мама рассчитывала когда-нибудь опубликовать ее), — чем занимался мой отец, пока он безуспешно пытался продавать «олдсмобили», потом «доджи», а потом подержанные машины и мотоциклы военным летчикам — так это поисками живших южнее Хавра индейцев и попытками снова наладить бизнес с ворованной говядиной. Он полагал, что индейцы потеряли прибыльный рынок сбыта. И если найти кого-то, кому можно будет поставлять краденое мясо, все удастся начать заново и дело пойдет даже лучше прежнего, поскольку теперь не надо будет ни с кем делиться доходами. И опять-таки, вся затея была до того третьесортной и плохо продуманной, что могла бы показаться комичной, если б она не изменила, и коренным образом, жизни нашего отца и маленькой, непреклонной еврейской матери в их скромном, арендованном в Грейт-Фолсе доме, злосчастных индейцев и коров, которых те угоняли и убивали среди ночи в старом полуприцепе. Здравый смысл повелевал не связываться со всем этим. Однако никто из участников той истории здравым смыслом не обладал.

Осознав, что, пока он будет учиться торговать землей, семья наша сводить концы с концами не сможет, даже при его армейской пенсии в двести восемьдесят долларов и жалованье, которое мать получала в школе Форт-Шо, отец приступил к поискам нового покупателя индейской говядины, для которого он смог бы стать посредником. Возможностей такого рода в Грейт-Фолсе было не много. Больница «Колумбус». Отель «Рэйнбоу», в котором отец никого не знал. Один-два клуба с мясными ресторанами — об этих он знать мог, но за ними присматривала полиция, поскольку там велась незаконная карточная игра. И внимание отца привлекла «Великая северная железная дорога», пассажирский поезд которой, «Западная звезда», проходил через Грейт-Фолс по пути в Сиэтл, а спустя два дня проходил снова, возвращаясь в Чикаго. Его вагону-ресторану постоянно требовались первоклассные продукты, в какую бы сторону поезд ни шел. Отец считал, что сможет стать поставщиком говядины высшего сорта — опять-таки с помощью индейцев из-под Хавра. Кто-то рассказал ему о бывшем летчике, продававшем уток, диких гусей и оленину (добывалось все незаконно) негру, служившему метрдотелем в вагоне-ресторане. Отец нанес ему визит (съездил в Блэк-Игл, где жил негр) и предложил покупать у него (у отца) говядину, которую станут поставлять индейцы, названные им его «компаньонами».

Негр — Спенсер Дигби, так его звали — предложение принял. Он уже не один год участвовал в подобных махинациях и ничего не боялся. Похоже, железная дорога не так уж и сильно отличалась от Военно-воздушных сил. Помню, как-то под вечер отец пришел домой очень веселым и сказал маме, что ему удалось создать «независимое деловое партнерство» с «железнодорожниками», которое будет давать нам хороший доход, пока он изучает тонкости землепродажи. Жизнь нашу и благосостояние это навсегда не изменит, но все же мы будем чувствовать себя увереннее, чем чувствовали с тех пор, как он покинул авиабазу.

Не помню, что ответила ему мама. В своей «хронике» она написала, что подумывала на время разойтись с отцом и перебраться вместе со мной и Бернер в штат Вашингтон. Когда он подробно изложилл ей свой план продажи ворованного мяса «Великой северной» (который его, по-видимому, нисколько не смущал), мама, по ее словам, высказалась против, сразу же начала «ужасно тревожиться» и решила — поскольку, казалось ей, все в жизни ее семьи разлаживается — уехать вместе с нами как можно скорее. Но не уехала.

Что она думала на самом деле, я, разумеется, не знаю. Наша мать — молодая (ей было тридцать четыре года) образованная женщина со строгими принципами — не считала, что у нее может быть что-либо общее с мелкими жуликами, тут нечего и сомневаться. Вполне вероятно, что она и не знала ничего о махинациях отца на авиабазе, поскольку он каждое утро отправлялся туда, как на самую обычную работу, только требовавшую носить синий мундир. Он мог и не рассказать ей о том, что там творится, иначе она воспротивилась бы этому уже тогда, а отец знал, что положение жены военного летчика и без того разочаровывает ее все сильнее и сильнее.

Вероятно, она думала в ту пору, что этот этап ее жизни близится к завершению, что, когда мы с Бернер подрастем и мысли о разводе обретут основу, начнется другой этап, получше. У нее был шанс оставить отца после того, как он рассказал ей о своих планах насчет «Великой северной». Но она не оставила. И потому все, что могло случиться с ней, не повстречай она Бева на рождественской вечеринке (издание ее стихов, преподавание в маленьком колледже, брак с молодым профессором, рождение других, не таких, как Бернер и я, детей), — все, что могло случиться в исправленном варианте ее жизни, не случилось. Вместо этого она жила в Грейт-Фолсе, городе, о котором раньше и слыхом не слыхивала (и потому путала его с Сиу-Фолсом, Сиу-Сити, Кедар-Фолсом), общаясь лишь с нами, чувствуя себя изолированной от людей, но не желая ассимилироваться здесь и смутно, с разочарованием, представляя себе свою дальнейшую жизнь. А тем временем отец с его падкой до незатейливых плутней натурой, оптимизмом по поводу будущего и обаянием жил совсем в другом мире. Их миры казались одним и тем же, поскольку жили они вместе и у них были мы. Но одним и тем же эти миры не были. Не исключено также, что мама любила отца, поскольку он-то любил ее несомненно. И с учетом всего этого — ее умонастроения, которое вообще оптимистичным не было, возможной любви к отцу, нашего присутствия — маму, вполне вероятно, пугали мысли о разводе и об участи одинокой женщины с двумя детьми. Не такая уж и редкая история.

5

Какое-то время дела, которые отец вел с индейцами и «Великой северной», шли как по маслу. Впрочем, мать написала в «хронике», что в ту пору — в середине июля — она стала испытывать «физическое томление» и начала впервые за многие годы звонить, когда отец отправлялся изучать искусство продаж ранчо или присматривать за доставкой краденого мяса, своим родителям. Дед с бабушкой никакого участия в жизни нашей семьи не принимали. Мы с сестрой ни разу с ними не встречались, даром что знали в школе детей, которые виделись со своими дедушками и бабушками очень часто, путешествовали с ними, получали от них на дни рождения почтовые открытки и деньги. А наши такомские дед и бабка были недовольны своей умненькой дочерью, получившей в колледже достойную ученую степень, но вышедшей замуж за скользкого, улыбчивого экс-летчика из Алабамы, нагнавшего страху на замкнутый иммигрантский мирок Такомы. Они обидели отца, выказав ему свое недовольство, и в результате он никогда не уговаривал нас навестить их или их навестить нас, хотя, сколько я помню, таких визитов и не запрещал, — да и вряд ли они поехали бы в любое из тех мест, в которых мы жили. Техас или Миссисипи. Дейтон, штат Огайо. Они считали, что нашей матери следовало обзавестись «профессией», жить в «культурном» городе, выйти замуж за аудитора или хирурга. Чего, как сказала Бернер мама, она не сделала бы никогда — поскольку была, по ее мнению, личностью незаурядной, склонной к авантюрам. Родители же ее были людьми пессимистичными, пугливыми и негибкими, хоть и жили в Америке с 1919 года. Они не видели ничего непозволительного в том, чтобы повернуться к дочери и ее семье спиной, дать им исчезнуть в глухих закоулках страны. «Все же вам стоило бы познакомиться с дедом и бабушкой, пока они еще живы», — несколько раз говорила нам мать. Она держала в спальне вставленную в рамочку черно-белую фотографию, снятую на Ниагарском водопаде: трое похожих друг на друга низкорослых людей в очках и резиновых плащах с несчастным, недоумевающим видом позируют на сходнях маленького суденышка («Девы туманов», как я знаю теперь, поскольку и сам на нем прокатился), провозившего туристов за ниспадающим полотнищем воды. Снимок был сделан, когда родители мамы возвращались из поездки по Американскому континенту, которую они позволили себе в двадцатую годовщину их свадьбы, состоявшейся в 1938 году. Маме тогда было двенадцать лет. Войтек и Рената, вот как их звали. В Америке они обратились в Винса и Ренни. Да и Кампер — это не настоящая их фамилия. Кампински. Наша мать звалась Нивой Кампински, и такая фамилия подходила ей больше, чем Кампер или Парсонс, — последняя не подходила и вовсе. «Вот это водопад так водопад, ребятки, — говорила мать, глядя на потрескавшийся снимок, который она доставала из комода, чтобы показать нам. — Когда-нибудь вы и сами его увидите. По сравнению с ним здешние водопадики выглядят пародией. Настоящими водопадами их и назвать-то нельзя, если, конечно, ты не видел, как местная деревенщина, ничего другого».

Уверен, мать описывала родителям свою неудовлетворенность и, наверное, даже говорила с ними о том, чтобы оставить отца и перебраться с Бернер и мной в Такому. До того я не думал, что Сиэтл и Такома находятся в такой близости друг от друга. Я узнал о «Спейс Нидл»[2] и о том, что ее строили в то время, из еженедельной газеты нашей школы. Мне хотелось взглянуть на нее. Из Грейт-Фолса, Монтана, Всемирная выставка выглядела ослепительно блестящей. Понятия не имею, сочувственно ли отнеслись дедушка с бабушкой к жалобам нашей матери, готовы ли были принять ее и нас в своем доме. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как она оставила родителей, не получив от них благословения. Они были стариками — косными, консервативными интеллигентами, сумевшими выжить в тяжелые времена и желавшими, чтобы жизнь была предсказуемой. Они просто не могли обрадоваться нам. Да мне, как я уже говорил, и не верится, что уход от отца дался бы маме так уж просто, — даже при том, что рядом с ним она себе места не находила. В этом отношении мама была, вероятно, куда менее чуждой условностям и куда более консервативной, чем можно заключить из моего рассказа о ней. Гораздо сильнее, чем она думала, походившей на ее родителей.


Я в те дни с нетерпением ждал возобновления занятий в старшей средней школе Грейт-Фолса, мне хотелось, чтобы они начались задолго до сентября, тогда я смог бы почаще покидать дом. Летом я узнал, что члены школьного шахматного клуба раз в неделю собираются в одной из пыльных и душных комнат южной башни школы. По старому горбатому мосту я переезжал на велосипеде реку и ехал на Вторую Южную авеню, чтобы исполнить роль «наблюдателя» при мальчиках постарше, игравших друг с другом и ведших загадочные разговоры о шахматах, о своих собственных стратегиях и жертвах качества. Беседуя, они сыпали именами знаменитых шахматистов, о которых я ничего не знал, — Глигорича, Рея Лопеца и даже Бобби Фишера, который уже стал тогда гроссмейстером и перед которым члены клуба преклонялись. (Фишер был известен своим еврейством, что внушало мне неразумную, безмолвную гордость.) О самой игре я никаких представлений не имел. Однако мне нравилась упорядоченность шахматной доски, архаичный облик фигур, ощущение, создаваемое ими в моей ладони. Я знал: чтобы играть в шахматы и продумывать ходы далеко вперед, необходимо обладать хорошей памятью и логическим складом ума, — по крайней мере, так говорили мне эти мальчики. Против моего присутствия члены клуба не возражали, они были высокомерны, но дружелюбны и объяснили мне, какие книги следует прочесть, если я всерьез надумал стать шахматистом, и на какой журнал подписаться («Шахматист»). Их было всего пятеро. Девочки отсутствовали. Эти ребята приходились сыновьями адвокатам и больничным врачам, они напыщенно обсуждали самые разные вещи — мне неведомые, но пробуждавшие острый интерес. Инцидент с самолетом-шпионом, Фрэнсис Гэри Пауэрс, «Ветер перемен»,[3] кубинская революция, католицизм Кеннеди, Патрис Лумумба, а также правда ли, что казненный за убийство Кэрил Чессман предпочел последнему ужину партию в шахматы, и правы или не правы бейсболисты, украшающие фуфайки, в которых они выходят на поле, своими именами, — эти разговоры заставляли меня понять, что я не знаю многого из того, что происходит в мире, а знать это следует.

Мама мою тягу к шахматам одобряла. Говорила, что ее отец нередко играл в парке Такомы с другими иммигрантами, иногда даже на нескольких досках сразу. Она считала, что шахматы обострят мой ум, научат меня с большей легкостью справляться со сложностями жизни, не бояться царящей в ней бестолковщины. Я стал откладывать деньги, которые получал от родителей, — один доллар в неделю «на кутежи» — и в конечном счете купил на Сентрал-авеню, в магазине «Мир увлечений», пластмассовые стаунтоновские фигуры[4] и норовившую свернуться в трубочку виниловую доску и расставил все это на комоде моей комнаты. Купил я и иллюстрированную книгу, рекомендованную мне членами клуба как пособие для изучения шахматных правил. Она заняла место рядом с «научными» детективами о Рике Бранте и пособиями Чарлза Атласа по наращиванию мышц — все они достались нам вместе с домом и были мною уже прочитаны. Особенно мне нравилось то, что фигуры не походят одна на другую, что каждая выглядит немного загадочно и имеет свои, сложные обязанности, которые требуют, чтобы она двигалась предписанным ей образом, выполняя конкретные стратегические задачи. В моей книге говорилось, что все это показывает, как велись настоящие войны в то время, когда в Индии были придуманы шахматы.

Мама в шахматы не играла. Предпочитала пинокль, который называла еврейской игрой, — впрочем, и в него играть ей было не с кем. Отец же шахмат не любил — потому, говорил он, что в них играл Ленин. Отец предпочитал шашки, уверял, что это игра более естественная, требующая тонкого умения заморочить противника. Мама, услышав такие слова, презрительно усмехалась и говорила, что тонким оно представляется лишь неспособным отчетливо мыслить уроженцам Алабамы. Обзаведясь доской и фигурами, я расставил их и показал маме, как они ходят. Мама попробовала сыграть со мной, но ей это быстро наскучило, и в конце концов она сказала, что ее отец привил ей неприязнь к шахматам — тем, что требовал от нее слишком многого. Я прочитал в моей книге, что все шахматисты играют для практики сами с собой и тратят долгие часы, учась побеждать себя, поэтому, когда они встречаются на турнире с настоящими противниками, игра становится для них чем-то уже проделанным ими в уме, — мне это пришлось по душе, хотя я совершенно не мог понять, как с этим управиться, и потому делал поспешные, неумелые ходы, которые члены клуба наверняка освистали бы. Я несколько раз пытался уговорить Бернер посидеть на моей кровати с другой стороны доски, чтобы я мог произвести ходы, о которых прочитал в «Основах шахматной игры», и показать ей, как на них отвечать. Сестра дважды выполнила мою просьбу, но во второй раз скучно стало и ей и она прервала едва начавшуюся партию. Когда я был по-настоящему ей неприятен, она вперялась в меня жестким взглядом, не говоря при этом ни слова, а после принималась дышать через нос — шумно, чтобы я слышал. «Ну научишься ты играть — что это изменит?» Так она сказала, уходя из моей комнаты. Я, разумеется, подумал, что дело вовсе не в этом. Далеко не все обязательно должно иметь практический результат. Некоторые вещи мы делаем просто потому, что нам это нравится, — однако в то время Бернер держалась другого мнения.


Бернер была, разумеется, единственным моим близким другом. Между нами никогда не случалось соперничества, резких разногласий, мы с ней не воевали, как другие братья и сестры. Объяснялось это тем, что мы были двойняшками и, похоже, нередко понимали без слов, о чем думает другой, что его заботит, и оттого легко достигали согласия. Мы знали также, что жизнь с нашими родителями сильно отличается от семейной жизни других детей, — наши одноклассники казались нам нормальными людьми, имеющими друзей и нормально ведущих себя родителей. (Что, разумеется, было неверно.) Сходились мы и на том, что наша жизнь представляет собой «ситуацию», худшая сторона которой — ожидание. Рано или поздно она переменится, а пока нам будет легче, если мы просто проявим терпение и будем почти всегда действовать заодно.

Как я уже говорил, в последнее время Бернер ожесточилась, ни с кем подолгу не разговаривала и часто была саркастичной даже со мной. Я видел, как черты моей матери оживают в плоском, веснушчатом лице сестры: нос картошкой, большие глаза со зрачками-точками, густые брови, крупные поры прыщавой кожи и темные, жесткие густые волосы. Улыбалась она не чаще, чем мама, и однажды я слышал, как та сказала Бернер: «Ты же не хочешь вырасти долговязой, неуклюжей девицей с вечно недовольным лицом?» Не думаю, впрочем, что Бернер заботило, какой она вырастет. Сестра, сдается мне, жила лишь настоящим, и мысли о будущем не вытесняли из сознания Бернер чувство незавидности нынешнего ее положения. Физически она была сильнее меня и иногда стискивала двумя большими ладонями мое запястье и скручивала кожу в противоположных направлениях — у нас это называлось «китайской жгучкой», — говоря, что, поскольку она старше меня, я должен во всем ее слушаться, что я и так делал почти всегда. Я сильно отличался от нее. Я-то как раз думал о будущем, строил на его счет фантазии — о старшей средней школе, шахматных победах и колледже. Это может показаться неправдой, но Бернер с ее скептицизмом была, вероятно, более реалистичной в своих воззрениях, чем я. Возможно, особенно если учесть, какой оборот приняла ее жизнь, сестре лучше было остаться в Грейт-Фолсе, выйти замуж за добродушного фермера и нарожать кучу детей, которых она могла бы учить уму-разуму, — это сделало бы Бернер счастливой и стерло с ее лица кислое выражение, которое было просто средством защиты от собственной невинности. Между ней и мамой существовала безмолвная близость, ко мне никакого отношения не имевшая. Я принимал и ценил эту близость, поскольку она шла Бернер на пользу. Я сознавал: сестра нуждается в ней больше моего, ибо полагал в то время, что приспособлен к жизни лучше, чем она. Пожалуй, я был близок с отцом — ведь именно это принято было ожидать от каждого мальчика, даже в нашей семье. Правда, особо сильная близость к нему была невозможна, поскольку большую часть времени он проводил вне дома — сначала на базе; потом, когда его выбросили оттуда в широкий мир, продавал, а затем не продавал машины; потом учился продавать фермы и ранчо и, наконец, посредничал между ворами-индейцами и складом «Великой северной», на который они грузовиком привозили говядину (затея, его погубившая). В конечном счете погубившая всех нас. Сказать по правде, такими уж близкими людьми мы с ним никогда не были, хоть я и любил его так, точно были.


Представляется возможным, я полагаю, задним числом счесть нашу маленькую семью обреченной, ждавшей только возможности захлебнуться в бурных волнах и пойти на дно, приговоренной судьбой к порче и распаду. Однако я не могу честно изобразить ее такой, как не могу изобразить и то время дурным либо несчастливым, хоть оно и было далеко не простым. Я могу увидеть отца на маленькой лужайке за нашим блекло-горчичного цвета домом с белыми ставнями, мою крошечную, одетую в блузу и парусиновые шорты мать, сидящую, подобрав колени, на ступеньке веранды; на отце — щегольские изжелта-коричневые свободные брюки с украшенным желтыми ромбами ремнем из змеиной кожи, небесно-голубая рубашка и новые черные ковбойские сапоги, купленные им после увольнения из армии. Он высок, улыбчив и мало что в самом себе понимает (хоть и у него есть секреты). Густые, небрежно зачесанные назад волосы матери выбиваются из-под ленты. Она наблюдает за тем, как отец неумело крепит бадминтонную сетку. У края тротуара стоит под неярким небом Монтаны, в тени долговязого, с редкой кроной ильма «шевроле» 55-го года. Маленькие глаза матери оценивающе вглядываются в отца, лицо ее наморщено за очками, словно бы собрано к носу. Мы с сестрой помогаем разматывать сетку — ради нас-то она и крепится. Внезапно мать улыбается и поднимает подбородок повыше — это она услышала, как отец произнес что-то вроде: «Я, Ниви, непременно в чем-нибудь да ошибусь», или «Не очень-то мы в этом сильны», или «Бомбы бросать я умею, а вот сетку натягивать нет». «Это нам известно», — говорит она. И оба смеются. Отец обладает хорошим чувством юмора, да и мама тоже, хотя, как я уже говорил, повод пустить его в ход она находит редко. Такая картина была в то время привычной для них, да и для нас тоже. Тем летом отец уходил на работу сначала в одно место, потом в другое. Я приступил к чтению книги о шахматах и еще одной, о разведении пчел, которым решил заняться, потому что никто в моей новой школе, думал я, ничего о пчелах не знает, — интерес к ним, как я полагал, можно обнаружить скорее в сельских школах, где учатся члены молодежной организации «Будущие фермеры Америки». Мать принялась недавно за чтение европейских романов (Стендаль и Флобер) и, поскольку в Грейт-Фолсе имелся маленький католический колледж, начала раз в неделю посещать его летние классы. Сестра, несмотря на суровость ее отношения к миру и дурной характер, неожиданно обзавелась поклонником, с которым познакомилась на улице, когда возвращалась домой из «Рексолла» (отец расстроился было, но скоро забыл об этом). Спиртного мои родители не употребляли, друг с дружкой не дрались и, насколько мне известно, интрижек на стороне не заводили. Мать ощущала «физическое томление» и все чаще думала о том, чтобы уехать из Грейт-Фолса. Но всегда гораздо больше думала о том, чтобы остаться. Помню, примерно в то время она прочитала мне стихотворение великого ирландского поэта Йейтса, кончавшееся такими строками: «Но храм любви стоит, увы, на яме выгребной; о том и речь, что не сберечь души — другой ценой».[5] Занимаясь преподаванием, я много раз обсуждал его с моими учениками и верю теперь, что именно так мама к жизни и относилась: как к чему-то несовершенному и все же приемлемому. Попытки изменить что-либо лишь обесчестили бы и жизнь, и ее саму, породили бы слишком большие разрушения. Эти воззрения она унаследовала от родителей-иммигрантов. И хотя, опять-таки задним числом, можно прийти о моих родителях к заключению самому худшему — например, что в них крылась некая страшная, иррациональная, гибельная сила, — правильнее будет сказать, что, если бы кто-то вглядывался в человечество из открытого космоса, со спутника, ни один из нас вовсе не показался бы иррациональным или способным сеять погибель, никакому наблюдателю такое и в голову не пришло бы. Самое правильное — рассматривать нашу жизнь и поступки, ее погубившие, как две стороны одной медали, которые для верного их понимания следует держать в голове одновременно, сторону нормальную и сторону губительную. Они так близки одна к другой. Любой иной взгляд на жизнь грозит недооценкой важнейшей рациональной, рядовой ее составляющей, той, в которой для тех, кто варится в ней, все остается осмысленным и в отсутствие которой мой рассказ и слушать не стоило бы.

6

Несмотря на то что новая схема продажи краденого мяса железной дороге работала — во всяком случае, поначалу — так, как задумал отец, из статьи, впоследствии опубликованной в «Трибюн», с очевидностью следовало, что схема эта была намного сложнее той, которая использовалась на военной базе. Там грузовой фургон индейцев проходил через главные ворота. Предупрежденная заранее охрана пропускала его. Индейцы подъезжали к задней двери офицерского клуба, сгружали мясо и сразу получали деньги, наличными, — возможно, от моего отца. Он и управляющий офицерского клуба, капитан по фамилии Хенли, присваивали, как было условлено, часть предназначенных для индейцев денег и уносили домой по выбранному ими куску вырезки. И все были довольны.

На «Великой северной железной дороге» дело пришлось поставить иначе, поскольку оказалось, что Спенсер Дигби, негр, до смерти боится индейцев и не доверяет им, а кроме того, опасается лишиться работы — он был еще и профсоюзным деятелем, занимал довольно высокий пост в управлении вагонов-ресторанов. Дигби разрешал индейцам пригонять грузовик на товарную станцию «Великой северной» и там принимал у них контрабандную говядину. Однако платить им на месте отказывался — и по причинам, связанным, опять-таки, со страхом и недоверием к ним, и потому, что желал сначала проверить качество доставленного ими мяса. И то и другое обижало индейцев, которые вообще не любили иметь дело с неграми. В итоге отцу приходилось самому приезжать на станцию, чтобы получить от Дигби деньги, но лишь на следующий после доставки день — Дигби сначала убеждался, что качество мяса достаточно высоко и его можно передать в вагоны-рестораны, а затем снимал деньги со счета. Дигби хотел, чтобы две части сделки — получение мяса и плата за него — осуществлялись отдельно, дабы он мог сказать (если его поймают за руку), что деньги выплачиваются вовсе не за мясо, да и вообще поставляет его мой отец, а индейцы — всего лишь нанятые им рабочие. В основе любой схемы такого рода всегда лежит нечто несуразное, и объясняется это тем, что задействованы в ней человеческие существа.


Изменение исходной, использовавшейся на авиабазе схемы поставило моего отца в рискованное положение. Однако роль посредника ему нравилась, поскольку позволяла и выглядеть, и чувствовать себя человеком компетентным, а рискованности своего положения он не понимал (пока не стало слишком поздно). Между тем новая схема требовала, чтобы индейцы проводили в городе целый день, а то и больше, уже расставшись с убиенными коровами, которых они крали и забивали, подвергая себя серьезному риску, а затем привозили в Грейт-Фолс и отдавали мясо у всех, более-менее, на виду, рискнув, опять-таки, перед этим проехать по городу на фургоне, полном говядины, которая им не принадлежала, — а в те времена полиция Грейт-Фолса могла с превеликим удовольствием арестовать индейца ни за что ни про что, да и с любого негра глаз не спускала, поскольку негры учиняли беспорядки на юге страны. И, рискуя так сильно, индейцы не могли быстро получить по праву принадлежавшие им деньги — 100 долларов за полутушу (говядина тогда стоила дешево). Военно-воздушным силам они доверяли, потому что один из них был когда-то летчиком, да индейцы и вообще склонны были верить, что государство непременно придет им на помощь, потому что так оно всегда и случалось. В этом отношении они мало чем отличались от моего отца.

Опасность новой схемы — договоренности, разработанной отцом, который полагал, что она всем пришлась по вкусу, — состояла в том, что отец посредничал между двумя сторонами, каждая из которых была повинна в преступлении, не доверяла другой и не испытывала к ней ни малейшей приязни, он же решил, что может доверять тем и другим, если уж не любить их. Хуже того, при всякой доставке говядины он мгновенно обращался в должника индейцев, а ни задалживать им, ни одалживать у них деньги никому не улыбалось, поскольку они питали давно и прочно укоренившуюся склонность к насилию. Как сообщила впоследствии «Трибюн», двое из них были убийцами, а третий — похитителем людей и все трое провели по полжизни и даже больше в тюрьме округа Дир-Лодж. Глядя на все это многие годы спустя, понимаешь, что схема отца была смехотворна и не могла сработать даже один раз. Другое дело, что она срабатывала и была не более смехотворной, чем ограбление банка.

Как-то в середине июля отец, встав поутру, сказал, что собирается съездить в стоящий на шоссе к северу от Хавра Бокс-Элд, Монтана, чтобы осмотреть предназначавшийся для устройства ранчо участок земли, который собиралась продать его компания. Он хотел, чтобы мы с сестрой поехали с ним, поскольку, сказал отец, мы в нашей жизни видели одни только авиабазы и ничего не знаем о местах, где нам довелось жить, потому что проводили слишком много времени в четырех стенах. Да и матери нашей спокойное утро не помешает.

Мы ехали в бело-красном «Бель-Эре» по 87-му шоссе, среди жарких полей созревавшей пшеницы — на север, в сторону Хавра, отделенного от нашего города сотней миль. Возвышавшиеся к востоку от Грейт-Фолса горы Хайвуд находились на непонятно каком расстоянии справа — голубоватые, затянутые дымкой, казавшиеся куда более загадочными, чем при взгляде на них из Грейт-Фолса, который был для нас географической точкой отсчета. Через час пути мы проехали Форт-Бентон и увидели внизу под шоссе Миссури — ту же сверкающую реку, что виднелась из окон нашей школы. Здесь она была и спокойнее, и текла, стиснутая гранитными утесами, на восток, по меловому руслу, направляясь (это я уже знал) на встречу с реками Йеллоустоун, и Уайт, и Вермилен, и Платт, и, наконец, — на границе штата Иллинойс — с Миссисипи. Шоссе спустилось вниз, пошло вдоль притока Миссури, затем снова поднялось на плоскую возвышенность с новыми полями пшеницы, и впереди показались другие голубоватые горы — длиннее и ниже Хайвудских, но такие же мглистые, поросшие лесом, показавшиеся нам совершенно чужими. Это Бэрз-По, авторитетно сообщил отец. Находятся они на территории индейской резервации Роки-Бой[6] — индейцы живут там, но ничем не владеют, да им ничего и не нужно, потому что они все получают от правительства, к тому же обрабатывать землю они все равно не умеют. Ему уже приходилось вести здесь дела, сказал отец, поэтому мы можем спокойно проехаться по их земле без каких-либо разрешений.


Так мы и ехали по узкому шоссе среди пшеничных полей, пока не миновали маленький пыльный городок с элеватором, а вскоре показался и другой — Бокс-Элдер, названный так в честь раскидистых деревьев, которые росли и в нашем квартале. В городке имелись коротенькая главная улица, станция железной дороги, банк, почтовая контора, продовольственный магазин, пара кафе и заправочная станция, — город удивил нас, возникнув словно из пустоты. Потом мы свернули на восток, на покрытую гравием проселочную дорогу, и поехали прямо к горам — там находилось ранчо, намеченное для продажи компанией, в которой подвизался теперь отец. Ничего кроме предгорий и океана пшеницы впереди не различалось. Ни домов, ни деревьев, ни людей. По сторонам дороги желтела налитая пшеница, раскачивалась знойным ветерком, заносившим в окна нашей машины пыль, которая быстро запорошила мне губы. Отец сказал, что Миссури течет теперь к югу от нас. Мы ее не видим, потому что она заслонена гранитными берегами. Льюис и Кларк,[7] о которых мы знали, проходили этими местами в 1805 году и охотились на бизонов в точности там, где мы сейчас находимся. Кстати, эта часть Монтаны, сказал отец, управлявший машиной, выставив левый локоть в окно, сильно напоминает Сахару, какой она выглядит в прицеле бомбардировщика, — уроженцы Алабамы здесь жить не стали бы. И, решив поддразнить Бернер, спросил, ощущает ли она себя алабамкой, — она же его дочь, значит, алабамка. Бернер ответила, что не ощущает, и, хмуро глянув на меня, растянула губы на манер дохлой рыбы. Я сообщил отцу, что тоже алабамцем себя не ощущаю, — его это, похоже, позабавило. Отец сказал, что мы — американцы, а только это и имеет значение. Тут мы увидели крупного койота с мертвым кроликом в зубах. Он остановился, взглянул на приближавшуюся машину и нырнул в высокую, скрывшую его пшеницу. Потом увидели птицу (отец сказал, что это беркут), висевшую в совершенно синем небе, — вороны приставали к ней, стараясь прогнать. Увидели трех сорок, клевавших с лету змею, торопливо переползавшую через дорогу. Отец крутнул руль и переехал ее. Два глухих удара, машину два раза качнуло, сороки поднялись повыше.

Когда мы проехали по немощеной дороге несколько миль, преследуемые поднимаемой нами пыльной бурей, пшеница внезапно закончилась, сменившись сухим огороженным пастбищем, на краю которого неподвижно стояли в придорожных канавах несколько тощих коров. Отец нажал на клаксон, отчего они по-коровьи взбрыкнули, испустили, каждая, по струе жидкого навоза и убрались подальше от дороги. «Ну, извините», — сказала Бернер, взглянув на них сквозь заднее стекло.

Некоторое время спустя мы проехали мимо одинокого, приземистого, некрашеного деревянного дома, стоявшего у дороги на голой земле. Дальше виднелся еще один, а еще дальше едва различался в подрагивавшем мареве третий. Все были полуразрушенными, словно здесь пронеслась какая-то беда. У первого отсутствовали и входная дверь, и стекла в окнах, а тыльная его стена обвалилась внутрь. Во дворе перед домом валялись обломки автомобильных остовов, рама железной кровати и белый холодильник. По сухой земле бродили взад-вперед, поклевывая, куры. На ступеньках сидели, наблюдая за дорогой, собаки. Сбоку стояла привязанная к деревянному столбу взнузданная белая лошадь. Кузнечики взвивались в знойный воздух, вспугнутые нашей машиной. За домом торчал посреди поля черный полуприцеп с надписью «КОВРЫ ХАВРА» на боку. В дверном проеме появилась пара мальчишек, один по пояс голый. Бернер помахала им рукой, один из мальчиков помахал в ответ.

— Это индейцы, — сказал отец. — Живут здесь. Они не такие счастливцы, как вы. У них даже электричества нет.

— А почему они живут здесь? — спросила Бернер, так и глядевшая в заднее окно, сквозь поднятую нами пыль, на захудалый домишко и мальчиков. Ничто в их облике не указывало на индейскую кровь. Я знал, что индейцы больше не селятся в вигвамах, не спят на земле и не носят перья. В школе Льюиса ни один индеец, насколько мне было известно, не учился. Однако знал я и то, что индейцы заглядывают в наш город, чтобы напиться, и зимой их иногда находят в проулках — примерзшими к асфальту. И знал также, что в управлении шерифа работают индейцы, расследующие исключительно преступления, индейцами же совершаемые. Но полагал при этом, что если попасть туда, где живут индейцы, то сразу увидишь, как они отличаются от нас. А эти мальчики ничем от меня не отличались, разве что дом их грозил вот-вот обвалиться. Интересно, где их родители? — подумал я.

— Думаю, этот вопрос можно задать и о семье Парсонсов, верно? — сказал отец, решив, очевидно, обратить все в шутку. — Что делаем в Монтане мы? Нам же самое место в Голливуде. Я мог бы стать дублером Роя Роджерса.[8]

И запел. Пел он часто. Когда отец говорил, голос у него был сочным, густым, мне нравилось слушать его, но пел он плохо, — Бернер при этом обычно затыкала уши. На сей раз он запел «Дом, дом в горах, где играют козлы и бегемоты».[9] Это он так шутил. Я же тем временем думал о том, что увиденные нами индейские мальчики не играют в шахматы, не состоят в дискуссионном клубе, да, наверное, и в школе не учатся и ничего из них путного не выйдет.

Допев, отец сказал:

— Обожаю индейцев.

После этого все некоторое время молчали.

Мы проехали мимо второй развалюхи, перед которой торчал перевернутый вверх колесами черный автомобиль без шин и без стекол в окнах. У этого дома зияли между кровельными досками большие дыры. По сторонам входной двери росли, как и у нас, высокие кусты сирени вперемешку с розовым алтеем, а сбоку от дома стоял сложенный из автомобильных радиаторов круглый загон для свиней. Поверх радиаторов виднелись свиные рыла и уши. За домом расположились рядком белые пчелиные ульи — кто-то из живших здесь людей разводил пчел. Это показалось мне интересным. Я уже прочитал первую мою книгу о пчелах и собирался уговорить отца помочь мне соорудить на нашем заднем дворе улей. Пчел, как я выяснил, можно было выписать из Джорджии. А кроме того, я услышал по радио, что неподалеку от нашего дома вскоре откроется «Ярмарка штата Монтана», и собирался сходить туда, посмотреть на всякие связанные с уходом за пчелами аппараты, на демонстрации окуривания ульев, одежды для пасечников, сбора меда. Разведение пчел представлялось мне схожим с шахматной игрой. И то и другое было делом сложным, требовало искусности, умения ставить цели и включало в себя скрытые, ведущие к успеху комбинации, для понимания которых необходимы были терпение и уверенность в себе. «У пчел можно найти ключи ко всем загадкам человеческой натуры» — так говорилось в книге «Пчелиный разум», которую я взял недавно в библиотеке. Всему, что мне хотелось освоить, я мог бы с легкостью научиться, вступив, если бы позволила мама, в скауты. Но она не позволила.

Когда мы проезжали мимо дома, из него вышла дородная светлокожая женщина в шортах и лифчике от купальника и ладонью прикрыла глаза от солнца.

— У нас в Алабаме тоже индейцы есть, — сообщил отец тоном, который должен был сказать нам, если мы еще не поняли это сами, что все увиденное совершенно нормально. — Чикасо, чокто, семинолы. Все они — родня племени, которое живет здесь. Конечно, обошлись с этими ребятами нечестно. Однако они сумели сохранить достоинство и самоуважение.

По домам, мимо которых мы проехали, этого не скажешь, подумал я; впрочем, умение индейцев обходиться с пчелами произвело на меня впечатление, и я решил, что еще многого о них не знаю.

— А где же ранчо, которое ты собираешься продать? — спросил я.

Отец протянул руку и похлопал меня по колену:

— Мы давно уже проехали мимо него, сынок. Мне оно не понравилось. А ты молодец, запомнил. Я просто хотел, чтобы вы, детки, посмотрели на настоящих индейцев, раз уж мы здесь оказались. Теперь вы, увидев индейца, сразу поймете, кто это. Мы живем в штате Монтана, а они — часть его пейзажа.

Мне захотелось тут же с ним насчет «Ярмарки штата» и поговорить, тем более что он пребывал в благодушном настроении, однако голова отца явно была занята индейцами, и я решил, что лучше отложить этот разговор до другого времени.

— Ты так и не объяснил, почему они живут здесь, — сказала Бернер. Она вспотела и что-то рисовала влажным пальцем на своей покрытой тонкой пленкой дорожной пыли веснушчатой руке. — Они же не обязаны это делать. Могли бы жить в Грейт-Фолсе. У нас свободная страна. Не какая-нибудь там Россия или Франция.

Походило на то, что с этой минуты отец перестал обращать на нас внимание. Мы проехали по колеистой дороге еще милю, приблизившись к горам Бэрз-По настолько, что я различил верхнюю границу леса и участки грязного снега в тех местах, куда солнце не заглядывает даже летом. Там, где мы оказались, было очень жарко, но если бы мы поехали дальше, то могло и похолодать. Впереди лежала все та же высохшая бросовая земля, и в конце концов мы съехали с дороги к столбам отсутствующей изгороди, развернулись и покатили назад — мимо полуразвалившихся домов, которые оказались теперь слева от нас, мимо индейцев, к Бокс-Элдеру, 87-му шоссе и Грейт-Фолсу. Мне казалось, что, съездив в те места, мы ничего не достигли, не увидели ничего интересовавшего, или тревожившего отца, или зачем-то ему нужного, — ничего, имевшего отношение к продаже либо покупке ранчо. Зачем мы туда ездили, я так и не понял. А вернувшись домой, мы с сестрой обсуждать это не стали.

7

Итак, к первой неделе августа мой отец, служащий «Великой северной» Дигби и соучастники отца из племени кри провернули три операции с ворованным мясом и все три прошли успешно. Коров угоняли, забивали и доставляли. Деньги переходили из рук в руки. Индейцы уезжали. Все успокаивалось. Отец убедился в том, что переиначенная им схема работает хорошо, и никакой тревоги не испытывал. Он был из тех, кому и в голову не приходит: если что-то идет хорошо и гладко, то вечно так продолжаться не может. Военно-воздушные силы ограждали его от жизни, которую ведет большинство людей, — точно так же, как правительство — индейцев. А поскольку во время войны ему удалось кое-чего добиться (освоить прицел Нордена; научиться бомбить тех, кого он в глаза не видел; уцелеть), отец считал, что если о нем кто-то печется, то так тому и быть надлежит, и это наделило его склонностью не присматриваться к чему бы то ни было слишком пристально. Применительно к его схеме это означало не помнить, что на авиабазе посредничество в махинациях с ворованной говядиной добром не кончилось. Фактически, оно стоило ему капитанских нашивок и, так или иначе, выбросило его в гражданскую жизнь до того, как он успел к ней подготовиться, — если он вообще смог бы подготовиться к ней, проведя столь долгое время вне ее пределов.

Возможно и другое: нарочитая холодность мамы внушала отцу чувство, что она внимательно наблюдает за ним, прикидывая, сможет ли новая неудача мужа дать ей повод уйти от него. И потому, несмотря на видимый успех отцовской схемы, на его оптимистическую натуру, на то, что он смог заново начать штатскую жизнь, в жене накапливаются потаенные сомнения в нем, подрывающие его веру в «чутье», которое, как считал отец, не покидало его во всем, что он делал. Ему хотелось одного: чтобы жизнь шла размеренно и спокойно до времени, когда в школах начнутся занятия и жена вернется к преподаванию, предоставив ему свободу, чтобы изучать методы продажи земельных участков и проворачивать дела с Дигби и индейцами, — ведь занимался он этим исключительно ради нашего блага.


В ту пору наша жизнь еще представлялась мне совершенно нормальной. Помню, в начале августа отец настоял, чтобы мы всей семьей сходили в субботу на дневной сеанс в «Либерти» и посмотрели «Семью швейцарских Робинзонов». Мне и отцу фильм понравился. Правда, мама заставила нас с Бернер прочесть сохранившуюся у нее еще со школьных времен книгу, по которой он был поставлен, и та оказалась куда менее оптимистичной и романтичной, чем фильм. В один из первых дней августа начались ее занятия у Сестер Провидения, и мама стала возвращаться от них с новыми книгами и с рассказами о том, что говорят монашки насчет сенатора Кеннеди. Южане, говорили они, никогда не позволят ему победить; кто-то из них застрелит его до дня выборов. (Отец уверял нас, что это неправда, что южан неправильно понимают, а правда состоит в том, что Папа Римский сможет теперь распоряжаться жизнью Америки и что папаша Кеннеди был большим воротилой в контрабанде виски.) Все больше разговоров шло у нас и о «Спейс Нидл», отец говорил, что ему охота взглянуть на нее, и нас с собой взять обещал. Сестра дважды приводила к дому — но ни разу в дом — своего поклонника. Мне он понравился. Звали его Руди Паттерсон. Он был на год старше меня, происходил из мормонов (что, как я выяснил в библиотеке и как подтвердил Руди, означает среди прочего многоженство) и уже учился в старшей средней школе, отчего я проникся к нему сильнейшим интересом. Был он рыж, тощ, высок, с большими ступнями и едва пробивавшимися светлыми усиками, которыми очень гордился. В один из его визитов мы с ним перешли через улицу, чтобы покидать мяч в сетку подвешенного в парке баскетбольного щита. Руди сказал, что собирается бросить в скором времени школу, уехать в Калифорнию и податься там либо в банду, либо в морскую пехоту. Он уже спрашивал у Бернер, не хочет ли она отправиться с ним — или, может, здесь его подождет, недолго, и она ответила отказом, за что Руди назвал ее бесчувственной и был совершенно прав. Пока мы играли под плотным, сладко пахнувшим пологом ильмов и кленов, полным звеневших цикад, Бернер сидела на ступеньках передней веранды, совершенно как мать, щурясь под солнцем, обняв колени и наблюдая за нашей возней. И вдруг крикнула: «Только не передавай ему, что я тебе говорила. Не хочу, чтобы он знал мои секреты». Не знаю, к кому она обращалась, ко мне или к Руди. Я секретов Бернер не ведал, хоть и думал когда-то, что знаю о ней все, потому что мы двойняшки. Наверное, к тому времени у нее завелись новые тайны, поскольку о личных своих делах Бернер мне больше не рассказывала, да и обращалась со мной так, точно я намного младше, чем она, и жизнь ее пошла в направлении, ведущем прочь от моей.


Вот что я знаю не понаслышке о дурном — по-настоящему дурном — развитии событий. В первую неделю августа, вечером, отец возвратился домой и я, даже еще не увидев его, понял: в доме происходит нечто необычное. Такие вещи чувствуешь, как правило, по слишком сильному хлопку, с каким закрывается входная дверь, ударам тяжелых ботинок по половицам, стуку, с которым распахивается дверь спальни, звучанию голоса, начинающего говорить что-то, но тут дверь быстро закрывается и ты слышишь лишь приглушенное бубнение.

Летом в нашем доме было жарко и сухо, и это сказывалось на аллергии Бернер. (Зимой в нем всегда стоял холод и дули сквозняки.) Мать держала потолочный вентилятор постоянно включенным и любила принимать в начале вечера, перед тем как заняться обедом, прохладную ванну — и тогда крохотное квадратное оконце ванной комнаты озарялось пастельным светом. Она зажигала сандаловую ароматическую палочку, пристраивала ее на крышку унитаза и сидела в воде, пока та не остывала совсем. Отца в тот день дома не было — предположительно, он отправился на семинар по продаже земли. А вернувшись домой, направился прямиком в ванную комнату, к матери, и заговорил с ней громко и оживленно. Дверь за собой отец закрыл, поэтому, что он говорил, я не знаю. Однако первые его слова различил: «Таки нажил я неприятности с этим…» Остального не слышал. Я сидел в моей комнате, читал о пчелах и слушал радио. И размышлял о необходимости обдумать стратегию, которая позволит мне попасть на «Ярмарку штата». За четыре прожитых нами здесь года мы ни на одной из них не побывали. Мать не видела смысла посещать их — скачки, которые там проводились, любопытства в ней не пробуждали, тамошние запахи ей не нравились, — а Бернер ярмарки и вовсе не интересовали.

Отец с мамой разговаривали в ванной комнате долго. Снаружи стало темнеть, сестра вышла из своей комнаты, зажгла в гостиной свет, задернула шторы и выключила потолочный вентилятор, отчего в доме стало совсем тихо.

Наконец дверь ванной комнаты отворилась и отец сказал: «Ладно, поволнуюсь об этом после. Не сейчас». А мама ответила: «Конечно. По-моему, тебя тут винить не в чем». Он был в черных сапогах «Акме», белой рубашке со сборчатыми карманами и перламутровыми пуговицами и при ремне из змеиной кожи. Проведя большую часть жизни в военной форме, отец любил теперь одеваться покрасивее. А поскольку он учился продавать ранчо, то и внешне старался походить на ранчера, пусть и не знал ничего о его работе. Отец спросил у меня, чем я занимался днем. Я ответил, что старался побольше узнать о пчелах и что хочу ради этого побывать на «Ярмарке штата», разговор о которой у нас с ним уже состоялся. Там будет павильон молодежной фермерской организации, и ребята моего возраста проведут в нем демонстрацию приемов ухода за пчелами и сбора меда. «Задумано с размахом, — сказал отец. — Смотри только, чтобы пчелы тебя до смерти не зажалили. Я слышал, они иногда всем роем на людей нападают». Потом он зашел к сестре, поинтересовался, как у нее дела, поговорил с ней о ее рыбке. Мама вышла из ванной комнаты, серьезная, одетая в зеленый купальный халат, с обернутой полотенцем головой. В таком виде она и отправилась на кухню, где начала извлекать из холодильника продукты. Отец пошел за ней и сказал: «Ничего, с этим я разберусь». Мама что-то ответила, а что, я не расслышал, поскольку говорила она вполголоса. Отец вышел на веранду, темную и прохладную. На улице зажглись фонари. Он уселся на качели, висевшие на тонких, позвякивавших цепях, и стал раскачиваться под звон цикад. Я услышал, как он что-то говорит сам себе, и понял: отец чем-то встревожен. (Он нередко разговаривал с собой — да и мама тоже — так, точно обсудить что-то ему было необходимо, но поделиться этим ни с кем нельзя. И когда их что-нибудь беспокоило, число таких разговоров возрастало.) Так он сидел, размеренно покачиваясь, и вдруг громко рассмеялся. А вскоре после этого вышел на улицу, сел в машину и уехал — разбираться, догадался я, с тем, что его встревожило.


Следующий день был воскресным. Напомню: в церковь мы не ходили. Отец держал в ящике туалетного стола большую семейную Библию с его именем, написанным на обложке. Формально он был членом Церкви Христа — узрел свет спасения много лет назад, еще в Алабаме. Мама, несмотря на ее еврейство, называла себя «этическим агностиком». Бернер говорила, что верит во все и ни во что, чем и объясняется, почему она такая, какая есть. Я же вообще ни во что не верил, даже в необходимость веры, — только в то, что птицы летают, а рыбы плавают, то есть в вещи, которые можно увидеть своими глазами. И тем не менее воскресенье было для нас днем особенным. Никто в этот день не говорил в доме громко и помногу, особенно утром. Отец, облачившись в бермудские шорты и футболку, которые в будние дни не надевал, смотрел по телевизору новости, а за ними бейсбол. Мама читала какую-нибудь книгу, составляла учебный план на осень и записывала что-то в дневнике, который вела с отрочества. После завтрака она обычно отправлялась на долгую прогулку — по Сентрал-авеню, через реку и в город, на улицах которого ничего в этот день не происходило, да они и были почти пустыми. А возвратившись домой, готовила ленч. Я тратил воскресенья на то, чтобы практиковаться в шахматных ходах и заучивать правила игры, о которых мальчики из клуба говорили, что они составляют ключ ко всему остальному. Если ты полностью усвоишь сложные правила, то сможешь играть интуитивно и смело, как Бобби Фишер, хоть ему и было всего семнадцать лет — не намного больше, чем мне.

О том, с чем требовалось «разобраться» прошлой ночью и что наши родители целый час обсуждали в ванной комнате, никаких разговоров в то воскресное утро не велось. Когда отец вернулся домой оттуда, куда ездил ночью, я не знал. Проснувшись, я увидел его сидевшим в «бермудах» перед телевизором. Несколько раз звонил телефон, я дважды снимал трубку, однако она молчала — тоже не такое уж и необычное дело. Никто из наших родителей не вел себя так, точно происходит нечто из ряда вон выходящее. Мама отправилась на прогулку по городу. Отец смотрел «Встречу с прессой». Он интересовался выборами и считал, что коммунисты прибирают к рукам Африку, однако Кеннеди сумеет им помешать. Мы с Бернер вышли на горячий, залитый солнечным светом двор и переставили стояки бадминтонной сетки так, чтобы получить больше места для игры. Это было приятное, безмятежное утро. У гаража цвел розовый алтей. В Грейт-Фолсе решительно ничего не происходило.


В одиннадцать зазвонил колокол лютеранской «Церкви Сиона», стоявшей на другой стороне улицы, рядом с парком, по диагонали от нас, и раскрылись ее двери. Как и всегда, съехались и выстроились напротив нашего дома легковые автомобили и пикапы. Родители с детьми подходили к серому деревянному зданию церкви и скрывались в нем. Мне нравилось наблюдать за этими людьми с нашей передней веранды. Настроение у них всегда было приподнятое, они смеялись, вели разговоры на какие-то интересные им темы, о которых, как я полагал, держались единого мнения. Как-то в будний день я подошел к церкви, хотел заглянуть в нее через двери, посмотреть, что там внутри. Однако двери оказались запертыми, в церкви никого не было. Ее обшитое серой вагонкой здание походило на заброшенный склад.

Как раз когда начал звонить колокол, перед нашим домом остановился старый автомобиль. Я подумал, что водитель его тоже лютеранин, что сейчас он вылезет из машины и пойдет через улицу к церкви. Однако он просто сидел в старом, выкрашенном в красный цвет «плимуте» и курил сигарету, словно ожидая чего-то или кого-то, кто обратит на него внимание. Машина его, выпущенная в сороковых, была заляпана грязью, помята и по какой-то причине показалась мне знакомой, хотя сказать, чем именно, я не мог. Окно одной из задних дверец было выбито, покрышки отличались от той, лишенной колпака, что висела на багажнике. Машина явно побывала не в одной переделке и выглядела неуместной перед нашим домом, рядом с чистым, сверкавшим «Бель-Эром» отца.

Посидев немного и покурив, водитель — Бернер и я, уже с ракетками в руках, наблюдали за ним со двора, от бадминтонной сетки, — окинул взглядом наш дом и внезапно вылез наружу; в дверце при этом что-то грохнуло еще до того, как он ее захлопнул.

Почти в тот же миг из двери нашего дома вышел мой так ничем и не заменивший «бермуды» отец. Он направился по бетонной дорожке к улице — видимо, смотрел в окно, ожидая, когда мужчина покинет машину. Теперь он ее покинул, и это требовало немедленного принятия каких-то мер.

Мы оба услышали, как отец говорит медленно вступавшему на ту же дорожку водителю:

— Ладно, осади. Осади-осади-осади-осади. Зря ты сюда заявился. Это мой дом. Все уладится.

Произнеся это, отец засмеялся, хотя ничего смешного в его словах не было.

Водитель остановился на дорожке и теперь стоял, угрожающе набычившись и глядя на отца. Он не отшагнул назад, когда отец, повторяя «осади-осади-осади-осади», подошел к нему; не протянул руку; не улыбнулся — словно и он тоже заметил что-то смешное. Одет он был так, точно приехал из какого-то холодного места, — темно-бордовые плотные суконные брюки, поношенные коричневые ботинки на босу ногу и ярко-красный кардиган поверх грязной серой футболки. Странный наряд для августа.

Как только он вступил на тротуар, мы поняли, что у него искалечены ноги. Передвигался он, помогая себе плечами, колени его были вывернуты внутрь. Человеком он был крупным — не таким высоким, как наш отец, — но грузным, и казалось, что кости его слишком тяжелы и неповоротливы. Длинные черные маслянистые волосы были связаны сзади в опускавшийся на спину хвостик, на носу сидели толстые очки в черной оправе. Кожа казалась оранжеватой, изрытой ямками, оставшимися от прыщей, на шее виднелась полоска пластыря. Он носил клочковатую козлиную бородку и выглядел лет на пятьдесят, но был, вероятно, моложе. На нашем дворе он прямо-таки бросался в глаза — совершенно ясно было, что ему здесь не по себе. И даже стоя с Бернер у бадминтонной сетки, я слышал его запах — мясной и лекарственный одновременно. После того как он уехал, я учуял этот же запах в нашем отце.

Он не пожелал обменяться с отцом рукопожатиями или отступить назад, и отец подошел к нему почти вплотную, положил руку на его плечо, и они заговорили друг с другом, направившись все-таки к «плимуту», а не к дому. Однако в какой-то миг водитель шагнул в сторону, сойдя с бетона на траву — и избавившись от руки отца. Потом он отвернулся — не ко мне и Бернер, просто в сторону от отца, как будто не хотел смотреть ни на него, ни на нас. И сказал — на сей раз и Бернер, и я расслышали его: «Для каждого из вас это может кончиться очень плохо, Кэп». «Кэпом» отца называли в Военно-воздушных силах. Водитель добавил что-то еще, но уже совсем негромко, словно понимая, что мы с Бернер можем услышать его, и не желая этого. Высказавшись, он скрестил на груди руки, немного отклонился назад и поставил одну ступню перед другой; такой позы я никогда еще не видел. Он словно бы хотел посмотреть, как от него уплывают произносимые им слова.

Отец закивал, сунул обе руки в карманы «бермуд», — он не произнес ни слова, только кивал. Водитель заговорил снова, быстрее и горячее. Голоса он так и не повысил, до меня донеслось только произносимое с напором слово «ты», а еще «риск» и «брат». Отец не сводил глаз со своих резиновых сандалий на босу ногу и потряхивал головой. А потом сказал: «Нет-нет-нет-нет» — таким тоном, точно он был согласен с услышанным, хотя из этих слов вроде бы следовало, что не согласен. И добавил: «Это неразумно, извини» и «Я понял. Хорошо, ладно». Тело отца обмякло, как будто он испытал облегчение — или разочарование. Мужчина — позже мы узнали, что он был индейцем племени кри, Марвином Вильямсом, хотя все называли его «Мышью», — не попрощавшись, повернулся и на вывороченных ногах заковылял, помогая себе плечами, к своему «плимуту», а там распахнул снова громыхнувшую дверцу, включил шумный мотор и уехал, не оглянувшись на отца, который так и стоял в сандалиях и шортах на бетонной дорожке, глядя ему вслед. У лютеран опять зазвонил колокол, в последний раз сзывая прихожан на службу. В дверях церкви показался и начал закрывать их мужчина в сером костюме. Он взглянул на наш дом, помахал рукой, однако отец его не заметил.


Спустя недолгое время мама возвратилась с прогулки и принялась жарить блины — любимое наше лакомство. За столом отец все больше молчал. Рассказал анекдот про верблюда с тремя горбами, который мычал по-коровьи. Он говорил мне и Бернер, что мы должны научиться рассказывать анекдоты, потому что тогда к нам потянутся люди. После ленча он и мама ушли в их спальню, закрыли дверь и долгое время не выходили оттуда — гораздо дольше, чем просидели предыдущим вечером в ванной комнате. Еще до возвращения мамы с прогулки отец снял сандалии и поиграл с нами на дворе в бадминтон — один против нас двоих. Скакал по площадке, отирая с верхней губы пот, изо всех сил стараясь попасть по волану, хохоча и вообще прекрасно проводя время. Все выглядело так, точно дела у него идут лучше некуда, а в визите индейца ничего серьезного не было. Бернер спросила, как его зовут, тут-то мы и узнали, что он — Марвин Вильямс из племени кри. Он «бизнесмен», сказал отец. «Честный, но требовательный». Поиграв с нами какое-то время, отец постоял немного на теплой траве двора, подбоченясь, с улыбкой на красном, потном лице. Потом глубоко вздохнул и сказал, что, похоже, скоро все мы заживем получше. Нам же вовсе не обязательно сидеть в Грейт-Фолсе, мы можем попробовать перебраться в другой город, многообещающий (какой именно, он не сказал), — меня это поразило и испугало, потому что до начала школьных занятий оставалось всего несколько недель и я уже все распланировал: как буду играть в шахматы, как разводить пчел, как узнаю много нового. Направление, в котором двигалась наша жизнь, внушало мне ощущение счастья, что задним числом представляется полным идиотизмом, поскольку я никакого понятия не имел, куда она движется. Позже я пришел к выводу, что, наверное, в часы, последовавшие за визитом Вильямса-Мыши, который, стоя на нашем дворе, грозился убить, если ему не заплатят, нашего отца, а возможно, и всех нас (именно это, как я потом узнал, он и говорил напористо и негромко), отец начал думать о том, что должен сделать нечто экстраординарное, чтобы спасти нас, а это привело его к мыслям об ограблении банка — о том, какой банк выбрать, когда его ограбить и как заручиться помощью нашей матери, — помощью, которая понизила бы риск того, что их поймают, и тем самым спасла обоих от тюрьмы. Чего, увы, не случилось.

8

Позже, когда эта история стала известна мне целиком — так, как известна теперь, — я узнал, что в пятницу, предшествовавшую субботе, в которую отец рассказал все сидевшей в ванне матери, перед тем как уехать ночью, индейцы доставили Дигби на товарную станцию «Великой северной» четыре туши забитых ими герефордских коров и уехали, рассчитывая на следующий день получить от отца деньги. Дигби решил, что раз операции с ворованной говядиной проходят без сучка без задоринки, он может принимать больше мяса и поставлять его своему другу, который был метрдотелем в вагоне-ресторане другого поезда «Великой северной», — такая концессия позволила бы ему, Дигби, зашибать весьма приличные деньги. Отец счел это счастливым для всех развитием событий. Однако, когда в субботу вечером он приехал за деньгами (часть которых предназначалась ему, как создателю схемы) в Блэк-Игл, где стояло маленькое бунгало Дигби, тот сказал, что две туши оказались протухшими (лето, слишком жарко, чтобы перевозить мясо в не оборудованном холодильником грузовике, якобы принадлежащем ковровой компании) и не годятся даже для индейцев, не говоря уж о вагоне-ресторане, который обслуживает пассажиров, привыкших ездить из Сиэтла в Чикаго и обратно роскошным экспрессом. Дигби заявил отцу, что платить за такое мясо не собирается. Собственно, он уже отвез эти туши на грузовике к Миссури и утопил их — на случай, если кто-нибудь, железнодорожная полиция, к примеру, вдруг нагрянет к нему и обнаружит мясо, на которое у него нет никаких накладных и объяснить присутствие которого в складском холодильнике он не сможет.

Для отца это стало очень неприятным сюрпризом, и он без обиняков растолковал Дигби, что если мясо было «с душком», то не надо было его принимать. А после того, как Дигби мясо принял, и само оно, и плата за него (четыреста долларов) стали его — Дигби — заботой.

Наш отец не сомневался, что Дигби — тщедушный, пучеглазый типчик, говоривший женским дискантом и щеголявший белым пиджаком при галстуке-бабочке, — просто-напросто раззудил в себе такой страх перед индейцами, которым нисколько не доверял и которые не доверяли ему, что затея покупать говядину во много больших количествах внезапно представилась ему глупостью, каковой она и была. Мысль эта нагнала на него страх еще и больший — попасться с поличным и лишиться высокооплачиваемой работы в вагоне-ресторане. Как выяснилось впоследствии, Дигби был замешан и в другой преступной деятельности, за которую полиция Грейт-Фолса с большим удовольствием упрятала бы его в тюрьму. Люди, работавшие в вагонах-ресторанах, и проводники пульмановских вагонов использовали девиц, живших вдоль всей железнодорожной магистрали. Такая девица садилась на поезд в одном городе, занималась в пути привычным ей делом, а на следующее утро с поезда сходила.

Отец и на миг не поверил, что мясо поступило испортившимся. Прежде этого не случалось, так почему должно было случиться теперь? Однако, когда он, посовещавшись в ванной комнате с мамой, возвратился в дом Дигби, чтобы еще раз потребовать четыреста долларов, а может быть, и выбить их из Дигби кулаками (на отца это не походило, но положение его было отчаянным), выяснилось, что тот уже уехал из города на «Западной звезде» и теперь катит в Чикаго, где у него заведена была совершенно отдельная жизнь, а управляться с индейцами предоставил отцу.

Так наш отец попал именно в тот переплет, который ему следовало бы предвидеть, и принять на его случай меры предосторожности. (К примеру, одной такой мерой могло быть присутствие при передаче мяса из рук в руки; другой — наличие в кармане денег, достаточных для возмещения убытков индейцам в случае, если продажа мяса сорвется.) Однако на тот момент все, чем он мог обезопасить себя, сводилось к остаткам ежемесячной пенсии, которую выплачивали ему Военно-воздушные силы, к небольшим деньгам, заработанным нашей матерью за девять месяцев преподавания в Форт-Шо, и к нашему «шевроле». На черный день родители наши ничего не откладывали, а этот как раз черным и был. У них даже чековой книжки не имелось. Они за все платили наличными.

На следующее утро, в воскресенье, Мышь, он же Вильямс, приехал к нашему дому, постоял на дворе с отцом и сказал то, что сказал, об убийстве всех нас — угроза, к которой отец отнесся очень серьезно. Кроме того, Вильямс заявил, что он и его соучастники здорово рисковали, угоняя четырех коров вместо одной, и столкнулись с еще более серьезными затруднениями, забивая их и транспортируя, а негр Дигби, когда они доставили мясо и потребовали за него шестьсот долларов вместо четырехсот, которые им полагались с самого начала, только посмеялся над ними. Вильяме также поведал отцу, что за одним из них следит полиция резервации, и именно в связи с делом об угоне коров, поэтому он нуждается в деньгах, чтобы уехать в Вайоминг и отсидеться там несколько месяцев. По всем этим причинам, сказал Вильяме, ему и его друзьям причитается теперь не шестьсот долларов и не четыреста, о которых они договаривались с отцом, а две тысячи. Где отец может раздобыть две тысячи долларов, Вильяме объяснить не потрудился.

К угрозам наш отец не привык. Он привык ладить с людьми, веселить их, производить приятное впечатление своей внешностью, хорошими манерами, южным выговором и доблестной военной службой. Угроза убийства подействовала на него очень сильно. Он тут же начал терзаться мрачными мыслями о том, что деньги ему достать негде, и быстро пришел к удивительной мысли: подыскать подходящий банк и ограбить его. В те минуты ему наверняка представлялось, что ограбить банк — это все же лучше, чем позволить индейцам убить его, мою мать, Бернер и меня; лучше, чем погрузить нас всех среди ночи в «Бель-Эр», бросить все и сбежать, чтобы и духу нашего здесь не было. Другие способы добычи денег — заем (у отца не было кредита, тесть и теща его не любили, жалованья он не получал и ничего, способного гарантировать возврат занятого, не имел), как и иные возможные выходы из положения, в котором он оказался, скажем, обращение в полицию Грейт-Фолса или попытки как-то урезонить Вильямса — либо не пришли ему в голову, либо отец решил, что они его положение только ухудшат. Позже отец, вероятно, сообразил, что можно было бы пойти в полицию и сдаться ей на милость, но к тому времени он уже решил ограбить банк, и дело с концом.


Сидя после суда в женской тюрьме Северной Дакоты, что в Бисмарке, мать описала в своей «хронике» и последующие дни, и те, что им предшествовали, — то был подробный отчет о том, что сделали она и отец. Учась в колледже в Уолла-Уолла, мать мечтала стать поэтом и, возможно, решила, что хорошо написанный рассказ об их истории сможет обеспечить ее будущее, когда она выйдет из тюрьмы, — чего так и не случилось. В своей «хронике» она отзывается о нашем отце и его недочетах крайне критично. Себя мать не извиняет, не пытается оправдаться временным помешательством или тем, что ее силой принудили к соучастию в преступлении, не пытается даже объяснить, как отец уговорил ее пойти на это. (Сестре и мне она говорила, что сожалеет о сделанном ими.) Она написала, что и поныне считает себя таким человеком, каким считала всегда, — вдумчивым, умным, наделенным воображением, быть может отчужденным и скептичным, но бережливым и веселым. (Веселой мать не была никогда.) Эти качества и заставляли ее стараться сделать так, чтобы ни Бернер, ни я не пускали корней в тех местах, куда забрасывала нас служба отца в ВВС. Такие места, считала мать, могли «выхолостить и извратить» все то, что было в нас хорошего и значительного, обратить нас в людей банальных и заурядных, каких в Миссисипи, Техасе, Мичигане, Огайо и прочих штатах, о которых она держалась невысокого мнения, считая их непросвещенными, хоть пруд пруди. Именно эти слова и стоят в ее «хронике»: выхолостить, бережливая, отчужденная, банальные, извратить. Мать считала, что они с отцом поженились совершенно напрасно, — мол, ей следовало сразу сообразить, что, не сделав этого, оба жили бы намного счастливее. Именно там она и написала о браке с профессором колледжа, о том, что могла прожить жизнь поэта, и о прочем в этом роде. Мать говорит в «хронике», что должна была уйти от отца, едва услышав о грабеже, тем более что она все равно думала расстаться с ним. Да только обнаружила, пишет мать, что, хотя все ее мысли на собственный счет (приходившие ей в голову, когда она смотрела на себя в зеркало и видела человека незаурядного, необычного) и были точны и верны, она также была человеком слабым. Раньше ей это было невдомек, но именно тут и крылась, уверяет мама, причина, по которой она вышла замуж за улыбчивого, красивого, романтичного Бева Парсонса. (Конечно, она забеременела, но на этот счет существовали меры, о которых и в 40-х годах были осведомлены даже студентки колледжей.) Именно из-за слабости своей она и не ушла от Бева давным-давно и нас с собой не забрала. Тем самым подтверждалась ее догадка о том, что ничем она от других людей не отличается, а это с неизбежностью (по вывихнутой логике мамы) привело ее к ограблению банка. Не то чтобы она считала себя преступной натурой. Так она никогда не думала. Ее родители не воспитали в ней способности поверить во что-либо подобное (это могло быть как-то связано с тем, что они были евреями там, где никакие евреи не жили, с сохранением чувства своей уникальности, не допускавшего принятия чужих взглядов и предостережений, какими бы разумными те ни были).

О чем думал я — думал, когда мы с Бернер остались совершенно одни в нашем доме, а отец и мать сидели в тюрьме округа Каскейд, — так это о том, до чего же молоды наши родители. Всего-то тридцать семь и тридцать четыре. И о том, что людьми, способными ограбить банк, они не были. Но поскольку банки грабят и вообще-то очень немногие, усмотреть в их поступках какой-либо смысл можно, лишь если верить, что им на роду написано грабить банки, что бы они там на свой счет ни полагали и какое бы воспитание ни получили. Думать иначе я не мог, потому что тогда ощущение происшедшей трагедии раздавило бы меня.

Хотя, конечно, думать о своих родителях, что они всегда принадлежали к разряду людей, из которых получаются преступники, было довольно странно. Выходило что-то вроде чуда шиворот-навыворот. Уверен, именно это и подразумевала моя мать, называя себя «слабой». Для нее слова «преступление» и «слабость» вполне могли означать одно и то же.

9

К утру понедельника что-то в нашем доме переменилось. Произошли некие серьезные события — более серьезные, чем поступление отца на новую работу, или его уход с военной службы, или упаковка вещей и переезд в новый город. Ночью родители просидели за закрытой дверью своей комнаты допоздна, и я знал, они о чем-то спорили. Я понял, что отец решился на какой-то поступок, которого мама не одобряла. Слышал, как несколько раз хлопала дверь их стенного шкафа, как мама говорила: «Это в последний раз…», и «Ты с ним не справишься…», и «Это самая безумная…» Начинала она каждый раз громко, но затем голос ее быстро стихал, и окончания мне разобрать не удавалось. Отец трижды покидал спальню и выходил на переднюю веранду. (До меня доносился стук его каблуков по доскам.) Все три раза он возвращался назад и спор начинался заново. «Ну так что еще ты можешь предложить?» — спрашивал он. И «Ты таких дел всегда побаивалась». И «Так нас, во всяком случае, не сцапают». После этого родители обменялись лишь несколькими короткими фразами. А потом сошли на нет и они. Я покинул мою комнату, зашел на кухню, где продолжал гореть свет, выпил стакан воды. Под дверью родителей светилась оранжевая полоска. А когда я вернулся к себе, в моей постели лежала Бернер. Она ничего мне не сказала. Просто лежала лицом к стене, на которой висели мои вымпелы колледжей, и дышала, продрогшая. В Грейт-Фолсе такого еще не случалось, хотя в маленьких городках, когда мы были детьми, нам доводилось спать в одной постели. Мне было неудобно с ней рядом. Однако я понимал: не будь это важно, она не пришла бы, и понимал также, что и она, как я, слушала разговоры родителей. От нее пахло сигаретами и леденцами, она так и не разделась на ночь. Когда родители примолкли, мы заснули. Проснувшись утром, я обнаружил, что кулаки мои стиснуты, пальцы ноют, а Бернер уже ушла, и, когда я снова увидел ее, разговаривать о случившемся мы не стали. Как будто ничего и не было.


Как правило, настроение у отца по утрам было хорошее. Но в тот понедельник его одолевали какие-то мрачные мысли. Мама, похоже, старалась не попадаться ему на глаза. Она приготовила завтрак, все мы сели за стол. Поедая яичницу, отец спросил у нас с Бернер, что, по нашему мнению, могли бы мы сделать полезного для Республики, — он всегда задавал этот вопрос, интересуясь нашими планами на день. Я напомнил ему, что сегодня открывается «Ярмарка штата» и мне хочется посмотреть на пчел, — от этого наверняка будет польза. Отец ничего в ответ не сказал, — казалось, он успел забыть о своем вопросе. Он не шутил, не улыбался. Глаза у него были красные. Мать он за завтрак не поблагодарил. И не побрился, что неизменно делал, отправляясь на авиабазу или по каким-нибудь делам. Щеки его отливали унылой синевой. Все мы, сидя за столом, думали, что с отцом творится что-то неладное, однако вопросов никто ему не задавал. Я видел, как мама сердито поглядывает на него сквозь очки. Губы ее были сурово поджаты, как если б она не одобряла что-то в поведении отца.

А еще я обратил внимание на то, что отец не надел ни новых брюк, ни черных тисненых сапог, ни одной из сорочек со сборчатыми карманами, — так он одевался, отправляясь на работу в компании, торговавшей участками земли и ранчо. На нем был старый, еще времен воинской службы, синий летный костюм и пара неглубоких, заляпанных краской белых теннисных туфель — наряд, в котором он косил или поливал лужайку. Уйдя в отставку, отец ножницами срезал с этого костюма знаки различия, а заодно и нашивку, на которой значилось «ПАРСОНС». Я подумал, что он походит сейчас на человека, которому не хочется, чтобы его узнал кто-нибудь из знакомых.

После завтрака разговоров в доме велось еще меньше. Бернер ушла в свою комнату и поставила на проигрыватель пластинку. Мама прибралась на кухне и расположилась на освещенной утренним солнцем веранде с чашкой чая, книжкой кроссвордов и романом, который ей нужно было прочесть перед занятиями у монашек. Я же бродил за отцом по дому. У меня создалось впечатление, что он собирается уехать, и мне хотелось узнать — куда и не могу ли я поехать с ним. Отец забрал из ванной комнаты кожаный футлярчик для туалетных принадлежностей и уложил в него разные разности. Я стоял в двери родительской спальни и смотрел, как он укладывает носки и трусы в старую холщовую сумку, сохранившуюся со времен службы в Военно-воздушных силах. Наша семья никогда никуда не ездила, разве что из одного города в другой перебиралась. Оставаться на одном месте — это такая роскошь, говорил отец. Заветнейшее его желание состояло в том, чтобы жить и жить в одном городе, как все нормальные люди. В нашей стране человек может обосноваться где ему захочется, говорил он. Место рождения здесь ничего не значит. Тем и хороша Америка. О других странах, освобожденных нами во время войны, такого не скажешь, жизнь там всегда была ограниченной строгими рамками, провинциальной. Но теперь я боялся, что они с мамой решили разойтись. Поведение отца показывало мне, как все будет выглядеть, если это случится. Молчание. Недовольство друг другом. Гнев. Другое дело, я никогда не слышал, чтобы они говорили о разъезде.

Когда отец застегнул молнию своей синей сумки (я видел, как он положил в нее револьвер — большой, черный, 45-го калибра, оставшийся у него после воинской службы), я спросил:

— Куда ты собираешься?

Сидевший на краю своей кровати (родители спали на отдельных) отец поднял на меня взгляд. В доме было жарко, как и всегда по утрам. Потолочный вентилятор мы включали только после полудня. А было всего лишь девять часов. Он улыбнулся мне, словно не расслышав вопрос, что временами случалось. Однако выглядел отец уже не так, как за завтраком — мрачным, не выспавшимся, — да и щеки его слегка порозовели.

— Ты кто, частный детектив? — поинтересовался он.

— Да, — ответил я. — Вот именно.

Спрашивать: «Вы с мамой решили разойтись?» — мне не хотелось. Не хотелось услышать, что так оно и есть.

— Я отправляюсь в деловую поездку, — сказал он и снова принялся рыться в сумке.

— Ты вернешься?

— Да конечно, — ответил он. — А что? Хочешь составить мне компанию?

Внезапно за моей спиной появилась мама, прижимавшая к груди книгу. Она положила руку мне на плечо, сжала. При малом росте рука у нее была сильная.

— Никуда он с тобой не поедет, — сказала она. — Я и здесь найду ему дело, которое принесет пользу стране.

Она вытолкала меня в коридор, вошла в спальню, закрыла за собой дверь. И там снова начался разгоряченный разговор, хотя велся он шепотом, потому что родители знали, что я слушаю их. «Ты не можешь… ни при каких обстоятельствах…» — сказала мама. А отец ответил: «Ох, ради Христа задроченного. Поговорим об этом позже». Бранился он очень редко, а мама не бранилась совсем. Вот Бернер, та — да. Научилась от Руди. И потому меня поразили его слова.

Подумав, что мама может внезапно открыть дверь и рассердиться на меня за то, что я подслушиваю, я ушел к себе комнату и сел перед моей зеленой с белым шахматной доской. Я ощущал покой, исходивший от выстроившихся в ряды фигур, которые ждали только приказа, чтобы броситься в бой.

Недолгое время спустя отец вышел из дома, неся холщовую сумку, в которой лежал револьвер, и сел в машину. По каким делам он уезжает, отец так мне и не сказал, он даже не попрощался со мной. Я подозревал, что дела эти никакого отношения к продаже земельных участков или ранчо не имеют, а связаны с индейцем, который приезжал к нашему дому. В любом случае, я знал, что они очень важны, иначе отец не уезжал бы в такой спешке. И чувствовал: в нашей жизни появилось что-то такое, чего прежде в ней не было.

10

Следующие несколько дней отец занимался вот чем: разъезжал по Восточной Монтане и западу Северной Дакоты (прежде он в тех местах никогда не бывал), выискивая банк, который он смог бы ограбить. Замысел его состоял в том, чтобы не хвататься за первый попавшийся, но выбрать город и банк, отвечающие критериям, которые сложились у него в голове, возвратиться в Грейт-Фолс, провести пару дней в семье, а затем вернуться к выбранному банку и ограбить его. Такой план выглядел менее поспешным и более продуманным, в большей мере допускающим видоизменения и даже полную отмену, — более умным, поскольку он позволял сделать полный поворот кругом и от ограбления отказаться. У людей, которые действовали иначе, все рано или поздно шло наперекосяк и они попадали в тюрьму.

Разумеется, это трудно себе представить: вы проезжаете на пустом сельском шоссе мимо машины; сидите в закусочной рядом с человеком и делитесь с ним взглядами; ждете у стойки мотеля, когда зарегистрируется стоящий перед вами дружелюбный мужчина с победительной улыбкой и мерцающими глазами, готовый с радостью рассказать вам всю историю своей жизни, лишь бы произвести на вас приятное впечатление, — странно думать, что этот мужчина разъезжает по окрестностям с заряженным револьвером, пытаясь решить, на какой банк ему лучше всего совершить налет.

Полагаю, даже при том, что отец боялся индейцев — и тех несчастий, которые Вильямс-Мышь обещал обрушить на нас, если ему не отдадут деньги, — к тому времени, когда он основательно углубился в огромную, безлюдную восточную часть Монтаны, растянувшуюся до Северной Дакоты, оценил не один город и не один банк, обдумал, где можно укрыться, подсчитал встреченных по пути дорожных полицейских и помощников шерифа, определил, как далеко от границы штата должен стоять банк (для него, южанина, границы означали нечто такое, о чем люди тех мест, в которых нам довелось пожить, даже и не помышляли), — ко времени, когда он проделал все это, идея ограбления стала казаться ему если и не разумной, то по меньшей мере приемлемой, сопряженной с на редкость малыми хлопотами. Я вывожу это из того, как он вел себя, когда вернулся после двухдневного отсутствия, — уверенный, пышущий энергией, снова обретший хорошее настроение; то есть выглядело все так: уезжая, отец думал, что ему предстоит тяжкая задача, а она оказалась сущим пустяком, решить ее было — раз плюнуть. Вот так он обычно и ухитрялся сводить свои проблемы к минимуму. О том, что на душе у него было легко, я сужу еще и по тому, что он начал подумывать, не привлечь ли к ограблению и меня. Не то чтобы он окончательно решил предложить мне помочь ему. Я узнал об этой идее лишь позже, из «хроники» матери; я слышал сквозь закрытую дверь обрывки разговора, но не понял их полностью; речь шла о том, что, на взгляд отца, я мог бы стать соучастником, убедительно отводящим от него любые подозрения. Маму (другой его вариант) опознали бы, полагал отец, немедленно, поскольку у нее и внешность иностранная, и рост маленький, и ведет она себя с людьми по преимуществу недружелюбно, — а это в таком деле помеха, считал он. А ему, как ни крути, требовалась помощь близкого человека. (Уверен, желание отца привлечь меня к совершению преступления отчасти и заставило маму пойти на ограбление банка — то есть сделать то, что было ей совершенно чуждым.)

Я уже знал из разговоров с отцом, что он давно подумывает об ограблении банка, хотя никогда не принимал эти разговоры всерьез. Мать в ее «хронике» ясно дает понять, что о возможности попасть в руки полиции отец никогда всерьез не задумывался — он же был таким умным. Кроме того, он полагал, что ограбление «государственного банка» — это «преступление без жертв», потому что, если грабитель возьмет меньше 10 000 долларов (он взял намного меньше), федеральное правительство непременно, считал отец, позаботится о том, чтобы никто из вкладчиков денег своих не потерял. Как я уже говорил, он еще со времен рузвельтовского Нового Курса и электрификации сельской местности питал к государству огромное доверие, которое лишь укрепилось за годы, проведенные им в военной авиации, где государство брало на себя все заботы отца, поскольку было обязано ему за службу. В смысле партийной принадлежности он был, можно сказать, пожизненным демократом.

Что же касается возможности поимки и ареста, отец, увидев, на что похожи восточная часть Монтаны и западная Дакоты (пустота, безлюдье, необщительность, бедность), и представить себе не мог, что кто-нибудь обратит на него внимание, — в особенности если рядом с ним не окажется привлекающей к себе взгляды матери. Дружелюбный, не внушающий никаких подозрений, неприметно одетый мужчина едет вместе с сыном в неприметной машине. (Отец собирался украсть номера Северной Дакоты, чтобы и «шевроле» его никому в глаза не бросалась.) Он знал, что нисколько не похож на человека, способного ограбить банк. И потому мог ограбить таковой, даже не изменяя внешность и не надевая маску. Он проделает это быстро и тут же умчит в глубь выжженных, поглощающих все просторов, а к вечеру вернется в Грейт-Фолс. И концы в воду.

Вообще говоря, определенный смысл в его идее присутствовал — для хорошего исполнителя. Как впоследствии, уже после ареста отца и матери, рассказал «Трибюн» шериф округа Каскейд, в котором находится Грейт-Фолс, очень многие полагают, будто в Монтане легко совершить ограбление и не попасться, — по этой-то причине здесь так часто и грабят (еще один факт, оставшийся отцу неизвестным). Многие думают, сказал шериф, что, совершив ограбление, они смогут растаять в пустом пространстве и никто их не заметит, потому как людей здесь живет негусто, а значит, и заметить грабителей некому. На самом же деле, сказал шериф, в Монтане банковский грабитель непременно бросается в глаза. В конце концов, только он один совершить такое преступление и может — потому, собственно, сюда и прикатил. Тогда как прочие люди в большинстве своем отлично знают, что они преступления не совершали. Плюс к тому — что касается случая моего отца, — в этих местах все и каждый обращают внимание на дружелюбное лицо, поскольку такие здесь и в лучшие-то времена можно было по пальцам пересчитать.


Мама наверняка все поняла мгновенно. Когда в понедельник утром отец, облачившись в синий летный костюм и прихватив заряженный револьвер, уехал — снедаемый ужасом от мысли, что нас собираются убить, ужасом, который оставлял ему лишь один путь — ограбление, — мама тотчас повела себя так, будто нашей жизни предстоит претерпеть серьезные перемены. Она немедля принялась за уборку, подключив к ней и нас, — то было занятие, которым мама никогда особенно не увлекалась, поскольку жили мы всегда в арендованных домах, а в них вечно попахивало канализацией и газом, да и получали мы их далеко не чистыми. Мама повязала голову красной косынкой, из-под которой выбивались пряди ее волос, надела старые хлопчатобумажные брюки, отыскала пару черных резиновых перчаток и принялась отшкрябывать кухонный пол и плитку в ванной комнате, драить окна, освобождать шкафы от посуды и скрести полки. Нам с Бернер она выдала по куску мыла и тряпке, поручив вымыть в наших комнатах полы, двери, деревянные панели, углы чуланов, оконные рамы и дочиста протереть оконные стекла уксусом, который сушил кожу, пропитывая ее кислым запахом. Кроме того, мама велела перебрать нашу одежду и ненужную сложить на задней веранде, рядом с моим велосипедом, чтобы передать все в конгрегацию Святого Викентия де Поля. Меня также отправили на чердак, куда вела разваливавшаяся лестница, — посмотреть, нет ли там чего-нибудь, что мы забыли выбросить. На чердаке было жарко и темно, пахло нафталином и гнилью, все там покрыла пыль и сажа, и я, знавший, что на стропилах домов любят селиться гремучие змеи, ядовитые пауки и шершни, поспешил спуститься обратно, ничего с собой не прихватив.

Мы спросили, зачем понадобилась такая уборка, и мама ответила, что после возвращения отца из деловой поездки нам, возможно, придется покинуть Грейт-Фолс, передав дом его владельцу Баргамяну, который жил в Бьютте. У Баргамяна находился наш залог за дом, и мама хотела получить эти деньги назад. (Отец говорил, что Баргамян «ее роду-племени». А мать — что он из армян, народа, который всегда становился чьей-либо жертвой.)

Куда мы отправимся, она не сказала. А поскольку в воскресенье утром мы слышали примерно те же слова от отца, я поверил в их правдивость и страшно расстроился: занятия в школе начинались через две недели, а попаду ли я в нее, было теперь неясно.

Во время отсутствия отца несколько раз принимался звонить телефон, и я сразу брал трубку, думая, что это он. Но и в этот раз слышал только молчание. В конце концов ее сняла мама, спросившая: «Что вам нужно? Кто вы?» Ничего ей на другом конце не ответили, просто положили трубку.

За эти дни я по меньшей мере четыре раза, случайно взглянув в наше фасадное окно, видел то один, то другой медленно проезжавший мимо нас автомобиль. Первым был раздолбанный красный драндулет — «плимут», на котором приезжал в воскресенье Мышь. На этот раз за рулем сидел не он, а мужчина помоложе, на индейца не похожий. Вторым — автомобиль, выглядевший еще и похуже: коричневый фургончик со сломанными рессорами и продавленной крышей. В нем сидело несколько человек, в том числе и крупная женщина, в которой я мгновенно распознал индианку. Водитель всякий раз вглядывался в наш дом. Однако машину не останавливал. Не требовалось особой гениальности, чтобы понять: эти индейцы имеют какое-то отношение к причинам, по которым нам придется уехать отсюда, — как и понять, зачем мы ездили несколько дней назад в Бокс-Элдер (посмотреть вблизи на то, как живут индейцы), почему мне так страшно, а возможно, и то, почему отец уехал искать для нас новое место жительства.

Еще одно примечательное событие, происшедшее в отсутствие отца, было таким: Бернер вышла из своей комнаты с накрашенными красной помадой губами, и мама, развеселившись, назвала ее «femme fatale»,[10] которая вскоре отправится в Нью-Йорк или Париж, чтобы начать карьеру знаменитой актрисы. Волосы сестра больше в пучок не собирала, назад не зачесывала и от строгого прямого пробора отказалась; теперь они, спутанные, свисали ей на плечи, — мне это не нравилось, поскольку подчеркивало, что лицо у нее плоское, да и веснушки Бернер приобрели в результате сходство с брызгами грязи, чего прежде не удавалось достичь даже ее прыщам. Пока мы прибирались в доме, я спросил у нее, зачем она так выставляет напоказ не лучшие особенности своей внешности. Сестра покривилась и ответила: ее «друг» — Руди, которого мы в последнее время почти не видели, — сказал, что, если она хочет по-прежнему представлять для него интерес, ей следует больше походить на взрослую женщину. И добавила, что думает сбежать из дома и убьет меня, если я выдам ее маме. «Я здесь того и гляди с ума сойду», — сказала она, и уголки ее губ поползли вниз. Меня это поразило, потому как мне и в голову не приходило, что жизнь с нашими родителями может казаться невыносимой или что ей можно предпочесть бегство из дома. В моем случае и то и другое было неверным.

Ну а кроме того, пока мы прибирались в доме, а отец носился как безумный по глухим закоулкам Монтаны и Северной Дакоты, пытаясь решить, какой банк ограбить, умонастроение нашей матери странно изменилось. Наведение чистоты и проветривание дома определенно были признаком этой перемены, но только одним. Я слышал также, как она несколько раз звонила в Такому родителям — не для того, чтобы испросить у них разрешения приехать, но уговаривая приютить меня и Бернер. Разговаривала она с родителями тоном совершенно естественным, тоном любящей дочери, как будто они встречались самое малое раз в месяц, а не провели в разлуке почти шестнадцать лет. Насколько я понял, они согласились принять Бернер, но не меня. Мальчик — это чересчур. Что еще раз заставило сестру задуматься о бегстве — не жить же ей с двумя несговорчивыми, подозрительными, ничего не понимающими старыми поляками: она их не знает и, возможно, придется им не по нраву, хоть они — вследствие чистой случайности — и стали ее бабушкой и дедушкой.


Об отдельной цепочке событий, заставивших маму позаботиться о моем благополучии, о том, чтобы я не попал в лапы властей штата Монтана, я еще расскажу в своем месте, для меня эта часть моего рассказа важна. Но применительно к тем двум дням, когда мы отдраивали наш дом перед возвращением (в среду вечером) отца, выбравшего наконец банк, предметом величайшего моего интереса остается — даже сейчас, через столько лет после ее смерти, — ход маминых мыслей.

Всякий подумал бы, что женщина, чей муж, по всем вероятиям, лишился рассудка (или, по крайней мере, части его), вознамерился ограбить банк, довести свою семью до полного краха, решил, что привлечь к участию в ограблении своего единственного сына — мысль свежая и оригинальная, грозил себе и жене тюрьмой, катастрофой и распадом всей их жизни (женщина, которая к тому же не раз помышляла о том, чтобы уйти от него), — всякий, и вы в том числе, подумал бы, что такая женщина должна была отчаянно изыскивать возможность бегства, или обратиться к властям, чтобы уберечь от беды себя и своих детей, или же проникнуться железной твердостью, не позволить мужу сделать ни шагу и тем самым спасти семью одной только силой своей воли. (Мама, при всей ее миниатюрности и недовольстве жизнью, обладала, казалось нам, сильной волей, хотя и это в конечном счете оказалось неверным.) Однако мама повела себя иначе.

После того как дом засиял безупречной чистотой, какой никогда еще не ведал; после того как мама поговорила по телефону со своими родителями; после того как ее гнев на отца утих (поскольку его не было рядом), она вдруг не то чтобы воспрянула духом — этого с ней никогда не случалось, — но неожиданно успокоилась. Что также было необычным. Она словно бы почувствовала облегчение — впервые за две-три, если не больше, недели. Приняла решение, которое расставило все по своим местам. Она шутила с нами, дразнила Бернер карьерой прославленной кинозвезды, а меня — профессора колледжа, или шахматного чемпиона, или специалиста по пчелам. Она высказывалась по множеству самых разных тем, которые никогда с нами не обсуждала, — я даже не думал, что мама о них хоть что-нибудь знает. По поводу сенатора Кеннеди, который не производил на нее приятного впечатления. По поводу землетрясения в Марокко. По поводу кубинской революции, сведения о которой получила, надо думать, по радио — как и я. Смотрела с нами телевизор — «Новости от Дугласа Эдвардса», «Неуемный револьвер», «По следу» (любимый мой сериал). Отпускала шутки насчет мыльных опер и других телешоу.

В те дни мы, Бернер и я, помногу с ней не разговаривали. Мы общались с мамой неловко и стеснительно, стараясь и не оказаться ненароком ее союзниками в противостоянии нашему отцу, и показать, что уважаем незримую границу, ныне разделившую их и бывшую отчасти причиной, по которой он отправился в «деловую поездку», не сказав даже, когда вернется. (Несколько раз я самым серьезным образом гадал, уж не банк ли он грабить поехал.) Мне казалось, что не существует способа завести разговор об этом разделении — даже с сестрой, — не вытащив на свет божий все недостатки родителей. И мы просто прибирались в доме, ели, смотрели два канала телевидения. Я читал книгу про шахматы, изобретал дебютные стратегии, от которых не было никакого проку, просматривал каталоги оборудования для пчеловодов и с нетерпением ждал начала школьных занятий. Бернер, как обычно, сидела в своей комнате, слушала радио, ставила опыты с косметикой, причесывалась то так, то этак, подключала телефон к удлинителю, чтобы без помех разговаривать с Руди, и всерьез (тут я уверен) обдумывала побег, из которого она никогда не вернулась бы, поскольку очень скоро вернуться ей было бы уже некуда. И если бы в то недолгое время мама сказала нам, что ее представления о месте, которое она занимает в мире, изменились, то слова эти относились бы к изменениям, которые накапливались годами и только теперь, в те два дня, что отец отсутствовал, стали ей совершенно ясными.


Я всегда верил: в том, как изменилась мать, как она успокоилась, пока мы ждали, когда отец вернется домой и примет жизнь такой, какая она есть, немаловажную роль должна была сыграть ее внешность. Сам облик мамы — размеры (рост, как у пятнадцатилетней Ширли Темпл), наружность (улыбалась она редко, носила очки, старалась подчеркнуть свое иноземное еврейство), повадки (скептичность, резкое остроумие, всегдашняя готовность дать отпор, нередкая отчужденность) — неизменно, считал я, сказывался на ее мыслях и словах, словно наружность мамы целиком определяла ее личность. Что, наверное, справедливо и в отношении любого из нас. Однако, где бы ни жила наша семья, мама всегда выделялась из толпы — а этого могло бы и не случиться в Польше, или в Израиле, или даже в Нью-Йорке либо Чикаго, где многие и выглядят, и ведут себя совсем как она. Не было в маме ничего, что могло бы сделать ее менее приметной, позволить приноровиться к окружению. И хоть я не смог бы тогда сформулировать это, мне представлялось непреложным фактом, что все в ней (ее разговоры с нами, ее советы, ее принципы) обязано своим существованием только маминой личности — а не тому, что думали о ней другие. Не человеческому сообществу. И даже не его здравому смыслу. В «хронике» мама ничего об этом не написала, но из-за того, какой она была и как выглядела, все на свете наверняка обращалось для нее в тяжкое испытание: поездки в школу Форт-Шо; переселение в новые дома; переезды в неприемлемые для нее города; жизнерадостные балбесы — сослуживцы отца по ВВС, вечно строившие идиотские планы насчет того, как они вырвутся из общего стада и обскачут всех остальных; отсутствие подруг. Как я уже говорил, мама обладала качеством, которое до поры до времени принимала за сильную волю. И эта воля наверняка позволяла ей неизменно держаться одной мысли: большая часть жизни — какой ее знала мама, ощущавшая себя чуждой всему, что ее окружало (за исключением Бернер и меня, но нас-то она просто любила), — достойна только презрения. Дружеские отношения, умение быть такой, как все, не заслуживали — поскольку ей они были недоступны — никакого уважения. Что еще раз объясняет, хоть и по-иному, причины, по которым мама не желала, чтобы мы научились сливаться с нашей внешней средой.

Почему же, в таком случае, она успокоилась (не исключено, впрочем, что мама просто еще раз уверилась в своей правоте), почему подшучивала над нами, дразнила Бернер ее актерским будущим и со смехом уверяла, что я стану профессором колледжа, и смотрела с нами телевизор, и обсуждала «Тайную бурю» и «Как вращается мир», говоря, что они верно показывают жизнь, — желая, быть может, сказать, что, хоть жизнь и отвергла ее, это не стало для нее тяжким испытанием, но на самом-то деле наделило огромным, неисчерпаемым желанием перемен, которое она годами в себе подавляла? И теперь, когда мой отец спятил и надумал ограбить банк (о чем она знала), мама могла испытывать не отчаяние, не ужас, не еще большее отчуждение от него (это означало бы пойти по проторенной другими дорожке). Но свободу. От всего, что ее угнетало. Она могла прийти к выводу, что ощущение свободы непосредственно порождается в ней теми самыми свойствами ее натуры, которые возводили стену между ней и жизнью, что в них не мука ее, но сила. Это было бы очень характерно для мамы, для ее скептического ума. В итоге ей впервые за многие годы стало хорошо и спокойно. Странно, конечно, что с ней случилось такое. Но мама и была странным человеком.

Что, однако же, не объясняет, почему она не посадила Бернер и меня в поезд до Такомы (Чикаго, Атланты, Нового Орлеана), чтобы отец вернулся в пустой дом и это заставило бы его опомниться, прийти в разум, — если у него было во что приходить. И не объясняет, почему, когда на следующий день выбравший банк отец, напевая возбужденно и радостно, возвратился домой, она не ушла от него в тот же миг, не попыталась отговорить его, или обратиться в полицию, или провести черту, через которую он не посмел бы переступить, но решила стать его соучастницей и выбросить свою жизнь на помойку — точно так же, как он выбрасывал свою. Когда всерьез задумываешься о том, почему двое неглупых, в разумных пределах, людей решаются ограбить банк, почему они остаются вместе после того, как любовь их испаряется и ветер уносит ее пары, в голове твоей непременно возникают причины, подобные описанным мной, причины, которые успели лишиться в свете дальнейших событий какого ни на есть смысла, — отчего тебе и приходится выдумывать их заново.

11

Чем дольше смогу я не говорить о моем отце как о прирожденном преступнике, тем более точным будет мой рассказ. Да, верно, он стал преступником. Но я не могу с уверенностью сказать, на каком именно участке цепочки событий он, или кто-то еще, или целый мир понял это. В таких случаях необходимо рассматривать намерение стать преступником, умысел. А можно доказать, что такое отчетливое намерение — даже перед тем как он ограбил в Крикморе, Северная Дакота, Национальный сельскохозяйственный банк, — у него отсутствовало. Как, возможно, и непосредственно после ограбления — отсутствовало, пока до него не дошло, что с ним в результате содеянного может случиться. Для Бева Парсонса — в том состоянии ума, до какого он докатился, — в его затее присутствовало нечто столь необходимое и одновременно безобидное, что он не смог отыскать никаких оснований для возражений против нее, что не характеризует его с хорошей стороны, я понимаю. А поскольку отец, опять-таки, не считал себя принадлежащим к разряду людей, способных на вооруженное ограбление, совершив таковое, он не изменил тут же мнения о себе, а возможно, не изменил его и до той минуты, когда в наш дом явились детективы, которые вошли в нашу гостиную, обсуждая «поездку в Северную Дакоту», и, словно между делом, предложили нашим родителям надеть наручники и отправиться в тюрьму. Наверное, многие преступники, только-только начинающие осваивать свое ремесло, думают и о себе, и о своих поступках примерно так же.


Да, но как ведут себя люди, собирающиеся усесться в машину и отправиться грабить банк? Если бы вы проезжали в среду вечером мимо нашего дома, то увидели бы свет в окнах, а в кухне — готовившую обед маму; увидели бы свет в окнах наших соседей, отца, только что принявшего душ и сидевшего, шнуруя ботинки, в прохладных, гудящих сумерках на ступеньках передней веранды; высокую и ясную луну, сновавшие за парком машины; волосы отца еще влажны, он попахивает «Олд Спайсом» и тальком и рассказывает нам с Бернер о том, что видел во время «деловой поездки», — об огромных, как внутреннее море («как Мексиканский залив»), прериях, о горящих на севере огнях, об отсутствии гор и обилии диких животных; а мы сидим восхищенные, блаженствующие, — так вот, подумали бы вы, что перед вами человек, готовящийся совершить вооруженное ограбление? Нет, не подумали бы. Хоть я, должен признаться, и заинтригован тем, сколь незначительное расстояние отделяет обычное человеческое поведение от полной его противоположности.

Все знаки, все предвестия катастрофы, которые мы полагаем известными нам, ложны. Детские представления о них, скорее всего, стоят столько же, сколько и представления взрослых. Может быть, детские даже и лучше. Годы назад я был знаком с человеком, который покончил с собой, повесившись, — биржевым маклером со множеством, множеством печалей, проблемами с психикой и безнадежным ощущением, что ничего хорошего в жизни ему увидать уже не доведется. Так вот, люди, хорошо его знавшие, говорили мне, что в неделю, предшествовавшую ужасному мгновению, которое он продумал до мельчайших деталей (устроив так, что обнаружить его должна была жена, когда она вернется домой из Флориды, где отдыхала с подругами), он выглядел человеком, сбросившим со своих плеч тяжкое бремя, пребывавшим в самом что ни на есть приподнятом настроении. Он много смеялся, рассказывал анекдоты, поддразнивал друзей, делился планами, чего на прежней их памяти за ним не водилось. Они уверили себя в том, что он перелистнул страницу, разобрался в своей жизни, отыскал путь к себе прежнему, к человеку, которого все помнили счастливым, — и радовались, ожидая окончательного его возвращения. И пожалуйста: он висит на люстре в вестибюле дома, который построил всего два года назад и который, по его уверениям, любил. Кто мы и что мы — это загадка. Загадка.


Когда в среду около восьми вечера отец вернулся домой, настроение им владело самое жизнерадостное. Можно было подумать, что он провернул наилучшую сделку в мире, или открыл золотую жилу либо месторождение нефти, или выиграл в лотерею. На нем по-прежнему был летный костюм ВВС и измаранные травой теннисные туфли, он так и не побрился. Синюю сумку со спрятанным в ней револьвером отец привез с собой. (Когда мы прибирались в доме, я порылся в ящике, где он держал носки, желая убедиться, что и вправду видел то, что видел. Револьвера там не было. Отец уехал с ним.)

Вернувшись, он некоторое время расхаживал по дому, разговаривая, — с копошившейся на кухне мамой, с Бернер, со мной, иногда с собой. Тело его, утратив напряженность, снова стало гибким, он заглядывал во все комнаты, словно желая полюбоваться на то, какими они стали чистыми. Голос отца звучал уверенно, звучно, в нем проступил более сильный, чем обычно, южный акцент, — отец говорил так, когда им овладевала беспечность, или когда он рассказывал анекдот, или пьянел. Его одолевали мысли об изменениях, происходивших в современной жизни: в небе теперь летал спутник, который предсказывал погоду и выглядел по ночам как звезда. Это подхлестнет развитие аэронавигации, считал отец. Бразильское правительство построило прямо посреди джунглей целый город и переселило в него тысячи людей. Это, утверждал он, позволит решить расовые проблемы. А если у кого-нибудь из нас придет в негодность почка, мы теперь можем купить новую — тут уж улучшение самоочевидное. Все эти новости отец услышал в машине по канадскому радио. Принималось оно отлично, потому что он тогда был недалеко от границы.

Приняв душ, отец, как я уже говорил, вышел со мной и Бернер на сумеречную переднюю веранду и рассказал нам, как выглядят прерии, — как океан. Мы поискали круживший по небу спутник, отец сказал, что вроде бы заметил его, — мы нет. Он рассказывал нам о годах своего детства, которое провел в Алабаме, о том, какие веселые там живут люди и насколько Алабама живописнее Монтаны, — здешним жителям не хватает порядочного чувства юмора, они считают упрямство и недружелюбие добродетелями. И отец снова спросил нас — он часто об этом спрашивал, — ощущаем ли мы себя алабамцами. Мы снова ответили, что не ощущаем. Он поинтересовался у меня, уроженцем какого места я себя считаю. Я сказал — Грейт-Фолса. А Бернер сначала сказала, что никакого, но потом заявила, что прилетела с Марса, и мы, все трое, расхохотались. Следом отец рассказал, что мечтал стать пилотом, но выучился только на бомбардира, рассказал, как он тогда расстроился, хотя это разочарование многому его научило, да и вообще так бывает нередко: задумываешь одно, а получается совсем другое, противоположное, и тут выясняется, что оно и к лучшему. Он рассказал об ужасных ошибках, совершавшихся людьми, которые учились метать бомбы, о том, какая это тяжкая ответственность. Раз или два на веранду приходила из кухни мама. Отец привез две бутылки пива «Шлиц», одну себе, другую ей, и теперь они пили его, что случалось не часто. От пива оба повеселели, мама была в точности такой, какой стала с нами после того, как уехал отец. Она переоделась в белые, открывавшие лодыжки бриджи и красивую зеленую блузку, обулась в парусиновые туфли на плоской подошве, — мы и не знали, что у нее есть такая одежда. Мама походила теперь на юную девушку и улыбалась чаще обычного, а бутылку с пивом держала за горлышко и пила из нее маленькими глоточками. С отцом она была ласкова, — если он говорил глупости, только смеялась и покачивала головой. А пару раз похлопала его по плечу, назвав выдумщиком. (Как я уже говорил, слушать мама умела.) Что отец как-то изменился, мне не показалось, он почти всегда пребывал в хорошем настроении. Бернер рассказала ему, пока мы сидели на веранде и в кронах деревьев начинали стрекотать цикады, что мимо нашего дома несколько раз проезжали странные люди, а кроме того, нам звонили по телефону и молчали в трубку. Проезжавшие показались ей индейцами. Отец ответил всего лишь: «О, это ребята неплохие. Не волнуйся. Они, конечно, не понимают, как устроен белый человек. Но люди они неплохие».

Потом я спросил о делах, по которым он уезжал. Отец сказал, что все сложилось отличнейшим образом, однако ему придется в скором времени еще раз съездить туда, кое-что уладить, и, возможно, на этот раз с ним поеду и я. Да мы все можем поехать. Я поинтересовался, правда ли сказанное им в воскресенье — что нам, возможно, придется перебраться в другой город. Мне все еще не давали покоя мысли о школе, шахматном клубе и так далее — о том, в чем я был кровно заинтересован. Отец улыбнулся и ответил: нет, перебираться мы никуда не будем. Пора уже нашей семье осесть где-нибудь, а Бернер и мне обзавестись друзьями и жить, как живут приличные люди. Он думает, что на работе, связанной с продажей ранчо, его ожидает успех. Как только он изучит все тонкости этого дела, он и меня им научит, — я, правда, не понял, как это связано с его новыми деловыми возможностями. Мне хотелось спросить, зачем он брал в деловую поездку револьвер. Но я не спросил, поскольку не верил, что услышу правду. Думая сейчас о том вечере, я понимаю: ни одно сказанное им слово не представлялось мне хотя бы в малой мере правдивым. Просто я знал — от меня ожидается, что я им поверю. Дети умеют притворяться ничуть не хуже взрослых.

Ужинать мы уселись после половины одиннадцатого. Меня одолевал сон, да и голода я не испытывал. Пока мы сидели за столом, два раза принимался звонить телефон. На первый звонок ответил отец — добродушно рассмеялся в трубку и сказал, что, кто бы это ни был, он перезвонит ему позже. Во второй раз он некоторое время стоял, прижав к уху трубку, — видимо, говорили ему что-то серьезное. А вернувшись к столу, сказал: «Пустяки, ничего важного. Просто контрольный звонок со станции».

За столом мама спросила у него, заметил ли он какие-нибудь изменения в Бернер. Конечно, ответил отец. У нее прическа другая, лучше прежней, ему нравится. Мама сказала, что она еще и губы теперь красит, — сестра и вправду была накрашена, — и, если мы не станем за ней приглядывать, сбежит в Голливуд или во Францию. Отец ответил, что Бернер могла бы пойти к Сестрам Провидения и постричься в монашки, приняв обет целомудрия, — маму эти слова рассмешили, Бернер нет. Сейчас я вспоминаю тот вечер как лучший, быть может, самый нормальный из выпавших нашей семье за то лето — если не за все время ее существования. Всего на какой-то миг я увидел, как жизнь может идти по пути более твердому, более надежному. Родители были счастливы, им было хорошо вместе. Отцу нравилось, как обращается с ним мама. Он хвалил ее наряд, внешность, настроение. Они словно бы обнаружили что-то, имевшееся у них раньше, но с ходом времени спрятавшееся, или непонятое, или забывшееся, и заново радовались этому и друг дружке. Что казалось мне правильным — такого и следует ожидать от супружеской четы. Они уловили друг в друге проблески тех личностей, которые полюбили когда-то, которые дали им силы, необходимые, чтобы жить. Есть люди, у которых такое видение никогда не тускнеет, — я, например. Странно, однако, что родители смогли уловить эти проблески, разогнавшие их разочарования, заботы, тревоги, как буря разгоняет тучи, что им удалось вновь увидеть лучшие стороны их натур совсем незадолго до того, как они уничтожили нашу семью.


Об отце нашем скажу следующее. В ходе того вечера, когда мы были семьей — смеялись, шутили, ели, вовсе не думая о том, что грозило на нас свалиться, — лицо его вновь изменилось. Двумя днями раньше, перед его отъездом, лицо отца было одутловатым, измученным. Черты казались размытыми, какими-то незакрепленными, трудноразличимыми, и каждый шаг он словно совершал с неохотой и неумением. Когда же он вернулся в тот вечер и бродил по дому, болтая о том, что его интересовало, — о спутниках, о политике в Южной Америке, о возможном улучшении нашей жизни, — черты его выглядели точеными, словно по ним прошелся резец скульптора. В неровном свете, лившемся на наш обеденный стол, лицо было решительным и определенным. Глаза у отца всегда были маленькие, карие — светло-ореховые диски, внимания к себе не привлекавшие. Он казался близоруким, потому что щурился, улыбаясь. И на его широкоскулом лице глаза зачастую словно терялись. Однако за обеденным столом мне стало казаться, что оно обратилось всего лишь в фон для глаз, как будто увидевших мир таким, каким никогда не видели прежде. Они сверкали. Когда отец в первый раз взглянул на меня этими новыми глазами, я почувствовал, что все хорошо, все правильно. Он словно оценивал мир заново, как два часа назад, когда переходил из одной комнаты дома в другую и, казалось, видел их впервые, и дом наш пробуждал в нем новый интерес. А мне дом начал представляться чужим, как если б отец искал для него применение, которого тот прежде не имел. Вот и глаза отца теперь вызывали во мне схожее чувство.

Все прошедшие с того времени годы я думал об отцовских глазах, о том, насколько другими они тогда стали. А поскольку самого отца ожидали перемены еще и большие, я решил, что, возможно, это задатки, так долго подавлявшиеся, вдруг проступили в его лице, обрели зримость. Он обращался в того, кем, как изначально предполагалось, ему и следовало быть. Просто отцу потребовалось время, чтобы износить чуждые ему наслоения, пробиться сквозь них к человеку, которым он был на самом деле. Я наблюдал нечто подобное в лицах других людей — бездомных, лежавших на тротуарах перед барами, в парках, у автовокзалов, стоявших в очередях, которые тянулись к благотворительным миссиям, ожидавших, когда закончится долгая зима. В этих лицах (многие были когда-то красивыми, но красота их погибла) я видел останки того, чем едва не стали их обладатели, — но что-то не задалось, и они обратились в тех, какими были задуманы. Это теория судьбы и характера, она мне не нравится — или я просто не желаю в нее верить. Однако она сидит во мне, как жесткий подрост в лесу. Собственно говоря, не было случая, чтобы я, увидев такого загубленного жизнью человека, не говорил себе: «Вот мой отец. Мой отец — этот мужчина. Когда-то я знал его».

12

То, что мы сделали. То, чего не делали никогда. То, о чем мечтали. Проходит долгое время, и все это собирается в точку.

В среду вечером, после возвращения отца и после того, как мы с Бернер разошлись по комнатам, я слушал, как на кухне разговаривают, смеются, моют посуду родители. Слушал плеск воды. Лязг тарелок, ножей, вилок. Стук открываемой и закрываемой дверцы посудного шкафа. Приглушенные голоса.

— Никто и не подумает никогда, что… — начал отец.

Продолжения я не расслышал.

— Ты собираешься превратить это в семейную прогулку? — спросила мама.

Полилась и затихла вода. Вопрос был задан самым саркастическим ее тоном.

— Никто никогда не подумает, — повторил отец. А следом прозвучало мое имя: — Делл.

— Нет. Ни в коем случае, — сказала мама.

— Ладно.

Звон составляемых стопкой сухих тарелок.

— Так что, ты счастлив? — Слишком громко для того, чтобы я не услышал.

— Счастье-то тут при чем?

— При всем. Абсолютно.

А вот что мне приснилось: я выбегаю в пижаме на кухню, под ее свет, они стоят, смотрят на меня. Мой рослый отец — маленькие глаза его по-прежнему поблескивают. Моя крохотная мать в белых бриджах и красивой блузке с зелеными пуговицами. У нее очень озабоченное лицо. «Я с ним», — говорю я. Кулаки стиснуты. Лицо в поту. Сердце стучит. Родители вдруг начинают уменьшаться — так бывает, когда болеешь и жар сжимает весь мир, удлиняя, впрочем, расстояния. Мои родители становятся все меньше, меньше, пока я не остаюсь в резко освещенной кухне один, а они, достигнув грани исчезновения, должны вот-вот миновать и ее.

13

В четверг я проспал допоздна — из-за того, что долго не мог заснуть, слушая, как родители ходили ночью по дому. Мама зашла ко мне в восемь — в очках, глаза ласковые, она вглядывалась в меня, приблизив свое лицо к моему, положив маленькую прохладную ладонь мне на плечо. Дыхание ее было сладким от зубной пасты и чуть кисловатым от чая. Дверь в мою комнату была открыта, я увидел, как мимо прошел отец. Он был в синих джинсах и простой белой рубашке. На ногах — сапоги.

— Твоя сестра уже позавтракала. Тебя дожидаются пшеничные хлопья. — Мама не отрывала глаз от моего лица, словно обнаружив в нем нечто неожиданное. — Нам придется уехать на целый день. Вернемся завтра. Вам будет полезно пожить самостоятельно.

Лицо ее было спокойным. Она приняла какое-то решение.

В дверном проеме появился отец, волосы его были расчесаны и поблескивали. Он побрился. В комнате повеяло запахом его талька. В проеме двери отец казался очень высоким.

— На звонки не отвечайте, — сказал он. — И из дома не выходите. Мы вернемся завтра вечером. Вам будет полезно пожить одним.

— Куда вы едете? — спросил я, переводя взгляд на залитую солнечным светом гостиную за спиной отца. Глаза у меня немного жгло от недосыпа.

— Я же говорил, у меня остались кое-какие дела, — ответил он. — И мне требуется мнение вашей матери.

Сказано это было негромко, однако я видел вздувшуюся на лбу отца вену.

Мама взглянула на него — так, точно раньше этого не слышала. Она стояла у моей кровати на коленях, пальцы ее легко лежали на моей груди.

— Да, верно, — сказала она.

— А нам с вами можно поехать? — спросил я.

— В следующий раз, — ответил отец.

Мне вдруг вспомнился мой сон. Я бегу. Кричу. Кулаки стиснуты.

— Присматривай за сестрой. — Отец понимающе улыбнулся. — Передаю ее под начало полковника Парсонса.

Он неизменно старался все свести к шутке — если у него получалось.

— Ты собираешься кого-то застрелить?

— О господи, — произнесла мама.

Большой улыбавшийся рот отца приоткрылся, у него отвисла челюсть. Он прищурился — как если бы в глаза ему ударил сильный свет.

— Почему ты это спросил?

— Он знает, — сказала мама. Она встала и теперь смотрела на меня сверху вниз — так, точно я был в чем-то виноват. А я не понимал — в чем.

— Что ты знаешь, Делл, как по-твоему? — Отец снова улыбался. Видимо, понял что-то.

— В прошлый раз ты брал с собой револьвер.

Он вступил в мою комнату:

— Ну да. В тех местах все носят револьверы. Это же Дикий Запад. Однако стрелять там ни в кого не приходится.

Мама не отрывала от меня взгляда. Маленькие глаза ее внимательно всматривались в меня сквозь очки, словно изучая мое лицо, отыскивая в нем какой-то знак. Она потела под своей блузкой — я слышал запах. В доме уже было жарко.

— Ты боишься? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— Он не боится, — сказал отец и вышел в коридор, чтобы взглянуть на кухонные часы. — Пора ехать.

И ушел по коридору.

Мама продолжала разглядывать меня — точно я обратился в человека, которого она знала не очень хорошо.

— Придумай какое-нибудь замечательное место, в котором тебе хочется побывать, хорошо? — сказала она. — И я отвезу тебя туда. Тебя и Бернер.

Хлопнула москитная входная дверь. Я услышал голос отца:

— Он поступает в распоряжение полковника Парсонса.

Это он разговаривал на веранде с Бернер.

— Москва, — сказал я.

Я вычитал в «Шахматисте», что в России рождаются великие шахматные игроки. Михаил Таль, прославленный манерой жертвовать фигуры и пугающим взглядом. Александр Алехин, известный своей агрессивностью. Я посмотрел, что говорится о Москве в «Мерриам-Уэбстере» и во Всемирной энциклопедии, а потом отыскал этот город на глобусе, который стоял на тумбочке в моей комнате. Что такое Советский Союз и чем он отличается от России, я не знал. С ним был как-то связан Ленин, тоже игравший, по словам отца, в шахматы. И Сталин. Отец презирал обоих. Он говорил, что Сталин загнал Рузвельта в могилу, все равно что пристрелил его.

— Москва! — воскликнула мама. — Мой бедный отец умрет от разрыва сердца. Я думала о Сиэтле.

На улице гуднул наш «шевроле». Снова стукнула сетчатая дверь. Это Бернер вернулась в дом, готовая начать заботиться обо мне. Я услышал, как она говорит: «Ну вот, его горшочек уже кипит».

Мама наклонилась, быстро поцеловала меня в лоб.

— Поговорим об этом, когда я вернусь, — сказала она. И ушла.


Когда мы жили в штате Миссисипи, в Билокси, — в 1955-м, мне было тогда одиннадцать лет, — отец работал на авиабазе, а по выходным сидел, так же как в Грейт-Фолсе, дома. Штат Миссисипи ему нравился. От мест, в которых он вырос, недалеко и Мексиканский залив — вот он. Если бы отец ушел в отставку там и тогда, а не в Грейт-Фолсе, все могло бы сложиться для него и для мамы лучше. Они могли развестись и пойти своим путем каждый. Дети к таким вещам приспосабливаются — если родители их любят. А наши нас любили.

Субботними утрами отец часто водил меня в кино, если шел интересный ему фильм или если заняться было больше нечем. На главной, упиравшейся в Залив улице города стоял оборудованный кондиционерами кинотеатр под названием «Трикси». Первый сеанс начинался в десять утра, а последний заканчивался в четыре: короткометражки, мультфильмы и большие картины шли без перерывов, плати пятьдесят центов и смотри сколько хочешь. Мы просиживали в зале весь день, жуя попкорн и запивая его «Доктором Пепперсом», наслаждаясь Тарзаном или Джунгли-Джимом, Джонни Мак-Шейном, Хопалонгом Кэссиди, а заодно и комиками Лорелом и Харди, выпусками новостей и старой военной хроникой, которую особенно любил отец. В четыре часа мы выходили из прохладного зала в горячий, припахивавший солью, бездыханный воздух послеполуденного морского берега, нас слепило солнце, мучила легкая тошнота, мы молчали, потратив день впустую.

В одно из таких утр мы сидели бок о бок в темноте и смотрели выпуск новостей 30-х годов, посвященный двум гангстерам, Клайду Бэрроу и Бонни Паркер, которые терроризировали (так сказал закадровый голос) несколько юго-западных штатов, совершая грабежи и убийства и покрывая себя постыдной славой, пока не пали от рук полицейских, целый отряд которых сидел в засаде на сельской дороге Луизианы и расстрелял их из кустов, положив конец преступной карьере этой парочки. Обоим было всего лишь по двадцать с небольшим лет.

А выйдя после полудня на влажно душную, пришибленную солнцем улицу — дело было в июне, — мы обнаружили, что кто-то (владельцы «Трикси») установил перед кинотеатром низкую грузовую платформу. На платформе стоял старый серый четырехдверный «форд» 30-х годов, весь в дырках, без стекол, с издырявленным капотом и дверцами, со спущенными шинами. Рядом с баранкой был закреплен плакатик, гласивший: «машина в которой погибли бонни и клайд — мы выплатим 10 000 долларов тому, кто докажет, что это не так». К автомобилю вела деревянная лесенка, владельцы кинотеатра предлагали любому желающему заплатить пятьдесят центов, подняться к машине и заглянуть в нее — как если бы там все еще сидели мертвые Бонни и Клайд и каждый мог их увидеть.

Отец постоял на горячем бетоне, разглядывая автомобиль и гуськом тянувшихся к нему зевак — детей и взрослых, женщин и мужчин; они проходили мимо машины, заглядывая в нее, отпуская шуточки, изображая стрекот пулемета и смеясь. Отец платить за посмотр не собирался. Он сказал, что машина — фальшивка, иначе бы она здесь не стояла. Мир устроен совсем не так. К тому же краска на ней свежая, а пулевые отверстия не настоящие. Он много раз видел пробитые пулями самолеты, пули оставляют совсем другие дыры — побольше и с рваными краями. Но разумеется, бросать деньги на ветер все это никому не мешает.

Впрочем, после того, как мы несколько минут простояли на тротуаре, глядя на машину, он спросил:

— А ты, Делл, не хотел бы стать грабителем банков? Интересное, наверное, занятие. И мать бы ты здорово удивил.

— Нет, не хотел бы, — ответил я, вглядываясь в посверкивавшие пробоины и в деревенское дурачье, которое всовывало головы в окна машины, вскрикивало и гоготало.

— Уверен? — спросил отец. — А я бы, пожалуй, попробовал. Хотя повел бы себя поумнее этих двоих. В таком деле, если не думаешь головой, в конце концов превращаешься в кусок швейцарского сыра. Твоей матери то, что я сказал, конечно, не понравится. Не передавай ей наш разговор.

Он притянул меня к себе. Нагретая солнцем рубашка отца попахивала крахмалом. И мы пошли домой.

Матери я ничего не сказал и даже не думал об этом разговоре никогда — вспомнил о нем лишь спустя долгое время, после того, как мы с сестрой стояли на веранде и смотрели вслед уезжавшим грабить банк родителям. Тогда я все эти мелочи в одну точку еще не свел, потом — да. Отцу всегда хотелось сделать то, что он сделал. Одним людям охота стать президентами банков. Другим — эти банки грабить.

14

То, что я знаю о самом ограблении, известно мне из маминой «хроники» и статей «Грейт-Фолс трибюн», каковая газета находила его, как я уже говорил, потешным и поучительным — историей, которую она просто обязана предложить вниманию публики. Впрочем, я реконструировал случившееся и в моем воображении — так сильно волновала меня мысль о том, что это ограбление, столь нелепое и непостижимое, совершили наши родители, словно желая сделать все, что о нем писали, таким же никуда не годным, как и его объяснения.


Предположительно, каждый из нас обдумывает ограбление банка примерно так же, как временами старательно планирует, лежа ночью без сна в постели, убийство давнего врага — подгоняя одну к другой сложные составные части плана, подправляя детали, возвращаясь назад, чтобы учесть в более ранних расчетах совсем недавно пришедшие нам в голову возможности попасться с поличным. В конечном счете мы сталкиваемся с неустранимой логической проблемой: как бы ни были мы умны, продумать все тонкости до единой нам ну никак не удастся. После чего заключаем: сколь ни приятно думать, что мы могли бы убить нашего врага (а сделать это так или иначе необходимо) из засады, за исполнение нашего плана может взяться только человек, окончательно спятивший или питающий склонность к самоубийству. И объясняется это тем, что мир как таковой настроен против подобного рода деяний. Да и как бы там ни было, во всем, что касается расчетов, планирования и собственно убийства, мы — дилетанты, любители, мы не обладаем способностью концентрироваться, потребной для успешного совершения дела, против которого так сильно настроен мир. Придя к этому выводу, мы забываем о нашем плане и мирно засыпаем.

Для успеха задуманного ими родителям следовало сообразить, что машину их опознают немедленно. Что в синем летном костюме отца, даже при отсутствии знаков различия, узнают прежнюю принадлежность ВВС: не выцветшие следы срезанных капитанских полосок будут просто бросаться в глаза. Приятная внешность отца, его неустранимый южный выговор и южные манеры западут в память всех, кто окажется во время ограбления в банке Северной Дакоты. А то обстоятельство, что он упоминал о своем желании ограбить банк в разговорах с несколькими служащими авиабазы Грейт-Фолса, непременно всплывет в их памяти (пусть разговоры и были шуточными). Родителям следовало также сообразить, что, вопреки наитиям отца, люди, ограбившие банк, не растворяются среди местного населения, но выделяются на его фоне, поскольку становятся чем-то или кем-то отличным от того, что они собой представляли прежде, да и от всех прочих тоже — даже если сами они этого не сознают. По всем этим причинам скорая их поимка большого труда не составит.

Однако моим родителям, в четверг утром уехавшим из дому людьми ни в чем не повинными, задолжавшими пустячные деньги горстке ни на что не способных индейцев, — положение, которое можно было исправить самыми разными способами, — такого рода мысли в головы не приходили. Хоть наверняка и пришли впоследствии, когда они возвращались на следующий день в Грейт-Фолс — уже преступниками, — и мысли о том, что им удастся уклониться от ответственности за содеянное, одна за другой улетучивались из их голов, воспаряя в плоское летнее небо.

15

А проделали наши родители следующее: поехали по 200-му шоссе на восток, через города Льюистаун и Уинетт, затем пересекли Масселшелский отводной канал и направились к Джорану, Сайклу и Сиднею по отвердевшему от летнего зноя, покрытому сухой травой плоскогорью, что тянется от гор к Миннесоте. Они оказались в местах, где не знали никого и ничего за исключением увиденного отцом во время «деловой поездки», — для него это обстоятельство, по-видимому, значило очень многое, поскольку помогало ему проникнуться ощущением собственной невидимости.


За те два дня непрерывных разъездов отец пересек границу Северной Дакоты и наткнулся на городок Крикмор (население его составляло в ту пору 600 человек), где имелось отделение Национального сельскохозяйственного банка Северной Дакоты. Он позавтракал в кафе напротив банка. Никто с ним не заговорил, да и внимания на его летный костюм тоже, по-видимому, никто не обратил. (В расположенном неподалеку Майноте также имелась авиабаза.) Это заставило отца поверить, что если он, одетый как сейчас, ворвется, размахивая револьвером 45-го калибра, в банк через секунду после его открытия, заберет всю наличность из ящиков кассиров и прочие лежащие на виду деньги (в главный банковский сейф он не полезет, разве что тот будет стоять нараспашку и очистить его окажется проще простого), уложит добычу в холщовую сумку и удалится, — если он проделает все это, люди, которые станут свидетелями ограбления, перепугаются до того, что у них отшибет память. И меньше чем через три минуты он уже будет мчать к границе Монтаны, стремительно обретая неприметность ничтожества. Мама подождет его в машине, наружу выходить не станет, потому что у нее слишком броская внешность. Будет держать, пока он грабит банк, двигатель работающим на холостом ходу, а потом поведет машину, увозя их обоих. Да, план был смелый. Однако отец не сомневался, что осуществить его будет просто, тем более что он, составляя этот план, здорово поработал головой. То, что он никогда прежде в тот банк не заглядывал, даст ему сильное преимущество. Грабители, в большинстве их, считают необходимым «приглядеться» к месту будущей операции и оставляют следы в подсознательной памяти людей, которые могут увидеть их впоследствии и узнать, — отец, впрочем, не думал, что кто-то из свидетелей увидит его впоследствии. Те немногие, кто окажется в банке в столь ранний час, просто оцепенеют от внезапного появления человека с револьвером 45-го калибра, а на него самого и на его внешность внимания попросту не обратят. Для того-то и нужен револьвер — чтобы отвлечь внимание. Он возьмет в банке самое малое пять или шесть тысяч, — может быть, даже предельные десять. Над этими цифрами он тоже поработал головой.

Самая сложная часть плана была связана с тем, как избежать ареста сразу после ограбления. Главным его союзником станут бескрайние просторы тех мест. Однако, чтобы усилить это преимущество, отец заехал в прошлый четверг в монтанский город Уибо, стоящий невдалеке от границы и немного южнее Крикмора. Там он, выдавая себя за земельного агента, навел в банке, в страховой конторе и в баре справки об имевшихся в окрестностях пригодных для продажи ранчо, об их владельцах — здесь они еще или уже уехали, — и о том, как ему связаться с ними от имени его клиента из Грейт-Фолса. Выяснилось, что в тех местах таких пустующих ранчо полным-полно. И никто за ними не присматривает. Сколько ни сиди там, ни единой живой души не увидишь, от горизонта до горизонта.

Вооружившись этими сведениями, отец купил карту местности, принялся объезжать ранчо за ранчо и в конце концов отыскал одно, явно покинутое, с брошенными во дворе машинами и оборудованием, но без каких-либо следов присутствия людей. Он заехал на двор, вышел из «шевроле», постучал в дверь, позаглядывал, дабы убедиться, что в доме никого нет, в окна. Решил попытаться завести без ключа один из фермерских грузовичков, но обнаружил, что ключ его торчит из гнезда зажигания. Заглянул в гараж, открыт ли, посмотрел, легко ли будет проникнуть в дом, — оказалось, что и гараж не заперт, и в дом проникнуть ничего не стоит.

Окончательный план отца состоял в том, что он и мать приедут в четверг ночью на это уединенное ранчо. Заночуют в машине или в одной из надворных построек, а то и в самом доме — не зажигая свет. Потом укроют «Бель-Эр» в каком-нибудь сарае. Отец поставит на один из фермерских грузовичков номера Северной Дакоты, которые он украл в Крикморе и носил вместе с револьвером и бейсболкой (единственным его средством маскировки) в синей, армейских времен, сумке. На этом взятом с ранчо грузовичке («форде») они пересекут следующим утром границу Северной Дакоты и приедут в Крикмор. Мать поставит грузовичок на улице, поближе к Сельскохозяйственному банку, перед самым его открытием. Отец вылезет из грузовичка, зайдет в банк, ограбит его, покинет и снова заберется в грузовичок. Мать поведет его назад — через границу, к ранчо под Уибо, где их будет ждать «шевроле». Они переоденутся, избавятся от револьвера, бейсболки, синей сумки и номеров Северной Дакоты — от всего, кроме денег; утопят это дело в пруду фермы, или в каком-нибудь ручье, или в колодце и покатят в Грейт-Фолс: ни дать ни взять семейная чета, совершившая прогулку и возвращающаяся домой. Там их будем ждать мы — Бернер и я.

Отец изложил этот план маме в четверг, пока они ехали на восток — через Льюистаун, к Северной Дакоте. И он ей сразу не понравился. В банковских грабежах мама ничего не смыслила, но была, повторюсь, хорошей слушательницей, женщиной неспешной и осмотрительной, а потому сочла план отца чрезмерно сложным, содержащим много того, что может пойти вовсе не так, как задумано. По какой-то причине она твердо решила поучаствовать в ограблении банка, — единственное воистину достоверное объяснение этого является и самым простым: другие же грабят. Если оно представляется вам не очень логичным, так это потому, что вы судите об описанных здесь событиях с позиций человека, который никогда банк не грабил — и не ограбит, поскольку знает: это безумие.

Что, если, спросила мама, владельцы ранчо вернутся и обнаружит парочку, спящую посреди двора в их машине, а то и в доме? (На это у отца ответ имелся: на нас напала сонливость, вот мы и съехали для пущей безопасности с дороги. Никто нас за это в суд не потянет. Банка-то они к тому времени еще не ограбят. Они смогут просто возвратиться домой.) А что, если старый грузовичок сломается по пути в Крикмор? (Ответ на этот вопрос у отца отсутствовал.) И что, если, когда они вернутся за своим «шевроле», кто-то уже будет их поджидать? (Отец полагал, что если ранчо было пустым, когда его обнаружили, то и останется пустым, пока в нем есть нужда, — так уж была устроена его голова.)

Весь этот план, сказала мама, содержит слишком много незакрепленных частей. В нем слишком много деталей, которые могут дать сбой. Чем проще, тем надежнее. Она напомнила отцу о сложности схемы, поставившей его между индейцами и Дигби. Он не был достаточно осторожным, он посмотрел, пока рос в своей Глухомани, штат Алабама, слишком много гангстерских фильмов. Она отродясь ни одного не видела, ничего не знала о машине Бонни и Клайда, не знала о том, что сказал мне отец насчет его интереса к ограблениям. Однако теперь она была в деле.

Куда лучшим планом — поскольку простым — был такой: заменить номера «шевроле» на добытые отцом в Северной Дакоте, приехать в Крикмор, как он и предлагал, с утра пораньше, поставить машину за банком, не перед ним, у всех на виду; войти в банк, ограбить его, выйти, обогнуть здание, забраться в машину, где его будет ждать мама, лечь на заднее сиденье, а то и в багажник, а затем они уедут точно так же, как приехали. И никакой спешки. Все должно выглядеть естественно. Такой план хорош еще и тем, что основан на свойственном людям обыкновении не усматривать ничего примечательного в том, в чем сами они не участвуют. В том числе и в людях, которые появляются в пятницу в девять утра на улице Крикмора, Северная Дакота, — города, где никогда ничего примечательного не происходит.

В «хронике» мамы не сказано, какие возражения выдвинул против ее более простого плана отец. Поездка была долгой — четыреста миль. Они останавливались, чтобы поесть, заправлялись в Уинетте, провели в машине многие часы — времени на то, чтобы высказать все, что думал каждый, им хватило бы. Мама пишет только, что в конце концов она «убедила его»: самое правильное — заночевать в Глендайве, Монтана, и постараться, чтобы их там заметили, но в глаза не бросаться — ни там, где они остановятся, ни там, где будут есть. А на следующее утро встать, проехать оставшиеся до Крикмора шестьдесят миль, проделать задуманное и прямиком вернуться ко мне и Бернер. Мама сказала еще, что отцу хорошо бы надеть маску. Однако он отказался: в городе отца никто не знал, а лицо его и так уже было маской, само по себе. Красивой маской.


Задним числом представляется, что в выборе родителями маминого плана присутствовала злая ирония судьбы. Отцовский, при всех его потенциально слабых местах, мог сработать лучше. Все-таки отец потратил какое-то время (годы, быть может), обдумывая его и взвешивая детали, а самонадеянная идея мамы хоть и не привела к немедленному их задержанию, но тем не менее арест им обеспечила. «Бель-Эр» помнили в Крикморе с прошлого вторника, со времени, когда отец обедал там в «Таун-Дайнере». А в пятницу вспомнили и узнали — два человека, — пока машина стояла за банком и когда выезжала после ограбления из города. Ее мысленно взяли на заметку и дежурный глендайвского мотеля «Йеллоустоун», и шериф округа Доусон, увидевший грейт-фолские номера и наклейку армейского магазина на ветровом стекле. А тут еще забавный южный выговор отца и его манеры распорядителя торжественного обеда, летный костюм и армейского образца револьвер. Охранник банка заметил даже крошечные, обмахрившиеся дырки на плечах этого костюма. Охранник служил когда-то в ВВС сержантом и совершенно правильно догадался, что и дырки, и потемнения ткани оставлены на костюме капитанскими нашивками. Родители просто-напросто не понимали, что такое жизнь в затерянных посреди прерий городках, где каждый замечает все. Хотя ничто из перечисленного нельзя было непосредственно связать с нашими родителями (уже успевшими вернуться к нам в Грейт-Фолс), без запомнившегося многим «шевроле» никто и не подумал бы, что заметил какие-то вещи, не стал бы сопоставлять одну с другой или с тем, что заметили — не ведая того, но все же, как оно ни удивительно, заметили — другие люди. Впоследствии выяснилось, что отца никто в Крикморе не запомнил, однако, когда пришло время давать показания против него, он вдруг отчетливо вспомнился очень многим.

Я всегда гадал, о чем разговаривали в машине, которая пересекала центральную часть Монтаны, мать и отец, оставившие сестру и меня не так уж и далеко позади и летевшие с револьвером в сумке навстречу своей судьбе. Я всегда полагал, что разговор их был совсем не таким, какой представляется вам, — как это бывает и со многим иным. В моих (можете называть их так) фантазиях родители не спорили, не кипятились, не испытывали страха или ненависти друг к дружке. Отцу не приходилось уговаривать маму ограбить банк. (Необходимость в этом отсутствовала.) Мама не перечисляла ему причины, по которым ограбление следовало счесть ненужным. (Оно было делом уже решенным.) Отец думал о том, что деньги поправят нашу жизнь, позволят ему преуспеть, сохранить семью, а всем нам — окончательно обосноваться в Грейт-Фолсе и жить как нормальные люди. (Он это уже говорил.) Или же, придя к заключению, что он неудачник, превративший нашу жизнь черт знает во что, изнывал от желания совершить нечто из ряда вон выходящее (куда более значительное, чем продажа ранчо или автомобилей — или кража коров), нечто способное либо сделать нашу жизнь обеспеченной, либо не оставить от нее камня на камне, да так, что пути назад у нас уже не будет. Если принять во внимание переменчивость и опрометчивость отца, верным могло быть любое из двух или оба вместе. Однако ясно было, что получить он хочет больше каких-то двух тысяч долларов, которые придется отдать индейцам, — с ними он мог уладить все, и не грабя банк. Большее, что бы оно собой ни представляло, — вот чем стало для него это ограбление.

С мамой все, разумеется, было иначе. Очевидной авантюристкой она не была и умом обладала здравым. Родители мамы воспитали в ней трезвость, способность воспринимать тонкие различия и умение видеть альтернативное будущее, которое можно создать для себя даже в тридцать четыре года. Но, поскольку она согласилась сделать все это — поехать с отцом, составить более простой план, сидеть в машине и ждать, вести ее после ограбления, — поскольку она была весела и шутила с нами за ночь до этого, приходится признать, что на ограбление мама пошла если и не охотно, то, по крайней мере, сознательно, с какими-то идеями касательно того, что сразу после него жизнь ее может перемениться к лучшему.

Поразмысли мама как следует, она увидела бы свою ошибку, поняла бы, что они могли просто оставить дом и те немногие пожитки, какие в нем находились, и среди ночи уехать из города. После того как отец покинул военную службу, Грейт-Фолс перестал отличаться чем-либо от других городов. И мама, и он терпеть не могли скопидомствовать — кроме «шевроле» и пары детей у них почти ничего и не было. Мозг мамы просто-напросто не потрудился пройти вдоль избранного ею пути достаточно далеко. Потому что, потрудившись, он увидел бы пугающую неопределенность конечного результата.

Я полагаю — а прошло уже пятьдесят лет, — что новые для нее чувство свободы и облегчение, неожиданно возникшие, пока Бев рыскал по бесплодным землям Дакоты в поисках пригодного для ограбления банка, заставили Ниву прийти к замечательно неверному заключению: ограбление — это риск, который позволит ей с большей легкостью получить то, чего она жаждет. Она совершила просчет, не сильно отличавшийся от того, что подтолкнул ее к браку с Бевом Парсонсом, — просчет, внушенный маме желанием бросить жизнь, которую она вела, и начать другую, которая могла бы, наверное, оказаться более увлекательной и полной неожиданностей, да не оказалась. Получив половину добычи, она не обязана была бы возвращаться к обратившемуся для нее в позор существованию, которым наделил ее тот, первый просчет. Ограбление могло представляться маме выбором лучшим, чем ночное бегство, после которого она проснулась бы притащившей с собой все то, чем была сыта по горло, в каком-нибудь пропыленном, чужом ей Шайене, штат Вайоминг, или в Омахе, штат Небраска. В «хронике» мама пишет, что по пути в Крикмор она, не зная, сколько денег им удастся взять, но полагая, что немало, сказала мужу: когда с ограблением будет покончено, она заберет половину добычи, а с нею и обоих детей и уедет. По ее словам, отец рассмеялся и ответил: «Ладно, подождем и посмотрим, что ты скажешь потом».

Я думаю, маму зачаровывало само приближение к «точке невозврата» — на всем пути, пока они разговаривали, делились сокровенными мыслями, обменивались ласковыми словами, ведь жизнь их, говоря формально, еще не изменилась. Они еще не обратились в преступников. Поразительно, как далеко способна простираться наша нормальность, как долго удается нам удерживать ее в поле зрения, — словно плот наш уносит в открытое море, а полоска берега все сокращается и сокращается в размерах. Или воздушный шар поднимается в небо, подпираемый столбом воздуха прерий, и земля под нами ширится, уплощается, становится все более неразличимой. Мы замечаем это — или не замечаем. Но мы уже зашли слишком далеко, и все для нас потеряно. Думаю, из-за сделанного нашими родителями страшного выбора я в равной мере и не верю в нормальную жизнь, и жажду ее. Я затрудняюсь одновременно держать в уме и идею нормальной жизни, и постигший наших родителей конец. Но постараться держать стоит, поскольку, повторяю: в противном случае почти ничего в моем рассказе понять нельзя.

То, какими мы видели их в последний раз — перед тем как каждый из них стал кем-то другим, — говорит мне, что, пока «шевроле» катил на восток, наши родители, сидевшие бок о бок, впервые освободившиеся от детей и оставшиеся наедине, возможно, еще ощущали то немногое из их давней близости, что сумело уцелеть и посетило их прошлым вечером, еще могли проследить ее историю вспять, до самого истока. Чувствовали, что каждый из них завершил в другом сотворение чего-то неповторимого, симпатичного и настолько основательного, что уяснить его или испытать полностью не удается никогда — лишь в самом начале. Конечно, если бы мама не забеременела, а отец не поступил бы как порядочный человек, все обернулось бы не более чем мимолетным увлечением, от которого легко отгородиться улыбкой и которому оба лишь дивились бы впоследствии как чему-то ненадолго вселившемуся в них, походившему на любовь, но скончавшемуся, не произведя на свет потомства.

16

До Глендайва они доехали за шесть с половиной часов. Поселились в мотеле «Йеллоустоун». Отец постарался произвести на дежурного впечатление бодрячка, следя, однако ж, за тем, чтобы не сказать чего-нибудь запоминающегося. Маму он, регистрируясь, оставил в машине, дабы она не попалась кому-нибудь на глаза и не застряла у этого человека в памяти. Они поспали немного, не подняв штор, в жарком, затхлом, сооруженном из жесткого картона домишке. В семь вечера — было еще совсем светло, хоть улицы города и опустели, одни только жившие на мосту через Йеллоустоун ласточки взвивались в небо и падали к своим отражениям в зеркальной глади реки — отец поехал в город, одиноко пообедал в отеле «Джордан» и попросил, чтобы ему выдали для приболевшей — она сейчас в номере — жены закрытый судок с говядиной и макаронами.

Как они провели ту ночь, последнюю перед их обращением в преступников, узнать нам неоткуда, поскольку мама никаких подробностей ее не описала. Эталонов у таких ночей нет. В душном домишке они были одни. Они могли разговаривать о чем-то, требовавшем обсуждения или просто пришедшем в голову. Обычный человек проснулся бы в два часа ночи перепуганным, обливающимся потом, разбудил бы того, кто лежал с ним рядом, и закричал: «Нет, постой! Постой! Что мы делаем? Пригрозить чем-то подобным, состряпать план, приехать сюда и воображать, будто у нас все получится, — это одно. Но ведь это же безумие! Нам следует вернуться к детям и придумать что-то другое». Так думают, говорят и ведут себя разумные люди, если им выпадает случай поразмыслить. Однако родители наши так не поступили. «В ту жаркую глендайвскую ночь я спала плохо, — вот что написала мама. — Мне снилось, будто я плыву на каком-то судне — на корабле — по Панамскому (наверное) каналу, а может, и по Суэцкому, и судно вдруг застревает, не способное сдвинуться с места ни вперед, ни назад. Б. спал, как и всегда, крепко. Проснулся рано. Открыв глаза, я увидела его уже одетым, сидевшим, возясь с револьвером, в кресле».

В семь тридцать они были готовы — разбросали по комнате одежду, завтракать не стали, повесили на дверь домишки табличку «не беспокоить» и покинули мотель. Предположительно, это должно было создать впечатление, что они заспались допоздна, а после второпях уехали по каким-то делам, намереваясь вернуться.

Они направились на восток, миновали крохотный городишко Уибо, вблизи которого сложился первоначальный план отца (пустое ранчо, позаимствованный грузовичок), замененный в дальнейшем планом матери, более простым. За Уибо пересекли границу Северной Дакоты, обозначенную всего лишь металлической табличкой, извещавшей, что вы переезжаете из одного штата в другой. Немного отдалившись от нее, свернули на проселок и, проехав милю по ячменному полю, увидели ручеек, огибавший купу зеленых тополей, на ветвях которых сидели сороки. Отец вылез из машины в курящийся утренний воздух и заменил номерные знаки — украденные им три дня назад зеленые с белым номера «Штата Сада Мира» заняли место тех, на которых черными буквами значилось: «Штат Сокровищ». После этого он облачился в синий летный костюм и белые туфли, обращавшие его, как он полагал, в невидимку, и укрыл прежнюю благопристойную одежду и сапоги под ветвями упавшего дерева. Мама из машины не выходила, потому что боялась змей. Затем они возвратились к шоссе, повернули на восток и вскоре въехали в Крикмор, первый после границы город, по каковой причине отец его и выбрал.

Национальный сельскохозяйственный банк располагался неподалеку от западного конца проходившей через центр города Мэйн-стрит. Отца удивило обилие людей на улице — всего-то в 8.58. По ней катили грузовички ранчеров, хлебоуборочные комбайны, зерновозы, шли за покупками люди. Жители города вставали рано. В соответствии с планом отец повел машину по главной улице, свернул у страховой компании за угол, проехал полквартала до уже известного ему, посыпанного гравием и поросшего травой переулка, — на углу его стояла авторемонтная мастерская, а за ней вплоть до самого банка ни одного дома не было. Отец докатил по гравию до места за банком, где можно было поставить машину, — две, принадлежавшие служащим банка, там уже стояли. Задерживаться здесь надолго он не собирался. Ему хотелось, чтобы все прошло как можно тише и неприметнее, потому он и решил не изменять свою внешность и даже маску, вопреки совету мамы, не надел. Еще и в те минуты отец продолжал верить, что на банковского грабителя он нисколько не похож. Лицо у него ясное, спокойное, он недавно подстригся. Щеки выбриты. Ничто (кроме летного костюма) не позволяло заподозрить в нем не обладающего ясным и спокойным лицом гражданина Северной Дакоты, а кого-то совсем другого. Машину они остановили за банком в три минуты десятого. Отец сразу же вылез наружу, нацепив коричневую матерчатую бейсболку и сунув в карман костюма револьвер. И он, и мама молчали. Он прошел по отделявшему банк от ювелирного магазина, купавшемуся в тени проулку с остатками асфальта и ступил на тротуар Мэйн-стрит. Солнце оказалось куда ярче, а небо синее и выше, чем ожидал отец. На тротуаре лежали солнечные зайчики — так сказал он потом нашей матери. На одно пугающее мгновение он растерялся, не понимая, куда повернуть. К тому же и улица была оживленной — сильнее, чем пять минут назад. Мама написала потом, что он едва не развернулся и не пошел назад, — что еще мог бы сделать. Однако отец без всяких раздумий решил, что оживление это ему на руку: оно будет отвлекать людей, когда он минуты через три, не больше, выйдет из банка с полной сумкой денег. Он никому не бросится в глаза и сможет скрыться в проулке незамеченным.

Отец поднялся по нескольким ступенькам от горячего тротуара к большой — медь и граненое стекло — двери банка. И подумал, что стоило бы надеть солнечные очки, они бы и внешность его изменили, и глаза защитили от света. Он вошел в банк, остановился, закрыв за собой дверь. Внутри было прохладно, сумрачно, спокойно. А снаружи — жар, шум, суета. Кроме того, его поразила миниатюрность банковского зала. Ну опять-таки, он же сюда не заглядывал — из опасения, что его кто-нибудь запомнит. У одного из трех зарешеченных кассовых окошек стояла, что-то рассказывая, клиентка — маленькая худенькая блондинка, наблюдавшая, как кассирша отсчитывает, прежде чем уложить их в парусиновую сумочку, купюры, предназначавшиеся для кассы соседнего ювелирного магазина. В банке, сказал потом маме отец, пахло чистотой, как внутри нового холодильника.

И вот отец хлопнул, чтобы привлечь к себе внимание, в ладоши, вытащил из кармана револьвер и шагнул к работавшему кассовому окошку (за двумя другими никто не сидел). Это ограбление, объявил отец. И совершает его он. Кассирше ювелирного магазина и двум банковским служащим — мужчинам в строгих костюмах, удивленно взиравшим на него из-за столов, стоявших в огороженном металлической сеткой закутке, где они вели дела банка, — равно как и одетому в форму охраннику, который сидел за третьим таким столом, пустым, надлежит лечь ничком на мраморный пол и делать только то, что им прикажут. Если кто-нибудь нажмет на кнопку сигнализации, поднимет шум, попытается вскочить и сбежать или сделает еще что-нибудь внезапное либо неожиданное, он, сказал отец, этого человека пристрелит. (В дальнейшем он утверждал, что ничего подобного не говорил.) Эти мгновения — когда он показал всем револьвер, объявил об ограблении, отдал театральный приказ «не двигаться — или я буду стрелять» — вполне могли доставить отцу истинное наслаждение, позволить ему почувствовать себя совершающим нечто значительное (впервые с тех пор, как он наполнял бомбами небо над Японией), испытать возбуждение человека, сделавшего наконец то, что он так давно хотел сделать, — не только чувствуя, что он заслужил свой шанс, поскольку все в его жизни обходилось с ним несправедливо (индейцы, работа, одна хуже другой, ВВС, моя мать), но и понимая: вооруженное ограбление есть и правильное решение, и заслуженная им компенсация, ведь деньги-то он отбирает не у вкладчиков банка, но у правительства, ради которого многим жертвовал, тысячами убивал людей, вообще вел себя, как полагается патриоту, а правительство обладает неисчерпаемыми ресурсами, каковые гарантируют, что ни один ни в чем не повинный человек не потеряет ни пенни, между тем как он, отец, сможет единым махом мастерски разрешить все проблемы своей семьи.

Возбуждения этого вряд ли хватило надолго. Не упуская из виду банковских служащих с охранником и не обращая внимания на женщину из ювелирного, которая, с трудом опустившись на колени, отползла от него, извиваясь, точно змея, по жесткому полу, отец поставил холщовую сумку на мраморную стойку у окошка кассирши и велел ей опорожнить туда все три денежных ящика, добавив то, что не успела получить ювелирша, — сделать это быстро и без разговоров. Вот тут-то, пока кассирша складывала пачки денег в сумку, достаточно большую, чтобы вместить шар для боулинга, один из служащих — щегольски одетый вице-президент банка Лэсси Клаузен, впоследствии давший на суде показания против отца, — поднял от пола голову и спросил: «Ты откуда родом, сынок? (Он уловил алабамский выговор отца.) Знаешь, зря ты это делаешь. Добром оно не кончится». А женщина из ювелирного, ничком лежавшая на полу, прибавила: «Да и деньги ты далеко не унесешь. Кто-нибудь пристрелит тебя, прежде чем ты выберешься из города. Ты тут не один такой, с револьвером».

Отец сказал потом маме, что слова эти очень его унизили, он почувствовал, как в нем «поднимается волна обиды» на людей из банка. Отца охватило искушение перестрелять их одного за другим, уничтожив тем самым все шансы его поимки, — пусть заплатят за то, что ему так не везет в жизни. А не сделал он это потому, объяснил отец маме, что не планировал их убивать. За годы, в течение которых он, вероятно, вынашивал мысль об ограблении банка — упивался этой мыслью, — замысел его никогда никаких убийств не подразумевал. Вот он и решил придерживаться своего плана, что лишний раз показывает, какой толковый он человек. Однако он смог бы убить их, сказал отец, — он в своей жизни совершал поступки намного худшие. Не исключено, впрочем, что он всего лишь бахвалился задним числом: все-таки убить стольких людей своими руками — далеко не то же самое, что сбрасывать бомбы с самолета.

Пересыпав содержимое денежных ящиков в сумку, молодая кассирша встала за своим окошком и взглянула отцу в лицо. Позже она сказала, что смотрела на него так, точно уже запомнила его. И отец тоже знал, что все в банке успели основательно разглядеть его, что ни револьвер, ни даже факт ограбления нимало их не потрясли. Банк этот уже грабили некоторое время назад, просто сделал это не отец, а другой человек. Теперь тот грабитель находился в розыске и арест его был не за горами. Отец, возможно, испытывал большее, нежели они, потрясение. Он сказал потом маме, что как раз тогда мысль о том, что его могут поймать, впервые показалась ему далеко не шуточной. И ему захотелось, не сходя с места, отказаться от ограбления. Да только это было уже невозможно. Он посмотрел на большие часы, висевшие над открытым банковским сейфом. 9.09. Стальной, с украшенной бронзой и серебром дверцей сейф соблазнительно углублялся в заднюю стену. Тысячи и тысячи долларов лежали в нем. Однако отец решил, что не сможет унести в сумке столько денег, — да ему так много было и ни к чему. Он провел в Национальном сельскохозяйственном четыре минуты. Все его разглядели. Все услышали его сочный голос и южный выговор. У всех он будет до конца их жизней вставать перед мысленным взором, едва они упомянут о том, что были в банке, когда тот грабили. Он это понимал. Возможно, ему это даже нравилось. Он улавливал запах своего пота — который могли уловить и они. Ему не осталось ничего другого, как снять со стойки сумку — в которой лежало 2500 долларов — и уйти. Что он и сделал. Не сказав больше ни слова. Он уже начинал чувствовать, и с немалой силой, что грабить банк ему не следовало.

17

После того как отец поставил машину за банком, мама села за руль, сдвинув сиденье вперед, чтобы доставать ногами до педалей. Да так и сидела, не выключив двигатель, ожидая, пока отец не появился в проулке, неся холщовую сумку. Он забрался на заднее сиденье, свернулся в клубок, накрылся одеялом, а мама медленно стронула машину с места и поехала, и ничто происшедшее в банке не казалось имевшим какое-либо отношение к красно-белому «шевроле Бель-Эр» с номерами Северной Дакоты, неторопливо двигавшемуся по городу на запад.

Она написала, что, подъехав к углу Мэйн-стрит и собираясь повернуть налево, не увидела в квартале, посреди которого стоял банк, ничего такого, чего не ожидала бы увидеть в обычный день. В банк как раз входила какая-то женщина. Сигнализация не выла, шерифы и полицейские штата к банку не съезжались, никто не выбегал из него с криком «Ограбили!». Похоже, им и вправду удастся выйти сухими из воды, подумала мама. И скоро погрузилась в размышления о своей новой жизни, в которой не будет ни нашего отца, ни Грейт-Фолса.


В соответствии с планом мама повела машину, на заднем сиденье которой спрятался отец, к границе с Монтаной, свернула, не доехав до нее, на бугристый проселок и добралась по ячменному полю до тополей и ручья, у которого они останавливались меньше часа назад. Отец вылез в пыль и жару, сбросил с себя летный костюм и теннисные туфли и, оставшись в одних трусах, запихал конверт с деньгами (зная уже, что их оказалось меньше, чем он рассчитывал) за спинку заднего сиденья. Костюм, туфли, револьвер, бейсболку, одеяло и бело-зеленые номера Северной Дакоты он уложил в синюю сумку, добавив туда же несколько запыленных камней, и забросил ее в ручей. Сумка не затонула, но закружилась в воде, окутываясь желтоватой пеной. Однако отец решил, что тонуть ей не обязательно, сойдет и так, все равно никто здесь не бывает, значит, никто ее и не увидит. Он натянул на себя джинсы, белую рубашку и сапоги, вернул на место номерные знаки Монтаны. Мама довела машину до шоссе и повернула налево, к границе, и все случившееся осталось позади.

В Глендайве они заехали в мотель «Йеллоустоун». Отец зашел в домик, собрал оставленную там одежду. Потом заглянул в контору мотеля, поболтал с дежурным — не тем, что работал прошлым вечером, другим. Расплатившись — наличными, — он пошутил, сказав, что при том количестве спутников, которые летают нынче по небу, каждый скоро сможет узнавать буквально все о делишках любого другого человека, — дежурный говорил потом, что слова эти показались ему какими-то странными. Отец возвратился в домишко, забрал оттуда мамин чемоданчик и отнес все в «шевроле», где его ждала мама. А затем уселся за руль и повел машину к Грейт-Фолсу. Все прошло согласно маминому простому плану. Если они и размышляли — сознательно — о том, что их могут поймать (ведь должны же были размышлять), мысли эти, надо полагать, покинули их по дороге домой, сменившись облегчением и радостью, с которой они думали об ожидавших их детях, о том, что для всех нас начинается новая жизнь.

18

На три темы размышлял я — вынужден был размышлять, чтобы как-то сжиться и с последствиями совершенного моими родителями вооруженного ограбления, и с тем, что они обратились в преступников, которых в скором времени ожидала тюрьма.

Одна была связана с тем, что наши родители всегда очень сильно отличались один от другого. Мы с сестрой поняли это давно, еще детьми. Их бросавшиеся в глаза различия — в характере, внешности, взглядах, темпераменте (о чем я уже написал) — образовывали крайние полюса континуума, по которому были распределены наши жизни, моя и Бернер. Мы с ней тоже состояли из тех человеческих черт, делавших родителей столь разными, — одни были представлены во мне, другие в Бернер, — хоть они и не придавали нам никакого сходства. Я был оптимистом, но не таким, как отец. Я был осмотрителен, но не так тверд и скептичен, как мама. Бернер внешне походила на маму, однако даже в пятнадцать лет была выше ее ростом — пять футов, восемь дюймов. В характере Бернер присутствовала и приятная сторона, но сестра не позволяла ей проявляться и по преимуществу вела себя так, словно ее не было вовсе, чего ни об одном из наших родителей никто не сказал бы. Мы с ней были умны — в разумных пределах, как мама. При этом Бернер отличалась практичностью, в обоих наших родителях отсутствовавшей. Она питала также склонность к унынию, к упадочническим настроениям, в которые время от времени впадали и отец с мамой, и в какие-то моменты склонялась к тому, чтобы признавать свое поражение — от судьбы-де не уйдешь, — а мне все это было совершенно не свойственно.

Так вот, когда родители вернулись после ограбления в Северной Дакоте и вся наша семья опять собралась под одной крышей, — до того, как в дом нагрянули полицейские детективы, — мы с сестрой почти мгновенно заметили, что мать и отец кажутся не такими несхожими, как раньше. Они гораздо чаще соглашались друг с дружкой, гораздо реже вздыхали и препирались и уже не выглядели ни соперниками, ни противниками, чего никак нельзя было сказать до их отъезда и возвращения. Я решил, что эта новая общность возникла еще перед отъездом, той ночью, когда они пребывали в таком хорошем настроении, — как если бы, я уже говорил об этом, они вспомнили о давней близости и та вернулась и завладела ими, отчего оба стали походить не на полюса континуума, но на двух людей, когда-то поженившихся просто потому, что понравились друг дружке.

Одному только богу известно, что творилось в их головах в последовавшие непосредственно за ограблением дни. Добытые ими деньги находились где-то в нашем доме. Родители, наверное, чувствовали себя людьми, которые бросаются всем в глаза, живущими во враждебном им мире (даром что день назад они были в нем невидимками). Прежняя жизнь, к которой оба прониклись неприязнью по своим частным причинам, теперь должна была казаться им ошеломительно недостижимой — плот унесло слишком далеко, воздушный шар поднялся чересчур высоко в небо. Прошлое жестоким образом оборвалось, будущее грозило опасностями. Может, и это тоже объединило их — неожиданно возникшее у обоих понимание последствий того, что они натворили. Прежде они особой силой такового не отличались. Возможно, неумение думать о последствиях и было величайшим их недостатком, хоть у каждого имелись причины знать: из любого поступка непременно проистекают какие-то следствия.

Вторая тема не приходила мне в голову, пока я не прочитал «хронику» мамы — спустя десятки лет после того, как она покончила с собой в тюрьме, — и не узнал о намерении отца сделать своим соучастником меня, а не ее. И я захотел понять: сказал бы он мне, что собирается ограбить банк и рассчитывает на мою помощь? Какие слова выбрал бы, чтобы растолковать это пятнадцатилетнему подростку? Пришел бы в мою комнату, когда я проснулся утром того четверга, сказал бы, что нам нужно поговорить с глазу на глаз, и посвятил меня в свои планы? Или подождал бы, пока наша шедшая на восток машина не минует Масселшел, и только тогда открыл бы мне свой диковинный замысел? Или, быть может, отложил бы объяснения до въезда в Крикмор? Или вообще не стал ничего объяснять, а просто оставил меня сидеть в машине за банком — недоумевать и ожидать его возвращения?

Если бы он сказал, что я ответил бы ему? «Нет»? Было ли такое «нет» возможным? (Теоретически, было.) Конечно, я сказал бы «да» или, по крайней мере, промолчал бы и отправился с ним. Я не был непокорным или многословным, как моя сестра. Я любил отца и старался смотреть на мир его глазами. Но, стань я его соучастником, как сильно изменились бы наши с ним отношения? Скорее всего, полностью. Повзрослел бы я за один день? Оказалась бы вся моя жизнь загубленной? Стали бы мы походить скорее на братьев, чем на отца и сына? Обратился бы я в уголовника, а не в школьного учителя? Все возможно.

И тут напрашивается еще один вопрос: что могло произойти, если бы изловили нас обоих — схватили и посадили в тюрьму; ведь полицейские могли и наброситься на нас, как на Бонни и Клайда, застрелить и распространить наши фотографии? «Отец и сын, ограбившие банк. Оба убиты». Он об этом подумать не потрудился, но мама меня от такого удела спасла.

А не разоблачи их полиция, избавило бы это наших родителей от конечной участи — от обращения в грабителей банков? Вот третья тема, третий не дающий мне покоя вопрос. Что касается мамы, могу сказать определенно: да, избавило бы — насколько вообще можно быть уверенным в таких материях. Она пошла на это один раз, потому что у нее была цель (по крайней мере, так я думаю) — покончить с прежней жизнью, которая ее не устраивала. Достигни мама этой цели, она, несомненно, начала бы где-то в другом месте жизнь новую (с Бернер и мной). Ей было всего тридцать четыре года. Думаю, можно без натяжки вообразить ее преподавательницей какого-нибудь маленького колледжа — менее отчужденной и, скорее всего, незамужней, довольной своим существованием, оставившей ограбление, в котором она участвовала, далеко позади.

Что же до отца, тут я большой уверенности не питаю. Грабить банки — это было ему по душе, во всяком случае, так он считал. Если бы ограбление сошло отцу с рук, он — такова была, как я уже говорил, его натура — решил бы, что сойдут и другие, нужно только работать почище. К тому же он всегда верил — хоть доказательства противного и накапливались понемногу, — что ничем не похож на человека, способного ограбить банк. И это было, разумеется, большой его ошибкой.

19

Домой они приехали в пятницу после семи вечера. Оба выглядели усталыми и расстроенными, но довольными тем, что вернулись. Я же разволновался и немедля начал рассказывать, как мы с Бернер провели два дня, что за это время произошло, что мы видели и о чем думали. Индейцы снова несколько раз проезжали мимо нашего дома. Телефон звонил множество раз, однако трубку мы не снимали. Питались остатками спагетти, яйцами в мешочек и гренками, которые жарили сами. Играли в шахматы, смотрели по телевизору «Неприкасаемых», Эрни Ковача и новости. Я покосил лужайку и понаблюдал за трудами пчел в росших у гаража пиниях. Вечером мы сидели на верандных качелях и любовались закатом. Я слышал звуки, долетавшие с «Ярмарки штата», которая заработала неподалеку от нашего дома, — голос, объявлявший через громкоговорители о начале родео «Дикий Запад» и гонок походных кухонь, веселые крики людской толпы. Игру каллиопы. Чей-то усиленный динамиками смех.

Родителям и без меня было о чем подумать, к тому же они усердно занимались друг дружкой. Мне показалось, что каждый изо всех сил старается не рассердить другого. Мама приняла ванну, потом приготовила на кухне тосты по-французски и нарезала ветчину. Отец предпочитал ужинать тем, чем другие люди завтракают, верил, что это идет на пользу пищеварению. Он вышел на улицу и завел машину в переулочек за домом, что делал не часто, поскольку гордился «Бель-Эром» так же, как теми машинами, которые демонстрировал и пытался — безуспешно — продавать. Кроме того, он запер ее и принес ключ домой, а не оставил, как делал обычно, в замке зажигания.

Когда мы уселись за обеденный стол, отец объявил: сделка, разбираться с которой они ездили, оказалась такой, что участвовать в ней впору лишь сумасшедшим. Нефтяные скважины, веско произнес он, а затем улыбнулся и покачал головой, как если бы сама эта идея представлялась ему убогой. Его внимание привлекла к этому наша мать, продолжал он. Хорошо, что он взял ее с собой. У нее острый деловой ум. И добавил, что решил посвятить все свое время курсам по продаже земельных участков и ранчо. Вот это занятие серьезное. Нам вскоре может подвернуться возможность приобрести собственный участок земли. Благо мы остаемся в Грейт-Фолсе. Через две недели начинаются школьные занятия, Бернер и мне следует спланировать их. Отец же намерен поговорить с Баргамяном насчет нашего дома. Он выдержан в стиле «Дом мастера», теперь таких уже не строят, сказал отец. Дом неплохо бы покрасить заново и обои переклеить, а кроме того, отцу хотелось, чтобы у нас был «фойер» и камин. Вообще же дом не лишен изящества, один потолочный медальон в гостиной чего стоит. Ему нравится симметрия дома, четкость очертаний. И то, как красиво падает в гостиную наружный свет, — что было правдой, — и то, как прохладно в нем летом. Вообще он чем-то похож на «сквозной» дом, в котором отец вырос в Алабаме. Короче говоря, о переезде мы больше думать не будем. Меня это обрадовало, а Бернер — навряд ли, потому что она уже окончательно решила сбежать с Руди Паттерсоном и тем покончить с прежней жизнью.

Я отметил, что отец вернулся домой без синей сумки, с которой уехал позапрошлым утром и об исчезновении которой ничего не сказал. А между тем он, как это часто бывает с военными, относился к вещам с мелочной бережливостью. Когда же я еще раз заглянул в ящик с его носками, там не оказалось и револьвера. Я решил, что во время деловой поездки произошло нечто, заставившее отца вернуться домой без него. Чем оно могло быть, представить себе я не мог. Я отметил также, что после ужина и уверений в том, что мы останемся в Грейт-Фолсе, отец, так и не сняв джинсов, белой рубашки и сапог, уселся в гостиной, включил телевизор, по которому показывали «Летний театр», и завел с мывшей на кухне посуду мамой разговор через дверь. Сказал ей, что начал относиться к Грейт-Фолсу как к своему дому, хотя наверняка был бы счастлив, и возвратившись в Алабаму. Как ни крути, а там все свои. Мама ответила ему, что жить поближе к местам, в которых ты родился и вырос, это всегда хорошо. Хоть многие и противятся этой мысли всю свою жизнь. Ему сильно повезло, сказала мама, что он усвоил ее еще в юности.

Все это было ложью, конечно, — и то, что они говорили, и то, как вели себя друг с дружкой, и то, в чем хотели уверить нас, и то, как расписывали наше будущее. Они расцвечивали поверхность своего преступления, стараясь приукрасить ее, придать благовидность тому, что, как они надеялись, станет его результатом. Впрочем, любое событие выглядит далеко не так, как мы его расписываем. Наши родители пытались убежать от нагонявшего их краха. Однако они вернулись в привычное, тихое место, где все было таким, каким они его оставили, — включая Бернер и меня, — все выглядело тем же самым, а при иных обстоятельствах могло бы тем же самым и быть. Родители могли считать, что и они остались прежними, с теми же старыми проблемами. С такими же, как прежде, желаниями. А то, что теперь обоим придется иметь дело с пагубными последствиями совершенного ими, что уже происходит нечто, способное настигнуть обоих и поставить на их жизни штамп «закончена», до них еще окончательно не дошло. Им все еще удавалось заставлять себя думать, действовать, говорить, как прежде. Обоих можно простить за это, даже полюбить — за способность наслаждаться вкусом последних крох жизни, которую они выбросили на свалку.

20

В субботу утром меня разбудил голос разговаривавшей по телефону мамы. Она на чем-то настаивала и отмахнулась от меня, когда я, направляясь в уборную, миновал висевший в стенной нише аппарат. Отца дома, судя по всему, не было. Машина из переулка, где он ее вчера поставил, исчезла. Погода за ночь переменилась. В доме веяло прохладой, обе двери, передняя и задняя, стояли настежь, и по комнатам гулял ветерок. В окне кухни виднелись летевшие с запада облака, утренний свет казался желтовато-зеленым. Занавески на окнах вздувались, ильмы на нашем дворе и в парке по другую сторону улицы раскачивались, как под дождем. Стопка не нужной нам одежды так и лежала на задней веранде, дожидаясь, когда за ней приедет грузовичок конгрегации Святого Викентия де Поля. Воздух в доме казался свежим и почти неподвижным, несмотря на сквозняк. Утро оставляло ощущение, что после полудня должно произойти нечто важное.

Закончив телефонный разговор, мама объявила, что собирается сходить в итальянский магазин на Сентрал, купить продукты. Бернер еще спала. А я могу пойти, если мне хочется, с ней. Я обрадовался. Мне казалось, что я провожу с мамой слишком мало времени. Она тратила его большей частью на Бернер.

Впрочем, по дороге в магазин она со мной почти не разговаривала. А в магазине купила «Трибюн», чего я прежде ни разу не видел — происходившее в нашем городе ее не интересовало. На обратном пути я попытался обсудить с ней важные для меня темы. Мой велосипед, «Швин», состарился, его купили уже послужившим кому-то в Миссисипи, и теперь он был для меня маловат. Я подумывал о «Рэли» — английском велосипеде с узкими шинами, ручным тормозом, несколькими передачами и корзинкой на багажнике. Я собирался возить в ней, когда в школе начнутся занятия, учебники и мои шахматные фигуры. Раньше мне ездить в школу на велосипеде не разрешали, но теперь, полагал я, разрешат. Кроме того, я напомнил маме, что собираюсь соорудить на нашем заднем дворе улей и сделать это необходимо до весны, когда поступят заказанные мной в Джорджии пчелы. Нам от них только польза будет. Пчелы станут опылять алтей. Давать мед, которого хватит на всех, — он помогает от аллергии, а значит, Бернер пойдет на поправку. К тому же, наблюдая за пчелами, узнаешь много нового, потому что они — существа очень организованные и целеустремленные, и я смогу писать о том, что узнаю, школьные сочинения, как писали когда-то мы с Бернер о процессе плавления и вакцине Солка. Упомянул я и о том, что «Ярмарка штата» еще открыта и мне хотелось бы посетить пчелиный павильон. Ярмарка сегодня последний день работает. Однако мама сказала, что с этим мне лучше обратиться к отцу — она занята. Да и не по душе ей ярмарки. Они опасны. Известны случаи, когда там похищали детей, — я решил, что мама это выдумала. Ей необходимо позаботиться о новом белье для Бернер. Я расту довольно медленно, Бернер гораздо быстрее, — я это и сам заметил, а мама сказала, что это естественно. Я смогу пока походить в прошлогодней одежде. В общем, мне показалось, что ничего существенного для себя я этим разговором не добился.

Подойдя к нашему дому, мы увидели, что двери лютеранской церкви распахнуты и за ними идет служба. Мама взглянула сквозь мотавшиеся ветви деревьев в небо и сказала, что в воздухе повеяло холодком (я его не чувствовал). Жаль, сказала она. Скоро мы увидим, как на западе покроются снегом вершины гор. И ахнуть не успеем, а уже наступит осень.

В доме она заварила себе чаю, соорудила сэндвич с болонской колбасой и вышла на переднюю веранду, под ветер и солнце, чтобы посидеть на ступеньках и почитать газету. По пути она включила в гостиной большой радиоприемник, чего обычно не делала. Мама ждала сообщений об ограблении, хотела выяснить, дошли ли новости о нем до Грейт-Фолса, — хотя я, конечно, ничего этого не знал. Я тоже просмотрел немного позже газету, чтобы уточнить часы работы ярмарки. Ничего необычного я не обнаружил, статьи об ограблении память моя не сохранила. В моей жизни оно еще не произошло.

Вот индейцы проезжать мимо нашего дома и с ненавистью посматривать на нас перестали, это я помню хорошо. И телефон больше не звонил. В то утро по нашей улице проехала пару раз черно-белая машина полиции, и я знаю, что мама ее заметила. Я в этом ничего странного не усмотрел. Единственным, что я отчетливо сознавал, было ощущение — которое, впрочем, описать я не смог бы, — что вокруг меня совершается некое движение. На поверхности жизни ничего заметно не было, а я только поверхность ее и видел. Однако дети обладают способностью чувствовать такое движение в семье. Это чувство может означать лишь, что кто-то о них заботится, незримо поддерживает в их жизни порядок и потому ничего дурного с ними случиться не может. А может означать и что-нибудь другое. Такая способность возникает, если вас правильно растят, — а мы с Бернер считали, что нас растят правильно.

К полудню отец так и не вернулся, а мама приоделась и покинула дом, чего также по субботам никогда не случалось. Надела она то, в чем отправлялась обычно в школу, — плотный шерстяной костюм, зеленый в большую светло-красную клетку, летом таких никто не носит. К костюму были добавлены чулки и черные туфли на высоковатых каблуках. В этом наряде она бродила, разыскивая свою сумочку, по дому и выглядела какой-то напряженной, испытывавшей неудобство. Казалось, что одежда царапает ей кожу; мамины каблуки громко стучали по полу. Волосы она взбила перед зеркалом ванны так, что они стали пружинистыми, а мамино лицо сделалось маленьким, почти неприметным, — возможно, впрочем, именно этого она и добивалась. Берни, взглянув на нее только раз, сказала: «Ну, это я уже видела», после чего ушла в свою комнату и дверь за собой закрыла.

Я же, стоя посреди гостиной, спросил у мамы, куда она собралась. Ощущение какого-то движения вокруг так меня и не покидало. Дождь, который грозил пролиться, так и не пролился — как оно в большинстве случаев и бывало. День выдался влажный, яркий и немилосердно жаркий. Мама сказала, что за ней должна заехать ее знакомая, Милдред Ремлингер, медсестра из ее школы. В пору занятий она каждый день подвозила туда маму, но в летнее время они никогда не встречались. Я эту Милдред и не видел ни разу. Мама сказала, что у Милдред возникли личные проблемы, которые ей требуется обсудить с женщиной. Это не займет много времени. Если мы с Бернер проголодаемся, то можем прикончить болонскую колбасу. А обед она потом приготовит.

Вскоре машина Милдред остановилась у нашего дома, погудела. Мама торопливо вышла, спустилась по ступеням веранды, села в машину — коричневый четырехдверный «форд» — и уехала. А я понял, что странное ощущение, не покидавшее меня, как раз мамой-то и создавалось.

Спустя недолгое время Бернер вышла из своей комнаты, мы поели колбасы с сыром. Отец все еще не вернулся. Бернер предложила взять немного сыра и пойти к реке, покормить уток и гусей — мы иногда делали это. Если мы не находились в школе или дома с родителями — где они наблюдали за нами, а мы за ними, — то занять себя нам было, как правило, нечем. В таких обстоятельствах жизнь ребенка сводится преимущественно к ожиданию того, что ему подвернется какое-нибудь дело или что он повзрослеет, — но до последнего, думал я, мне еще далеко.

Реку отделяли от нашего дома всего три квартала, чтобы добраться до нее, идти нужно было в противоположном итальянскому магазину направлении. Бернер надела солнечные очки и белые кружевные перчатки — чтобы скрыть кисти рук с их бородавками. Дорогой она сообщила мне, что, по словам Руди Паттерсона, Кастро скоро изготовит атомную бомбу и первое, что он после этого сделает, — подорвет Флориду. И тогда начнется мировая война, от которой никому из нас спастись не удастся, — я в это не поверил. А еще Руди сказал ей, что все мормоны носят особую одежду, которая защищает их от немормонов, и снимать ее им запрещено. Следом она рассказала, что приладилась в последнее время вылезать по ночам из окна своей спальни, чтобы встретиться с Руди, который часто угоняет тайком машину родителей. Они едут на гору, что неподалеку от городского аэропорта, останавливаются у обрыва, смотрят на городские огни, слушают радиостанции Чикаго и Техаса, курят сигареты. Как раз там Руди и поведал ей о Кастро и о том, что он всерьез решил выбраться из Грейт-Фолса. Выглядел Руди старше своих лет, у него даже волосы росли на груди, — он вполне мог сойти за восемнадцатилетнего. Чем еще занимались они в машине? — вот что мне хотелось узнать. «Ничем особенным. Целовались, — ответила Бернер. — Мне его губы не очень-то нравятся, да и усики эти. И пахнет от него плохо. Грязью пахнет». А затем Бернер показала мне синяк, прикрытый стоячим воротом ее водолазки. «Он поставил, — сказала она. — Я ему в лоб за это дала. Мама увидит, разорется». Я знал, что это. «Засос» — так сказал мне один мальчик в школе. У него был один в точности там же, где у Бернер. По его словам, без сильной боли таким не обзаведешься. Я не понимал, зачем это нужно. Про секс мне тогда никто еще не рассказал. А я знал только то, что мне рассказывали. Вскоре мы уже стояли в приречных тростниках, и кузнечики вспархивали вокруг нас, и мухи, жужжа, проносились над кромкой журчавшей, сверкающей воды. Неподалеку от нас машины пересекали, погромыхивая, реку по мосту, в который упирается Сентрал-авеню. Стоял полдень, знойный и тихий. Плавильни всегда сообщают воздуху горьковатый, металлический привкус, и река тоже отзывалась металлом, хоть воздух у самой ее поверхности и остывал. За рекой виднелись казавшиеся мне чужими высокие здания Грейт-Фолса — железнодорожных вокзалов «Великой северной» и «Милуоки», отеля «Рэйнбоу», Первого национального банка, «Фармацевтической компании Грейт-Фолса». В сторону острова Скво и «Большой Трубы» — имевшая в высоту пятьсот футов, она всегда завораживала меня — плыл над ровным полотнищем реки крупный белоголовый орлан; минуя крону росшего на другом берегу дерева, он стал вдруг казаться совсем маленьким. К поверхности воды поднялся привлеченный комочками нашего сыра сиг. Утки, хлопая крыльями и переругиваясь, сплывались к кускам хлеба, которые течение понемногу сносило назад к тростникам. Я поймал в ладони теплого кузнечика и опустил его на воду. Он покружил немного, подергивая крыльями, пытаясь взлететь. И исчез. С авиабазы поднялся в небо большой реактивный дозаправщик, повернул, сделав вираж, на юг и скрылся из виду раньше, чем до нас долетел рев его двигателей. Грейт-Фолс нравился мне, но, вообще говоря, никогда меня не интересовал. Я воображал, как сяду на «Западную звезду» и поеду в колледж — в «Святой Крест» или в «Лихай» — и после этого жизнь моя пойдет по предназначенному ей пути.

21

Мы возвращались домой, солнце пекло нам макушки. Южный ветер, горячий и влажный, носил по Сентрал-авеню пыль, на шинах автомобилей обозначился решетчатый узор, листья деревьев посерели и казались ломкими. Никаких прослоек прохлады в воздухе не ощущалось.

В лютеранской церкви шло венчание. Двери ее, парадная и боковая, были раскрыты, в каждой стояло по высокому серебристому вентилятору, на пару они создавали пронизывавший церковь сквозняк. Во дворе церкви курили двое мужчин в шляпах западного покроя и рубашках с короткими рукавами; пиджаки оба держали в руках. Перед церковью замер у бордюра грязный красный пикап. К заднему бамперу его были привязаны консервные банки, вилки, ложки, ножи, несколько старых сапог. На боковых окнах виднелись сделанные белой краской надписи: «Только что поженились — едем в Рай» и «Бедная девушка».

Бернер остановилась, обозрела сквозь темные очки парадную дверь церкви, словно ожидая, что сейчас из нее выйдут жених и невеста. В церкви мы с ней никогда не бывали.

— И зачем только люди женятся? — с отвращением на лице поинтересовалась Бернер. — Платят деньги за то, что можно получить даром.

Она аккуратно сплюнула между своими теннисными туфлями на траву нашей передней лужайки. Мне такой вопрос никогда в голову не приходил, — впрочем, временами я проникался верой в то, что Бернер знает, о чем я думаю, еще до того, как я начинаю думать об этом. Она взрослела — быстрее, чем я. И не любила того, чего не понимала.

— Родители Руди вообще не женаты, — сказала она. — Его настоящая мать живет в Сан-Франциско, он туда и собирается, когда вырвется отсюда. И я думаю составить ему компанию. Только не говори им, не то я тебя удавлю.

И она, схватив меня за руку, ущипнула ее пальцами в белых кружевах — так сильно, что у меня зазвенело в ушах. Она была намного сильнее меня.

— Я серьезно, — сказала сестра. — Говнюк маленький.

Такие слова я от нее слышал и прежде. Говнюк. Маменькин сынок. Ссыкун. Мне они не нравились, но я думал, что слова эти свидетельствуют о еще сохранившейся между нами близости.

— Я ничего не скажу, — пообещал я.

— Да тебя все равно слушать никто не станет, — отозвалась, издевательски ухмыльнувшись, Бернер. — Мистер Пешка. Вот кто ты такой.

И начала подниматься по ступенькам веранды.


Отец сидел за обеденным столом, наващивая свои черные ковбойские сапоги. Я сотни раз видел это, когда он служил в ВВС. Полированный деревянный ящик с ваксой и щетками стоял на расстеленном по столу номере «Трибюн», купленном мамой. Отец только что подстриг ногти. На газете валялись полумесяцы обрезков.

Он перенес сюда глобус с моей тумбочки. В комнате сладко попахивало сапожной ваксой. Приемник был настроен на местную радиостанцию. Отец собирался послушать сельскохозяйственные новости. Он был в обычном его субботнем наряде: сандалии, «бермуды», гавайская рубашка в красный цветочек, не прикрывавшая татуировку на предплечье — «Старая гадюка», имя «Митчелла», с которого он сбрасывал бомбы. У отца была и еще одна татуировка, на плече, крылышки ВВС, — ее он, строго говоря, не заслужил, поскольку не стал пилотом, о чем неизменно сокрушался.

Увидев меня, он широко улыбнулся. А перед нашим приходом мрачно и сосредоточенно размышлял о чем-то. Вообще вел себя так, точно самочувствие его оставляло желать лучшего. Не побрился сегодня, — впрочем, глаза его поблескивали, точь-в-точь как после возвращения из деловой поездки.

Бернер, не останавливаясь, проследовала через гостиную.

— Мне жарко, — сказала она. — Посижу в холодной воде, потом рыбку покормлю.

Потолочный вентилятор все еще оставался неподвижным, и Бернер, проходя по коридору, включила его. Воздух пришел в движение. Я услышал, как закрылась дверь.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал отец, державший в руках тряпку и баночку полировальной пасты. — Присядь-ка.

Я не привык оставаться с отцом наедине, хоть и предполагалось, что с ним я должен проводить времени больше, чем с мамой. Обычно рядом со мной всегда оказывалась она. Отец, когда мы с ним оставались наедине, неизменно пытался завести серьезный разговор. Обычно разговор этот сводился к стараниям внушить мне, как сильно он нас любит, как трудится ради нашего блага, как важно для него будущее каждого из нас, — будущее, в котором у него есть личный интерес, — какой именно, он мне так и не сказал. И я всякий раз думал, что ни меня, ни Бернер он толком не знает, поскольку мы-то считали все, о чем он мне говорил, само собой разумеющимся.

Я присел рядом с комком тряпок, почерневших зубных щеток и круглой жестянкой сапожной ваксы. Глобус был повернут Соединенными Штатами ко мне.

— Я, конечно, был бы рад сводить тебя на «Ярмарку штата». — Отец смотрел мне прямо в глаза, как если бы говорил что-то, имевшее совсем другое значение. Или как если бы поймал меня на вранье и старался объяснить, насколько это важно — быть правдивым человеком. Но в тот-то раз я ему ничего не наврал.

— Сегодня она работает последний день, — отозвался я. Объявление об этом было напечатано в газете, на которой он чистил обувь. Наверное, отец увидел его, потому о ярмарке и заговорил. — Мы еще можем туда попасть.

Он взглянул в окно, на проезжавшую мимо машину, потом посмотрел на глобус.

— Да знаю, — сказал он. — Просто чувствую я себя нынче не лучшим образом.

Когда-то, в штате Миссисипи, мы с ним пошли под вечер на разъездную ярмарку округа, разбившую свои шатры неподалеку от нашего дома. Я побросал резиновые мячики в тряпичных кукол с рыжими косичками и ни в одну не попал. Потом пострелял из заряжавшегося пробками ружья, сбил несколько плававших в тазу уток и получил в награду пакетик белых сладких пастилок. Отец, оставив меня одного, ушел в шатер, где показывали какое-то представление, до которого я еще не дорос. Я стоял снаружи на посыпанной опилками земле, слушая доносившиеся из балагана голоса людей, музыку аттракционов, смех. Ярмарочные фонари сообщали небу желтоватый оттенок. Выйдя в толпе мужчин из балагана, отец сказал, что зрелище было поучительное, но и не более того. Мы с ним покатались на электрокарах, сжевали несколько ирисок и вернулись домой. Больше я ни на одной ярмарке не был, да меня на них и не тянуло. Мальчики из шахматного клуба говорили, что на «Монтанской» показывают скот, птицу и сельскохозяйственные машины, а пользы от нее ноль. Однако пчелы по-прежнему интересовали меня.

Втирая в сапоги полировальную пасту, отец дышал через нос. Запах она издавала сильный, более резкий, чем у ваксы, и едкий, — я решил, что из-за него-то отцу и не по себе. Наконец он выпрямился, отложил тряпку и провел ладонями по лицу — словно умываясь, потом откинул ими назад волосы, отчего запах еще и усилился. Крепко зажмурился и открыл глаза.

— Знаешь, в детстве — в Алабаме — у меня был дружок, живший на нашей улице. А один наш сосед, старый доктор, держал в том же доме приемную и как-то раз зазвал к себе моего приятеля. И попытался проделать с ним всякие глупости, нехорошие. — Говоря это, отец не сводил темных, поблескивавших глаз с жестянки с пастой, но теперь театрально поднял взгляд на меня. — Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, сэр, — ответил я, хоть ничего и не понял.

— Мой друг, его Бадди Инкстером звали, доктору, разумеется, отказал. Сразу пошел домой и все рассказал матери. И знаешь, что она ответила сыну?

Отец моргнул, вопросительно склонив набок голову.

— Нет, сэр.

— Она ответила: «Бадди, иди и скажи старику, чтобы он бросил эти штуки!»

Сестра начала заполнять ванну. Даже при работавшем вентиляторе мне было жарко в одежде. Дверь ванны закрылась, клацнула задвижка.

— Ты понимаешь, что хотела сказать его мама? — Отец взял двумя пальцами крышечку пасты и аккуратно навинтил ее на жестянку. Послышался тихий щелчок. — Конечно, если бы он проделал такое сейчас, — это я про старого костоправа — его упекли бы в тюрьму, а народ повыскакивал бы из домов с факелами и вилами. Верно?

Этого я не знал. Снаружи погудела машина. А следом мотор ее взревел и машина уехала. Отец, похоже, ничего не услышал.

— Так вот, она хотела сказать, что Инкстеру следует научиться жить с тем, что его окружает, и не соваться в чужие дела. Тебе это понятно?

— Думаю, да.

Думал я совсем другое.

— С тобой всякое может случиться — и плохое тоже, — сказал отец. — И тебе придется как-то жить с этим.

Отцу хотелось, чтобы его рассказ произвел на меня серьезное впечатление. Наверное, он хотел сказать следующее: можно упускать из виду существенные составляющие того, что люди говорят и делают, и все же полагаться в их понимании лишь на себя самого. Думаю, на самом-то деле он пытался внушить мне — хоть и говорил обиняками, — что именно на меня надвигается нечто дурное и я должен сообразить, как жить с этим дурным. А еще отец хотел, чтобы я взял на себя ответственность за Бернер. Потому и разговор этот он завел не с ней, а со мной, что лишний раз показывает: Бернер он знал почти так же плохо, как меня.

— Скажи, вы с сестрой думаете о будущем?

Глаза его казались теперь сухими, усталыми. Кончики пальцев были измазаны пастой. Отец вытирал их, один за другим, фланелевой тряпочкой. Он обращался ко мне словно бы издалека.

— Да, сэр, — ответил я.

— Хорошо. И что думаешь ты? — спросил он. — О будущем.

— Я хочу стать адвокатом, — ответил я — по той единственной причине, что адвокатом был отец одного из мальчиков шахматного клуба.

— Ну, тогда тебе лучше поторопиться, — сказал отец, разглядывая вытертые пальцы. Под ногтями было черным-черно. — И постараться, чтобы каждый твой поступок имел точный смысл.

Он улыбнулся, устало.

— Выработай иерархию. Одни вещи важны, другие не очень. Да и вообще все они могут оказаться не такими, как ты о них думал.

Он повернулся к окну, выходившему на Первую Юго-Западную. Под деревьями парка прогуливались прихожане лютеранской церкви. Свадьба выплеснулась наружу. Люди обмахивались шляпами и сложенными из газет веерами, смеялись. Из только что остановившегося у тротуара «форда» Милдред Ремлингер выходила мама. Выглядела она в ее зеленом с красным шерстяном наряде маленькой и несчастной. Хозяйке машины мама, выбравшись наружу, ничего не сказала — просто захлопнула дверцу и пошла к нашей веранде. Машина уехала.

— Похоже, нас ждут неприятности, — сообщил отец.

Я ожидал, что он попросит меня не обсуждать с мамой наш разговор. Он часто просил об этом, как будто у нас с ним были какие-то важные секреты, — я-то считал, что их не существует. Но он не попросил. И я вывел из этого, что разговор наш был задуман ими обоими, хоть и не понимал его настоящего смысла — того, что их могут арестовать и нам с Бернер придется как-то жить дальше.

Отец заговорщицки улыбнулся мне. Встал из-за стола.

— Она что-нибудь да придумает, — сказал он. — Вот увидишь. Мама у тебя умница. В сто раз умнее меня.

И пошел открывать ей дверь. На этом наш разговор закончился. А другого такого не было.

22

Вам известны, разумеется, истории о людях, совершивших страшные преступления. О том, как они ни с того ни с сего решают признаться во всем, сдаться властям, очистить совесть — снять с души бремя размышлений о вреде, который они причинили кому-то, бремя стыда, ненависти к себе. Чистосердечно признаться во всем и сесть в тюрьму. Как если бы ощущение вины было для них худшим наказанием, какое только существует на свете.

Я хочу сказать, что чувство вины движет ими в меньшей, чем вы полагаете, мере. Дело, скорее, в другой нестерпимой сложности: все у них вдруг спутывается, прямая и ясная дорога к прошлому загромождается и становится неуследимой, и то, как они теперь воспринимают себя, оказывается несопоставимым с прежним их восприятием. Да и само время для них меняется: дневные и ночные часы начинают вести себя до крайности странно — то летят, то замирают почти до неподвижности. А следом и будущее становится почти таким же смутным и непроницаемым, как прошлое. И все это словно парализует человека — он застревает в долгом, застойном, невыносимом настоящем.

Кому бы не захотелось прекратить это — любой ценой? Заменить такое настоящее любым, все равно каким, будущим? Кто не пожелал бы принять все что угодно, лишь бы избавиться от страшного настоящего? Я пожелал бы. Сносить такое может только святой.


Черная с белым полицейская машина еще несколько раз проезжала мимо нас в ту субботу. Одетый в форму водитель внимательно, как мне показалось, вглядывался в наш дом. И отец несколько раз подходил к окну, чтобы посмотреть на нее. И повторял: «Ладно. Я тебя вижу». Днем раньше он и мама были так дружелюбны, так разговорчивы. Теперь же они уклонялись друг от друга, что было для меня более привычным. Отец никак, казалось, не мог найти себе занятие. У мамы же, напротив, их отыскалось предостаточно. Разговоры в доме почти не велись. Я попытался заинтересовать Бернер «позиционной концепцией» и «агрессивными жертвами», о которых прочел в руководстве по шахматной игре, продемонстрировать их, развернув доску на моей кровати. Однако Бернер сказала, что ей все опротивело, а я не понял, что говорит она не об игре, а о жизни.


Вернувшись после свидания с мисс Ремлингер домой, мама принялась хлопотать по хозяйству. Перестирала груду белья и развесила его на заднем дворе, — чтобы достать до веревки и закрепить белье прищепками, ей приходилось залезать на деревянный ящик. Вымыла ванну — Бернер вечно оставляла ее грязной, — подмела переднюю веранду, между досками которой набился буроватый песок. Помыла оставшуюся со вчерашнего дня в раковине посуду. Отец вышел на задний двор, посидел там в шезлонге, глядя в послеполуденное небо и делая упражнения для глаз, которым его обучили в ВВС. Потом вернулся в дом, вытащил из коридорного чулана карточный столик, разложил его в гостиной, принес коробку со складной картиной, высыпал ее кусочки на столик и устроился за ним. Ему нравились складные картинки, он верил, что для их сбора требуется особое устройство ума. Иногда, довольно редко, впрочем, он еще и раскрашивал картинки из тех, где каждый цвет помечен своим номером, некоторое время держал их на виду, а затем убирал в тот же чулан и никогда о них больше не вспоминал.

Рядом с собой он поставил еще один принесенный им из столовой стул — на случай, если кто-то надумает помочь ему собрать картинку, — и начал перебирать ее кусочки, вертеть их так и этак, разглядывать и складывать из очевидным образом подходивших один к другому маленькие живописные островки. Спросил Бернер, не желает ли она поучаствовать, вдруг это поднимет ей настроение. Она отказалась. По окончании работы у него должен был получиться Ниагарский водопад, изображенный Фредериком Э. Чёрчем. На картине Чёрча огромное полотнище зеленоватой воды перетекало через невысокие красноватые камни и спадало в бурлящую белой пеной пропасть. Мы с отцом складывали картину не один раз, и она, естественно, напоминала мне фотографию, на которой мама и ее родители сходят с суденышка, только что проплывшего под водопадом. Отцу эта картина нравилась ее драматичностью. На коробке было написано, что она относится к живописной «Школе реки Гудзон», и это представлялось мне бессмыслицей, поскольку на той же коробке значилось, что картина изображает Ниагару, а никакой не Гудзон. Меня всегда интересовало, не существует ли некоего приема, позволяющего сложить такую картинку в один присест, за час с небольшим. Каждый раз держать всю ее в уме и подбирать нужные кусочки — это казалось мне способом слишком трудоемким. К тому же я не понимал, почему человеку может захотеться проделывать это больше одного раза. То ли дело шахматы, остающиеся во всякой игре теми же самыми, но допускающие бесконечное число разных ходов.

Я постоял немного рядом с отцом, указывая ему на лиловато-синие кусочки неба и на другие, явно бывшие частью реки. Бернер спросила у мамы, нельзя ли ей пойти погулять, — у нее от вентилятора нос закладывает, — однако и мама, и отец сказали, что нельзя.

Мама снова завела в коридоре долгий телефонный разговор, — отец делал вид, что не уделяет ему никакого внимания. В конце концов она отнесла снабженный длинным шнуром аппарат в спальню и закрыла за собой дверь. Я различал сквозь перестук вентилятора погуживание ее голоса. Услышал слова: «Да, при обычных обстоятельствах мы этого делать не стали бы, но…» и еще: «…нет никаких причин полагать, что это навсегда…» Из-за этих обрывков разговора неведомо с кем отец, складывавший Ниагарский водопад, начал производить на меня странное впечатление, как если бы наша мама была и его матерью и заботилась о нем так же, как о нас.

Проведя рядом с ним какое-то время, я ушел в мою комнату и прилег на кровать. Бернер зашла ко мне, закрыла дверь и объявила, что, по ее мнению, родители наши спятили окончательно. Сказала, что, когда мама, закончив телефонный разговор, пошла на кухню, она — Бернер — заглянула в ее комнату, словно могла выяснить там, с кем разговаривала мама, и увидела лежавший на двуспальной кровати родителей мамин чемодан, раскрытый, с уже уложенной в него одеждой. Она вышла, спросила, зачем чемодан лежит там, и мама ответила, что скоро ей предстоит поехать кое-куда, — но куда именно, не сказала. Бернер поинтересовалась, собирается ли отец ехать с ней, и мама ответила, что он может, конечно, если захочет, но это навряд ли. По словам Бернер, ее от этого разговора попросту замутило, чуть не вырвало даже — впрочем, не вырвало, — и ей захотелось сию же минуту сбежать из дома и выйти замуж за Руди Паттерсона. А я думал о том, что меня родители составить им компанию не пригласят.

В четыре мама ушла в спальню, вздремнуть. Когда дверь за ней закрылась, отец вышел из гостиной, заглянул в мою комнату, но затем подошел к двери Бернер, чтобы спросить у нее, не хотим ли мы оба съездить на ярмарку, — он, дескать, прочитал в газете, что во второй половине последнего дня ее работы входные билеты будут продаваться за полцены, а вечером там еще и фейерверк устроят. Отец добавил, что не видит причин, по которым мы не могли бы туда заглянуть. И улыбнулся — шаловливо, так мне показалось, я еще подумал, что маме он об этой своей идее ничего не сказал.

Мне, конечно, очень хотелось поехать. Я мог узнать на ярмарке много важного и непростого. Настоящие пчеловоды могли показывать там улей, одну стенку которого заменяло стекло, я увидел бы пчелиную матку, выяснил, как пользоваться дымарем, чтобы пчелы не закусали меня до смерти, — отец же говорил, что они на это способны.

Бернер ответила, что ее ярмарка не интересует. Сказала, не поднимаясь с кровати, на которой лежала, шлифуя ногти, что, по словам ее школьных подруг, в последний день на ярмарку ходят только вонючие индейцы, у которых вечно нет денег, потому что они их все пропивают. А на индейцев она уже насмотрелась — они тут всю неделю разъезжали мимо нашего дома, набившись в машины, нам даже на улицу выйти было нельзя.

Отец уже успел надеть начищенные ковбойские сапоги и отглаженные джинсы, в которых ходил на курсы по продаже земли, — но, правда, не побрился и не причесался, как делал обычно. Он улыбался, однако вид снова имел странный — такой, точно черты его лица как-то некрепко держались на каркасе из костей. Стоя в двери комнаты Бернер, он сказал: жаль, конечно, что индейцы так нам докучали, но теперь они присмиреют. Как-то раз, прибавил отец, его дядюшка Клео спросил, не хочет ли он съездить вместе с ним в Бирмингем. А отец ухаживал в то время за девушкой, ее звали Пэтси. И сказал дяде, что поехать не может, потому что хочет с ней повидаться. А через месяц дядя Клео погиб на железнодорожном переезде, у которого не работал шлагбаум, — больше отец его не видел и всегда жалел, что не поехал с ним в тот раз.

— Не понимаю, ты-то в чем был виноват? — сказала с постели Бернер. — Может, это дядюшке Клео следовало быть поосторожнее.

Ей нравилось препираться с отцом, это позволяло ей ощущать свое превосходство.

— Несомненно, — ответил отец. — Просто я думал тогда, что смогу съездить с дядей Клео в Бирмингем как-нибудь в другой раз. А получилось, что не смог.

Бернер ответила что-то, чего я из-за вентилятора не расслышал. По-моему, вот что:

— Хочешь сказать, если я с тобой не поеду, ты тоже погибнешь?

— Надеюсь, что нет, — сказал отец. — Очень и очень на это надеюсь.

Бернер случалось иногда сболтнуть чего не следовало, — я уж об этом упоминал. Отец говорил, что ей присуща «hauteur».[11]

— Это шантаж, — сказала она. — А я не люблю, когда меня шантажируют.

— Ну, может, мне следовало рассказать тебе об этом другими словами, — ответил отец.

Она снова сказала что-то, чего я не разобрал. Но уже жалобным тоном, и я понял: она вот-вот уступит отцу. Половицы в ее комнате скрипнули. Долго сопротивляться ему, если он наседал на нее, сестра не умела. Это только маме и удавалось. Мы любили их обоих, вот в чем все дело. Не забывайте об этом. Мы всегда их любили.

23

Наша машина ехала по Третьей улице, мимо реки, где мы с Бернер недавно кормили уток. Небо снова менялось, ветер заносил в машину самые разные запахи. С юга ползли приплюснутые, лиловатые снизу тучи. По реке бежали белые барашки, ветер срывал с них пену, брызгал водой в чаек. Собиралась гроза. Собственно, она весь день собиралась. Мама была права — близилась осень.

Я сидел сзади и думал — не о демонстрации пчел, но о шатре, в котором полиция штата выставила для показа гражданам свое оружие. Мальчики в шахматном клубе рассказывали о базуке, ящике с гранатами, пулемете Томпсона. И строили догадки насчет того, как полиция может использовать такое оружие. Рассуждения вращались вокруг индейцев, которые считались преступными элементами, и коммунистов, строивших заговоры против Америки. Я в третий раз заглянул в отцовский ящик с носками, выяснить, там ли его револьвер. Револьвера не было. И в голову мне пришло, что он застрелил кого-то (может быть, того индейца, Мышь), а от револьвера избавился, выбросив его в реку.

Бернер сидела впереди, изображая недовольство тем, что ей пришлось поехать с нами, — чего ради, я не понимал. У въезда на ярмарку выстроилась очередь из машин. По дороге отец дважды спрашивал, посмотрев в зеркальце заднего обзора: «Так, а кто это там тащится за нами вплотную, а, Делл?» Но это была игра. Я оглядывался на заднее окно, никто за нами вплотную не ехал. Правда, когда он спросил в третий раз, я увидел черный автомобиль, который уже попадался мне на глаза. Мы неторопливо подвигались вдоль беленого забора ярмарки, я смотрел на верхушки аттракционов — «чертова колеса», карусели с подвешенными на тросах сиденьями (мне о ней рассказывали в школе), на круглый гребень «русских горок» и переваливавшие через него вагонетки, в которых сидели, крича и маша руками, люди. По ветру неслись музыка, шум толпы, голоса из громкоговорителей — в том числе и женские, выкрикивавшие числа бинго, — все это я слышал из дома. Нес ветер и запахи сэндвичей, навоза, чего-то сладкого. Мне страшно хотелось попасть внутрь — поскорее, пока не закрылись ворота. Я так стискивал зубы, что у меня заныла челюсть. Но движение машин замедлялось старыми колымагами и драндулетами из резервации, заполненными детьми и взрослыми, явно индейцами, да еще и компанией их же, гуськом топавшей по краю дороги, направляясь к входу для пеших посетителей.

Вот тут-то, когда наша машина оказалась всего лишь второй перед поворотом к большим въездным воротам ярмарки, я и нашел пакет с деньгами. Нервничая, засунул левую руку в щель между подушками сиденья, а там и в прохладную пустоту за ними, и мои пальцы коснулись чего-то, что я мигом вытащил наружу. Это был набитый долларами белый бумажный конверт, на котором значилось: «НАЦИОНАЛЬНЫЙ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫЙ БАНК, КРИКМОР, СЕВЕРНАЯ ДАКОТА». Я так изумился, что вскрикнул: «Ой!» — достаточно громко для того, чтобы отец взглянул на меня в зеркальце водителя. Он смотрел прямо мне в глаза, и отвести взгляд я не мог.

— Что ты увидел? — спросил он. — Кого-то сзади?

Губ его я в зеркальце не видел, только глаза, поэтому голос отца казался мне отделенным от него самого. Я подумал, что сейчас он обернется ко мне, — Бернер так и сделала. Взглянула на конверт с деньгами и мгновенно отвернулась, уставившись в ветровое стекло.

— Каких-нибудь копов паршивых углядел? — спросил отец.

— Нет, — ответил я.

Шедшие за нами машины загудели. Мы замерли ровно там, где должны были повернуть налево, к ярмарке. За ее воротами стояли на траве автомобили, за ними виднелись аттракционы парка развлечений. Маячивший у ворот помощник шерифа помахал нам — проезжайте. Еще один управлял движением машин, покидавших ярмарку. Мы мешали всем.

— Так в чем дело, черт побери? — раздраженно спросил отец, глядя в зеркальце, но не трогаясь с места.

— Пчела, — ответил я. — Меня пчела ужалила.

Ничего другого мне в голову не пришло. Конверт я уже запихал к себе в джинсы, спереди. Бернер полуобернулась ко мне, усмехнулась — так, точно я сделал что-то, чего от меня не ждали. Сердце мое колотилось. Не знаю, почему я не сказал: «Я тут кучу денег нашел. Откуда они?» — а повел себя так, точно эти деньги украл я или кто-то еще, но мне нельзя допустить, чтобы меня с ними поймали, а если они исчезнут из виду, то их вроде как и не будет совсем.

— Проклятые копы, — сказал отец. — Обязательно все испортят.

Он гневно взглянул в зеркальце на тех, кто стоял за нами. А затем, вместо того чтобы повернуть к помощнику шерифа и въехать в ворота ярмарки, ударил ногой по педали акселератора, и мы понеслись дальше по Третьей. Я не понимал, почему его так пугает полиция.

— Куда мы едем? — спросил я, глядя на пролетавший мимо нас белый забор.

— Подождем до следующего года, — ответил отец. — Там слишком много народу. Все скво притащились, до единой. Да и дождь того и гляди пойдет.

— Ничего он не пойдет, — сказал я.

— Я думала, ты любишь индейцев, — ядовито произнесла Бернер.

— Люблю, — сказал отец. — Но не сегодня.

— Если не сегодня, так когда же? — поинтересовалась она лишь для того, чтобы поддеть его.

— Когда полностью готов к встрече с ними, — ответил он.

Тем наше посещение ярмарки и закончилось.

24

Мы уже ехали по Смелтер-авеню в сторону Блэк-Игл. Отец не сводил глаз с зеркальца заднего обзора, как будто видел в нем что-то, от чего хотел оторваться, — в этом, догадался я, и состояла причина того, что на ярмарку мы не заехали. Он ерошил пальцами волосы, почесывал шею — сзади, над воротником рубашки. И поглядывал на меня, сверлившего его сердитым взглядом. Приближалась труба плавильни и нефтяной завод; на первой всегда, ночью и днем, горели электрические фонари, из второго торчали трубки газовых вытяжек с язычками желтоватого пламени. Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее становился запах. Руди говорил, что его отец все время воняет, как нефтяной завод, что это одна из причин, по которой мать уехала в Сан-Франциско.

— Значит, на ярмарке мы не побываем? — спросила Бернер.

— Все равно большинство аттракционов уже закрыли, — ответил отец.

— Да нет, не закрыли, — возразила Бернер. — Я видела. Это ты только машину вел, ни на что не глядя. Вернее, пытался вести.

— Аттракционы меня не волнуют, — сказал я. Жаркое дыхание нефтяного завода уже наполняло машину.

— Фу, вонища. — И Бернер подняла стекло в своем окне, как раз когда мы проезжали мимо лабиринта труб, и огромных вентилей, и наливных танков, и мужчин в серебристых касках, расхаживавших по узким мостикам и металлическим лесам, и длинных, болтавшихся на порывистом ветру языков пламени, которые вырывались из труб. Нефтезавод стоял между Смелтер-авеню и рекой. Мы направлялись к мосту Пятнадцатой улицы, который привел бы нас обратно в Грейт-Фолс.

— Так хотелось на пчел посмотреть, — безнадежно пожаловался я, чувствуя себя несчастным. Пчелы уже перешли в разряд вещей, о которых мне ничего узнать не удастся.

— Пчелы умнее нас, — объявила Бернер.

Конверт с деньгами вздувал передок моих брюк. Бернер снова оглянулась на меня и ухмыльнулась. Она вечно делала вид, что знает то, чего я не знаю, и тем принижала меня.

— Если хотите знать мое мнение, пчелы похожи на людей, которые живут здесь, в Монтане, — сказал отец, поворачивая машину к мосту. — Все они на одно лицо. Рабочие пчелы. Никакой инициативы. Шайка полупьяных шведов, норвежцев, немцев, которым удалось уцелеть под нашими бомбами. И все держатся друг за друга, точно евреи. Я их знаю, я им машины продавал.

Иногда он говорил, что бомбил япошек лишь для того, чтобы евреи могли спокойно управлять своими ломбардами. Меня так и подмывало сказать ему, что организм улья построен не вокруг отдельной пчелы, что люди могли бы много чему у пчел научиться. Однако сейчас, с деньгами в штанах, мне не хотелось привлекать к себе внимание.

— Так куда мы едем? — спросила Бернер.

Отец взглянул в зеркальце — что там сзади?

— К базе, — сказал он. — Посмотрим, как взлетают реактивные самолеты.

К базам мы ездили везде, где жили. Отец считал это отдыхом. Он встретился со мной взглядом, чтобы понять, как мне нравится такая идея — взамен ярмарки. Брови его подрагивали, как будто это была наша общая, непонятная Бернер шутка. Я не улыбнулся ему в ответ.

— У мамы чемодан наполовину собран, — сказала Бернер. — Куда она собирается?

Мы въехали на старый, построенный еще при Рузвельте мост. Отец пошмыгал носом, пощипал себя за ноздри, снова пошмыгал. Взгляд его, вспорхнувший к зеркальцу, был устремлен назад, не на меня.

— Я всего лишь женат на вашей матери, договорились? Я не могу читать каждую ее мысль или знать ее всю, до последней мелочи. Она очень любит вас. Как и я. — Он явно разнервничался. И прибавил: — У меня сейчас и своих забот хватает, впору самому ноги уносить. Я, знаете ли, тоже не образец совершенства.

— А куда бы ты направился, если б уехал?

Бернер смотрела прямо на отца, веснушчатое лицо сестры побледнело — так, точно ее укачало. Отец опять взглянул в зеркальце. Я обернулся посмотреть, на что он поглядывает. Черный «форд», на передних сиденьях двое мужчин в костюмах. Мужчины разговаривали. Один смеялся. Я не смог вспомнить, эту ли машину я видел возле ярмарки, однако решил, что эту.

— Маме, может быть, придется взять вас, ребятки, с собой, — сказал отец. — Но вы на этот счет не беспокойтесь.

— Ты слышал, о чем я тебя спросила? — осведомилась Бернер.

— Да, слышал.

Отец включил поворотник, словно собираясь направиться после моста на восток, к базе. Но вдруг сильно прибавил скорость, съехал с моста, проскочил несколько кварталов и повернул направо, на ведущую к деловой части города Седьмую авеню, приятную тенистую улицу с белыми каркасными домами — красивее нашего, — с более солидными ильмами и дубами, лучше ухоженными лужайками и сложенным из красного кирпича зданием школы. Не знаю, кто на этой улице жил. Возможно, те мальчики из шахматного клуба, чьи отцы были адвокатами. Я сюда ни разу не заглядывал, хоть Грейт-Фолс и не был таким уж большим городом.

Я оглянулся. Черный «форд» тоже повернул и по-прежнему ехал за нами, сидевшие в нем мужчины по-прежнему разговаривали. Стало быть, и на базу мы, чтобы посмотреть, как взлетают самолеты, тоже не поедем.

— Что ты сделал с твоим револьвером? — спросил я.

Взгляд отца метнулся ко мне и снова вернулся к «форду».

— А что ты об этом знаешь?

— Ничего, просто заглядывал в твой ящик.

Отец огорченно вздохнул.

— Не следовало тебе так поступать. Это мое личное дело.

Он не разозлился. Отец никогда на нас не злился. Да на нас и злиться было не за что.

— Почему же частное? Что делает его частным? — спросила Бернер.

— Вам, ребята, известно, что означает выражение «иметь смысл»?

Взгляд отца то и дело взлетал к зеркальцу заднего обзора. Мы уже проехали Седьмую и снова оказались у реки. Теперь всю ее поверхность покрывала сорванная с барашков пена. За рекой виднелась ярмарка, верхушки «чертова колеса», качелей и «русских горок» хорошо различались под летящими облаками. Ничего на ней пока что не закрылось. И мы могли бы быть сейчас там.

Отец вдруг повернулся, продолжая вести машину, и смерил меня гневным взглядом. Я прижал руки к джинсам, к спрятанному под ними пакету с деньгами. Взгляд его жег меня. Я видел лишь правую половину отцовского лица — щеку, подбородок, губы, одну бровь, но мне показалось, что все они подергиваются. И я испугался. Он не смотрел, куда едет. А я даже забыл, что он сказал.

— Я задал вопрос. Известно тебе, что такое «иметь смысл»?

Вообще-то мы уже говорили об этом немного раньше, когда он начищал сапоги. Шахматы имеют смысл. Просто необходимо время, чтобы понять, в чем он состоит. Отца тогда эта тема не заинтересовала.

— Да, — сказал я.

Он отвернулся, взглянул на улицу. Мы проезжали мимо тюрьмы округа Каскейд.

— Что ты сказал?

Я ответил ему слишком тихо.

— Да, сэр, — повторил я. — Известно.

Отец снова обернулся ко мне, будто опять не расслышал. Дышал он тяжело. Моргал. Мне показалось, что он вдруг изменился.

— Почему ты меня не спрашиваешь? — вызывающе поинтересовалась Бернер. — Я про это все знаю.

— Ладно! — Отец взглянул на нее сердито, точно она перечила ему. — Но я все же скажу, на всякий случай.

Он резко провел ладонью по губам, зарылся ее пальцами себе в волосы.

— Это означает, что вы с чем-то миритесь. Если понимаете, то и миритесь. Если миритесь, — понимаете.

Он бросил на Бернер еще один сердитый взгляд, но тут же перевел его на зеркальце. Черный «форд» никуда не делся. Двое мужчин в костюмах. Мне они казались похожими на директоров школ. Или на коммивояжеров.

Мы уже ехали по деловой части города к мосту, который ведет к Сентрал-авеню. Бары. «Рексолл». «Вулвортс». Высокое офисное здание с магазином, в котором я купил шахматы, на первом этаже. Городской концертный зал. Машин вокруг было немного. Все отправились на ярмарку — за полцены. На другом берегу реки стоял в убогом квартальчике наш дом.

— Не думаю, что сказанное тобой верно, — заявила Бернер и, оглянувшись на меня, раздула щеки, что мгновенно состарило ее, сообщив ей сходство со школьной учительницей. Сестре и нравилось препираться с отцом, и хотелось получить еще один повод сбежать из дома.

— Ну, значит, ты не права, — ответил отец. — Просто-напросто не права.

— Есть много такого, чего я не понимаю, — сказала Бернер, — но с чем мирюсь. И есть такое, с чем не мирюсь, хоть и понимаю это.

Она скрестила руки и уставилась в окно на реку, текшую под мостом, по которому мы уже ехали.

— Вот ты, например, смысла не имеешь. Только и всего. И знаешь это.

Отец как-то странно улыбнулся, покачал головой:

— Вы, детки, считаете, что я обошелся с вами дурно? Так?

Он в который раз взглянул в зеркальце, чтобы выяснить, следует ли за нами по-прежнему черная машина, свернула ли и она на мост. Свернула.

Ни я, ни сестра ничего ему не ответили. Я не понимал, почему он вообще задал такой вопрос. Родители никогда не обходились с нами дурно.

— Потому что это не так, — продолжал отец. — Я просто хотел преподать вам важный для вашей жизни урок. Кое с чем приходится мириться и понимать его — даже если оно поначалу кажется вам не имеющим смысла. Вы сами должны придать ему смысл. Вот как поступают взрослые люди.

— В таком случае, я взрослеть не желаю, — зло заявила Бернер.

А я внезапно понял, что отец говорил о деньгах, упрятанных мной в штаны. Говорил одно, а подразумевал другое. Он видел в зеркальце, как я их нашел, или увидел, когда оглянулся на меня, как я их упихивал. И пытался внушить мне, что я должен — до того, как мы приедем домой, — вернуть деньги на прежнее место, смирившись с тем, что происхождения их я не понимаю. Самое худшее для меня будет оставить их в штанах до нашего приезда домой, тогда мне придется объяснять, как они туда попали. Вернуть деньги на место — это и вправду имело смысл. Верну — и все будет хорошо.

— Совершенно не понимаю, почему ты заплакала, — сказал отец. Бернер так и сидела, прижимая скрещенные руки к животу и яростно глядя в окно. — Никто тебе ничего плохого не сделал, сестренка.

— Я тебе не сестренка, — гневно произнесла она. — И я не плачу.

— Плачешь, плачешь. И напрасно. — Он перевел взгляд на нее, потом снова на улицу. Сентрал-авеню почти уж привела нас к дому.

На определенной стадии нашей жизни Бернер перестала плакать совсем, и мне начало казаться, что она просто не выносит слез и терпеть не может того, как они вынуждают людей — меня, в частности, — вести себя с ней. Вместо того чтобы лить слезы, она злилась. Однако сейчас я понял, что сестра плачет, — она коснулась мизинцем уголка глаза, да и грудь у нее ходила ходуном. Она не рыдала, не подвывала, даже не всхлипывала, как у нас с ней водилось в детстве. Я и сам-то не помнил уже, когда плакал в последний раз, — я покончил с этим раньше сестры. Мама не плакала вовсе. Вот отца мы один раз плачущим видели, он тогда смотрел по телевизору фильм о войне.

Я получил единственный шанс — внимание отца было приковано к Бернер — вернуть деньги под сиденье. Согнулся, словно завязывая шнурок на ботинке, вытянул конверт из джинсов и затиснул его в пустоту под сиденьем. Конверт выпал из моих пальцев, и в следующую секунду мне стало процентов на сто лучше и легче. Разогнувшись же и взглянув в зеркальце заднего обзора, я обнаружил, что отец снова сверлит меня глазами.

— Ты-то что там делаешь? — спросил он.

Бернер смерила меня оскорбленным и горестным, как будто я предал ее, взглядом и опять отвернулась к улице.

— Шнурок завязываю, — ответил я.

Приближалась наша улица. Ветер раскачивал в парке кроны ильмов и кленов, почти скрывавших от нас лютеранскую колокольню.

— Спроси-ка у твоей сестры, почему у нее глаза на мокром месте. — Отец протянул к Бернер руку, неловко потрепал ее по плечу. Она к нему не обернулась. — Я вот понятия не имею. Богом клянусь. Может, она тебе причину откроет. Ты, душа моя, не скажешь Деллу, почему плачешь? Я вовсе не дурной человек. Не надо так обо мне думать.

— Люди плачут потому, что они несчастны! — выпалила Бернер.

Наша машина сворачивала за угол парка.

— Несчастны? — Отца всегда поражали те, кто испытывал — все равно, по какому поводу — не те же чувства, что он.

Я снова взглянул в заднее окно. «Форд» с двумя мужчинами проехал мимо лютеранской церкви и повторил наш поворот. Отец вдруг резко сдал к бордюру, словно желая убраться с пути черной машины. «Форд» медленно проскользнул мимо. Сидевшие в нем двое смотрели на нас. Один говорил, другой кивал. Доехав до угла, автомобиль свернул к западной стороне парка и медленно покатил к Сентрал. Я наконец понял — это полицейские, но почему они преследовали нас, никакого представления не имел. Деньги за сиденьем мне даже в голову не пришли.

— Как по-вашему, кем были эти амбалы? — спросил отец, глядя, как «форд» выезжает на Сентрал. Он крепко сжимал руль. Желваки на его скулах шевелились, как если б он собирался сказать что-то еще.

Мы молча сидели в машине, стоявшей перед нашим домом. Ветер нес с тротуара на нашу лужайку белые конфетти, оставшиеся от лютеранского венчания.

— Может быть… — начал отец, но примолк, почмокал губами и улыбнулся, взглянув на Бернер, которая так и сидела, несчастная, глядя в окно. Отец посмотрел на меня, однако я не смог понять, каких слов он от меня ожидает. — Я хотел сказать, не исключено, что эти парни — мормонские миссионеры. Те тоже в костюмах и при галстуках шастают. Может, у них есть книга, которую они хотят дать нам почитать. Надо мне было остановиться, поговорить с ними. Могло получиться интересно. Тебе не кажется?

Ему хотелось, чтобы мы сочли тех двоих просто шутниками, не думали о них.

— Что скажешь, сестричка? — Отец заговорил на южный манер. Он полагал, что всем это нравится. Брови его поползли, подрагивая, вверх, он бросил на меня взгляд, говоривший, что мы с ним опять заодно, а Бернер нет. Мне этот взгляд всегда был по душе.

— Больше всего я хочу оказаться сейчас подальше отсюда, — скорбно сообщила Бернер. — В Калифорнии или в России.

— Такое желание, милочка, по временам возникает у каждого, — сказал отец. — Хотя у тебя и у вашей матери, похоже, чаще, чем у других. Вы бы поговорили об этом друг с дружкой.

Он снова повернулся ко мне. Я ждал продолжения, но отец лишь улыбнулся большой белозубой улыбкой, словно признавая, что сражение с Бернер он проиграл. Потом толкнул дверцу и вылез из машины, прибавив:

— Ладно, выбирайтесь наружу. Насиделись мы уже здесь и шут знает какой ерунды нагородили.

Бернер нахмурилась, потом язвительно улыбнулась, словно давая отцу понять, что человек он ничтожный и жалкий, с чем я был не согласен, даже при том, что на ярмарку мы так и не попали.

— А, согласны, и хорошо, — произнес отец — так, будто я ему что-то ответил. — Это все, что мне нужно знать.

Он склонился к открытой дверце, посмотрел на меня и на Бернер. По улице задувал ветер, крутя конфетти и еще сильнее пригибая верхушки деревьев. Сильно пахло дождем. Собиралась гроза.

— Выбирайтесь, детишки, — сказал отец. — Мы вот здесь живем. И ничего с этим поделать не можем. Дом, милый дом. По крайней мере, пока.

25

Едва мы вошли в дом, как отец объявил, что смертельно устал, отправился в спальню, лег, не выключив верхний свет и не сняв ни одежды, ни даже сапог, прикрыл рукой глаза и мгновенно заснул.

День неторопливо близился к концу, в окнах соседей загорался свет, пошел дождь — сначала редкий, потом погустевший, — ветер бросал его в стекла наших окон. По дому загулял прохладный ветерок, вздувавший шторы и ворошивший газету на обеденном столе. Мама закрыла окна, задернула уже подсыревшие шторы, включила настольные лампы и убрала в чулан отцовский ящик с обувными принадлежностями.

Говорила она мало, вид имела деловитый. Готовила на кухне ужин, о мисс Ремлингер и о своих звонках по телефону ничего не рассказывала, не спросила даже, куда мы с отцом ездили. Я сам сообщил ей, что мы хотели попасть на ярмарку, но там оказалось слишком людно. О найденных мной под сиденьем деньгах, о том, как расплакалась и заявила, что хочет уехать в Россию, Бернер, и о двух преследовавших нас полицейских я распространяться не стал. Почувствовал, что все это лучше отложить на потом.

Бернер удалилась, как обычно, в свою комнату, никому ничего не сказав и закрыв за собой дверь. Я слышал, как она включила радио — зазвучала негромкая музыка, — слышал шаги сестры, звяканье металлических плечиков в ее шкафу, слышал, как она разговаривает с рыбкой, что, надо полагать, позволяло Бернер чувствовать себя не такой одинокой. Я думал, что она укладывает одежду для побега. Отговорить ее я не мог, рассказать все родителям — тоже. Мы с ней всегда были такими. Двойняшки не доставляют друг другу хлопот. Впрочем, я был уверен, что сбежит она ненадолго и скоро вернется. И никто ее сильно ругать не станет.

Я посидел в моей комнате с чуть приоткрытым окном, слушая, как затихает с наступлением сумерек ветер, как дождь стучит по кровельным дранкам, глядя, как залетают в комнату его брызги. Молнии и грома не было, лишь хлесткий летний ливень. Время от времени он прекращался, и тогда я слышал, как храпит за стеной отец, как возится на кухне мама, как каркают и скачут по мокрым веткам деревьев вороны, устраиваясь поудобнее перед новым набегом дождя. Я думал о закрытии ярмарки, о том, как ливень мочит опилки, шатры, экспонаты, как рабочие разбирают аттракционы и грузят их в машины, как закрывают и увозят выставки пчел и оружия. Потом снял с полки том Всемирной энциклопедии на букву «П», почитал про пчел. В улье все было устроено идеально — упорядоченный мир, в котором пчелиную матку чтили, приносили ей жертвы. Если же этого не происходило, начинался сумбур и разлад. Как только пойду в школу, надо будет написать сочинение об улье, — хороший получится первый шаг, на меня сразу обратят внимание. Я заложил страницу карандашом, вернул том на место. Когда начнутся занятия и отец вернется к работе, а мама к учительству, мне станет полегче, поспокойнее.

Спустя какое-то время я услышал негромкий сонный голос отца, шлепки его обтянутых носками ступней по половицам. На кухне лязгали тарелки, сковородки, кастрюли. Мама говорила что-то, тоже негромко. «Рыба ищет где глубже…» — сказал отец. «…В лучшем из возможных миров…» — сказала мама. Я погадал, не заговорят ли они о деньгах за сиденьем машины, или о том, что случилось с револьвером отца, или о том, куда они ездили, или о раскрытом мамином чемодане в спальне. Я уже лежал, обдуваемый легким ночным ветерком, на кровати, изножье ее отсырело, под дверью светилась полоска коридорного света, и все эти мысли кружились в голове. Сначала родители были так близко от меня, а затем вдруг так резко отдалились, что я, боясь слететь на пол, вцепился в края матраса. Примерно так же я чувствовал себя, когда болел за несколько лет до того скарлатиной и все никак не мог проснуться до конца. Мама пришла, села рядом со мной, приложила мне к виску холодный палец. Отец стоял в проеме двери — высокий, темный. «Как он? — спросил отец. — Может, нам стоит отвезти его куда-нибудь?» «Все обойдется», — сказала мама. Я до подбородка натянул одеяло и сжался в комок.

Так я лежал, слушая, как ухает в темноте сова. Мне хотелось снова все обдумать. Но отогнать сон я уже не мог. Просто лежал, и мысли отлетали от меня.

26

— Ты ужинать-то будешь? — негромко спросила, склонившись надо мной, мама.

Стекла ее очков сверкали, ловя свет, горевший где-то у нее за спиной. Ладонь мамы лежала на моей щеке, пальцы пахли мылом. Она взъерошила мои волосы, сжала двумя пальцами, указательным и большим, ухо. Во сне я умудрился так запеленаться в простыню, что не мог сейчас и руками пошевельнуть. Ладони мои еще спали.

— Ты какой-то горячий, — сказала мама. — Не заболел? — Она подошла к изножью кровати, коснулась покрывала. — И дождь тебя поливал.

— А где Бернер? — спросил я, думая, что она сбежала.

— Поела и спать пошла.

Мама потянула раму вниз и закрыла окно.

— А папа?

Со мной происходило что-то неприятное, тягостное. Рот был не то ватой набит, не то зарос травой, волосы липли к голове. Суставы ныли.

— Здесь, никуда не делся.

Она отошла к двери. В коридоре горел янтарный свет. За стенами моей комнаты — или дома — струилась вода.

— Дождь шел, шел, — прошептала мама. — А теперь перестал. Я тебе сэндвич сделала.

— Спасибо, — сказал я.

Мама вышла за дверь.


Я сидел за обеденным столом, поедая сэндвич: расплавленный и поджаренный сыр с соленым огурчиком, листом салата и «французской приправой» — все как я любил. Был я голоден и ел торопливо, запивая еду пахтой. Отец считал, что она восстанавливает силы. Одежда на мне была измятая, волглая. В доме стояла прохлада, пахло чистотой, как если бы ветер отдраил его. Это мы отдраили дом несколько дней назад. Времени было половина одиннадцатого вечера, поздновато для ужина.

Я слышал, как каблуки отца постукивают по доскам передней веранды. Он прошел мимо окна, спиной ко мне. Время от времени отец покашливал, прочищал горло. Несколько машин проехали одна за другой мимо дома, наклонные лучи бившего из их фар света скользили по нашим слегка раздернутым шторам. Одна остановилась у тротуара. Новый сильный луч света вспыхнул и прошелся по нашему мокрому двору. Разглядеть, кто сидит в машине, было невозможно. Отец сказал с темной веранды:

— Добрый вечер, мужики. Добро пожаловать. Мы все здесь, ужин на столе.

И громко засмеялся. Свет погас, машина неторопливо отъехала, никто из нее не вышел и ничего не сказал. Отец засмеялся еще раз и снова начал прохаживаться, насвистывая нотки, которые никак не складывались в мелодию.

Мама прошла в спальню. С моего места за столом я хорошо видел ее. Одежды в чемодане стало больше. А мама сворачивала все новую и укладывала ее поверх лежавшей в нем. Она взглянула сквозь открытую дверь, и я невесть почему испугался того, что мама меня увидит.

— Иди сюда, Делл, — сказала она. — Надо поговорить.

Я вошел к ней, переступая босыми, в одних носках, ногами. Собственное тело казалось мне тяжелым, как будто я переел. Я мог бы лечь на ее постель и мигом заснуть.

— Как тебе сэндвич?

— Почему ты собираешь чемодан?

Она продолжала складывать одежду.

— Надумала поехать с вами завтра на поезде в Сиэтл.

— Когда мы вернемся? — спросил я.

— Когда будем готовы к этому.

— Бернер едет?

— Да. Едет. Я ей все объяснила.

— А папа? — Об этом я уже спрашивал.

— Нет.

Мама взяла с кровати голые плечики, подошла к стенному шкафу, повесила их на место.

— Почему? — спросил я.

— У него остались дела, которые необходимо уладить. Да и вообще ему здесь нравится.

— Что мы будем делать в Сиэтле?

— Ну, — отозвалась особым ее деловитым тоном мама, — это настоящий большой город. Вы повидаетесь с дедушкой и бабушкой. Им интересно познакомиться с тобой и твоей сестрой.

Я смотрел на нее строго, как Бернер иногда смотрела на меня. Почему мы уезжаем, мама не сказала, и я понимал, что спрашивать ее об этом не следует.

— А как же школа?

Сердце мое забилось чаще. Мне вовсе не улыбалось пропустить первый день занятий. Такое случалось порой с мальчиками, которых я знал и которых потом никто больше не видел. У меня перехватило горло и в глазах начало жечь, как будто там уже собрались слезы.

— Насчет школы не беспокойся.

— У меня столько планов было, — сказал я.

— Да, понимаю. Планы у всех бывают.

Мама покачала головой, похоже, разговор наш представлялся ей глупым. Она посмотрела на меня, один раз моргнула за очками. Вид у нее был усталый.

— Нужно быть гибким, — сказала она. — Негибкие люди далеко в жизни пойти не могут. Я тоже стараюсь быть гибкой.

Я полагал, что значение этого слова мне известно, но, похоже, оно означало и что-то еще. Как «иметь смысл». А признаваться, что другого значения я не знаю, мне не хотелось.

Снаружи поднялся ветер, срывавший с древесных листов воду и бросавший ее на нашу крышу. В доме же было совсем тихо.

Мама подошла к окну спальни, прижала к стеклу сложенные чашей ладони, вгляделась в темноту. Стекло отражало спальню, маму, меня, кровать с чемоданом и одеждой. Стоя у окна, мама выглядела совсем маленькой. За нею я различал лишь очертания и тени. Гараж, светлый алтей и цинии с ним рядом. Пустая бельевая веревка, освобожденная мамой от постиранной одежды. Дубок, посаженный и привязанный к колышку отцом. Его машина.

— Что ты знаешь о Канаде? — спросила мама. — М-м?

Последний звук она издавала, когда хотела казаться дружелюбной.

Канада простиралась за Ниагарским водопадом, изображенным на складной картинке моего отца. В энциклопедии я про нее ничего не читал. Страна, лежащая к северу от нас. В моих глазах стояли жгучие слезы. Я старался дышать как можно ровнее, сдерживать их.

— А что?

И голос мой прозвучал сдавленно.

— О, — мама прижалась лбом к оконному стеклу, — я привыкла видеть все только таким, каким мне его показывают. Это моя слабая сторона. И я хотела бы, чтобы ты вырос другим.

Она легко постучала пальцами по стеклу, словно подавая сигнал кому-то, ждавшему в темноте. Потом сняла очки, подышала на них, вытерла их о рукав блузки.

— Твоя сестра устроена иначе, — сказала она.

— Бернер гораздо умнее меня. — Я быстро вытер глаза и ладони отер о штаны, чтобы мама ничего не заметила.

— Наверное. Бедняжка. — Мама отвернулась от окна, по-дружески улыбнулась мне. — Пора бы тебе и спать лечь. Мы уезжаем утром. Поезд отходит в десять тридцать.

Она приложила палец к губам: не говори ничего.

— Возьми с собой только зубную щетку. Все остальное оставь здесь. Хорошо?

— А можно я еще шахматные фигуры возьму?

— Ладно, — сказала мама. — Папа играет в шахматы. Вот вам и будет в чем посостязаться. Ну, иди.

Я ушел в мою комнату. А мама снова занялась укладкой чемодана. Все, о чем я хотел рассказать или спросить, — о полиции, школе, побеге Бернер, причинах нашего отъезда — осталось невысказанным, не получил я такой возможности. Я уже говорил: что-то происходило вокруг меня. А моей задачей было — найти способ остаться нормальным. Детям это удается лучше, чем кому бы то ни было.

27

Немного позже мама пришла ко мне, укрыла сухим одеялом, укутала в него мои ноги — там, где отсырел матрас. Глаз я не открыл, но почуял исходивший от одеяла запах нафталина. Дверь моей комнаты тихо затворилась, я услышал, как мама стукнула в дверь Бернер. Та сказала: «У меня живот болит». Мама ответила: «Привыкнешь. Я тебе сейчас грелку принесу». И сестрина дверь тоже закрылась, однако немного погодя мама вернулась к Бернер и сказала ей что-то короткое. В комнате сестры скрипнули кроватные пружины. Мама произнесла: «Конечно, конечно». Потом она, судя по звукам шагов, вернулась на кухню и пустила там воду.

Дождь прекратился совсем, и в мою комнату вновь просочился прохладный воздух. Мне показалось, что я расслышал хлопки ярмарочного фейерверка, и я вылез из кровати и снова поднял оконную раму, чтобы яснее услышать их. Но услышал лишь шипение печи плавильного завода и сирену, завывавшую где-то в городе. В воздухе стоял сильный запах коров, долетавший сюда с товарной станции железной дороги. До меня донеслись звуки отцовских шагов, голоса родителей. Они поговорили — коротко, отрывисто, так, точно сказать друг дружке им было нечего, — а затем наступило молчание. И вскоре мама — я узнал ее шаги — ушла в их спальню и захлопнула за собой дверь. А отец возвратился на веранду — открылась и закрылась сетчатая дверь — и сел на качели.

Некоторое время я думал о Сиэтле. Городов я видел не много, а больших так и вовсе ни одного. Сиэтл я представлял себе так: солнце медленно поднимается из темного океана, понемногу высвечивая силуэты домов. Правда, потом я вспомнил, что солнце встает на востоке. И свет его должен падать на дома совсем с другой стороны. Я попытался представить себе «Спейс Нидл» — как она выглядит. А скоро, должно быть, заснул. Последняя моя мысль была о том, что я ошибся насчет восхода солнца и об этом лучше никому не рассказывать.


Встав ночью, чтобы сходить в уборную, я обнаружил отца сидевшим в одиночестве за карточным столиком, по которому была разложена, будто еда по блюду, картинка, изображавшая Ниагарский водопад. На передней веранде горел свет. Картинка была почти закончена, оставалось добавить лишь несколько кусочков бледного неба. Одет отец был так же, как днем, — белая, уже помявшаяся рубашка, джинсы, сапоги с немного потускневшими носками. Однако он побрился и, судя по тому, как от него пахло, искупался. Увидев меня, отец, похоже, обрадовался, — я, впрочем, намеревался сразу вернуться в постель.

Он заговорил со мной.

— Знаешь, в детстве… В твоем возрасте… — Отец взял со стола кусочек картинки, повертел его так и этак и вставил в пустой участок неба, правильно выбрав место. Под ногтями отца еще оставалась полировальная паста. — В твоем возрасте я был неплохим спортсменом. Тогда это имело большое значение. Других радостей у нас не было. Ты ведь, наверное, знаешь, что такое Депрессия.

Я к тому времени уже прочитал о Рузвельте, Гувере, демонстрациях рабочих и очередях за хлебом, мы проходили все это в школе. И потому ответил:

— Да, сэр.

— Ну вот… — Он аккуратно примерил к картинке еще один кусочек, тот не подошел. Отец покачал головой. — Наверное, у меня были очень большие способности — к футболу, бейсболу, в этом роде. Да только никто меня ничему не учил, понимаешь? Я про тренеров. Ты или оставался благодаря врожденным способностям на плаву, или шел ко дну. Ну и…

Он улыбнулся, словно эти объяснения доставляли ему удовольствие.

— Я пошел ко дну. — Отец откашлялся, сглотнул. — Что и привело меня в армию. Не сразу. Со временем.

Он взял со стола другой фрагмент картинки, осторожно вставил его в пустое пространство и удовлетворенно хмыкнул: кусочек подошел. Теперь их осталось всего четыре. Отец повернулся в кресле, чтобы взглянуть на меня. Я стоял перед ним босой, в одних полосатых, белых с синим, пижамных штанах.

— Ты чего проснулся-то? — спросил отец. — Заботы спать не дают?

— Нет, сэр, — ответил я. Хотя забот мне хватало. Школа. Наш отъезд. Почему он не едет с нами. Почему полицейские преследовали нас, почему они так часто проезжают мимо нашего дома. Забот было много.

— Ну и отлично, — сказал он. — В пятнадцать лет можно и без них обойтись. Тебе ведь пятнадцать?

Он откинулся на спинку стула.

— Да, сэр, — подтвердил я.

Отец почесал кусочком картинки ухо.

— Сдается мне, ваша мать бережет себя для чего-то. Может, и всегда берегла. Для будущей жизни. Я ее не виню. И не жалею, что женился на ней. Потому что тогда у нас не было бы тебя и твоей сестры. — Он осмотрел кусочек картинки — так, словно к тому было прикреплено нечто любопытное. — Она сейчас обижена на меня. Ничего, поедет с вами в Сиэтл, все как следует обмозгует. Как-никак она в колледже училась — в отличие от меня.

— А ты почему не учился?

Я хотел спросить, почему он не едет с нами и почему мама обижена на него, но спросил о другом. Впрочем, мне всегда хотелось знать это.

— Да просто в голову не приходило, — беззаботно ответил отец. — Я думал, что мне и без того ума хватает. При моих-то перспективах. И наверное, был прав.

— Ты поедешь с нами в Сиэтл?

Я знал, что не поедет, но желал понять — может, все-таки существует вероятность того, что отец отправится с нами.

— Мне и тут хорошо. Я тебе это уже говорил сегодня. Буду ждать, когда вы вернетесь. Такой у твоей матери план.

— Ты собираешься снова пойти работать?

Отец улыбнулся, широко, и опять почесал ухо кусочком складной картинки.

— Если меня возьмут. Я ведь только-только начал. Хотя, думаю, способности к этому делу у меня имеются.

Он поднял перед собой фрагмент картинки, повертел так и этак, чтобы я его разглядел. Когда мы были маленькими, он часто показывал этот фокус мне и Бернер. Глаза отца округлились. Уголки губ дрогнули в улыбке, как если бы он сомневался в чем-то, — что было неправдой. И наконец он забросил кусочек в рот, пожевал и с нарочитым трудом проглотил, после чего преувеличенно закашлялся.

— Да, — сообщил отец, — вкусная штука. Складные картинки мне нравятся больше цветного горошка.

— Он у тебя в руке, — сказал я. И тронул себя за ухо, из которого отец нередко доставал такие штучки.

— Я его съел, — ответил отец. — Не хочешь попробовать? У меня еще три есть.

Он взял со стола один из оставшихся кусочков.

— Фрагмент у тебя в руке, — повторил я.

Отец положил обе ладони себе на колени, похлопал ими, покивал. Но я по-прежнему ждал, что он извлечет кусочек из воздуха.

— Шли бы вы спать, полковник, — сказал отец. — День был тяжелый. Нам всем на боковую пора.

Он протянул руку, взял меня за голое плечо, притянул к себе, и я ощутил его большое тело — теплое, пахнувшее апельсином. Отец трижды хлопнул меня по спине, отодвинул на длину вытянутой руки, окинул серьезным взглядом. А я все ждал и ждал появления кусочка картинки. Как дурак.

— Когда вы вернетесь, нам придется поработать над твоим телом, — сказал он. — Тебе нужны новые мускулы. Вот как увидимся снова, так ими и займемся.

— А тот кусочек где? — спросил я.

Он ткнул себя пальцем в живот:

— Где-то здесь. — И отец, ткнув еще раз, опустил взгляд на палец. — Такие штуки оказываются фокусом не каждый раз. В этом и состоит секрет настоящего мага. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал я, и вернулся в мою комнату, и закрыл дверь, и залез в холодную постель.

28

Солнце пробивалось в комнату сквозь мокрые листья, прямоугольник света лежал, словно затянутый паутиной, на полу и на изножье кровати. Меня разбудил воскресный звон лютеранского колокола. Ночью я просыпался — или видел сон настолько живой, что мне показалось, будто я и вправду участвовал в нем. Летучая мышь вцепилась в сетку моего окна и никак не могла отцепиться. Я вылез из постели, поднял раму и стал постукивать по сетке карандашной резинкой, стараясь не поранить мышь сквозь крошечные квадратики. И увидел ее гримасничавшее человеческое личико, шелковистую серую кожу, подрагивавшие крылья. Она смотрела на меня так, словно это я приманил ее сюда. Я продолжал легко постукивать по сетке. Мышь глянула в одну сторону, в другую. И вдруг исчезла, освободившись, оставив пустую сетку.

В проулке, прямо за гаражом, стояла машина с работавшим мотором, в воздухе висело густое облако выхлопных газов. Внутри машины загорелся свет. Я увидел двоих мужчин в костюмах. Один читал что-то другому — водителю, — держа перед собой белый листок бумаги. Вот оба наклонились, вглядываясь из-за столбов бельевой веревки в наш дом. Меня они заметить не могли. За моей спиной не было света. И все же один из них указал в мою сторону пальцем, и свет в машине погас. Мотор заурчал громче. Закрутились, разбрасывая мокрый гравий, колеса. На этом сон закончился.


Из коридора донесся голос Бернер. Я лежал глядя в потолок, на пятна сырости — ржавые, шелушившиеся, они напоминали очертаниями штаты нашей страны. Как давно звонил колокол лютеран, я не знал. На улице за нашим домом выла собака. Похоже, поездку в Сиэтл отложили. Если я останусь лежать, про нее, глядишь, и забудут. Мне ехать никуда не хотелось.

Мамин голос что-то сказал Бернер, отрывисто. И почти сразу моя дверь отворилась и в комнату вошла сердитая, озабоченная мама.

— Я дала тебе поспать подольше. Но теперь нам пора. — В руке она держала розовую наволочку с белыми фестонами по краям, снятую с подушки ее постели. — Сложи сюда все, что возьмешь с собой. — Она подступила к моей кровати, бросила на нее наволочку. — Много не бери. Приедем на место, купим тебе все необходимое.

Мама не сводила с меня глаз. Я лежал, укрытый до подбородка, солнечный свет делил на неравные части пол и белую стену. Мама снова надела юбку от шерстяного, зеленого в красную клетку, костюма, а к ней белую блузку. В этой одежде она казалась ставшей ниже ростом и помолодевшей. Мама хмурилась, отчего лицо ее словно собиралось к носу и очкам.

— Твоя сестра уже оделась, — сказала она. — Не заставляй меня дважды повторять одно и то же.

И вышла, оставив дверь открытой — мне в назидание.

Я торопливо оделся. На ванну времени у меня, похоже, не осталось. Я уложил в наволочку бальзовую коробку с шахматными фигурами, номера журнала «Шахматист», мои «Основы шахматной игры» и книгу «Пчелиный разум», которую взял в библиотеке и должен бы был вернуть. Уложил два тома Всемирной энциклопедии, на «П» и на «М», — они были толще всех прочих и, значит, содержали больше сведений. К этому я добавил пару носков, трусы, футболку, чем и ограничился: отец же сказал мне, что мы вернемся. Затем пошел в ванную комнату, почистил зубы, ополоснул лицо и подмышки («купание авиатора», так называл это отец), причесался и смазал волосы отцовским бриолином (он мне разрешал). Самого отца я пока не видел, только слышал его голос.

— Детям же поесть надо, — произнес этот голос.

— В поезде поедят, — раздраженно ответила мама.

Бернер — свободное серое платье в синий горошек, белые теннисные туфли и белые носки — сидела, ожидая, в гостиной. Волосы она зачесала, как обычно, назад и собрала в пушистый узел. Губ не накрасила. Сидела на кушетке, сжав веснушчатые колени, сердитая, бледная; возможно, ее все еще донимала боль в животе. Между ног Бернер стоял зеленый чемоданчик — подарок родителей на наше пятнадцатилетие. Чемоданчик был покрыт тисненым узором, изображавшим крокодиловую кожу, — Бернер не делала тайны из того, что он ей ненавистен. Отец выиграл его в вещевую лотерею, которая проводилась на авиабазе. Когда я, возвращаясь в мою комнату, прошел по коридору мимо гостиной, сестра бросила на меня сквозь очки убийственный взгляд. Картина с Ниагарским водопадом лежала на карточном столе почти собранной, не хватало только кусочка, проглоченного отцом. Собрать ее целиком теперь уже не удастся, она обессмыслилась.

Из кухни вышел отец, так и не переодевшийся. Мне он показался большим, двигавшимся легко, добродушным, хоть щеки его и успели покрыться щетиной, а лицо посерело.

— Ты теперь взрослая девушка, — сказал он Бернер. — Но выглядишь так, точно тебе еще неможется. Оставайся-ка лучше дома, со мной.

Бернер явно собралась возразить ему, но из кухни послышался мамин голос:

— Хватит. Не приставай к ней. С ней все в порядке.

Отец окинул гостиную взглядом — так, будто в нее набилось множество людей, внимательно его слушавших. Потом заметил меня, улыбнулся, подмигнул.

— Она моя дочь, — громко объявил он. — Я к ней не пристаю, я с ней разговариваю. — И к Бернер: — Я позабочусь о твоей рыбке, пока тебя не будет.

Вот тут-то по нашему дому и пронеслась громкая трель дверного звонка. Отец снова взглянул на меня. Он все еще улыбался. Расстроенно развел руки в стороны — жест, которым он выражал изумление, я не раз видел его: руки отец держал ладонями кверху, как если бы с потолка пошел дождь.

— Так, интересно, кто бы это был, — произнес он и пошел через гостиную к парадной двери. — Может, все те же мормоны принесли нам добрые вести, которых мы ожидали. Стоит пойти посмотреть, верно?

Мама спросила из кухни:

— Кто там?

И уронила на пол тарелку. Тарелка разбилась вдребезги точно в тот миг, когда отец потянул на себя дверь, открывая ее перед новостями, которые ожидали нас, какими бы они ни были.

29

Теперь мне придется описывать время иначе. В следующие полтора дня — до полудня понедельника — часы неслись вскачь, смешиваясь один с другим. Я помню отдельные события, но не то, что их разделяло. До звонка в дверь время текло плавно и гладко, отвечая давно установившемуся порядку нашей семейной жизни. Даже сейчас мне иногда начинает казаться, что тех двух дней не было, или что они мне приснились, или что я неправильно их запомнил. Но ведь в желании, чтобы каких-то событий, даже самых дурных, не было, ничего хорошего нет, потому что иного пути к вашему настоящему вам все равно не отыскать.


За открытой отцом дверью обнаружились на веранде двое крупных мужчин. Мама вышла из кухни и села за обеденный стол. Чемодан ее стоял рядом с кушеткой, на которой все еще сидела Бернер со своим зеленым чемоданчиком между ступней. Я замер в коридоре, держа в руке розовую наволочку с шахматными фигурами и книгами. Собрать с кухонного пола осколки разбитой тарелки мама не потрудилась.

— Ну привет, Бев, — произнес один из стоявших за дверью.

Оба были в костюмах, пиджаки не застегнуты. Оба в фетровых шляпах, летних, — передние поля отогнуты вниз, задние вверх. Оба крепкие, крупнее отца, но не выше. Именно они ездили за нами в черном «форде», их я увидел ночью в проулке за нашим домом и решил потом, что они мне приснились. Тот, что был повыше и постарше, лицо имел большое, мясистое, красноватое, брови густые, а шею толстую. На носу очки. Это он сидел ночью за рулем, а второй показывал на меня пальцем. Полицейские.

Отец оглянулся на маму с улыбкой, говорившей: то, что полицейским известны его имя и адрес, представляется ему страшно забавным.

— Из-за чего шум-то, ребята? — с наигранным недоумением осведомился он.

Мужчины начали протискиваться в дверь. Габариты не позволяли им пройти в нее плечом к плечу, пришлось немного повернуться лицом друг к другу.

— Да какой шум, Бев? — сказал большой полицейский и, чуть отодвинув отца в сторону, окинул взглядом нашу гостиную. На губах его словно бы зарождалась, но никак не могла родиться улыбка.

Второй — помоложе и похудощавее — был тем не менее крупен, с широким лицом и узкими прорезями голубых глаз. Мне говорили, что такая внешность свидетельствует о финском происхождении. Он тоже осматривал гостиную.

— Кто у вас тут есть еще, Бев? — спросил полицейский постарше.

Отец отступил на шаг, слегка развел руки в стороны и сам окинул гостиную взглядом:

— Весь курятник перед вами.

Казалось, происходившее отца никак не напрягало.

— Револьвер при вас?

Большой полицейский протянул к отцу ручищу, тронул его плечо. Оба полицейских уже вошли в гостиную. И она словно заполнилась до отказа, свободного места в ней не осталось. Шесть человек. Такого количества людей гостиная наша еще не видела. Я слышал дыхание полицейского постарше.

— Нет, разумеется. — Отец уставился в пол перед своими ногами, как будто там-то и мог лежать упомянутый револьвер. — У меня и револьвера-то нет.

Южный акцент его усилился.

— Может, он где-то в доме спрятан? — Взгляд полицейского снова проехался по гостиной. Стекла очков сильно увеличивали его бледно-голубые глаза.

— Нет, сэр. Только не в этом, — покачал головой отец.

— Вы заглядывали в последнее время в Северную Дакоту, Бев?

Вопросы большой полицейский задавал как-то невзначай, словно речь шла о вещах самых обычных. Он подошел, обогнув отца, ко мне, стоявшему в двери коридора. Сунул в него голову, оглядел коридор, двери ванной комнаты и спальни моих родителей. Второй полицейский, повыше и помоложе, не сводил глаз с отца, как будто в этом вся его работа и состояла.

— Как дела, сынок? — Большой полицейский положил мне на плечо здоровенную лапу. Пахло от него сигарами и кожей. Поверх его полуботинок были надеты резиновые, замаранные грязью галоши. Несколько нашлепок ее уже отвалились на наш чистый пол.

— Хорошо, — ответил я.

Под его пиджаком висел на брючном ремне золотой жетон. Живот туго натягивал белую рубашку. Лацкан пиджака был проколот крошечной булавкой с треугольной головкой, тоже золотой.

— В дорогу собрался? — по-дружески осведомился он.

Я взглянул на маму.

— Мы едем в Сиэтл, — сказала она. — Сегодняшним поездом. Хотим навестить моих родителей.

— В Северной Дакоте я не был, — произнес отец.

Ладонь большого полицейского так и лежала на моем плече. Оценивающий взгляд его был направлен в кухню, на усыпанный осколками тарелки линолеум.

— Это там ваш «шеви» стоит?

— Да, мой, — ответил отец. — Он у меня уже очень давно.

— И пару дней назад он тоже у вас был, верно? — спросил полицейский. Я не решался даже пошевелиться под его ладонью.

— Ну конечно, — сказал отец. И ухмыльнулся, глядя на маму, как будто вопрос этот тоже показался ему забавным. Лицо отца подрагивало, глаза бегали, губы начинали шевелиться до того, как он произносил слова. В углах рта поблескивали капельки слюны. Он облизнул губы, нижняя челюсть его дернулась. Руки, висевшие вдоль тела, покачивались, словно отец мог вот-вот выкинуть нечто неожиданное.

— Дети, вам, наверное, лучше посидеть в ваших комнатах, — сказала мама.

Бернер мгновенно встала, подхватила с пола чемоданчик и направилась к коридору. Однако большой полицейский поднял ладонь и сказал:

— Я так полагаю, им лучше здесь остаться.

Он притянул меня к себе, прижав к висевшему под пиджаком револьверу. Бернер остановилась, оглянулась на маму. Губы сестры сжались в узкую, морщинистую полоску, означавшую, что она злится.

— Делай как он говорит, — сказала мама.

Бернер чопорно возвратилась к кушетке, села и положила чемоданчик себе на колени.

Большой полицейский подошел к пианино, склонился над ним, чтобы получше рассмотреть отцовское свидетельство об отставке, портрет президента Рузвельта и метроном.

— Вы еще храните ваш летный костюм?

Полицейский сдвинул очки к кончику носа и приблизил лицо к свидетельству, чем-то его заинтересовавшему.

— Боже упаси, — ответил отец. — У меня теперь гардероб получше. Я занимаюсь продажей земельных участков и ранчо.

Зачем ему было врать и на этот счет, я понять не смог.

— Как вас зовут, юная леди? — спросил, обернувшись к Бернер, большой полицейский.

Второй по-прежнему не сводил глаз с отца.

— Бернер Парсонс, — ответила сестра. То, как прозвучали эти слова в нашем доме, содержало в себе нечто неправильное.

— Ты не ездила на днях в Северную Дакоту, Бернер? — спросил полицейский.

Она покачала головой:

— Нет.

— Не отвечай ему, — сказала страшно осерчавшая вдруг мама. Впрочем, своего места за столом она не покинула. — Это же ребенок.

— Конечно, отвечать мне ты не обязана. — Полицейский улыбнулся, глядя на отца, отчего его красные полицейские щеки стали еще толще, а брови поползли вверх. Затем подтолкнул очки назад к переносице, засунул большие пальцы рук под ремень, поддернул брюки, показав полоску белых носков над грязными галошами. Вздохнул. — Может, выйдем наружу, Бев, поговорим малость? А Бишоп будет пока развлекать всех остальных.

Он кивнул второму полицейскому, тот отступил от двери.

— Ладно, — согласился отец.

Южный выговор его теперь просто резал ухо. Он так и помахивал взад-вперед руками и озирался, словно считая себя центром общего внимания. Зрелище было не из приятных. Отец выглядел как человек, лишившийся всех надежд. Это я буду помнить всегда.

Бишоп завел руку за спину, толчком отворил сетчатую дверь. Солнце, пробивавшееся сквозь кроны деревьев, согрело наружный воздух. Капли ночного дождя сверкали на нашей лужайке. Лютеране сходились в церковь. Отец шел к двери, направляемый пузатым полицейским, положившим ему на поясницу ладонь.

— О чем будем говорить? — спросил отец, выйдя на веранду. Он провел, не отрывая глаз от своих сапог, руками по волосам.

— Ну, что-нибудь да придумаем, — ответил, выходя за ним, большой полицейский.

— Ты ничего не обязан ему говорить, — крикнула мама.

— Знаю, — ответил отец.

Второй полицейский, Бишоп, закрыл застекленную парадную дверь. Что там происходило снаружи, я видеть больше не мог; мы, четверо, остались в доме.

30

Мы могли провести в компании этого полицейского, Бишопа, минут десять, могли и пятнадцать. Лютеранский колокол прозвонил еще несколько раз. Потом двери церкви закрылись, в ней началась служба.

Солнце било в крышу нашего дома, в гостиной с ее неподвижным воздухом стало жарко. В обычный день мы включили бы потолочный вентилятор, но в тот никто из нас не стронулся с места. Я опустил наволочку на пол и присел на табурет у пианино. Мама неотрывно смотрела на меня, словно пытаясь внушить мне: ты должен кое-что как следует обдумать. Что именно, я не знал. Я строил догадки, пытаясь сообразить, о чем не должен был говорить отец. И думал, что полицейские скоро уедут и тогда мы сможем все обсудить. На поезд мы так и так опоздали.

Молодой полицейский стоял спиной к передней двери, засунув руки в карманы пиджака. Пожевав некоторое время резинку, он снял шляпу, вытянул из кармана белый носовой платок, отер лоб. Волосы у него были короткие, светлые почти до белизны, без шляпы он выглядел моложе, чем в ней. Я решил, что ему лет тридцать, хотя определять возраст людей совсем не умел. Его волосы, широкое лицо и узкие глаза как-то не сочетались, но для полицейского это казалось естественным. Похожий на него мальчик, пожалуй, мог бы прийтись Бернер по вкусу. Во взгляде Бишопа присутствовало, как и у Руди, нечто диковатое.

— Ты в школе учишься? — спросил он у меня.

Мама продолжала молча смотреть в мою сторону.

Я не понимал, чего она от меня ждет — каких-то действий или, напротив, бездействия. Тепло одетая Бернер нетерпеливо поерзывала. Она поставила чемоданчик на пол, вздохнула протяжно и шумно, показывая, как ей все надоело.

— Да, — ответил я.

Он вытер глаза носовым платком, спрятал его во внутренний карман пиджака, вернул шляпу на голову. Теперь он и в шляпе выглядел слишком молодым.

— В «Мериуэзер-Льюисе», — прибавил я.

— В старшей средней? — Похоже, я его удивил. — По виду тебе столько не дашь.

Я перевел взгляд на маму, совершенно не понимая, что происходит в ее голове.

— Пятнадцать лет назад и я в ней учился, — продолжал Бишоп. — А сейчас у меня у самого детишки. — Он повернулся к маме, спросил: — У вас много знакомых в Грейт-Фолсе?

Мама посмотрела на него и сразу опустила глаза к своим лежавшим на столе рукам. Потом вдруг взглянула в окно, за которым ей были, наверное, видны наш отец и первый полицейский.

— Эти детишки, они ваши собственные? — поинтересовался Бишоп, не получив ответа на первый вопрос. Прислонившись к дверной ручке, он смотрел на маму и, судя по его лицу, находил в ее облике что-то странное, — возможно, оно там и присутствовало.

— Ваше ли это дело? — спросила она.

— Нет, — ответил Бишоп. — Я бы не сказал, что мое.

Он потянул себя за мочку уха, улыбнулся. Мама снова перевела взгляд на окно.

Первый полицейский хохотнул на нашем переднем дворе, как будто они там с отцом анекдоты друг другу рассказывали. Я расслышал его смех даже сквозь стеклянную дверь и решил, что теперь все будет хорошо. Затем он произнес:

— Ну это-то понятно, Бев. Работа у нас такая.

— Вы с мужем не похожи на грабителей банка, — сказал Бишоп. — Скорее уж на продавцов продуктового магазина.

На какой-то миг легкие мои дышать отказались. Я открыл рот, собираясь что-то сказать. Но слова не шли. Поэтому рот я закрыл и постарался набрать в грудь воздуху и выдохнуть его. На Бернер мне смотреть не хотелось.

— И это вас тоже не касается, — сказала мама.

— А вот тут вы ошибаетесь, — возразил Бишоп.

Из-за двери донесся голос, я не понял чей. По доскам веранды забухали тяжелые шаги. Мама так и осталась сидеть за обеденным столом. У меня сильно забилось сердце. Я ждал, что она заявит: никаких грабителей банка здесь нет. Но она просто взглянула на нас с Бернер и сказала:

— Никуда не ходите, оба. Сидите дома. Вы поняли? Не позволяйте никому увести вас отсюда, только мисс Ремлингер. Ясно?

И она поменяла местами руки — теперь не левая держала правую, а правая левую.

Парадная дверь распахнулась — внезапно, показалось мне, — и в гостиную вошел первый полицейский, большой. Соломенную шляпу свою он нес в руке. Голова у него оказалась почти лысой, круглой, обсыпанной красными пятнышками. На тротуаре за лужайкой я увидел отца, державшего руки за спиной. Он смотрел на нашу дверь, улыбался, покачивал головой и что-то выкрикивал. Я подумал: это он мне кричит, но не смог разобрать ни слова.

— Разве мы не поедем в Сиэтл? — спросила Бернер, по-прежнему сидевшая в ее крапчатом платье на кушетке. Отца ей сквозь дверь видно не было.

— Просто сделайте то, что я сказала, — ответила ей мама.

— Мне придется попросить вас встать, миссис Парсонс, — произнес большой полицейский. Это «миссис Парсонс» потрясло меня своей неожиданностью.

И гостиная наполнилась суматошным движением: подошвы шаркали по полу, ножки стульев скребли его, ткань терлась о ткань, шум дыхания и скрип кожи сливались в одно. Бишоп извлек из кармана серебристые наручники, он и лысый полицейский, обогнув обеденный стол, опустили ладони на плечи мамы.

— Сделайте мне одолжение, Нива, встаньте, — сказал большой полицейский, кладя шляпу на стол.

Мама не встала, даже не пошевелилась, она оцепенела, не произнесла ни слова, хоть губы ее и разделились. Полицейские взяли маму за руки, подняли, завели их ей за спину. Она не сопротивлялась, однако руки ее дрожали, глаза за очками часто-часто помаргивали, затем уставились в потолок. Большой полицейский, взяв у Бишопа наручники, аккуратно защелкнул их на запястьях мамы.

— На женщинах жестко не застегиваем, — сказал он и улыбнулся.

На тротуаре отец продолжал разговаривать сам с собой, и теперь я его услышал.

— Могло быть намного хуже, — сказал он.

Несколько лютеран уже вышли из церкви и наблюдали за отцом. Один из них, мужчина в ковбойской шляпе, что-то сказал ему, я не расслышал что.

— Ладно-ладно, — крикнул отец. — Ярмарка закрывается. Покидает город.

— Здесь двое моих детей, — сказала мама полицейским, которые уже неловко вели ее со скованными сзади руками вокруг обеденного стола. Женщиной она была маленькой, руки ее соединялись за спиной не без труда. Мне трудно описать происходившее. Гостиную пропитал запах сигар, словно большой полицейский все это время курил. Дышал он, как мне показалось, тяжело. Мама переставляла ноги с неохотой, но не сопротивлялась и ничего не говорила — если не считать тех слов о двух детях. Смотрела она прямо перед собой — не на меня, — так, точно передвижение давалось ей нелегко.

— О да, я знаю, — согласился большой полицейский, мягко подвигая ее вперед. — Это я знаю.

— Да скажите же нам, куда вы ее уводите, — попросила Бернер. Внешне она оставалась спокойной, но потрясена была не меньше моего. И не понимала, что ей следует говорить или делать. А потому прибавила: — Мы будем здесь, когда вы вернетесь.

Полицейские вывели маму из дома. Отец расхаживал по тротуару, разговаривая, как сумасшедший, сам с собой. Сестра наблюдала за ним. Заранее представить себе все случившееся было бы не по силам никакому воображению.

Я поднялся с пианинного табурета. Сейчас я должен стоять — так мне казалось. Сердце еще колотилось, но в то же время я ощущал спокойствие, как будто меня окружала полная пустота.

— Помните, что я сказала, — произнесла, не взглянув на нас, мама. Все трое уже вышли на веранду, мама, глядя себе под ноги, начала осторожно спускаться по ступенькам, полицейские поддерживали ее с двух сторон, отчего она казалась совсем маленькой. — Не выходите из дома, пока за вами не приедет Милдред.

Уже на нижней ступеньке большой полицейский обернулся и попросил:

— Принеси мою шляпу, сынок.

Она осталась лежать на обеденном столе.

Я подошел к нему, взял ее — маленькую, соломенную, на удивление легкую, пропахшую потом и сигарным дымом, — вышел на веранду, протянул шляпу полицейскому. Тот одной рукой насадил ее на голову — другая держала маму.

— Кто-нибудь заглянет сюда, чтобы позаботиться о вас, ребятишки, — сказал он.

Мама мгновенно обернулась ко мне. Бернер подошла к порогу. В глазах моей памяти лицо мамы окружала тьма.

— Оставьте их в покое, поняли? — яростно потребовала она. — Я уже обо всем для них договорилась.

Смотрела она при этом на меня.

— Ими займется Управление по делам несовершеннолетних, — сказал большой полицейский и покрепче сжал мамину руку. — Вы к этому касательства уже не имеете.

— Это мои дети, — гневно взглянув на него, заявила мама.

— Об этом вам следовало подумать раньше, — ответил он. — Теперь они поступают в распоряжение властей штата Монтана.

Полицейские повели маму по бетонной дорожке к отцу, стоявшему, держа руки за спиной, хохоча и тараща глаза. На бетоне еще остались со вчерашнего дня кружочки конфетти.

— Адвоката мне дадут? — спросил отец. Настроение у него, насколько я мог судить, было приподнятое. — А то я вроде как ни одного не знаю.

Один из полицейских, Бишоп, подвел его к машине, открыл заднюю дверцу.

— Адвокат вам пока не требуется, Бев, — сказал он.

— Знаете, зря вы со мной так, я ж не какой-нибудь дешевый уголовник. — Отец оглянулся на меня. Дешевый уголовник. Никогда от него такого не слышал.

— Вот в этом вы ошибаетесь, — ответил Бишоп.

Маму начали усаживать на заднее сиденье, при этом одна дужка ее очков соскользнула с уха, и они повисли у нее на щеке. Державший ее за руку большой полицейский деликатно вернул очки на место. Мама еще раз оглянулась на меня сквозь открытую дверцу машины.

— Оставайтесь в доме, Делл, — крикнула она. — Не покидайте его ни с кем, кроме Милдред. Если придется, бегите отсюда.

— Хорошо, — ответил я. Думаю, мама расслышала в моем голосе слезы.

Отец стоял по другую сторону машины, на проезжей части улицы. Бишоп пригибал его к открытой дверце. Но отец вдруг выпрямился и взглянул поверх крыши машины. Одичалые глаза его отыскали меня, он закричал:

— Я же тебе говорил. Ничего особенного в этих обезьянах нет.

Бишоп положил ладонь ему на макушку, нажал и затолкал отца на заднее сиденье, к маме. Отец произнес что-то еще, но я его слов не разобрал. Бишоп захлопнул дверцу. На ступенях церкви скапливалось все больше людей, выходивших из нее, чтобы посмотреть на нас. То был спектакль — худшее, что могло с нами случиться, и случившееся худшим из возможных образом.

Бишоп обошел машину, сел за руль. Старший, крупный полицейский устроился на пассажирском сиденье. Я видел сквозь заднее боковое стекло лицо мамы, гневно — так это выглядело — говорившей что-то сидевшему рядом с ней отцу. На меня мама больше не смотрела. Двигатель полицейской машины зарокотал, она медленно покатила к углу парка. Я стоял на веранде, наблюдая за происходящим. Позволяя ему происходить. Позволяя арестовывать и увозить моих родителей, как будто меня это вполне устраивало. Сквозь крону ильма пробивались разрозненные яркие лучи солнца. Воздух был тяжел и тепл. С товарной станции долетал запашок дизельного топлива. На Сентрал взвыла и смолкла полицейская сирена, взревел мотор, машина полицейских набрала скорость. Другие уступали ей дорогу. А я ушел в дом, не желая стоять на веранде, наблюдать неизвестно за чем и разыгрывать еще одно представление на потребу нашим соседям, с которыми и знаком-то не был. Ничего другого я придумать не смог. Мне просто не по силам стало оставаться снаружи. Чем эта часть моей истории и закончилась.

31

Вы, наверное, думаете, что, увидев, как на ваших родителей надевают наручники, назвав их прямо в лицо банковскими грабителями, а потом увозят в тюрьму, оставляя вас в одиночестве, — вы, пожалуй, сошли бы с ума. И вне себя от отчаяния исступленно бегали бы по дому, завывая от мысли, что ничего уже не поправишь. С кем-то, возможно, так и оно и бывает. Но ведь никому не известно, как он поведет себя в таком положении, — до тех пор, пока сам в него не попадет. О себе могу сказать, что почти ничего подобного со мной не произошло, хотя, разумеется, жизнь моя изменилась навсегда.


Когда я вернулся в дом, Бернер уже ушла в свою комнату и закрыла дверь. Я постоял посреди гостиной, оглядываясь, сердце мое колотилось часто-часто, ноги зудели, словно им не терпелось сорваться с места. Я пересмотрел все, что висело на стенах, — и доставшееся нам вместе с домом, и то немногое, что мы привезли с собой. Портрет президента Рузвельта и отцовское свидетельство об отставке. Вот наволочка с моими вещами; вот чемодан мамы; вот крокодиловый чемоданчик Бернер. Мой взгляд отметил полочку с мамиными книгами, картину-мозаику с Ниагарским водопадом, обшарпанное пианино, несколько предметов мебели, купленных нами в «Монтгомери Уорд», когда мне было одиннадцать лет, и привезенных с собой в Грейт-Фолс. Покрытый пятнами персидский ковер на полу. Телевизор. Проигрыватель отца. Обои с повторяющимся на них парусником. Потолок, тоже покрытый пятнами, а на нем — люстра с плафонами в виде различных плодов и столь любимый отцом лепной медальон. За все это отвечал я — по крайней мере, сейчас. Придется научиться оценивать все правильно, трезво. Быть спокойным и сосредоточенным.

На самом деле о родителях — переезжавших по дороге в тюрьму через реку — я в те минуты не думал. Как и о банке, который они, предположительно, ограбили. Прежде всего, то, что грабежа они не совершали, не представлялось возможным — их же арестовали за это, и они ни слова о своей невиновности не сказали. Ясных представлений о том, как грабят банки, и о людях, которые их грабят, у меня не имелось. На Бонни и Клайда мои родители не походили. Розенберги, о которых я кое-что знал, отличались от них целиком и полностью. Сказать по правде, если я и думал в те первые часы о наших родителях, то думал не о том, ограбили они банк или не ограбили, но о том, что они ушли от нас с Бернер за некую стену или границу, а мы остались по другую ее сторону. Мне хотелось, чтобы они вернулись. Их жизнь все еще оставалась настоящей нашей жизнью. Мы все еще жили лишь как связующая их ткань. Но для того, чтобы такая жизнь продолжалась, им следовало вернуться из-за стены. А мне их возвращение казалось — по непонятной причине — сомнительным. Возможно, я все еще пребывал в шоке.

О чем я подумал почти сразу, так это о деньгах, лежавших под сиденьем машины. При мысли, что кто-нибудь — полиция — обнаружит их, меня охватила паника. Слова «Национальный сельскохозяйственный банк», напечатанные на конверте, в котором лежали деньги, ни о чем мне не говорили. Большой полицейский упомянул о Северной Дакоте, но отец заявил, что не ездил туда. «Шевроле» он купил не так уж и давно — стало быть, деньги могли пролежать в машине никем не замеченными со времени ее покупки и не иметь никакого отношения ни к отцу, ни к ограблению какого бы то ни было банка. Не исключено, что в машине найдутся и другие конверты с деньгами. Необходимо убрать их оттуда. Правда, куда припрятать деньги — на случай, если полицейские вернутся, чтобы обыскать дом, а я знал: когда что-то крадут, они поступают именно так, — придумать мне не удалось.

Я вышел из дома через кухонную дверь, пересек двор, забрался на заднее сиденье незапертого «Бель-Эра», пошарил между его подушками и нащупал конверт, прохладный и плотный. Потом прошелся под сиденьями рукой — вокруг подлокотников, среди головок болтов и неровностей пола, пыли и грязи — и нашел нераспечатанную упаковку гвоздичной жвачки, пуговицу и пустой конверт больницы Святого Патрика, все это я оставил на месте. Еще одного пакета с деньгами я не обнаружил ни там, ни под передним сиденьем, ни в бардачке — и решил, что его не существует. Найденный я засунул, как в прошлый раз, в штаны, после чего вылез из машины и торопливо пошел через двор к дому, где, хотелось мне верить, меня не поджидали полицейские. Войдя в дом, я уложил деньги (пересчитать их я не додумался, отметил только, что самая верхняя купюра — двадцатка) в ящик кухонного буфета, под поднос со столовым серебром, — толстая пачка приподняла подносик, и ящик перестал задвигаться. Впрочем, я сразу же снова вынул пачку, содрал с нее конверт, изорвал его в клочья и спустил их в унитаз. И правильно сделал. Мои родители сочли бы это хорошей мыслью. А затем разделил пачку на две равных и уложил их под поднос бок о бок, и ящик закрылся; теперь никто ничего не заметит.

Проделав это, я пошел в мою комнату. (Из комнаты Бернер не доносилось ни звука, да и разговаривать с ней мне не хотелось.) Я закрыл дверь, опустил штору. Выключил верхний свет и лег, не раздевшись, на кровать — как днем раньше. Лежал и смотрел на мою вздымавшуюся и опадавшую грудь, слушал, как бьется в ней сердце, следил за дыханием и пытался выровнять его глубокими вдохами. Мама говорила мне, что это помогает заснуть, если ты просыпаешься ночью и в голове твоей начинают роиться мысли, — по ее словам, с ней такое часто случалось. Я думал, что если мне удастся заснуть, то, когда я проснусь, со всем случившимся, глядишь, и будет покончено. А может, все оно было сном и я открою глаза в поезде на Сиэтл, везущем меня, Бернер и маму к новой жизни, в которой будет другая школа и я познакомлюсь с новыми людьми. Была половина первого пополудни. Мои настольные часы, «Бэби Бен», отставали на десять минут. У лютеран опять зазвонил колокол. На улице за нами опять завыла собака. Снаружи ярко светило солнце, однако в моей комнате было сумрачно, прохладно. Пели птицы. Где-то что-то капало, капало. Как я и думал, заснуть мне удалось без труда. И спал я долго.

32

Разбудил меня голос, доносившийся из коридора. Я решил, что это полицейский разговаривает с Бернер, перед тем как приступить к поискам денег. Сердце мое, угомонившееся во сне, снова заколотилось. Кухонный буфет — первое, во что они полезут.

Я рывком открыл мою дверь — вдруг это испугает тех, кто находится сейчас в коридоре, может, даже в бегство их обратит. Но в коридоре была только Бернер — стояла у стенной телефонной ниши рядом с дверью родительской спальни и что-то говорила в трубку. Она была в пижаме с голубыми слонами. Босая, Бернер наматывала телефонный шнур на большой палец и разматывала его, зарывалась пальцем в свои густые волосы, улыбалась тому, что говорил ей кто-то. Голос у нее был низкий. Она успела накраситься и подвести губы. «Ну да, — сказала она. — Не знаю. Это хорошая мысль». С кем она разговаривает, я знать не мог, но предположил, что с Руди Паттерсоном. Он был единственным ее знакомым, какого я знал, а кроме того, она рассказала мне, чем они с ним занимались.

Не полиция — и на том спасибо. Впрочем, я нисколько не сомневался, что она скоро вернется. Старый полицейский так и сказал. Я подошел к фасадному окну, выглянул в него. Улица и парк были пусты, залиты крапчатым светом. Лютеранскую церковь уже заперли. В парке играл с черным Лабрадором толстый глухой мальчик, живший на нашей улице, я его видел раньше, — швырял палку, пес бежал к ней, подбирал, приносил мальчику и ронял к его ногам. Мальчик гладил его по голове, говорил что-то. Полицейских машин нигде видно не было. Время от времени мальчик украдкой поглядывал в сторону нашего дома.

Я перешел к кухонному окну, чтобы взглянуть на машину отца. Машина отсутствовала. Место, которое она занимала у гаража, походило на большой короб пустоты — вот только что в нем стоял «шевроле», а теперь вдруг исчез. Я мигом выдвинул ящик буфета, ожидая, что ничего в нем не найду. Но нет, пластиковый поднос был на месте, и две пачки двадцаток тоже, из чего следовало, что все произошло на самом деле, а вовсе мне не приснилось.

Я собрал и выбросил в мусорное ведро под раковиной осколки разбитой мамой тарелки. Они были крупные, пол подметать не пришлось. Тем временем на кухне появилась Бернер. Выглядела она в ее слоновой пижаме невозмутимой — можно было подумать, что одинокая жизнь в доме ей по душе, что Бернер ждала ее и намерена получить от нее все что сможет.

— Машину увезли. Здоровенный такой тягач приезжал, — сказала она и выглянула в окно. — Какой милый старый песик.

Она понаблюдала за швырявшим палку мальчиком. Мне нужно было перепрятать деньги. Я не хотел иметь к ним никакого отношения.

— Не думаю, что к нам кто-нибудь придет, — сказала Бернер. Глядя на мальчика и его пса, она почесывала зад под пижамными штанами. Лохмы растрепавшихся, пока она спала, волос торчали во все стороны. — А значит, мы можем делать все что захотим.

— Как это? — спросил я.

Губы ее искривились в надменной улыбке, она повернулась, прищурясь, ко мне и фыркнула, явно ощущая свое превосходство.

— Я буду делать что захочу, — сообщила она. — И ты что захочешь, то и делай.

Она покрутила вокруг уха пальцем и ткнула им в меня:

— Придурок.

Это слово я слышал от нее часто.

— Так что же ты будешь делать?

— Не знаю. — Бернер открыла холодильник, заглянула в него, закрыла. — Что-нибудь да буду. Я уже долго вообще ничего не делала, хватит с меня. Руди хочет, чтобы мы поженились.

— Ты не можешь, — сказал я.

Я знал, что это невозможно. Нам было всего пятнадцать лет. Да она и сама говорила мне, что замуж идти не хочет. Всего только вчера и говорила.

— Есть места, где это разрешается. Мы поедем в Солт-Лейк-Сити. Все лучше, чем здесь торчать. Правда, он из их церкви вышел.

Слушать ее мне было неприятно. Слова Бернер делали и меня, и все, о чем я думал, каким-то неосновательным, жалким. Стоя в пижаме посреди кухни и рассуждая о замужестве с Руди, она словно отбрасывала густую тень на меня и мои мысли — получалось, что моя судьба должна повторять ее судьбу, а все мои планы я мог разорвать, как мокрую бумажку, бросить клочья в унитаз и смотреть, как они в нем исчезают.

Да только я относился и к себе, и к своим планам иначе. Я уже нащупал основной принцип моей жизни: оставаться собой, что бы еще ни приключилось. В ту минуту сердце мое билось ровно, и я счел это хорошим знаком. Если бы я действительно чувствовал, что все потеряно и жизнь моя кончена, потому что меня обременяет сестра, не знаю, что бы я тогда сделал. Правда, шансов на продолжение нормальной жизни у меня после этого почти не осталось бы.

— Конечно, я не стану выскакивать замуж с бухты-барахты, — сказала Бернер. Она снова уставилась в окно. А затем вдруг резко повернулась ко мне, и я увидел, что она улыбается, широко и криво. — Мама велела заботиться о тебе.

Из глаз ее брызнули слезы. Возможно, я тоже заплакал. Причины у нас имелись, у обоих. Но Бернер успокоилась первой.

— Ненавижу их идиотскую храбрость, — сказала она.

— Зато тебе из дома убегать не придется, — сказал я. Чувствовали мы себя ужасно.

— Еще как придется, — ответила Бернер. — Я…

Мне захотелось обнять ее. Я должен был взять все в мои руки, отвечать за все, это казалось мне вещью самой естественной. Но в коридоре зазвонил телефон, и его громкие, резкие, жалкие звуки уничтожили стоявшую в доме тишину. Так и миновал, уйдя в прошлое, миг, когда мы с Бернер почти пришли к мысли о том, что должны держаться друг дружки, — зазвонил телефон, а больше мы никому и ничему нужны не были.

33

Отчетливых воспоминаний об остатке того воскресенья у меня не сохранилось. Помню, все в доме ощущало себя свободным, да и самому дому было удобно и спокойно оттого, что в нем остались только мы двое. Мы съели то, что нашли в холодильнике, — холодные спагетти, яблоко. Жевали, глядя в окно на исполосованный предвечерними тенями парк. По улице проезжали машины, некоторые притормаживали, и сидевшие в них люди склонялись к окнам, чтобы поглядеть на меня и Бернер. Один из них помахал нам рукой, и мы помахали в ответ. Я не понимал, что, собственно, может кто-нибудь знать о нас. Мама проявила дальновидность, предостерегая нас от попыток стать в Грейт-Фолсе своими людьми, потому что, если бы кто-то знакомый — те же ребята из шахматного клуба — прикатил сюда, чтобы поглазеть на нас, я почувствовал бы себя униженным. Еще и хуже того — сам-то я ничего способного внушить мне это чувство не сделал, единственная его причина состояла бы в том, что у меня есть родители.

Перед тем как стемнело, мы с Бернер обошли наш квартал — вопреки приказу мамы не покидать дом. Мы сделали это просто потому, что могли. На глаза мы никому не попались. Воскресными вечерами дома наших соседей были тихи и закрыты от внешнего мира. В общем, ближайшее наше соседство оказалось куда приятнее, чем я всегда о нем думал.

Вернувшись домой, мы посидели на ступенях веранды, глядя, как лиловеет небо и всходит луна, как в окнах соседей загорается свет. Я заметил воздушного змея, застрявшего в ветвях одного из деревьев парка, и задумался о том, как его снять. Мы ожидали, что в любую минуту к нашему дому подъедет машина и люди, которых мы не знаем, вылезут из нее и велят нам ехать с ними куда-то. Однако никто за нами не приехал.

О родителях мы почти не говорили. Мы оба, сидевшие на ступеньках, наблюдая за тем, как летучие мыши носятся на фоне горбатой луны среди темнеющих древесных крон, как загораются на востоке неяркие звезды, полагали, что родители сделали то, в чем их обвиняют. Все выглядело слишком драматичным, чтобы не быть правдой. Родители провели ночь вне дома, чего прежде никогда не случалось. Исчез револьвер. Откуда-то появились деньги, да еще и индейцы звонили нам и вертелись вокруг. Возможно, недолгое время мне даже хотелось, чтобы все оказалось правдой, говорил я об этом вслух или не говорил, — как будто, ограбив банк, наш отец обрел некое качество, которого ему недоставало. Что это означало применительно к нашей матери — вопрос более сложный. Возможно, впрочем, что в тот вечер и я, и Бернер утратили ту часть рассудка, которая позволяет человеку полностью осознавать происходящее с ним, когда оно происходит. С чего бы иначе мы так успокоились и отправились на прогулку? С чего я думал, что отец, ограбив банк и разрушив наши жизни, стал человеком более значительным? Смысла в этом было не много. Ни одному из нас и в голову не пришло спросить, почему они ограбили банк, почему это могло показаться им хорошей идеей. Случившееся просто-напросто стало для нас еще одной из реальностей жизни.


Когда мы наконец вошли в дом, было уже совсем темно. В воздухе появились комары. Ночные бабочки бились об оконные стекла, стрекотали цикады. Движение по Сентрал почти прекратилось. Мы заперли двери, задернули шторы и выключили свет на передней веранде. Что бы ни думала Бернер, я не сомневался: кто-нибудь — полицейские или люди из Управления по делам несовершеннолетних — за нами приедет, а полицейские еще и дом обыщут. Мы решили в дом никого не впускать, как если бы были живущими в нем мужем и женой.

Я пошел на кухню, достал из буфета деньги, рассказал Бернер, откуда они взялись. Я не знал, видела ли она их днем раньше, — Бернер сказала, что не видела. Сказала, что это наверняка те самые, которые забрали из банка наши родители, и что нам нужно либо спрятать их, либо спустить в унитаз. Мы пересчитали их за обеденным столом — пятьсот долларов. Тут Бернер передумала и сказала, что мы должны поделить деньги поровну, а как распорядиться своей долей, пусть каждый решает сам. Поскольку мы не сдали их сразу, нас все равно обвинят в соучастии, значит, лучше и не отдавать. А следом она заявила, что в доме могут быть спрятаны и другие деньги, — необходимо найти их, пока не появилась полиция. Мы пошли в спальню родителей, заглянули в мамину сумочку, в ящики комода, под матрасы, в гардероб, проверили всю обувь, в том числе и старую, занимавшую пару полок, перебрали свитера и даже осмотрели отцовскую форменную фуражку. Конвертов с деньгами мы не обнаружили — только тридцать долларов, лежавших сложенными в мамином кошельке. А еще мы нашли то, что она называла своей «еврейской книгой», — я ее видел и раньше, но толком ничего про нее не знал. Книжка была маленькая, отпечатанная, по словам мамы, на иврите, и лежала она в нижнем ящике ее туалетного столика вместе с нашими детскими фотографиями, стереоскопом с изображением Тадж-Махала, мамиными рецептами на очки, несколькими пастельными карандашами, стихотворениями мамы и дневником, читать который мы не решились. Название книги я от мамы слышал, но сам выговорить не смог, а маму повторить его никогда не просил. В конце концов мне пришло в голову, что в нашем доме нет места, где один человек мог бы спрятать какую-то вещь так, чтобы другой ее ни за что не нашел, — а полицейские к тому же мастера по части обысков. Подвала у нас не было, а на чердак мне, опять-таки, лезть не хотелось из-за змей и шершней. Придумать, где еще можно спрятать деньги, нам не удалось, и потому поиски мы прекратили.

Зато я нашел — в хранившей запах отца кожаной шкатулке с оттисненной на крышке буквой «П» — памятный перстень выпускника отцовской средней школы, массивный, золотой, с синим квадратным камушком, крошечным «Д» (Демополис). Отец говорил, что по-гречески «Демополис» означает «где живут люди», — ему это нравилось, поскольку подразумевало всеобщее равенство. Я надел перстень (на большой палец, с других он сваливался) и решил, что буду носить его, поскольку собственного у меня, скорее всего, никогда не будет. Еще в шкатулке лежали золотые капитанские нашивки, наручные часы отца, синяя с белым нагрудная табличка с фамилией «Парсонс», его именные жетоны и бумажная коробочка с полученными им наградными лентами. В гардеробе висела военная форма, чистая, отглаженная — надевай хоть сейчас, — но, правда, без нашивок и лент. Я влез в китель. Он был слишком велик для меня и слишком тепл, чтобы ходить в нем по дому. Тем не менее, надев китель, я почувствовал себя человеком более значительным, и мне это ощущение понравилось. Буду носить его, когда вырасту, решил я. У отца, надевавшего его по утрам, перед тем как отправиться на базу, всякий раз повышалось настроение. И ведь было это всего несколько месяцев назад. Впрочем, то время ушло навсегда и теперь уже неважно, каким оно было — давним или недавним.

Бернер вытащила из гардероба темные шерстяные брюки мамы, которые та носила только зимой, и повертела их перед зеркалом гардеробной дверцы, как нечто очень смешное. Влезть в них сестра не смогла — они ей были сильно малы, однако натянуть на себя все равно попыталась. Следом она извлекла пару плоских туфелек из черной ткани, которые мама выписывала по почте, втиснула в них, наполовину, свои большие костлявые ступни и принялась разгуливать по спальне, шлепая об пол пятками и уверяя, что у нашей матери отсутствовало чувство стиля, что было неправдой. Просто стиль у нее был свой. Должно быть, мы уже поняли, что родители домой не вернутся. Если бы существовала какая-то вероятность того, что наша жизнь опять войдет в нормальную колею, мы не обряжались бы в одежду родителей, не посмеивались бы и не изображали их.

Сразу после девяти кто-то постучал в нашу переднюю дверь. Мы, разумеется, подумали, что это полицейские, и выключили в спальне свет. Я, не сняв кителя, на карачках пополз по коридору к кухне — так никто меня сквозь застекленную переднюю дверь увидеть не смог бы. Добравшись до кухонного окна, я выглянул поверх подоконника в темный двор, где висела над кронами деревьев луна, и увидел в свете фонарей баскетбольный щит на другой стороне улицы, его тень. Увидел я и стоявшего на нашей бетонной дорожке Руди Паттерсона, высокого, длиннорукого, глядевшего в небо, — он курил, держа в руке большой бумажный пакет, ожидая, когда мы его впустим, и разговаривая с кем-то, кого я не видел. А может, просто напевая. Свет на веранде не горел.

Я понял, зачем он пришел, — забрать Бернер, как у них было задумано. И в результате я останусь дома один — расхлебывать все, что еще случится, и непонятно как добывать себе пропитание. А они тем временем покатят в Солт-Лейк или в Сан-Франциско. Так решила сестра. Что мне предпринять, я не понимал, но в дом пускать его не собирался. Мне хотелось, чтобы дверь так и оставалась запертой, а Бернер меня не покинула. Я не считал, что, если она сбежит, жизнь ее станет легче. То же относилось и к моей жизни.

Сестра между тем подошла — похоже, ей было все равно, увидят ее или нет, — к двери кухни и спросила:

— Кто это там?

— Руди, — ответил я. — Но открывать ему нельзя. Мама велела никого в дом не пускать.

— Совсем про него забыла, — сказала сестра и пошла по коридору. — Это я его позвала. Руди впустить можно. Не дури. Мы с ним влюбленные.

И, подойдя к передней двери, впустила Руди Паттерсона.


Что бы ни почувствовал я, увидев Руди, стоявшего в свете луны на бетонной дорожке, но, когда он вошел в наш дом, там все — по крайней мере, на время — переменилось. Руди не был юношей, от которого ожидаешь чего-то подобного. Однако стоило ему переступить наш порог, как время остановилось — и наши жизни с ним вместе. Все, находившееся вне стен дома, исчезло, прошлое и будущее словно пришли к концу, и нас осталось на свете только трое.

Войдя, Руди сразу заговорил. Он расхаживал по гостиной, куря и разглядывая все, что в ней находилось. То же, что днем осматривал я. Пианино. Картинки на стене. Увольнительное свидетельство отца. Чемодан мамы и наволочку с моими вещами. Со времени нашей прошлой встречи, когда мы бросали в сетку баскетбольный мяч, а Бернер сидела на веранде, наблюдая за нами, Руди возмужал и подрос. У него, всего лишь шестнадцатилетнего, были буйные, кудрявые рыжие волосы, длинные руки в красных веснушках и с большими, уже поросшими волосом, кистями и усики, которые так не нравились Бернер. На уходивших в рукава футболки бицепсах набухли вены, костяшки кулаков были поцарапаны и ободраны, как будто он ползал, опираясь на них, по камням — или дрался с кем-то. Одет он был, помимо футболки, в грязные черные хлопчатобумажные брюки в обтяжку, подпоясанные широким ремнем с латунной пряжкой, на ремне висели сбоку ножны с маленьким ножиком. Обут в высокие черные, толстой кожи, ботинки вроде тех, какие носили мужчины на авиабазе, да, наверное, и на нефтяном заводе, где работал его отец. Он мало походил на мальчика, с которым подружилась летом моя сестра и который понравился мне, потому что был со мной обходителен. Со времени нашего знакомства с ним, похоже, произошло нечто необычное. Что именно, я, разумеется, не знал.

Впрочем, он понравился мне и теперь, и я понял, почему сестра решила сбежать с ним. Он казался загадочным и опасным. Я подумал, может, и мне с ними удрать, — по крайней мере, не нужно будет встречаться лицом к лицу с завтрашним днем и всем тем, что он, вероятно, принесет с собой.

Расхаживая по гостиной, Руди говорил и говорил. В наш дом он попал впервые. Возможно, он нервничал от этого и потому вел себя неестественно. Кроме того, он был навеселе. Его бумажный пакет содержал три бутылки пива «Пабст» и целлофановую упаковку неочищенного арахиса, который Руди грыз, оставляя шелуху на Ниагарском водопаде. А из заднего кармана его штанов торчала полупинтовая фляжка виски «Эван Уильямс», которое он называл «бухлом». В общем и целом порядка нашему дому, который и так уж пребывал в непривычном для нас состоянии, присутствие Руди не прибавило.

О том, что наши родители попали в тюрьму, а мы остались одни, он знал. Это с ним разговаривала Бернер, когда я проснулся, она ему все и рассказала. По словам Руди, его отец и мачеха жили как кошка с собакой, да и вообще все мормоны психи. Он их веры не разделял. Мормоны выдумали тайный язык, на котором разговаривают только друг с другом. Они собираются обратить католиков и евреев в рабов, а негров отправить в Африку или перебить. А Вашингтон — тот, который округ Колумбия, — они и вовсе спалят дотла. Тех, кто покидает Церковь мормонов, они выслеживают и привозят обратно в цепях. Тут он вытащил из заднего кармана «бухло», отпил из горлышка, вытер губы и, к моему изумлению, протянул фляжку Бернер, которая тоже отпила и отдала фляжку мне, — отпил и я. Глотнув виски, я сразу стиснул зубы, чтобы не задохнуться. Оно сдавило мне горло и обожгло пищевод до самого желудка, а желудок обожгло еще и сильнее. Бернер глотнула еще. Она явно делала это не впервые. Даже не покривилась, а только пристукнула пальцами по губам, дав понять, что «бухло» ей понравилось. Затем Руди дал ей сигарету, чиркнул спичкой, и Бернер стала курить, держа сигарету двумя пальцами, большим и средним. И это происходило в гостиной нашего дома! Двенадцать часов назад здесь были родители. Установленный ими распорядок управлял нашим поведением, определял все, что мы делали. А теперь их нет, стало быть, и распорядка тоже. Головокружительное ощущение. Мне казалось, что вот теперь я получил примерное представление о том, какой будет дальнейшая моя жизнь.

Бернер сидела в кресле и молча наблюдала за Руди. А он устроил своего рода представление. Расхаживал по комнате и рассказывал о том, что родители грозятся отдать его на попечение штата, а хуже этого ничего и быть не может. Тебя отправляют в большой сиротский приют в Майлс-Сити, и любой совершенно не знакомый тебе человек может усыновить тебя, забрать оттуда и обратить в свою частную собственность. Его-то никто усыновлять не станет, староват он для этого, а значит, придется ему сидеть там, как заключенному, в гнусной компании мальчишек с ранчо, чьи родители перемерли или бросили их, да грязных индейских отродий, папаши которых оказались извращенцами. Даже если ты там уцелеешь, жизнь твоя все равно пойдет коту под хвост. Именно такой участи мама и опасалась для нас, подумал я, потому она и настаивала так решительно, чтобы мы с Бернер не покидали дом ни с кем, кроме мисс Ремлингер.

Гостиная уже пропахла сигаретами Руди, пивом и виски. Совсем недавно она была чистой. Придется завтра наводить порядок заново. Я включил потолочный вентилятор, он застучал-зарокотал и разогнал немного табачный дым. Двери и окна дома были закрыты и заперты, я сам позаботился об этом некоторое время назад.

Я так и оставался в летчицком кителе отца, и Руди сказал, что был бы не прочь примерить его. Я снял китель, Руди надел, — ему он пришелся почти впору, не то что мне. И как-то сразу подействовал на него. Руди продолжал расхаживать по гостиной с сигаретой и пивом, но так, точно он был офицером, а наш дом — полем сражения, на котором ему предстоит вскоре биться.

— Вот теперь я готов перестрелять кучу комми, — сообщил он, подделывая тон важной военной шишки.

Бернер сказала, что и она тоже. Конечно, Руди был пьян. И выглядел, на мой взгляд, глуповато. Значительность его присутствия в нашем доме мало-помалу сходила на нет, хотя мне он все еще нравился. Наверное, и я немного опьянел.

— А музыка у вас какая-нибудь найдется? — спросил Руди, любуясь собой в дымчатом зеркале, висевшем над кушеткой и доставшемся нам вместе с домом.

— У него есть кое-какие пластинки, — ответила, подразумевая отца, Бернер.

— Я бы послушал, — сказал Руди и уперся ладонями в бедра, как генерал Паттон на фотографии во Всемирной энциклопедии.

Бернер подошла к проигрывателю, достала из шкафчика одну из отцовских пластинок на 78 оборотов, поставила ее на вращающийся диск, — раньше все это делал на моих глазах только отец.

И оркестр Гленна Миллера заиграл одну из любимых мелодий отца, «Бурая кружка». Отец питал к Гленну Миллеру огромное уважение, потому что тот погиб, служа своей стране.

Руди немедля затанцевал — в одиночку. Скакал и скользил по полу гостиной, улыбался, приседал и подпрыгивал, ронял руки, кружился — с пивом в одной руке и сигаретой в другой.

— Потанцуй со мной, — сказал он, взглянув на меня, и приблизился ко мне, обнял руками за плечи и поднял с пианинного табурета, на котором я сидел.

Он вел меня спиной вперед, кружил, постукивал пальцами, отталкивал и привлекал к себе, наступая мне на ноги большими черными башмаками, улыбаясь, выдыхая пары виски и сигаретный дым, ободранные руки его то стискивали мои плечи, то ложились мне на спину. Раньше я никогда не танцевал. Не думаю, что танцевал — по-настоящему — и в тот раз. Я видел однажды, довольно давно, как танцевали мать с отцом. Разница в росте не облегчала для них эту задачу. Мама любила русский балет и презирала «узколобые вкусы танцулек», в аккурат отцу и присущие.

Бернер хмуро смотрела на нас, зажав в губах сигарету, а мы с Руди кружили по гостиной. Мне нравилось.

— Хватит отплясывать со своим дружком, — наконец сказала она. — Потанцуй лучше с подружкой.

— А чего, юный Делл кайфует, — ответил Руди.

Он запыхался, улыбка его стала полубезумной. Отпустив меня, он начал точно так же танцевать с Бернер, у которой это получалось ничуть не лучше моего. Голова кружилась, меня немного подташнивало. Я сел в освобожденное Бернер кресло и стал наблюдать за их танцем.

Следом за «Бурой кружкой» зазвучала «Звездная пыль», отец часто слушал ее. Сначала Бернер и Руди танцевали скованно, держась друг от дружки на расстоянии вытянутой руки. Лицо его сохраняло серьезное выражение — он старался следить за движениями своих ног. А Бернер, похоже, скучала. Затем они сблизились — не в первый, мгновенно понял я, раз. Лицо Бернер закачалось над плечом Руди, она закрыла глаза. Роста они были почти одинакового, да и вообще обладали немалым сходством — большим, чем мы с ней. Оба веснушчатые, ширококостные. Белые теннисные туфли Бернер скользили по ковру в лад с неуклюже ступавшими ботинками Руди, и он, и она держали в пальцах сигареты — он еще и бутылку с пивом. Я снова глотнул «Эвана Уильямса» из стоявшей на полу фляжки, и виски снова обожгло мне желудок, однако результат получился неплохой, я мгновенно успокоился, хоть и не подозревал до этого, что мне неспокойно. Я сидел в зеленом кресле, наблюдал за танцем Руди и Бернер, — за ним, напялившим офицерский китель отца, за ней, повисшей на его шее. Мне казалось, что кто-нибудь наверняка вот-вот начнет колотить в нашу переднюю дверь и застукает нас, курящих, пьющих и вообще ведущих себя неподобающим образом. Но мне было все равно. Я был счастлив. Счастлив, потому что была счастлива Бернер. Порадовать ее всегда было трудно. А сейчас я словно следил за танцем наших родителей и все снова стало таким, каким ему положено быть.


Они продолжили танец под еще одну мелодию Гленна Миллера, лицо Руди совсем покраснело. Распарился под кителем отца. Внезапно он перестал танцевать, стянул китель, бросил его на кресло и снова принялся разгуливать по гостиной, объявив, однако, что скоро уйдет. Бернер стояла в центре комнаты, наблюдая за ним. Руди сказал, что придумал, как ему разжиться нынче ночью кой-какими деньжатами, но нам лучше ничего об этом не знать. (Украсть что-то собрался, решил я.) Сказал, что если его застукают на этом деле, то отправят в тюрьму, которая в Дир-Лодж, потому как ему уже семнадцать. Тут за ним кое-кто следит, а вот в Калифорнии народу столько, что никому он там в глаза бросаться не будет, не то что в Грейт-Фолсе, «дурацкой дыре», которую он ненавидит.

Потом он спросил у Бернер, не найдется ли в нашем доме чего пожрать. А то у него с утра только и было во рту что арахис, который он «слямзил» в итальянском магазине, да пиво с виски, купленные у индейцев на деньги, выуженные им из папашиного бумажника. Бернер ответила, что в холодильнике лежат замороженные стейки — еще те, что отец привез с авиабазы. Она может поджарить один. Руди сказал, что это было бы здорово.

Некоторое время мы с ним просидели в столовой, включив верхний свет, — шторы были задернуты, снаружи никто нас увидеть не мог. Два дня назад здесь сидела вся наша семья. Руди курил и прихлебывал из горлышка то пиво, то виски. Бернер выложила кусок замороженного мяса на сковороду, чтобы приготовить его в «Вестинг-хаузе», как называл это устройство отец. Я никогда не видел ее готовившей и потому не верил, что у нее что-то получится. У меня не получилось бы. В гостиной Руди снял с полки мамину книжку — сборник стихов Артюра Рембо — и прочитал из нее пару строк. «Вперед, к проперченным, вымокшим странам! К услугам самых чудовищных эксплуатаций, индустриальных или военных…»[12] Это я запомнил. Руди все еще казался мне дружелюбным и загадочным. Спутанные рыжие волосы и взбухшие на руках вены оказывали ему хорошую услугу, наделяя его своеобразием. Не думаю, что он был умнее меня. В шахматы он не играл — это мне было известно. Он ничего не знал о разных местах на глобусе, о которых кое-что знал я. В колледж поступать не собирался, а собирался податься в бега. Я был почти уверен, что он в жизни своей не читал «Тайм», «Лайф» или «Нэшнл Джиографик». Однако из этого же не следовало, что Руди не хватало ума, — как-никак он носил на поясе нож, а на ногах ботинки со стальными носками, пил, курил, строил планы о том, как добыть деньги, много чего знал о мормонах и чем-то там занимался с Бернер в отцовской машине, приезжая на ней к городскому аэропорту. Все это чего-нибудь да стоило.

Пока мы сидели за столом, Руди поведал мне, что зиму он проведет в другом климате, в Калифорнии, где живет его настоящая мать. Папаша говорит, что Руди лучше бы, пожалуй, было и не рождаться на свет или, по крайности, родиться сыном человека шибко терпеливого. Руди опустил сигарету в пивную бутылку (пепельниц в нашем доме не водилось), закурил другую и предрек, что в конце концов попадет в тюрьму. Думаю, он позабыл к той минуте, что туда попали наши родители и потому такие слова могут задеть мои чувства. Он сказал, что вон уж сколько прожил в Грейт-Фолсе, но так ни одним другом и не обзавелся, а с городом, в котором человек не может завести друзей, наверняка что-то неладно. Собственно, это касалось и нас с Бернер, хоть я и полагал, что дело тут в страхе, который внушала маме мысль о приспособлении к внешним обстоятельствам. Руди сердито глянул на меня через стол, но, похоже, вдруг вспомнил, в каком ужасном положении оказались Бернер и я, и сказал, что, по его понятиям, мы ничем теперешней нашей жизни не заслужили. Для меня это новостью не было — я и сам так думал. Думал, что если наши родители ограбили банк — по каким бы причинам они это ни сделали, — так виноваты в этом они, а не мы. Это и дураку понятно. Насчет поступления в морскую пехоту или женитьбы на Бернер Руди на сей раз ничего не сказал.

Бернер пришла из кухни с куском мяса на белой тарелке и поставила ее перед Руди. На тарелке лежали крест-накрест нож и вилка. Кусок мяса. Ничего больше. Выглядело оно жестким, как доска, а по обожженным краям — там, где раньше был жир, — загибалось кверху. В общем, съедобным не казалось. Бернер подбоченилась, сдвинула бедра чуть в сторону и нахмурилась, глядя на мясо так, точно вид его нисколько ей не нравился.

— Я до сих пор только суп варила, и все, — сообщила она и, вытянув из-под стола стул, уселась напротив Руби, продолжая с сомнением поглядывать на мясо.

Несмотря на усилия потолочного вентилятора, в доме было жарко. Верхнюю губу Бернер покрывала испарина. Да и Руди вспотел. По воздуху плыл запах подгоревшего мяса.

— Выглядит роскошно, — сказал Руди.

С губы его по-прежнему свисала сигарета. Я подумал, что есть и курить он собирается одновременно. Он взял нож и вилку, попытался разрезать мясо, однако нож быстро завяз в нем. Мы с Бернер сидели, наблюдая за Руди. Он отложил столовый нож, извлек из ножен собственный, с красной ручкой, и тот разрезал мясо без всякого труда.

— Блеск, — сказал Руди, отправляя в рот кусок, еще остававшийся, как я заметил, промерзлым внутри.

Руди жевал, мощно работая челюстями, положив сигарету на край тарелки. При этом из носа его истекал табачный дым. Он отпил пива. Затем отрезал еще кусок, но, прежде чем съесть и его, повернулся в кресле и окинул взглядом комнату за своей спиной — ту, в которой мы танцевали и пили виски. Китель отца так и лежал в кресле, засыпанное арахисовой шелухой изображение Ниагарского водопада покоилось на столе. Наволочка с моими вещами и мамин чемодан стояли — с самого утра, со времени приезда полицейских, — там, где мы их оставили. Руди, по-видимому, хотел проверить, не изменилось ли что-нибудь в комнате.

Он снова повернулся к столу. Мы с Бернер смотрели, как он разрезает пополам отрезанный им кусок. Башмаки Руди скребли пол, — похоже, процесс поедания мяса требовал от него немалых усилий. Он затянулся сигаретой, выпятил подбородок, выпустил дым через нос, затем подцепил вилкой маленький клинышек мяса, отправил его в рот и пожевал, улыбаясь.

— По-моему, — Руди прочистил горло, сглотнул, — заставь нас бичевать, мы и тогда не пропадем. Такое мое мнение.

Я не понял, к чему он это сказал. Не знал, что значит «бичевать».

— Родителям известно, где ты сейчас? — спросила Бернер. — Или они думают, что ты сбежал?

— А кто их знает, — ответил, усердно жуя, Руди. — Если бы мой труп выловили из Миссури, они не пришли бы даже, чтобы взглянуть на него.

Тут он вдруг разволновался до того, что вскочил со стула — сигарета в одной руке, охотничий нож в другой — и раза три-четыре пронзил этим ножом пустой воздух над столом, сузив глаза и восклицая при каждом выпаде: «Ха! Ха! Ха!» — словно закалывая кого-то ему ненавистного. На меня это зрелище большого впечатления не произвело.

Руди сел снова, отрезал еще кусочек мяса, съел его, шумно дыша. Взглянул на меня, ухмыльнулся. Улыбка у него была хорошая.

— Не хочешь поесть немного, а, Делл? Вкусно.

Он пододвинул ко мне тарелку, нож, вилку. Охотничий ножик остался лежать перед ним — на случай, наверное, если ему придется заколоть кого-то еще.

— Мне не хочется есть, — ответил я. Что было неправдой.

Руди взял со стола ножик и, не стерев с него жир, вернул в ножны.

— Все, я заправился, — сказал он. Всего-то и съел — два с половиной кусочка. Он провел тылом ладони по губам, загасил о подошву башмака сигарету, лизнул кончик окурка и сунул его в нагрудный карман рубашки. Кашлянул, чтобы замаскировать отрыжку. — Сейчас бы подрыхнуть, — сказал он. И снова прикрыл рот ладонью. — Да вот деньжатами надо разжиться.

— Где же ты ими разживешься? — спросила Бернер. Весь вечер она оставалась немногословной. Мы оба наблюдали за Руди, как за животным в клетке.

— Если я тебе скажу, ты станешь моей соучастницей и загремишь в тюрьму.

Он встал, вернулся в гостиную, похлопывая себя по животу — так, точно съел обед из трех блюд, а не два с половиной кусочка недожаренного мяса. Вытащил из кармана и вставил в губы новую сигарету, достал из того же кармана картонный пакетик спичек, закурил. Руди все озирался по сторонам, и я подумал: он что-то ищет. Внезапно он напомнил мне вернувшегося из «деловой поездки» отца. Мы с Бернер сидели за столом, таращась на Руди, точно зрители. Возможно, сердце у него было доброе, возможно, он страдал от того, что родители его не любили. Наверное, он не стал бы намеренно причинять кому-либо вред. И все же производил впечатление человека ненадежного и непутевого. Улыбаясь, он сжимал губы, пряча свои мелкие зубы, и в лице его проступала некая лживость, отбивавшая у меня всякую охоту водиться с обладателем такой физиономии, даже и не становясь его соучастником. Я без труда представлял себе Руди в приюте, о котором он говорил, — сидящим за колючей проволокой посреди пустынной, продуваемой ветрами земли, — с ним происходят там всякие ужасы, а сбежать он не может. Перстень отца так и сидел на моем большом пальце. Хорошо бы, подумал я, он оказался волшебным, я бы тогда вызвал отца, чтобы тот позаботился о Бернер и обо мне. Хотя, конечно, виноват-то во всем был именно отец.

— Ты собираешься остаться здесь на ночь — или как? — с металлом в голосе спросила Бернер — и совершенно напрасно. Об этом и думать было нечего.

— По-моему, это плохая идея, — сказал я.

— И по-моему, тоже, — согласился Руди; предложение Бернер явно не пришлось ему по душе. Он снова оглядывал гостиную. Я не сомневался, Руди прикидывает, что из находящегося в ней можно снести в какой-нибудь ломбард. Однако ничего пригодного для продажи в нашем доме не было. Китель отца. Пластинки Гленна Миллера. Метроном, назначения которого Руди не ведал. Он мог бы искать и деньги, которыми мы располагали, но о них Руди просто-напросто ничего не знал. — Вдруг меня кто разыскивать начнет. Чего будет хорошего, если я окажусь здесь?

Он мрачно взглянул на меня — так, точно мы с ним пришли, уже обсудив эту тему, к согласию, — и засунул большие пальцы за ремень брюк.

— Да ведь ты уже оказался, — раздраженно произнесла Бернер. — Какая разница?

— Разница в том, что никто пока за мной не пришел.

Руди опять принялся разглядывать — совсем как утром полицейский — висевшее рядом с портретом Рузвельта отцовское свидетельство об отставке. Если они ему нужны, пусть забирает. Мне хотелось, чтобы он поскорее ушел, пока к нам и вправду никто не заявился.

— Мой папаша ненавидит Рузвельта, — сказал Руди и оглянулся на меня, словно желая узнать и мое мнение. Фамилию эту он произносил по-своему, растягивая «у». — Говорит, что он продал страну в рабство. А жена его — коммунистка, которой всех жалко, и особенно ниггеров.

Последнее слово мне доводилось слышать не часто. Один из мальчиков в школе, сын врача, любил повторять его. А наш отец не произносил никогда. Он ни к кому ненависти не питал, и мы тоже.

— Так останешься ты на ночь или нет? — резко спросила Бернер. Она встала, взяла со стола тарелку Руди.

— У меня нынче ночная смена, — ответил он тоном, который должен был дать нам понять, что ему все нипочем.

Я подумал: портрет президента Рузвельта он все-таки заберет. Но Руди подошел к столику у кушетки, подхватил бумажный пакет с последней бутылкой пива и направился к выходной двери. Гуднула, проезжая мимо нашего дома, машина. Был уже двенадцатый час. Кто-то заорал в теплой летней ночи:

— Йо-хо-хо! Уголовники! Тюрьма по вас плачет. Уголовники! Йо-хо-хо!

Еще гудок. Чей-то хохот. Машина шумно набрала скорость и унеслась.

— Значит, больше мы тебя не увидим, так? — мрачно осведомилась державшая в руках тарелку Бернер. — Ладно, меня это устраивает.

— Я вернусь, и ты это знаешь, — ответил Руди. Ему хотелось, чтобы мы относились к нему как к взрослому. Я уже говорил, рыжие лохмы Руди, сигареты, поцарапанные руки и ободранные кулаки помогали создать такое впечатление. — И мы с тобой смоемся отсюда навсегда. Слово мужчины.

— Ты не мужчина, — сказала Бернер. — Тебе шестнадцать.

— На следующей неделе станет больше. Ждать осталось недолго, вот увидишь. — Прежняя широкая улыбка Руди куда-то пропала. Он стоял, держась за стеклянную дверную ручку, и вид у него был такой, точно он хочет попросить у нас прощения, точно мы осуждаем его за что-то. — Просто потерпи немного.

Он потянул на себя дверь.

— Давно уж терплю, а толку-то? — сказала Бернер. И ушла на кухню.

— Не впускай никого в дом, Делл, — посоветовал, не ответив ей, Руди. — Они сцапают вас, если смогут.

— Нам это мама уже сказала, — ответил я.

Руди вынул изо рта сигарету, кашлянул, выдохнул в гостиную дым, окинул быстрым, почти удивленным взглядом все, что решил не отнимать у нас. А затем вышел в дверь и захлопнул ее. На кухне Бернер начала мыть посуду. Я надеялся, что больше мы Руди Паттерсона не увидим, — и слава богу. Он ничем нам не помог. И хоть я не мог тогда знать это наверняка, надежда моя была оправданной.

34

В ту ночь, воскресную ночь, мы прибрались в доме, перемыли посуду, ликвидировали окурки, арахисовую шелуху, пивные бутылки и оставленную полицейскими грязь — все, от чего дом казался мне запаршивевшим. Убрали в коробку кусочки Ниагарского водопада, сложили карточный столик и вернули глобус в мою комнату, повесили китель отца обратно в гардероб, вернули на обычные их места мамин и Бернеров чемоданы, — наволочку я отнес к себе.

Разговаривали мы мало. Бернер сказала, что Руди она больше наверняка не увидит, что люди вроде него с удовольствием бросают других людей — по ее, во всяком случае, опыту. Он не любил ее, да и она его, если на то пошло, не любила. Я сказал, что он мне даже нравился, но хорошо уж и то, что ей не придется сбегать из дома, что она сможет дождаться здесь возвращения наших родителей. Я старался утвердиться в роли главы семьи, человека, берущего на себя ответственность за то, чем, вообще-то говоря, никто управлять не в силах.


Комната моя, после того как солнце перестало греть крышу, остыла. Я выключил вентилятор и лежал в раздробленном лунном свете, думая о родителях. Мне хотелось, чтобы сердце мое поуспокоилось. Оно весь день билось так, точно я описывал круги по беговой дорожке стадиона.

В мыслях моих родители снова стали иными, слились, — но не так, словно они опять полюбили друг дружку, отбросили различавшие их частности. Это неверно, они остались теми, какими были. И если меня прошедший день потряс и привел в замешательство, то для них он сложился еще и похуже. И все-таки чувство, что в сознании моем они стали менее различимыми, принесло мне облегчение. Как уже говорилось, я, надо полагать, на время лишился в тот день части рассудка. Возможно, и полная его утрата выглядит вовсе не так, как нам представляется.

Что мы будем делать завтра утром, да и весь завтрашний день, я и вообразить не мог. Если кто-то явится к нам, мы откажемся покинуть дом. А если приедет Милдред Ремлингер, она сама скажет нам, что делать. Пока я лежал в постели, несколько раз принимался звонить телефон. Бернер ответила на один звонок, сняла трубку — а ну как это Руди звонит. Однако на ее «алло» никто не ответил, и больше она подходить к телефону не стала.

В конце концов я почти заснул, хоть мое сердце и продолжало стучать как-то странно. И вдруг ощутил рядом с собой Бернер: она пришла в мою комнату и забралась ко мне в постель — второй раз за одну неделю. Как я говорил, со времени переезда в Грейт-Фолс мы с ней спали в разных кроватях. Когда родители выделили для Бернер отдельную комнату, я скучал по сестре и, конечно, порадовался бы ее возвращению. Сам-то я в постель Бернер ни за что не полез бы. Это могло лишь разозлить ее — или просто дать повод в очередной раз меня высмеять. Но теперь я был доволен тем, что она рядом.

Бернер недавно плакала, от нее пахло слезами и сигаретами. А одежды на ней никакой не было, и это меня поразило. Кожа у нее была холодная, она тесно прижалась ко мне, одетому в пижаму. Продрогла от плача. Она взяла мою руку, положила себе на живот и сказала:

— Согрей меня. Не могу заснуть. — Пошмыгала носом, вздохнула. — Зря я виски пила. Оно сон разгоняет.

И приникла ко мне еще теснее. Теперь я ощутил исходившие от ее волос запахи мыла, «Викса», зубной пасты, дыма. Она прижалась бугристым лицом к моей шее, щеки ее были влажными, холодными, нос забитым.

— Я спал, — соврал я.

— Так и спи, — ответила она. — Я тебе не помешаю.

Поезд свистнул в ночи. Я сложил на груди руки. Бернер крепко стиснула одну из них.

— Теперь я одна убегу, — прошептала она мне в ухо. Потом откашлялась, сглотнула, пошмыгала носом и прибавила: — Я сумасшедшая. Мне все равно, что со мной будет.

После этого сестра некоторое время молчала. Я лежал рядом с ней, тихо дыша. Неожиданно она поцеловала меня в шею, крепко, прижалась ко мне еще сильнее. Я против ее поцелуев ничего не имел. Мне от них только спокойнее становилось. Она отпустила мою руку, провела по мне ладонями, шершавыми и костлявыми.

— Я хотела сделать это сегодня с Руди, — сказала она. — Но сделаю с тобой.

— Ладно, — ответил я. Мне тоже хотелось. И ничто меня не останавливало.

— Это недолго. Мы уже занимались этим в его машине. Ты, я думаю, знаешь, как все делается.

— Совсем ничего не знаю, — признался я.

— Тогда ты подходишь в самый раз. Вообще-то, оно ничего не значит. Ты обо всем забудешь.

— Хорошо, — согласился я.

— Поверь, — прошептала она. — Это все пустяки.

Ну и довольно об этом. Пересказа оно не заслуживает.

То, что мы сделали, было неважно, разве что для нас, да и то всего лишь тогда. Ночью Бернер проснулась, села, взглянула на меня и сказала (я не спал):

— Ты не Руди.

— Нет, — подтвердил я. — Я Делл.

— А, ну ладно, — сказала она. — Я просто попрощаться хотела.

— До свидания, — сказал я. — А ты куда?

Она улыбнулась мне — моя сестра — и сразу заснула, а я обнимал ее, на случай, если она замерзнет или испугается чего-то.

35

Странно это было — проснуться в доме одному, без родителей. Не так давно мы уже просыпались без них, когда они уезжали грабить банк, однако на этот раз, в понедельник, все было иначе. Они сидели в тюрьме — так мы думали, — а мы никакого представления о том, что с нами случится, не имели.

Я проспал до восьми — к этому часу солнечный свет нагрел комнату, и проснулся я в поту. В коридоре уже работал вентилятор. Бернер в моей постели отсутствовала. Простыня рядом со мной была прохладной, значит, сестра покинула меня уже немалое время назад. Сквозь стены пробивался шум движения по Сентрал. С аэропорта в холмах поднимался самолет. Я подумал, что Бернер ушла насовсем и с предстоящим днем мне придется справляться в одиночку.

Впрочем, одевшись и выйдя из моей комнаты, я обнаружил сестру на кухне. Она разогрела вчерашнее мясо, съела часть его и мне оставила на тарелке квадратный кусок, — я сжевал мясо, запивая холодным молоком. В доме все еще пахло пивом и сигаретами. Я подумал, что надо бы вытащить мусор, пока не разгулялась жара.

Бернер надела в тот день бермудские шорты, которые почти никогда не носила и из которых торчали ее безволосые веснушчатые ноги с длинными ступнями. К ним она добавила белые теннисные туфли и матроску. От нее пахло душем. Волосы она зачесала назад и перевязала красной ленточкой. О ночном происшествии мы разговаривать не стали. Ее оно, похоже, нисколько не удручило, меня тоже. Мы стали другими людьми, не теми, какими были, и, на мой взгляд, это было хорошо.

— Мы должны навестить их, — сказала Бернер, ополаскивая в раковине две тарелки и глядя в окно на боковой двор — на бадминтонную сетку, соседский дом, кол для бельевой веревки. — Их могут перевести в другое место, и больше мы их не увидим.

Мокрыми пальцами она сняла с разделочного стола газету и бросила ее на стол передо мной:

— Кто-то подсунул под нашу дверь приятный подарок.

Это был свежий номер «Трибюн», сложенный так, чтобы в глаза первым делом бросались раздельные, напечатанные бок о бок фотографии наших родителей — сделанные в тюрьме. Каждый держал белую картонку с надписью «Тюрьма округа Каскейд» и номером под ней. Темные волосы отца были растрепаны, он улыбался. У мамы губы были сжаты, уголки рта опущены вниз — я ее никогда такой не видел. В очках, тесно сидящие глаза широко открыты, испуганы, слово перед ней разворачивалась какая-то страшная сцена. Заголовок гласил: «Грабители банка Северной Дакоты». Человек, оставивший нам газету, булавкой приколол к ней вверху страницы написанную от руки записку: «Я подумал, что вам будет приятно увидеть это. Уверен, вы ими очень гордитесь».

Странная заботливость. У меня, когда я прочитал записку, даже руки задрожали. В статье говорилось, что в прошлую пятницу, утром, наши родители ограбили Национальный сельскохозяйственный банк в городке Крикмор, штат Северная Дакота. Было использовано оружие. Сумма похищенного — 2500 долларов. Оттуда родители бежали в Грейт-Фолс, и здесь их арестовали в доме, который они снимали в западной части города. Наш отец, чье имя было почему-то взято в кавычки («Беверли», а мамино — «Нива»), описывался как «уроженец штата Алабама», уволенный из ВВС и некоторое время находившийся под негласным надзором полиции Грейт-Фолса по подозрению в совершении преступлений совместно с индейцами из резервации «Рокки-Бой». О маме было сказано, что она родом из «штата Вашингтон» и преподает в школе Форт-Шо. Ранее не арестовывалась, однако в настоящее время проводится расследование обстоятельств, при которых она получила гражданство. На этой неделе преступники будут экстрадированы в Северную Дакоту. Дети их в статье не упоминались.

Бернер вытащила пробку из раковины, чтобы дать стечь воде.

— Они просто вруны. Как и все остальные, — сказала она.

Я не помнил, чтобы родители врали нам. Но тут подумал о револьвере. Ужасный сюрприз — прочитать о нем в газете; почти так же плохо мне было бы, если бы я знал все заранее. Слово «экстрадиция» я слышал по телевизору. Оно означало, что родители домой не вернутся. Деньги в конверте — это, скорее всего, часть награбленного, нам лучше избавиться от них.

— Если мы заявимся в тюрьму, нас сцапают, — прозаично сообщила Бернер. Она подошла к окну, глядевшему на улицу и на парк. Перед лютеранской церковью стояла машина, крыша ее отражала яркий, резкий утренний свет. Над деревьями летели по прекрасному небу пушистые облачка. — Но пойти все равно придется. Пусть они и вруны.

— Да, — сказал я. — Пойти надо.

Я не хотел, конечно, попасть в лапы Управления по делам несовершеннолетних, однако выбора у нас не было. Мы не могли не пойти к нашим родителям.

— Что будем делать после того, как увидимся с ними? — Мне хотелось, чтобы Бернер сказала: как-нибудь выкрутимся.

— Устроим завтрак в отеле «Рэйнбоу», — ответила она, — пригласим всех наших друзей и попразднуем.

Бернер вообще никогда не шутила — отец говорил, что в этом она похожа на маму. Нет у нее веселой жилки — вот как он говорил. Однако, услышав от нее, что мы пойдем в отель «Рэйнбоу» и друзей пригласим, я подумал, что, может быть, шутила она постоянно, да только никто этого не замечал. Сестра была очень непростым человеком. Она отвернулась от окна, скрестила на груди руки и взглянула мне прямо в лоб — Бернер делала так, когда желала дать понять, что не так уж я и умен. А потом улыбнулась.

— Я не знаю, что мы будем делать, — сказала она. — Все то, что делают дети, чьи родители сидят в тюрьме. Будем ждать, когда случится еще что-нибудь плохое.

— Надеюсь, ничего не случится, — сказал я.

— Тебе не придется долго его искать, — сказала Бернер. — Оно само отыщет тебя — там, где ты прячешься.

Наверное, некоторые люди так и рождаются со знанием жизни. Бернер уже поняла, что все, случившееся прошедшим днем и ночью, случилось с нами — не просто с нашими родителями. Мне тоже следовало бы додуматься до этого. Но я был намного младше сестры, хоть я и живу столько же лет, сколько она. Мне и за долгие годы не удалось бы узнать жизнь так, как знала ее Бернер, — и во многих отношениях это было хорошо. А во многих других ничего в этом хорошего не было.

36

Тюрьма размещалась в глубине здания суда округа Каскейд, на Второй Северной авеню. Два дня назад мы проезжали мимо нее с отцом. А я и раньше ездил мимо на велосипеде, отправляясь в магазин «Мир увлечений». Большой трехэтажный каменный дом с широкой лужайкой перед ним, бетонными ступенями, флагштоком и цифрами «1903», вырезанными в камне над входом. Старые дубы затеняли траву лужайки. На крыше здания стояла статуя женщины с весами — я знал, что она имеет какое-то отношение к правосудию. Иногда там можно было увидеть машины Управления шерифа, полицейских, которые вводили в тюрьму или выводили из нее людей в наручниках.

Прежде чем войти в тюрьму, мы с Бернер обошли весь этот квартал кругом. Хотели выяснить, выходят ли окна камер на улицу, — оказалось, не выходят. Вступив в гулкий вестибюль, мы увидели справа табличку: «ТЮРЬМА В ПОДВАЛЕ — НЕ КУРИТЬ». Кроме нас никого в вестибюле не было. Мы спустились по темному лестничному маршу к железной двери, на которой красными буквами было написано: «ТЮРЬМА». А пройдя через дверь, увидели коридор, упиравшийся в стеклянное окошко офиса, в котором горел свет. Там сидел за столом, читая журнал, полицейский в форме. За его спиной виднелась — этого мы не ожидали — решетчатая дверь, ведшая во второй коридор, бетонный, с камерами по одну его сторону. Другая стена была сплошь бетонной, с зарешеченными же окнами под потолком, пропускавшими блеклый свет, который казался прохладным и приятным, хотя что уж приятного могло быть в таком месте? Где-то там, за дверью-решеткой, и находились наши родители.

Когда мы шли от дома по мосту, в который упирается Сентрал-авеню, мимо железнодорожного вокзала, через центр города, утро было ярким и теплым и все те же пушистые облака плыли над горами к восточным равнинам. Согретый солнцем утренний ветерок овевал нас сладким запахом реки. По ней плыли каноэ с наслаждавшимися последними остатками лета людьми. Мы с Бернер несли по бумажному пакету с туалетными принадлежностями, которые, как мы решили, могут понадобиться нашим родителям в тюрьме. Безопасная бритва отца. Кусок мыла. Тюбик зубной пасты и зубная щетка, тюбик крема для бритья, бутылочка тоника для волос, расческа. Бернер несла пакет, предназначавшийся для мамы.

В понедельник утром машин по мосту через Миссури проезжает много. Мне дважды показалось, что я заметил — в двух разных машинах — мальчика, знакомого мне по школе. Мы с Бернер ничем в глаза не бросались — просто двое детей, идущих с бумажными пакетами по мосту. Невидимки. И все же я думал: если кто-то узнает меня и поймет, что я направляюсь в тюрьму навестить родителей, вынести это мне будет не по силам. Я тогда утоплюсь, прыгнув с моста в реку.

Сидевший за стеклом полицейский был большим, улыбчивым мужчиной с аккуратным пробором в коротких черных волосах, — нам он, казалось, обрадовался. Бернер объяснила ему через отверстие в стекле, кто мы такие, сказала, что здесь, насколько нам известно, находятся наши родители и мы пришли повидаться с ними. Полицейский, выслушав ее, разулыбался еще шире, поднялся из-за стола и, открыв прорезанную рядом с его окном железную дверь, на которой значилось «ТЮРЕМНЫЙ БЛОК», вышел к нам — в конец коридора, где стояло несколько пластмассовых стульев, привинченных к выкрашенному коричневой краской полу. В коридоре попахивало сосновым дезинфицирующим средством и чем-то сладким, жевательной резинкой, что ли. В тюрьме запахи бьют в нос сильнее, чем где-либо еще.

Полицейский сказал, что обязан проверить, что у нас в «мешках». Мы показали ему содержимое пакетов. Он, рассмеявшись, сказал — вы, конечно, молодцы, что принесли эти штуки, но родителям вашим они не нужны, да и правила тюрьмы передавать заключенным подарки запрещают. Он подержит пакеты у себя, а мы, уходя, заберем их. Мужчиной он был грузным, круглолицым, заполнял свою коричневую форму до отказа. И очень сильно хромал, припадая на одну ногу так, что при каждом шаге, сопровождавшемся негромким металлическим щелчком, касался рукой колена. Я решил, что нога у него, наверное, деревянная. Что настоящую он потерял на войне. Мне о таких случаях было известно. Его и в полицию, скорее всего, взяли только на том условии, что он будет тюремщиком. По дороге в тюрьму я думал, что мы можем встретить в ней Бишопа и другого полицейского, краснолицего, что они узнают нас и поговорят с нами. Однако их нигде видно не было, отчего тюрьма показалась мне еще даже более чужой.

После того как тюремщик — имени своего нам не назвавший — забрал у нас пакеты, заставил вывернуть карманы и показать внутренность нашей обуви, он возвратился в свою комнатку, достал из стола большой металлический ключ и поманил нас к себе. Пол за железной дверью оказался светло-желтым, и я даже сквозь подошвы почувствовал, что он жестче и холоднее, чем пол нашего дома. Наверное, это и ощущает каждый, кто сидит в тюрьме, — что назначение ее противоположно назначению его дома.

Дорогой мы с Бернер говорили о том, что скажем нашим родителям. Однако, пройдя в решетчатую дверь за столом полицейского, которую он отпер большим ключом, мы и друг другу-то ничего не сказали. Бернер несколько раз кашлянула и облизала губы. По-моему, она уже жалела, что пришла сюда.

За решеткой обнаружилась еще одна дверь, такая же, пространства между ними для нас троих хватило едва-едва. Судя по всему, сбежать отсюда было невозможно. Здесь стоял аромат все того же соснового дезинфектанта, однако к нему примешивались запахи еды и, возможно, мочи, как в школьном туалете. Лязг, с которым открылась дверь, эхом прокатился по бетонному коридору. Из стены торчал водопроводный кран, под краном лежал свернутый черный шланг; бетонный пол, никак здесь не окрашенный, влажно поблескивал.

Мы видели лишь ряд ведших в камеры дверей. Где-то разговаривал по телефону мужчина — не наш отец. Из расположенных под потолком зарешеченных окон доносились звуки ударов баскетбольного мяча о землю, шарканье бегущих ног. Кто-то — опять-таки мужчина — засмеялся, потом мяч ударился о металлический баскетбольный щит, такой же, наверное, как в парке, где мы играли летом с Руди. К проливавшемуся в окна жиденькому зеленоватому свету добавлялся желтоватый — свет потолочных, забранных в проволочные колпаки лампочек, до пола почти не доходивший. Коридор смахивал на сумрачную пещеру. Мне он, пожалуй, понравился бы, если б не мысль о том, что где-то здесь сидят под замком наши родители.

— Постояльцев у нас нынче не много, — сказал хромой полицейский, пройдя с нами через вторую дверь и заперев ее. Револьвера у него, кстати сказать, не было. — Они обычно выписываются в понедельник, с утра пораньше. Им наше гостеприимство быстро надоедает. Правда, как правило, они потом опять возвращаются к нам.

Похоже, человеком он был веселым. На столе его стоял крошечный красный транзисторный радиоприемник, в котором что-то негромко пел Элвис Пресли.

— Маме вашей мы тут особый уход обеспечиваем, — продолжал полицейский. — А папа у вас — он, конечно, кремень-мужик.

Он повел нас по бетонному полу, поблескивавшему зеленоватыми и темными полосами. Первая камера, которую мы миновали, была пустой и темной.

— Долго ваши родители у нас не просидят, — продолжал, пощелкивая приволакиваемой ногой, полицейский. Я вдруг заметил в его левом ухе слуховой аппарат. — В среду не то в четверг их отправят в Северную Дакоту.

И тут мы оказались перед камерой занятой — нашим отцом, сидевшим в полумраке на металлической койке, накрытой голым матрасом, под которым виднелись на бетонном полу выпавшие из него клочья белого тика. Я почему-то решил, что это отец матрас и порезал.

— Зря вы пришли, ребятки, — громко сказал он таким тоном, точно в появлении нашем не сомневался.

Отец встал с койки. Разглядеть его как следует я не смог — хоть и увидел, что он облизывает губы как человек, у которого пересохло во рту. Глаза его были раскрыты шире обычного. Бернер отца не заметила и прошла мимо камеры, но, услышав его голос, сказала: «Ой, извини», остановилась и повернулась к нему.

— Слишком уж я на правительство полагался, вот в чем моя беда, — произнес отец, обращаясь словно бы и не к нам.

К решетке он не подошел. Я не понял, о чем он говорит. Лицо у него было встревоженное, усталое и вроде бы похудевшее, хоть он и покинул дом только вчера. Покрасневшие глаза рыскали вправо-влево, как бывало, когда отец пытался найти человека, которому сможет угодить. Южный акцент его усилился.

— Убивать кого-нибудь я и думать не думал, об этом даже говорить нечего, — продолжал он. — Хоть и мог бы.

Он посмотрел на меня, на Бернер и снова присел на койку, зажав кулаки между коленями, словно желая показать, что человек он терпеливый. Одежда на нем была та же, в какой его увезли полицейские, — джинсы, белая рубашка. А вот ремень из змеиной кожи и сапоги у него отобрали, оставив отца в одних грязных носках. Он был нечесан, небрит, лицо казалось серым — совсем как на фотографии в газете.

А меня вдруг охватил покой. Кто бы мог подумать? Рядом с отцом я чувствовал, хоть он и сидел за решеткой, что мне ничто не грозит. И я собрался спросить его о деньгах. Откуда они взялись.

— Мы принесли для тебя туалетные принадлежности, но отдать их тебе нам не разрешили, — сказала Бернер неуверенным, непривычно тонким голосом. Руки она держала за спиной. Не хотела прикасаться к прутьям решетки.

— О, туалет у меня тут имеется.

Отец глянул вбок, на лишенный крышки стульчак, с виду грязный и соответственно пахнувший, потом помассировал одно свое запястье, за ним другое и снова облизал губы, не сознавая, как мне показалось, что делает это. После чего протер лицо ладонями, зажмурился и снова открыл глаза.

— Когда тебя выпустят? — спросил я. Я вспомнил, как Бернер назвала наших родителей врунами, а следом мне полезли в голову и другие мысли. О Северной Дакоте. О синем летном костюме отца.

— Ты это о чем, сынок? — Он слабо улыбнулся мне.

— Когда тебе разрешат вернуться домой? — громким голосом спросил я.

— Когда-нибудь, наверное, разрешат, — ответил отец. Похоже, этот вопрос его не занимал. Он взъерошил пальцами волосы, совсем как в субботу в машине. — Вы на этот счет не беспокойтесь. Вам ведь вот-вот в школу идти, верно?

— Да, верно, — ответил я. Похоже, отцу казалось, что в тюрьме он сидит уже давно. Раньше он знал, когда начинаются занятия в школе.

— Вы с Бернер в шахматы друг с дружкой играете?

Сестре моей он пока не сказал ни слова.

— Где мама? — резко спросила она. Мы оба полагали, что родителей поместят в одну камеру. А следом Бернер спросила: — Вы правда банк ограбили?

— Вон там. — Отец указал большим пальцем на стену своей камеры, как будто мама прямо за ней и находилась. И прибавил: — Она со мной не разговаривает. Да я ее и не виню. — Он покачал головой. — Я с моей задачей не очень здорово справился. Надеюсь, вы, ребятки, не думаете, что со мной оно всегда так бывает.

На вопрос Бернер насчет ограбления он не ответил. А мне хотелось услышать его ответ, потому что я помнил, как несколько лет назад он сказал: «А я бы, пожалуй, попробовал».

— Не думаем, — сказала Бернер.

Он улыбнулся нам из полумрака камеры. Вы, наверное, полагаете, что если бы вам пришлось навещать в тюрьме вашего отца, то у вас нашлось бы что ему сказать, и нашлось немало. Бернер, к примеру, собиралась спросить у отца, не нуждается ли он в чем-нибудь, не должны ли мы позвонить кому-то — и если должны, то кому? Его родным? Адвокату? В мамину школу? Да и я не ощущал почти ничего из того, что ожидал ощутить. Тюрьма отменяет все — для того ее и придумали.

— Ладно, ребятки, заканчивайте, вам еще с матерью повидаться надо, — сказал стоявший за нашими спинами полицейский.

До коридора доносилась музыка, которую играло радио на его столе. Он понял, что сказать нам больше нечего, и решил избавить нас от неловкости. За окнами начался разговор. Баскетбольный мяч стукнул разок о землю и затих.

— Вон там далеко-о-о-о, далеко спутник летает, — сообщил мужской голос.

— Это кто ж тебе такое сказал? — поинтересовался другой.

Мяч застучал снова.

— Детям в тюрьму лучше не приходить, — сказал отец, вглядываясь в нас — с тревогой, как мне показалось. На лбу его вспухла вена.

— Это точно, — согласился полицейский. — Так ведь они ж тебя любят.

— Знаю. И я их люблю, — сказал отец так, будто нас рядом с ним не было.

— Ты не хочешь, чтобы мы позвонили кому-нибудь? — спросила Бернер.

Отец покачал головой.

— С этим пока подождем, — сказал он. — Я тут переговорил с адвокатом. Нас скоро в Северную Дакоту отправят.

Бернер ничего на это не ответила, я тоже. Школьный перстень отца все еще сидел на моем большом пальце. Я убрал руку с ним за спину — чтобы не пришлось о нем разговаривать.

— Мне и хотелось бы чем-нибудь порадовать вас, ребятки. — Отец сжал ладони, потом потер одной о другую. — Да только что я могу сделать хорошего, сидя здесь?

— Они это понимают, Бев, — сказал полицейский.

Тут бы мне и спросить про деньги, да я о них забыл.

Где-то зазвонил телефон, пронзительный звук пронесся по коридору, вдоль камер. Мы с Бернер несколько секунд простояли на месте. Не понимая, что еще можно сказать. Мы ведь с самого начала думали только о том, что должны навестить родителей, и ни о чем больше.

Полицейский положил ладонь мне на плечо, другую на плечо Бернер и стронул нас с места. Он понимал, что происходит.

— Да свидания, — сказала Бернер.

— Ладно, — сказал отец. С койки он не встал.

— До свидания, — сказал я.

— Ладно, Делл. Сынок, — сказал отец. На вопрос о банке он так ничего и не ответил.

37

Камера мамы находилась в самом конце тюремного блока и ничем не отличалась от отцовской — если не считать белой жестяной таблички, которая свисала с прутьев решетки на тонкой металлической цепочке. На табличке печатными красными буквами было написано: «САМОУБИЙСТВО». Пока мы шли по коридору, полицейский сказал, что особых удобств для «девушек» здесь не имеется. Все, что округ может предложить им, — это немного уединения.

Мама сидела на койке — такой же, как в камере отца, только матрас на ней был не рваный и набивка из него не вываливалась. Рядом с мамой сидела женщина, что-то негромко ей говорившая. В камере стояла еще одна койка. Покрытый пятнами стульчак был так же грязен, как отцовский.

— К вам дети пришли, Нива, — жизнерадостно сообщил полицейский.

Он подтолкнул нас вперед, а сам отступил к стене, оставив меня и Бернер почти наедине с мамой.

— Ну, давайте, — сказал полицейский. — Она вам рада.

— О боже, — произнесла мама и встала.

Очки она держала в руке, однако, подойдя к решетке, надела их. Она была такой маленькой. На лице ее появились какие-то пятна. Кончик носа покраснел. Белые теннисные туфли без шнурков и свободное темно-зеленое платье без пояска, застегнутое спереди на пуговицы. Казалось, что под ним и груди-то никакой нет. Глаза за очками выглядели большими и пристальными. Мама улыбалась нам как посторонним. Мой взгляд притягивала, естественно, табличка со словом «САМОУБИЙСТВО». Наверное, оно относится к той, другой женщине, решил я.

— И как вы только додумались прийти сюда? — сказала мама. — Я же сказала: ждите Милдред.

— Мы не знали, куда нам еще податься, — сказала Бернер. — Вот и пришли к тебе.

Мама протянула к нам руки сквозь решетку. Я, так и не успев поздороваться с ней, взял правую ладонь, Бернер левую. Мама стиснула наши. Она показалась мне еще более усталой, чем позапрошлой ночью, когда разговаривала со мной в моей комнате. Я фазу заметил, что обручальное кольцо она сняла, и меня это испугало. Вторая женщина была одета, как мама, — теннисные туфли, зеленое платье. Она была рослая, крепко сбитая. Это бросалось в глаза, даже когда она сидела. Теперь эта женщина поднялась с маминой койки, легла на другую и повернулась лицом к стене. Поворачиваясь, она постанывала.

— Мы принесли для тебя туалетные принадлежности, но отдать их тебе нам не разрешили, — сказала Бернер. — Мы думали, ты будешь с папой.

— Ладно, — сказала мама, продолжая держать нас за руки, улыбаясь, вглядываясь в нас. Говорила она негромко. — Мне здесь как-то очень легко. Странно, правда?

— Да, мэм, — сказал я.

Голос ее звучал нормально — так, будто она может сию же минуту выйти из камеры и начать прогуливаться, беседуя с нами, по коридору. Встреча с ней поразила меня сильнее, чем встреча с отцом, отнюдь не производившим впечатление человека, которому в тюрьме ну никак не место. И при этом чувствовал я себя здесь каким-то ненужным, неспособным просто смотреть на вещи. У меня не шло из головы ее обручальное кольцо, однако спрашивать о нем я не хотел.

— Когда ты отсюда выйдешь? — требовательно спросила Бернер. Она плакала, но старалась удерживать слезы.

— Какое-то время мне здесь пробыть придется, — ответила мама. — Мы с моей подругой как раз об этом и говорили.

Она оглянулась на крупную женщину, которая лежала лицом к стене, дыша глубоко и размеренно. Одна ее нога покоилась поверх другой.

— Я пыталась дозвониться до вас, — продолжала мама. — Мне разрешили позвонить только один раз. Вы не ответили. Наверное, выходили куда-то.

Она поморгала, глядя на нас сквозь очки. От нее пахло потом. Обычный ее запах. А от тюремного наряда мамы веяло накрахмаленной чистотой.

— Что теперь будет с нами? — спросила Бернер. Слезы уже текли по ее щекам, подбородок подрагивал. Снаружи, на улице, проезжали мимо тюрьмы машины. Одна из них загудела. Это «снаружи» находилось так близко от нас. Мне не хотелось, чтобы Бернер плакала. Слезами ничему не поможешь.

— Куда мы поедем? — спросил я, вспомнив о мисс Ремлингер, которая должна была приехать и забрать нас из дома.

— Увидите. Это будет для вас сюрпризом. Чудесным. — Мама улыбнулась, покивала. — Я спасла вас обоих. Милдред вот-вот приедет за вами. Странно, что до сих пор не приехала.

Сквозь решетчатые двери в коридор вошел сопровождаемый еще одним полицейским молодой мужчина в светло-коричневом костюме, с кейсом в руке. Он направился было к нам, но остановился у камеры отца. Из нее высунулась отцовская рука. Молодой человек пожал и потряс ее. Отец засмеялся, сказал: «Хорошо, хорошо». Увидев, как этот мужчина разговаривает с отцом, я подумал, что связь между нашими родителями ослабла. Возможно, поэтому маме и стало легко. Что-то покинуло ее. Бремя.

— Вам не кажется, дети, что пора домой возвращаться? — сказала она сквозь прутья решетки.

Луч позднего утреннего солнца проник в ее камеру Мама отпустила наши ладони, улыбнулась. Мы еще и двух минут не пробыли рядом с ней. И не сказали ничего, способного хоть что-то изменить. Не знаю, впрочем, на что мы рассчитывали.

— Ты нас не любишь? — спросила, борясь со слезами, Бернер. Я посмотрел на сестру, дернул ее за руку. Она совсем пала духом.

— Конечно, люблю, — ответила мама. — Вот уж о чем вам беспокоиться не стоит. На это вы положиться можете.

Она потянулась маленькой ладошкой к лицу Бернер, но та не подступила ближе к решетке. И ладонь мамы повисла в воздухе, на миг.

— Ты собираешься покончить с собой? — спросил я. Табличка с красными буквами маячила прямо перед моими глазами. Я не мог выбросить ее из головы. Этого вопроса я никогда еще никому не задавал — только теперь, маме.

— Разумеется, нет.

Она покачала головой. Взглянула на окно за нами. Мама солгала. Она же покончила с собой в Северной Дакоте и, вполне возможно, именно в тот день, в тюрьме, как раз и пришла к мысли об этом.

— Я ведь тебе говорила, — продолжала она. — Я человек слабый.

Разговаривавший с нашим отцом мужчина в коричневом костюме произнес:

— Ну ладно. Почитайте пока. Мне нужно переговорить с вашей лучшей половиной.

И щелкнул замком кейса, закрывая его. Он отдал отцу какие-то документы, чтобы тот их подписал.

— Она же из мухи слона делает, — донесся до нас по коридору голос отца.

— Разумеется. Как и многие другие.

Молодой человек рассмеялся и направился к нам, каблуки его резко щелкали, ударяя о бетон.

Наш полицейский, подступив сзади ко мне и Бернер, сказал:

— Это адвокат ваших родителей, ребятки. Надо дать ему поговорить с вашей мамой. Вы приходите еще, попозже. Я вас пропущу.

Бернер взглянула на приближавшегося к нам адвоката и плакать мгновенно перестала. Мама улыбалась нам. В глазах ее стояли слезы. Я это видел.

— Я решила написать кое-что, — сказала она мне, кивая так, точно эта новость должна была меня обрадовать.

— Что? — спросил я.

Полицейский положил руку мне на плечо, потянул к себе.

— Точно пока не знаю, — ответила мама. — Во всяком случае, это будет трагикомедия. Вот прочитаешь и скажешь мне твое мнение. Ты мальчик умный.

— Вы правда банк ограбили? — спросила Бернер.

Мама ее словно и не услышала. Полицейский повел меня и Бернер к выходу из коридора, чтобы мама могла побеседовать с адвокатом. Пробыть здесь ей оставалось совсем недолго. Больше я никогда ее не видел, хоть и не знал в то время, что это свидание — последнее. Иначе сказал бы ей намного больше. Я жалел, что Бернер спросила ее насчет банка, этот вопрос расстроил маму.


Направляясь к выходу, мы снова прошли мимо камеры отца. Он лежал на драном матрасе, ступнями в носках к стене, держа в руке пачку документов и читая один из них. Должно быть, мы заслонили ему свет, потому что он полуприсел и оглянулся на нас.

— Порядок? — спросил он, помахав нам бумагами. — С мамой повидались?

Остановиться полицейский нам не позволил. Я на ходу ответил:

— Да, сэр.

— Вот и хорошо. Я знаю, она вам обрадовалась, — сказал отец. — Вы сказали ей, что любите ее?

Я ей этого не сказал, а следовало бы.

— Сказали, — ответила Бернер.

— Ну и молодцы, — сказал отец.

Вот и весь разговор, на какой у нас хватило времени. Я много раз думал потом, поскольку и отца никогда больше не видел, что сказанное нами было лучше, чем правда.

38

О том, насколько незначащими мы были людьми и что представлял собой Грейт-Фолс, можно судить уже по тому, что ни один человек к нам не заглянул, никто не пришел, чтобы забрать нас и отвезти в какое-нибудь безопасное место. Ни люди из Управления по делам несовершеннолетних. Ни полицейские. Ни какие-нибудь попечители, пожелавшие взять на себя ответственность за наше благополучие. Никто даже дом не обыскал, пока я в нем оставался. А когда никто ничего такого не делает — просто не замечает тебя, — и люди, и явления быстро забываются, их словно уносит ветер. Что и произошло с нами. Отец был не прав во многом, но не относительно Грейт-Фолса. Жители этого города просто не желали нас знать. И, если бы мы исчезли, их это только обрадовало бы.

Домой мы с Бернер возвращались в тот понедельник другим путем. Да мы и чувствовали себя по-другому — ощущая, возможно, что стали свободнее, каждый по-своему. Миновав почтовую контору, мы вышли на Сентрал и направились к реке — мимо баров, ломбардов, зала для игры в боулинг, «Рексолла» и магазина, в котором я покупал шахматные фигуры и посвященные пчелам журналы. Улица была оживленной, наполненной шумом машин. Но, опять-таки, я не ощутил на себе ни единого взгляда. Занятия в школах еще не начались. Мы не бросались в глаза. Мальчик и его сестра идут под солнцем и легким ветром по мосту, река внизу светла и роскошна в это позднее августовское утро, и никому даже в голову не приходит: вот они, те самые дети, чьих родителей посадили в тюрьму; о них надо заботиться, их надобно оберегать.

Дойдя до середины моста, мы остановились, чтобы понаблюдать за пеликанами, скользившими и парившими над рекой. Неподалеку от нас, там, где из воды выступала у берега полоска желтого песка, плавали лебеди. Мы последили за каноэ с двумя гребцами, направлявшимися вниз по реке к трубе плавильни и мосту Пятнадцатой улицы. Бернер, выйдя из тюрьмы, надела темные очки и всю дорогу молчала, не сказав ни слова о нашей маме или об отце. Она стояла на мосту, под которым плавно текла Миссури, сухой ветерок играл ее спутанными волосами, поднимая их и роняя, пальцы Бернер крепко сжимали железные перила, как будто мост был поездом, который вот-вот отойдет от платформы. Она выглядела юной, слишком юной для того, чтобы уйти из дома и зажить своей жизнью. Нам было по пятнадцать лет. Однако наш возраст ничего на самом-то деле не значил. Мы имели дело с несомненными фактами, к возрасту нашему никак не относившимися.

Странно, однако ж, что именно заставляет нас задумываться о правде. Она так редко проступает в событиях нашей жизни. Я в то время думать о ней перестал — на какой-то срок. Мне представлялось, что различить за фактами тонкие подробности правды невозможно. Если в жизни и существует некий тайный замысел, она почти никогда света на него не проливает. Гораздо легче думать о шахматах — истинный характер каждой фигуры неизменно определяет предназначенный ей путь, каждой из них движет высшая сила. И в ту минуту я пытался понять, не были ль мы — Бернер и я — точь-в-точь такими же: маленькими неизменяющимися фигурками, которыми правят силы намного большие нас. Я решил, что нет, не были. Нравилось это нам или не нравилось — и даже знали мы об этом или нет, — но отныне мы отвечали за себя только перед собой, не перед неким превосходившим нас величиною замыслом. И если характеры наши неизменны, они в конечном счете проявят себя.

За годы, прошедшие с тех пор, я твердо понял, что каждую ситуацию, в которой участвуют люди, можно поставить с ног на голову. Все, что мне преподносят как правду, может ею и не быть. Каждый столп веры, на котором зиждется наш мир, может в любую минуту рассыпаться, а может и уцелеть. И ничто не остается таким, каково оно есть, на долгий срок. Понимание этого, однако ж, не обратило меня в циника. Циник верует в невозможность добра, а я по собственному опыту знаю точно: добро существует. Я просто ничего не принимаю на веру и стараюсь оставаться готовым к любым близящимся переменам.

К тому времени я уже вступил на путь, который вел меня к умению подчинять одни вещи другим, — урок этот преподают нам шахматы, и преподают почти мгновенно. События, полностью изменившие жизни наших родителей, мало-помалу становились вторичными по отношению к событиям, направлявшим меня начиная с того августовского дня вперед. Собственно, о том, как я приходил к пониманию этого простого обстоятельства, и шла пока речь в моем рассказе, — об этом и о том, как я научился видеть наших родителей в свете более ясном. Думаю, именно потому я и ощущал свободу, стоя в тот день на мосту рядом с Бернер, именно потому сердце мое билось так радостно. Этим же объясняется, быть может, и еще одна странность: я позволил отцовскому перстню соскользнуть с моего пальца и упасть в реку, а после и думать о нем забыл.

Пожалуй, самое правильное — так и оставить нас стоящими в то утро на мосту; это в любом случае будет лучше, чем вспоминать обо мне уже вернувшемся домой и стоявшем недолгое время спустя на веранде, глядя вслед Бернер, которая уходила с нашей тенистой улочки и из моей жизни навстречу тому, что ее ожидало, чем бы оно ни обернулось. Сосредоточиться на уходе Бернер значит признать, что рассказ мой идет об утратах, а я не думаю так и по сей день. Я думаю, что рассказываю вам о движении вперед, о будущем, а и то и другое нелегко различить, пока находишься к ним слишком близко.

Часть вторая

1

А затем произошло вот что: Милдред Ремлингер подъехала к нашему дому в старом коричневом «форде», прошла по дорожке, поднялась на веранду и постучала в переднюю дверь, за которой ждал ее я, один. Войдя в дом, она сразу велела мне собрать сумку, коей у меня, разумеется, не было. У меня была только наволочка с несколькими моими вещами. Милдред спросила, где моя сестра, Бернер. Я ответил, что она вчера ушла из дома. Милдред, окинув взглядом гостиную, сказала, что это выбор Бернер, где бы она теперь ни находилась, потому что у нас на поиски времени нет. Чиновники из Управления штата Монтана по делам несовершеннолетних могут нагрянуть в дом с минуты на минуту, чтобы забрать нас с Бернер. Чудо, сказала она, что до сих пор не нагрянули.

В то позднее утро 30 августа 1960 года я сел в машину рядом с Милдред, она вывезла меня из Грейт-Фолса и мы поехали по 87-му шоссе на север, в том же направлении, в каком незадолго до того вез нас отец, чтобы мы посмотрели на дома индейцев, на прицеп, в котором резали коров, — думаю, там ему и пришло впервые в голову, что его и маму ожидают серьезные неприятности.

Поначалу, пока Грейт-Фолс обращался за нашими спинами в часть ландшафта, Милдред молчала. Должно быть, ей казалось, что я все равно не смогу точно понять происходившее, или она думала, что объяснить его невозможно и если мы оба будем молчать, я никаких неприятностей ей не доставлю.

На плоскогорье, раскинувшемся к северу и западу от Хайвудских гор, не было ничего, кроме жары, желтой пшеницы, кузнечиков, переползавших дорогу змей, высокого синего неба и гор Бэрз-По впереди, сизых, подернутых дымкой, с ярко белевшим на вершинах снегом. Дальше на север находился Хавр. В начале лета отец отогнал в этот городок новый «додж» и вернулся в Грейт-Фолс поездом. Хавр он описал как «упрятанный в большую яму безлюдный городишко. Глушь несусветная», — там он, по его словам, увидел флагманский корабль польского военно-морского флота — имелась у отца такая бородатая шуточка. Я не понимал, чего ради мы с Милдред едем туда. Карта уверяла, что Хавр стоит на крайнем севере штата Монтана, да и всей страны тоже. За ним начиналась Канада. Однако я все еще исходил из того, что хоть взрослые порой и ведут себя странновато, но в конце концов выясняется: они правы и могут о тебе позаботиться. Мысль идиотская, и после всего случившегося с нашей семьей я это мог бы понять. Но я считал себя обязанным исполнить то, что придумала для меня и для Бернер мама. И ни о чем другом — такой уж была моя натура — не помышлял.


Когда мы въехали в прилепившийся к подножию длинного холма Хавр — пакгаузы «Великой северной», узкая бурая река, вереница отвесных скал с северной стороны шоссе, — Милдред, взглянув на меня, сказала, что я какой-то тощий, осунувшийся, может, даже и малокровный, надо бы мне что-нибудь съесть, потому что до конца дня я больше такой возможности не получу. Сама она была женщиной крупной, с квадратными бедрами, короткими черными волнистыми волосами, цепким взглядом маленьких темных глаз, губами в красной помаде, толстой шеей и слоем пудры на лице, скрывавшей, не очень удачно, признаться, плохую кожу. И Милдред, и машина ее пахли сигаретами и жевательной резинкой, пепельницу машины заполняли выпачканные помадой окурки, спички и обертки мятной жвачки, хотя, пока мы ехали, Милдред ни разу не закурила. Мама говорила, что брак Милдред сложился неудачно и теперь она живет одна. Мне трудно было представить себе мужчину, которому захотелось бы взять ее в жены (впрочем, то же самое я иногда думал и на мамин счет). Уж больно она была крупная, совсем не красивая и властная. На ней было шелковое платье — красные треугольники на зеленом фоне, — большие красные бусы, плотные чулки и тяжелые черные туфли; по-моему, чувствовала она себя в этом наряде неудобно. За спиной ее висели у окна на проволочных плечиках костюм и шапочка медицинской сестры, вот они казались мне более естественным для нее нарядом.

В Хавре мы спустились с холма на Первую, главную улицу городка, и нашли там бутербродную — напротив банка и вокзала «Великой северной». Я сжевал, сидя за угловым столиком, холодный колбасный хлеб с бубликом, начиненным маслом и пикулями, запил все лимонадом и почувствовал себя намного лучше. Милдред, пока я ел, курила, приглядывалась ко мне, покашливала и рассказывала о том, как она росла в Мичигане на свекловодческой ферме, принадлежавшей ее родителям, адвентистам Седьмого дня, о брате, который поступил в Гарвард (про этот университет я слышал), о том, как она сбежала из дома с молодым летчиком ВВС и «приземлилась» в Монтане. Летчика со временем перевели в другое место, а она осталась в Грейт-Фолсе, выучилась на медицинскую сестру, вышла замуж еще раз, но скоро поняла, что это не для нее, и развелась, вернув себе девичью фамилию, Ремлингер. По словам Милдред, ей было сорок три года, — а я-то думал, шестьдесят, если не больше. В какой-то миг она протянула руку и сжала мочку моего уха, спросив, не кажется ли мне, что у меня жар или что я заболеваю. Я ответил — нет, не кажется; вот место нашего назначения, оно меня волновало. Милдред сказала, что после еды мне лучше бы поспать на заднем сиденье машины, из чего я заключил, что Хавром сегодня дело не ограничится, что мы поедем дальше.


Из Хавра мы снова направились на север: пересекли по деревянному мосту железнодорожные пути и грязную реку, поднялись по узкому шоссе на скалистую гряду — достаточно высоко, чтобы я, оглянувшись назад, увидел город, приземистый, унылый и мрачный под пропекавшим его солнцем. Мы заехали на север дальше, чем я когда-либо бывал, здешние места казались мне голыми, изолированными от всего на свете, почти недоступными для людей. Где бы ни была сейчас Бернер, думал я, там лучше, чем здесь. Но заставить себя задать какие-то вопросы я не мог, потому что понимал: ответы могут мне не понравиться и я не буду знать, что сказать, что делать с моей жизнью, как смириться с тем, что я остался дома, а не ушел из него с сестрой (которая, впрочем, меня с собой не звала).

Земля к северу от Хавра была все той же: непременные сухие пахотные поля — море золотистых хлебов, переходящее в непорочно синее небо, которое рассекали лишь электрические провода. Дома либо строения, свидетельствовавшие, что здесь живут люди, которым требуется электричество, попадались нам очень редко. Далеко впереди вставали, мерцая, зеленые холмы. Но не могли же мы ехать к ним, думал я, ведь это Канада, только она, если верить стоявшему в моей комнате глобусу, и могла лежать впереди.

Милдред снова примолкла — вела машину, и все. Закурила, но сигарета ей чем-то не понравилась, и Милдред выбросила ее в окошко. В небе висели или кружили канюки. Я думал о том, что если человек заблудится здесь, то его только по канюкам и можно будет найти, — правда, уже не живого.

И в конце концов Милдред глубоко вдохнула и выдохнула, словно бы приняв некое решение, касавшееся того, о чем она так долго молчала. Она облизала губы, ущипнула себя за нос и сухо откашлялась.

— Я собираюсь кое-что сказать тебе, Делл, — произнесла она, держа руль обеими руками, нажимая на педаль ногой в толстом чулке и черном башмаке и отпуская ее. Смотрела она только вперед. После Хавра нам попалось навстречу всего два автомобиля. Никакого города, в который мы могли бы ехать, впереди так видно и не было. — Я везу тебя в Саскачеван, чтобы ты пожил там некоторое время у моего брата, Артура.

Говорила она быстро, отрывисто, — по-видимому, слова эти никакого удовольствия ей не доставляли.

— Не навсегда. Но пока будет так. Прости. — Она снова облизала губы. — Этого хочет твоя мать. Никакой твоей вины тут нет. Жаль, что твоя сестра сбежала. Вы с ней составили бы неплохую команду.

Милдред взглянула на меня и слабо улыбнулась, короткие волосы ее трепетали под влетавшим в окно горячим ветром. Зубы у нее были не очень ровные, поэтому улыбалась она не часто. Мне казалось, что Бернер сидит рядом со мной, а Милдред обращается к нам обоим.

— Я не хочу, — с совершенной определенностью сказал я.

Брат Милдред. Канада. Я был уверен, что ничего этого мне не нужно. Так и сказал. Некоторое время Милдред вела машину молча, позволяя шоссе врываться под нее. Может быть, размышляла о чем-то, но, скорее всего, просто выжидала. И наконец сказала:

— Понимаешь, если мы вернемся назад, меня арестуют за похищение ребенка и посадят в тюрьму. И тогда ты лишишься единственного человека, который мог бы помочь тебе, не совершал никаких преступлений и хотел оказать твоей бедной матери последнюю услугу. Тебя уже ищут, чтобы определить в сиротский приют. Подумай об этом. Я пытаюсь спасти тебя. Спасла бы и твою сестру, будь она поумнее.

У меня уже перехватило горло, и ощущение это спускалось, словно ввинчиваясь, в грудь и причиняло боль, и мне вдруг стало не хватать воздуха, хоть машина и шла на скорости в шестьдесят миль и горячий, пахнувший пшеницей ветер врывался в окна. Меня подмывало толкнуть плечом дверцу и вылететь на мчавший мимо асфальт. Что нисколько на меня не походило. Я не был склонен к неистовым, взбалмошным поступкам. Однако черная дорога казалась мне моей жизнью, со страшной скоростью улетавшей прочь, а остановить ее было некому. Я думал, что, если мне удастся собраться с силами, я смогу вернуться домой, может быть, даже Бернер смогу найти, где бы она ни была. Мои пальцы нащупали и стиснули ручку двери, готовые дернуть ее. Бернер сказала, что она ненавидит наших родителей за вранье. Но я ненавидеть их отказывался, я желал сохранить преданность им, сделать то, чего хотела мама. И это уже довело меня до совершавшейся сейчас беды. Я не мог знать, чего я ждал или что задумала на мой счет мама. Она объяснила все Милдред, не мне. И вот этого я не ждал точно. Я чувствовал себя обманутым, брошенным, чувствовал, что к моей преданности отнеслись без всякого уважения, — и теперь я здесь, с этой странной женщиной, и если я попытаюсь сам распорядиться моей жизнью, то найти меня смогут только канюки. Ничего нет хуже детства. Я понял, почему Бернер так стремилась стать старше и сбежать. Чтобы спастись.

Грудь моя, сжавшаяся из-за отсутствия воздуха в легких, болела и немела, как от глотка слишком холодной воды. Однако слезы стали бы свидетельством поражения еще горшего. Милдред сочла бы меня жалким. Я крепко зажмурился, стиснул теплую дверную ручку, отпустил ее и предоставил горячему наружному воздуху справляться с моими слезами. Слова Милдред — о том, что меня везут в Канаду, а там отдадут на попечение чужим людям, — ныне причиной слез мне не представляются, дело было скорее в накоплении событий, происходивших в моей жизни за последнюю неделю, и в неудаче моих попыток как-то ими управлять. Милдред всего лишь старалась помочь мне — и маме. И чувства, которые обуяли меня, когда я услышал то, что услышал, превосходили силой какое угодно горе.

— Я на тебя не в обиде, — нарушила наконец молчание Милдред. Должно быть, она заметила, как я плакал. — В сознании собственной невиновности утешительного мало. Водись за тобой какая-нибудь вина, тебе, наверное, было бы легче.

Она пошевелила большими ногами, поудобнее устраиваясь на сиденье, выпрямилась, приподняла подбородок, слово увидев что-то на дороге. Я уже не плакал.

— Сейчас мы пересечем канадскую границу, — сообщила Милдред, откинувшись на спинку своего сиденья. — Я скажу им, что ты мой племянник. Мы едем в Медисин-Хат, чтобы купить тебе новую одежду для школы. А ты, если хочешь, можешь сказать, что я тебя похитила. Самый удобный случай. — Она поджала губы. — Хотя я предпочла бы обойтись, по возможности, без тюрьмы, в которую мы тогда попадем.

Впереди, почти на горизонте, там, где шоссе обращалось в далекую карандашную линию, показались на фоне безоблачного синего неба два темных низких бугорка. Я бы не различил их, если бы не смотрел туда же, куда и Милдред. Значит, это и есть Канада. Ничем не примечательная. То же небо. Тот же дневной свет. Тот же воздух. И все-таки другая. Как получилось, что я еду в Канаду?

Одной рукой Милдред шарила в стоявшей на полу большой сумке из красной лакированной кожи, другой продолжала вести машину. Темные бугорки быстро выросли в два приземистых прямоугольных дома на пологом подъеме прерий. Рядом с каждым замерло по машине. Должно быть, здесь и проходила граница. Я не знал, что на ней может случиться. Возможно, меня задержат, закуют в наручники и отправят в сиротский приют — или назад, туда, где у меня нет ничего, кроме пустого дома.

— О чем думаешь? — спросила Милдред.

Я вглядывался в небо над Канадой. Никто еще не спрашивал меня, о чем я думаю. В нашей семье то, о чем думали мы с Бернер, — даром что думали-то мы постоянно — существенным не считалось. И я мысленно произнес: «Что мне предстоит потерять?» — это и было тем, о чем я думал, хотя всего лишь потому, что слышал эти слова от других людей — в шахматном клубе. Вслух я их произносить не стал. Но правильность этого вопроса поразила меня. А вслух я сказал: «Как вам удается понять, что происходит с вами на самом деле?» Надо же было что-то сказать.

— О, человек этого никогда не понимает.

Лежавшая на руле рука Милдред сжимала теперь водительское удостоверение. Мы уже приближались к двум стоявшим рядышком, бок о бок, деревянным домишкам. Шоссе разделялось перед ними надвое, огибая их с обеих сторон.

— На свете существуют люди двух разных сортов, — продолжала Милдред. — Вернее, сортов-то гораздо больше. Но по крайней мере два имеются точно. Люди одного понимают, что ничего они знать не могут, никогда; люди другого считают, что всегда знают все. Я принадлежу к первым. Так оно спокойнее.

Грузный мужчина в синей форме вышел из домика справа, одной рукой пристраивая на голову полицейскую шляпу, а другой маша нам: проезжайте. На столбе перед домом трепетал красный флаг, мне незнакомый, — впрочем, изображенный в его верхнем левом углу флаг английский я признал. Под флагштоком стояла доска, на которой значилось: «ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В КАНАДУ ПРОПУСКНОЙ ПУНКТ УИЛЛОУ-КРИК, САСКАЧЕВАН».

Второй домишко был американским, над ним плескались «звезды и полосы». Не уверен, впрочем, что звезд было пятьдесят, что среди них присутствовала и гавайская.[13] Граница имела двойной смысл. Пересекая ее, человек выезжал из одной страны и въезжал в другую. Я ощущал себя выезжавшим, и мне это представлялось важным. Из американского домика вышел под ветерок мужчина пониже, без шляпы, в синей форме другого покроя, но зато со значком и револьвером на боку. Он вглядывался в проезжавшую мимо Милдред. Возможно, он уже все про меня знал и собирался арестовать нас обоих. Я сидел неподвижно, смотрел вперед. По какой-то причине, объяснить которую я не смог бы, мне хотелось пересечь границу, мысль об этом радовала меня, и я боялся, что нас могут остановить. Наверное, я тоже принадлежал к первой из двух людских разновидностей, о которых говорила Милдред. Как бы иначе очутился я здесь, где все, что когда-либо казалось мне понятным, уходило назад и пропадало? Вовсе не такие чувства ожидал я испытать. Я проснулся в постели один, я смотрел, как сестра уходит из моей жизни, и, может быть, навсегда. Мои родители сидели в тюрьме. Не было у меня никого, кто заботился бы обо мне или о ком заботился бы я. Пожалуй, вопрос «Что мне предстоит потерять?» был правильным. А ответить на него следовало так: «Очень немногое».

2

Шоссе, приведшее нас в Канаду, снова шло по бескрайним пахотным землям, не отличавшимся, на мой взгляд, от оставленных нами по другую сторону границы, только домов, сараев, ветряных мельниц и свидетельств человеческого присутствия здесь было побольше. Милдред сказала, что зеленые холмы, которые я впервые заметил, оказавшись к северу от Хавра, называются Сайпресс-Хиллс. По ее словам, они чем-то похожи на Альпы: выросли сами собой из прерий еще в те времена, когда по здешним равнинам ползли ледники. Они покрыты особыми, изолированными от других лесами, и животная жизнь там тоже своя. Чужаков местные жители не любят. Впрочем, городки, через которые мы проезжали, — Говенлок, Консул, Рейвенкраг, Робсарт — ничем не отличались от любого заштатного городишки Монтаны. Хотя я думал, что если человек вырос в месте с таким странным названием — включая сюда и Саскачеван (название, которое мне приходилось слышать редко), — то он и в себе всегда будет усматривать нечто странное. Вообще, в дальнейшем существовании ничто уже не будет казаться мне таким же совершенно нормальным, каким была для меня жизнь в Грейт-Фолсе.

Ведя машину на север, под уже предвечерним солнцем, Милдред пересказывала мне то, что знала о Канаде и что, по ее мнению, могло мне пригодиться. Канада принадлежит Англии и делится на провинции, не союзные штаты, — хотя разница между ними невелика и состоит главным образом в том, что в Канаде их десять. Большинство населения говорит на английском, но немного другом, объяснить она этого не смогла, однако не сомневалась, что я пойму все сам и быстро освою здешний язык. В этой стране, продолжала Милдред, тоже празднуют День благодарения, только не в ноябре, да и приходится он не на четверг.[14] Канада сражалась вместе с Америкой в той же мировой войне, в какой сражался мой отец, но вступила в нее даже раньше нашего, поскольку повинуется она королеве Англии. Канадская военная авиация ничуть не хуже нашей. Милдред сказала, что Канада — страна не такая старая, как Америка, в ней еще сохранился дух первопроходцев, и никто из канадцев не воспринимает ее как единую державу, — собственно, население некоторых частей Канады говорит на французском, столица ее находится на восточном краю страны и уважения никому не внушает, не то что наш Вашингтон, округ Колумбия. Канадские деньги, сказала Милдред, тоже называются долларами, правда, у них другая раскраска и по какой-то таинственной причине стоят они иногда дороже наших. И еще она сказала, что в Канаде имеются свои индейцы, только обходятся там с ними лучше, чем мы с нашими, а территория Канады превосходит американскую, однако она по преимуществу безлюдна, негостеприимна и большую часть года покрыта снегом.

Я ехал с Милдред и думал: как все это смогло стать реальностью только потому, что мы проехали мимо двух стоявших в глухомани домишек? Чувствовал я себя лучше, чем в начале дня, когда не знал, куда направляюсь. Я не то пережил кризис, не то увернулся от него. И испытывал облегчение. И желал лишь, чтобы моя сестра, Бернер, осталась со мной и увидела все это.

Новые и новые пшеничные поля проносились мимо нас, послеполуденный воздух был сладок и прохладен. Далеко в полях я видел отдельные облака пыли, поднимаемые фермерскими комбайнами. Грузовики-зерновозы стояли на стерне, ожидая, когда их наполнят пшеницей. Среди грузовиков двигались крошечные людские фигурки, комбайны пересыпали из своих бункеров зерно в грузовики, и те уезжали. Как только мы выехали из холмов, никаких ориентиров вокруг не осталось. Ни гор, ни рек — подобных Хайвудским, или Бэрз-По, или Миссури, — говорящих тебе, где ты. Даже деревьев и тех стало меньше. Иногда вдали появлялся одинокий приземистый белый дом с ветрозащитным ограждением, сараем и трактором при нем, потом, спустя какое-то время, — другой. Наверное, понять в этих местах, куда тебя занесло, можно было только по солнцу, по тому, как оно пересекает небо, ну и по приметам тебе уже знакомым: дороге, какой-нибудь длинной изгороди, господствующему направлению ветров. Но когда холмы скрылись из глаз, отыскать какую-либо центральную точку, с которой можно было бы соотнести другие, стало невозможно. Человек легко мог заблудиться здесь или сойти с ума, потому что центр находился повсюду и во всем сразу.

Милдред рассказывала мне о своем брате, Артуре Ремлингере. Он был американцем тридцати восьми лет, немалое число которых провел в Канаде, сам выбрав ее для себя. Из их семьи только он сумел поступить в колледж — собирался стать адвокатом, но по разного рода причинам учебу не завершил, а в Америке разочаровался. Жил севернее мест, по которым мы в те минуты ехали, в маленьком городке Форт-Ройал провинции Саскачеван, управлял там отелем. То, что она и он оказались по разные стороны границы, было, сказала Милдред, просто случайным стечением обстоятельств. Виделась она с ним нечасто, но считала, что это несущественно. Она любила его. По ее словам, брат согласился принять на себя заботы обо мне потому, что я американец и мне некуда податься, — ну и ей захотел сделать приятное. Занятие для меня он найдет. Своих детей у него нет, и потому со мной ему будет интересно, — и с Бернер тоже было бы, если б она не сбежала. Человек он, как я еще увижу, необычный. Развитой, умный. Находясь рядом с ним, я многое узнаю, он мне понравится.

Милдред решила выкурить еще одну сигарету и выпускала теперь из ноздрей дым, улетавший в окно. Машину она вела уже много часов — и только для того, чтобы увезти меня подальше от мест, в которых мне грозила беда. И наверняка уже сильно устала. Я пытался представить себе городок, в который мы едем, — Форт-Ройал, провинция Саскачеван. Звуки эти были чужды моему уху и оттого казались опасными. Воображение сумело нарисовать мне лишь картину окружавших нас прерий, в которых для меня места не было.

— А долго я буду жить с вашим братом? — спросил я только для того, чтобы не молчать.

Милдред выпрямилась, покрепче ухватилась за руль.

— Я не знаю, — ответила она. — Посмотрим. Только не трать время на мрачные размышления о прошлом.

Сигарета торчала из одного угла ее рта, а говорила Милдред другим.

— В твоей жизни еще много чего интересного случится, прежде чем ты умрешь. Поэтому будь повнимательнее к настоящему. Ничего не отвергай и старайся, чтобы у тебя всегда имелось что-то, от чего ты был бы не прочь отказаться. Это важно.

Ее совет не так уж и сильно отличался от того, что отец сказал Бернер и мне в день, когда мы не попали на «Ярмарку штата». Вот, значит, как думают взрослые, решил я, — хотя наша мать смотрела на мир иначе. Она-то как раз отвергала многое и принимала жизнь лишь на своих условиях. Милдред надула щеки, обмахнулась ладонью: ей было жарко в ее зеленом шелковом платье.

— То, что я сказала, имеет для тебя какой-нибудь смысл? — Она склонилась на сиденье и постучала мягким кулаком по моему колену — как люди стучатся в дверь. — Имеет? Тук-тук?

— Думаю, да, — ответил я. Хоть мне и казалось, что совершенно неважно, с чем я соглашаюсь, а с чем нет. Больше мы о моем будущем с Милдред не разговаривали.

3

Чарли Квотерс слез с крыла своего грузовичка, держа в руке маленькую жестяную банку, наполненную, как я узнал позже, пивом и кубиками льда. Он дожидался нас в городке Мейпл-Крик, чтобы отвезти меня и Бернер к брату Милдред. Чарли — правая рука брата, объяснила мне дорогой Милдред, и ей он не нравится. Он метис, человек сомнительный. Милдред собиралась, передав ему меня, вернуться в Грейт-Фолс через Летбридж, город в провинции Альберта, чтобы не пересекать границу в прежнем месте. Американский пограничник приглядывался к нам, когда мы въезжали в Канаду. Ему может показаться странным, что в Америку она возвращается одна.

Чарли Квотерс поставил банку на капот грузовичка, подошел к окошку Милдред и облокотился о его край. Окинул меня взглядом, раздвинув в недружелюбной улыбке широкие губы. Я неотрывно смотрел на запад, на перистые облачка, — небо за ними было пурпурным, золотым, ярко-зеленым, наливавшимся синевой лишь в самой вышине. Я старался не показать, что мне страшно, а страшно мне было.

Милдред оттолкнула его локоть ладонью. В нос мне ударил исходивший от него — от одежды и, может быть, от волос — странный, кисло-сладкий запах. Роста он был небольшого, широкогрудый, плотный и мускулистый, со слишком большой головой. Брезентовые штаны, коричневые и грязные, заправленные в черные резиновые сапоги, лиловая фланелевая рубашка, драная — локти наружу, нагрудный карман оторван. Черные сальные волосы, заколотые сзади женской стразовой пряжкой, узкие голубые глаза и крупные уши. Неприятная улыбка, выставлявшая напоказ все до единого зубы — большие, желтые. Он походил на гнома. Я видел картинку в томе Всемирной энциклопедии (оставшемся в Грейт-Фолсе). Конечно, ростом он был повыше гнома, но зато имел ноги колесом. И казался самоуверенным и грубым, а я слышал, что гномы как раз такие.

Он просунул руку в машину, выдернул из лежавшей на приборной доске пачки «Тарейтон» сигарету и сунул ее себе за ухо.

— Я думал, груз поступит в двух упаковках. — Он снова осклабился на меня, будто знал, что обозначение «груз» мне не понравится.

Говорил он, словно бил короткими очередями из автомата.

Милдред ответила резко:

— Твое дело позаботиться об этой упаковке. Иначе я вернусь и тебе придется несладко.

Чарли продолжал ухмыляться, Милдред пришлось еще раз столкнуть его локоть с края окошка. Я подумал: возможно, его усеченные фразы — это такая канадская манера вести разговор.

— Поесть оно должно? — спросил Чарли.

— Нет, — ответила Милдред. — Просто доставь его на место и уложи спать.

Двое крупных мужчин в полукомбинезонах и соломенных фермерских шляпах вышли из стоявшего на другой стороне улицы отеля. Город казался пустым, улицу рассекали закатные тени. Вывеска над парадной дверью отеля сообщала: «КОММЕРЧЕСКИЙ». Когда мужчины открыли дверь, я увидел за нею низко висящие лампы. Мужчины постояли на тротуаре, глядя на нас и беседуя. Один сказал что-то смешное, другой засмеялся, после чего они разошлись по своим пикапам, отъехали от бордюра и медленно покатили в разных направлениях. Тоже канадцы.

— Так какие у него нелады? — спросил Чарли, улыбнувшись так, точно я его забавлял.

— С ним все в порядке. — Милдред повернулась ко мне, сжала мою ладонь, заглянула мне в лицо. — Он точно такой же, как все мы, верно?

— Сирота, что ли? — спросил Чарли Квотерс, взглянув на заслонявший окно заднего сиденья белый костюм медсестры. И, протянув руку, пощупал его.

Я смотрел сквозь ветровое стекло на силуэты четырех наполовину накрытых тенью высоких элеваторов, темневших на фоне еще светлого неба. Ласточки кружили в сумерках. На раструбе свисавшей на боку ближайшего из элеваторов трубы болталась, освещая горку зерна на земле, одинокая, голая электрическая лампочка. До этой минуты мне не хотелось связывать произнесенное Чарли слово с понятием «сиротский приют».

Милдред посмотрела прямо в его плотоядно ухмылявшуюся физиономию.

— У него, в отличие от тебя, есть мать и отец. И они его любят. Знать что-либо еще тебе не обязательно.

— Любят до смерти, — сказал Чарли, и выпрямился, и отступил на улицу, и взглянул в небо — синее на западе, темное на востоке. Перьевые облака уже выцвели, в небе слабо засветились звезды. Вот человек, которому меня отдадут. Судя по всему, отдадут навсегда и забудут.

И тут Милдред сказала:

— Так вот что я сделаю: напишу брату, чтобы он позаботился о тебе, выясню, что смогу, о твоих родителях и все сообщу тебе. Помни, что я сказала — ничего не отвергай. Все у тебя будет хорошо, обещаю.

Неожиданно она наклонилась, взяла меня за шею, подтянула мое лицо к своему и поцеловала в подбородок, сбоку. Я ей тем же не ответил, и Милдред крепко прижала меня к себе. Из сумки ее тянуло табачным и каким-то фруктовым душком, сама же она пахла засохшей косметикой и мятной жвачкой. Рыхлое плечо Милдред прижималось к моему уху.

— У тебя еще все впереди, — прошептала она. — А то, что их жизни погублены, не значит, что погибла и твоя. Здесь ты начнешь все сначала. Твоя сестра уже начала.

— Я не хочу ничего начинать, — сказал я, и у меня вдруг опять перехватило горло — от гнева на нее за такие слова.

— Нам не всегда удается самим выбирать, где и с чего мы начинаем. — Милдред склонилась еще ниже, протянула руку, открыла мою дверцу, толчком распахнула ее и меня к ней подтолкнула. — Все, иди. Забудем о неизбежности. Это приключение. Не бойся. Все будет хорошо. Это я тебе говорю.

Я чувствовал, что мне говорить ей что-то еще ни к чему, — даже если бы у меня было что сказать. Наволочка с моим имуществом, уложенным, чтобы отправиться с ним в Сиэтл, лежала на полу под задним сиденьем. Я подхватил ее, вылез на мостовую и захлопнул дверцу машины. О чем бы мать ни договорилась с Милдред, она это сделала. Но мне хотелось забраться обратно в машину и заставить ее отвезти меня как можно дальше отсюда. Да, но мама, когда еще имела возможность планировать что-то на мой счет, задумала для меня иное. Вот я и делал что мне велели — столько же ради мамы, сколько по какой угодно другой причине. Оставался послушным сыном до самого конца.

4

— Так ты обо мне уже наслышан, а? — спросил Чарли Квотерс.

Мы ехали сквозь тьму в его старом, погромыхивавшем грузовичке. Я различал только освещаемый фарами гравий дороги да временами проносившийся мимо запыленный валун и росшую вплотную к нему густую пшеницу. После захода солнца похолодало. Ночной воздух был вкусен, как хлеб. Мы обогнали пустой, покачивавшийся школьный автобус. Наши фары высветили пустые ряды сидений. Далеко в полях и после наступления темноты продолжалась жатва. Тусклые, переползавшие с места на место фары грузовиков, взвихрения пыли. Небо сплошь заполнили звезды.

Я ответил, что ничего о нем не слышал.

— Ну и неважно, — сказал он.

На сиденье между нами покоилась стволом вниз, ближе к его ноге, винтовка с рычажным затвором. В кабине грузовичка пахло пивом, бензином и чем-то едко-кисло-сладким — тем же, чем и от Чарли, — мне этот запах знаком не был. В кузове лежала туша животного, но какого, сказать я не мог.

— Значит, заживем так, — продолжал Чарли. — Отвечать там за тебя буду я. Если ты мне не нужен — свободен, занимайся своими делами. Работать будешь каждый день. Спать в «Оверфлоу-Хаусе», рядом с моим трейлером. Кормиться в отеле. Он принадлежит А-Эр. Добираться туда и обратно тебе придется самостоятельно. Хотя иногда я буду подвозить тебя вот в этом моем «роллсе». И постарайся лишних хлопот мне не доставлять.

Сиденье его было сдвинуто назад так далеко, что ступни Чарли едва касались педалей. Одна ладонь лежала на руле, в другой он держал дымившуюся сигарету — ту, которую стянул некоторое время назад у Милдред и сунул за ухо. Он прихлебывал пиво — уже из другой, обычной банки. На обочине шоссе показался стоявший по грудь в пшенице олень, зеленые глаза его вспыхнули, отразив свет наших фар. Чарли крутнул руль в его сторону, но олень без видимых усилий отпрянул в пшеницу.

— А, черт побери, — закричал Чарли. — Я ж мог его достать.

Он снова осклабился на меня, словно пытаясь напугать; похоже, его это забавляло.

— Как по-твоему, сколько мне лет? — спросил он, сжав сигарету зубами.

— Не знаю, — ответил я. Насчет предстоящей мне работы я ему ни слова не сказал. Я никакой работы не ожидал. И понятия не имел, что увижу, когда поднимется солнце.

— То есть тебе на это насрать?

— Нет, — сказал я.

— Пятьдесят! А выгляжу моложе. — Говорил он все так же отрывисто. — Ты меня за индейца принял. Я сразу понял.

— Не знаю, — сказал я.

— Мей-тис, — сообщил он. — Ты небось и не слыхал про такую херню, а?

— Нет, — согласился я. Милдред упомянула каких-то «метисов», однако я не знал этого слова, не знал даже, как оно пишется.

— Это племя древних царей. — Теперь Чарли выпятил подбородок и говорил, выпуская дым из уголков рта. — Катберт Грант и все такое. Племя мучеников. — Он всхрапнул. — Индейцы — совсем другое дело. Среди них полно умственно отсталых. Слишком много пьянства и родственных браков. Они нас на дух не переносят. Дай им волю, всех перебили бы.

Неожиданно Чарли прямо-таки встал на педали тормоза. Я едва успел упереться руками в приборную доску. Тем не менее меня сорвало с сиденья и бросило на колени, а сердце мое припустилось вскачь. Мы остановились на светлом гравии, между двумя пшеничными полями.

— Приспичило. Ты как? — произнес Чарли.

Прежде чем я успел ответить, он заглушил мотор, распахнул дверцу, выскочил на дорогу и встал, растопырив ноги, перед горевшими фарами. Он и пенис успел вытянуть из штанов, и теперь я отчетливо видел и Чарли, полного свирепой сосредоточенности, и крепкую струю, бившую в дорожную пыль. Мне тоже хотелось писать. Я не решился сказать об этом Милдред, хоть она была медицинской сестрой и всякого, надо полагать, навидалась. Но я был уверен, что делать это на глазах у Чарли, да еще и посреди шоссе, не смогу. Ладно бы при отце. Я был городским мальчиком. И потому просто сидел в постукивавшем грузовичке, а по земле расплывалась в свете фар лужа мочи, и дорожная пыль залетала в открытую дверцу, неся с собой лимонный запах.

— Так что с тобой приключилось-то? — крикнул он с дороги. И, негромко ахнув, мочиться перестал. — С позором турнули из твоих мест? В уголовщину ввязался?

Смотреть на него и его причиндалы мне было противно.

Я ответил:

— Нет.

Не хотелось говорить ему: «Моих родителей посадили в тюрьму Грейт-Фолса. Мама не хотела, чтобы я попал в сиротский приют. Пожелала, чтобы я перебрался в Канаду».

Чарли сплюнул в круг мочи, шумно втянул в себя воздух, прочистил нос.

— Секреты — штука хорошая, — сказал он, застегивая молнию. — А тут у нас есть где спрятаться.

Из пшеницы просачивались к свету фар комары и москиты. Некоторые залетали ко мне, в открытую кабину. Потом в свете быстро полыхнуло чье-то крыло, взвилось вверх и исчезло. Ястреб или сова, привлеченная насекомыми. И сердце у меня забилось еще пуще. Чарли ничего не заметил.

— Ты про А-Эр что-нибудь знаешь?

Он все еще стоял на дороге, вглядываясь в темноту над конусом света. Я решил, что он подразумевает брата Милдред.

— Милдред сказала, что он ее брат.

Не думаю, что Чарли меня услышал.

Он пошаркал черными резиновыми сапогами по гравию.

— Тебе он покажется странным. — Судя по всему, Чарли пытался понять, что ему делать дальше. — Как нам тебя называть?

— Делл, — ответил я.

— Сколько тебе лет, Делл?

Я знал, что означает этот вопрос.

— Пятнадцать, — сказал я. — Почти шестнадцать.

Чарли вернулся к дверце, забрался на водительское место, принеся с собой все тот же животный запах.

— Ты одинок?

Зарокотал, включаясь, мотор. Потускневшие было фары засветились поярче.

— Я скучаю по родителям, — ответил я. — И по сестре.

— А она-то куда подевалась? В сиротский дом подалась? — Чарли захлопнул дверцу, поднял стекло в ее окне. Комары вились вокруг нас.

— Сбежала, — сказал я.

— И правильно сделала. — Он помолчал, держа ладони на руле. — Ты ведь ничего не умеешь, верно?

— Не умею, — признал я.

— Ладно. Что ты от меня хочешь услышать?

— Почему меня вообще сюда привезли? — Я опять говорил только то, что думал, как с Милдред.

Существо, минуту назад мелькнувшее в свете фар, вернулось во всей его красе. Сова — изогнутое белое лицо, раскинутые крылья, острые, скребущие гравий когти, глаза внимательно вглядывались во что-то за пределами света. Затем она исчезла. Я никогда не видел сов, только слышал их по ночам из моей комнаты в Грейт-Фолсе. Но узнал ее. А Чарли, похоже, опять ничего не заметил.

— А-Эр — человек со странностями. Американец, — сказал он. — Давно уже здесь живет. Может, соскучился по компании. Не знаю. Дай-ка мне руку.

Его на редкость большая, грубая, жесткая ладонь нашла мою, взяла ее и раза четыре-пять-шесть стиснула в быстрой последовательности. Ладонь была шершавой, как брезентовые штаны Чарли, толстой, короткопалой, с тупыми ногтями. Я попытался отдернуть руку, однако он удержал ее, стиснув еще сильнее.

— Что, попыталась эта старая нянька тебя поиметь? — поинтересовался он, собираясь, похоже, посмеяться.

Я не мог взглянуть на него. И сказал:

— Нет.

— А ведь хотелось ей. Я заметил. Ей и меня хотелось. Мы могли бы уделать ее на пару. Так вот, не позволяй этого никому. Подожди, пока не встретишь хорошую девушку. Я-то слишком рано всему научился. Ну и вот он я.

Я с трудом отнял у него ладонь и засунул себе под ногу, откуда Чарли ее не достал бы. Он напугал меня.

— Ладно, Делл. — Он окончательно завел мотор, тот загрохотал. Яркий свет упал на дорогу. Насекомые роились в нем. — Тебя, я так понимаю, Гитлер не интересует, верно?

— Нет, — ответил я. О Гитлере я знал только то, что рассказал мне отец. «Шикльгрубер» — так он его называл. «Маленький Адольф, клейщик обоев». Отец его ненавидел.

Чарли, снова приглушив мотор, сказал:

— А меня интересует. Все-таки боролся человек. Меня вот тоже почти никто не понимает. — Чарли приложил два коротких пальца к верхней губе, под носом, глаза у него вдруг стали бешеными. Он повернулся ко мне, вытаращился: — Вот такой он был, видишь? Так выглядел, а? Носил маленькие симпатичные усики. Найн, найн, найн! Ахтунг! Ахтунг!

Отец говорил, что Гитлер умер и жена его с ним. Самоубийцы.

— Знаешь, он ведь был неплохим художником, — сказал Чарли, снова включая двигатель. — А я себя поэтом воображаю. Но сейчас говорить об этом не время.

Он нажал на педаль акселератора, и грузовичок рванулся во тьму. Ну вот я и прибыл в Канаду. Во исполнение маминого замысла.

5

События, изменяющие всю нашу жизнь, очень часто такими не кажутся.

Разбудили меня голоса. Мужской смех, затем второй голос, негромкий, затем звонкий металлический удар закрываемого капота. Снова смех. «Я просто хочу, чтобы женщина хоть раз сказала мне то, чего я не знаю», — произнес голос, принадлежавший, решил я, Чарли Квотерсу. Голоса звучали неподалеку от комнаты, в которой я спал, — я помнил, как входил в нее, однако она показалась мне совсем незнакомой. Воздух пах прохладной землей и какой-то кислятиной, а к этому примешивался резкий запах металла. Окно у моей кровати — металлической раскладушки — было занавешено тонким хлопковым одеялом, серым с белой каемкой, смягчавшим утренний, полагал я, свет. Где стояло это утро, как долго ехали мы прошлой ночью и здесь ли место моего назначения — ничего этого я не знал.

Я сел. Маленькая комнатка с низким потолком, залитая зеленоватым светом, как будто за окном ее плескалась вода. Голова у меня была тяжелая, спина и ноги ныли. Спал я в одних трусах, а моя одежда и обувь кучей лежали на линолеумном полу в изножье раскладушки. Память сохранила лишь обрывки вчерашней ночи: скользящий по белому домику свет автомобильных фар; открывающаяся вовнутрь дверь; луч фонаря, скачущий по комнате с раскладушкой; Чарли Квотерс, мочащийся, внимательно глядя себе под ноги, на ярко освещенный гравий; плюшевое, словно приснившееся, лицо совы; разговор о Гитлере и филиппинках; сам я, пытающийся — безуспешно — не заснуть.

Я отвел одеяло в сторону, выглянул в пыльное оконце. Одно из его стекол пересекала трещина, на подоконнике валялись крохи стекла. У окна рос куст сирени, за ним я увидел полоску травы, на которой еще поблескивала роса; за травой — покрытую выщербленным, кое-где вздувшимся асфальтом узкую улочку с горбатым, заросшим травой бетонным тротуаром; за нею — словно некое заграждение — квадрат совершенно синего неба.

Поперек пришедшей в негодность улочки торчал старый белый трейлер на резиновых колесах — прямоугольный, с плоской крышей жилой автоприцеп. На крыше кособочилась телевизионная антенна. За трейлером виднелся открытый ангар из волнистого железа с рукавным флюгером над ним. А за ангаром — высокий деревянный элеватор под шатровой крышей. Под свесом ее различались две выцветшие надписи. Одна гласила: «САСКАЧЕВАН ПУЛ», другая — «ПАРТРО».

Рядом с трейлером примостился помятый грузовичок Чарли Квотерса. Перед грузовичком обнаружился и сам Чарли, разговаривавший с мужчиной в голубой рубашке, который держал в руке с перекинутым через нее желтовато-коричневым пиджаком соломенную шляпу. Чарли наряда не сменил: черные резиновые сапоги с заправленными в них штанинами, все та же фланелевая рубаха. Землю вокруг трейлера усеивали ржавые металлические инструменты, покрышки, пустые бочки, велосипеды, клетки для животных, компанию им составлял древний мотоцикл и стоявший на деревянных колодах «студебейкер» с выбитыми стеклами. По траве же были расставлены странные сооружения из свинченных болтами или приваренных один к другому кусков металлического лома. Велосипед, соединенный с ножом жатки. Сеновязалка, оснащенная штурвалом и зеркальцем. Солнечные часы из колесного обода. Беспорядочное скопление насаженных на деревянные палочки блестящих вертушек и посверкивавших волчков дробило солнечный свет. С одного бока к трейлеру был прислонен самодельный флагшток с таким же, какой я видел на границе, флагом.

Чарли вертелся, воодушевленно маша короткими мощными руками, указывая то на трейлер, то на окно, в которое я смотрел. Я подумал, что он рассказывает обо мне, а слушающий его мужчина в голубой рубашке — это Артур Ремлингер, брат Милдред. Чарли вдруг крикнул, словно желая, чтобы его услышал кто-то еще: «Со мной никакая защита от дурака не работает» — и, откинув голову назад, захохотал. Второй мужчина взглянул на дом, уперся рукой в бедро, кивнул и что-то сказал. Чарли повернулся и пошел по траве в мою сторону.

Я быстро натянул футболку и штаны. Мне не хотелось, чтобы Чарли, если он идет сюда, застал меня в одних трусах. Сунул босые ступни в туфли. Поискал входную дверь. В комнате имелась, оказывается, еще одна раскладушка, голая. На полу были навалены картонные коробки, почти не оставившие свободного места. Лампа отсутствовала. Я услышал голос подошедшего совсем близко к дому Чарли: «И кого только вы себе навязали на шею? Я спрашиваю вас, какого…» К кому он обращался, я не знал.

Я торопливо выскочил через низенькую дверь на кухню — крошечную, душную, захламленную. И увидел штабеля новых коробок, чугунную плитку, старый телевизор с разбитым экраном и чучело не то собаки, не то койота, водруженное на дубовый холодильник с ржавыми задвижками. Я заправил подол майки в штаны, вышел в маленькую прихожую с грязным полом и застекленной дверью, а из нее — под резкий свет солнца. Свет, ударив в глаза, ослепил меня, заставил зажмуриться как раз в тот миг, когда из-за угла дома показался Чарли. Зеленые, за ними серебристые, за ними красные пятна поплыли под моими веками. Кожу на голове стянуло. Я не знал, что сейчас произойдет. Но полагал — что-то важное. Уж больно далеко от Грейт-Фолса я заехал.

— Ага. Вот и он, — громко крикнул Чарли.

Я заставил себя открыть глаза. Белый оштукатуренный домик, где я спал, оказался тем самым, по которому скользил в моем сне свет фар. Он словно припадал к земле, пошедшая струпьями штукатурка кое-где сгнила и отвалилась, обнажив дранку и испод внутреннего штукатурного слоя. Я застегнул молнию на штанах. Шнурки моих туфель остались незавязанными. Сморщился, прикрыл ладонью глаза.

— А-Эр приехал. — Чарли выставил напоказ большие квадратные зубы, ухмыльнувшись так, точно он сообщил мне неприятную новость и очень этому рад. — Пошли. Он хочет тебя видеть.

И повернулся кругом, а я пошел за ним по траве. Мы пересекали пришедшую в упадок улицу, направляясь к трейлеру и ангару, к мужчине в голубой рубашке, разговаривавшему с кем-то, склонившись к окошку блестящего, темно-бордового «бьюика», которого я прежде не видел.

Я воспользовался случаем и осмотрелся вокруг. Это был городок, однако таких я прежде не видел — даже когда отец возил меня и Бернер в резервацию индейцев под Бокс-Элдером, чтобы мы взглянули на их жилища. Здесь по остаткам нескольких улиц были разбросаны немногочисленные серые деревянные дома. Имелись и свидетельства того, что прежде их было больше, — пустые квадраты кирпичных фундаментов, обвалившиеся деревянные надворные постройки, осиротевшие печи и участки открытого грунта, на которых некогда что-то стояло. Пять или шесть уцелевших домов выглядели необитаемыми: распахнутые двери их висели на одной петле, дворы заросли сорной травой. Некоторые лишились крыш, у других крыши были оббиты досками или грубо залатаны, выщербленные трубы обкрошились, веранды просели. Электрические провода были протянуты только к трейлеру, ангару, дому, в котором я спал, и еще одному со свободно пропускавшей дождевую воду дырой на крыше. На ступенях его тыльной веранды маячила, издали наблюдая за нами, крупная женщина в свободном сером платье. Задний двор дома пересекала обвисшая веревка с качавшимися на ней под сухим ветерком белыми простынями и цветным женским бельем.

По шоссе — во всяком случае, выглядело это как мощеная дорога — прогромыхала мимо возвышавшихся напротив элеватора обветшалых коммерческих построек с плоскими крышами (когда-то в них размещались всякого рода торговые заведения) пара больших зерновозов с хлопавшими на ветру тентами. И эти здания выглядели заброшенными: стекол в окнах нет, двери отсутствуют. Людей нигде видно не было. На окраине городка, которую я увидел, переходя улицу, были когда-то посажены, дабы защитить его от ветра, клены и пирамидальные тополя (я знал их по Монтане), ныне уже высохшие. За окраиной тянулись пахотные поля, усеянные тюками соломы, и возвышались бескрылая мельница и терпеливо работавшая штанговая нефтяная качалка. А за ними уходила вдаль земля — не ровная, но холмистая, почти лишенная деревьев. Дальше взгляд упирался в горизонт.

— Ладно, вот он, — по-прежнему во весь голос крикнул Чарли.

Я шел за ним по траве к трейлеру и ангару, у которого замер новый на вид «бьюик». Темный ангар служил, как я теперь увидел, пристанищем для старого джипа с крытым тканью кузовом и низенького одноосного прицепа, в котором лежала груда лопат и некоторое количество гусей, как мне поначалу показалось, — нет, это были всего лишь их деревянные чучела, приманки.

— Еле добудился малыша, — продолжал Чарли. — Избаловали его в Штатах. Боюсь, тут ему не выжить.

Он оглянулся на меня. При дневном свете Чарли выглядел еще страхолюднее: большая шишковатая голова, неестественно узкие плечи, ноги с глядящими в разные стороны коленями, от которых уходили вниз сапоги; черные волосы, по-прежнему скрепленные сзади стразовой пряжкой. Зрелище не из самых привлекательных.

Я засунул руки в карманы, чтобы не позволить себе затенить ладонью глаза. А им было больно. Кузнечики скакали в сорной траве, ползали по земле у моих ног, стрекоча совершенно как гремучие змеи, и это действовало мне на нервы. Крохотные бурые птички порхали среди металлических скульптур, вертушек, волчков. Солнце пекло мне голову и плечи, резало глаза, хотя волоски на моих руках оставались холодными и колючими. На лбу, у самых волос, начал скапливаться пот.

Мужчина, державший на руке с зажатой в ней соломенной шляпой желтовато-коричневый пиджак и говоривший что-то в окошко «бьюика», — я разглядел на пассажирском сиденье женщину, которую рассмешили некие только что ею услышанные слова, — этот мужчина выпрямился и пошел нам навстречу.

— Пришлось уговаривать его вылезти из постели, — по-прежнему громогласно довел до его сведения Чарли. — Это мистер Ремлингер. Можешь называть его «сэром».

Я все же прикрыл глаза ладонью. Солнце сияло прямо за головой мужчины. Я нервничал. Это и был тот, кому предстояло теперь отвечать за меня. Артур Ремлингер.

— Мы ждали тебя, — сказал он. Я поднял взгляд вверх, чтобы увидеть его лицо. Высокий, красивый, с тонкими светлыми волосами, разделенными справа аккуратным пробором, — я отдавал предпочтение левому. Мужчина не улыбался мне, однако выглядел заинтересованным. Я молчал. — Представься же нам, не молчи.

— Делл Парсонс, — сказал я. Произнесенное здесь, имя показалось мне чужим.

Он посмотрел на Чарли Квотерса и наконец улыбнулся.

— «Делл» — это сокращение от какого-то другого имени? Звучит оно непривычно.

— Нет, сэр, — ответил я.

— Ну продолжай, рассказывай, — велел мне Чарли Квотерс.

— Вас ведь должно было двое приехать, верно? — Мужчина подступил поближе ко мне, словно желая получше меня разглядеть. С шеи его свисали на шнурке очки в металлической оправе. Большие костистые кисти рук были ухожены. Похоже, его что-то забавляло.

— Вторая сбежала, прежде чем за ними приехали, — сказал Чарли.

— Очень жаль, — сказал Артур Ремлингер. — Ты выглядишь усталым. Сильно вымотался?

Он начал обмахивать лицо соломенной шляпой.

— Да, сэр, — сказал я.

Он так и не представился. Имя «Артур Ремлингер» как-то не очень шло к его облику. Артур Ремлингер. Такое должен был носить человек постарше.

— И за тобой, как мне рассказали, кто-то охотится.

Он перевел взгляд на Чарли, потом снова на меня. Ему хотелось услышать какие-то подробности, однако я чувствовал себя слишком скованным для того, чтобы вести разговор.

— Не знаю, — сказал я. Теплый ветерок крутил торчавшие из травы серебристые вертушки. Вращаясь, они тихо пощелкивали.

— Из него так просто слова не вытянешь, — сказал Чарли. Он обернулся, чтобы взглянуть на вращающиеся игрушки. Похоже, они наполняли его счастьем.

— Ладно, если здесь появится конная полиция, — произнес Артур Ремлингер, — просто скажи, что ты мой племянник с востока. Они все равно не знают, где находится Торонто. Хочешь, я подберу тебе другое имя, канадское?

— Нет, сэр, — сказал я.

Он улыбнулся, однако улыбка быстро сошла с его лица, — возможно, что-то во мне внушало ему недоверие. Когда Артур Ремлингер улыбался, на подбородке его появлялась ямочка. Кожа у него была гладкая, светлая. И вообще выглядел он необычно.

— Да, собственно, таких и не существует, — сказал он и начал, вглядываясь в мое лицо, покручивать пальцами шляпу, которую так и держал в руке. А затем посмотрел поверх моего плеча на оштукатуренную лачугу, в которой я провел ночь. — Ты уже устроился в своем домике? Вон в том?

Говорил он непривычно для меня, как будто подбирая каждое слово и произнося его отдельно от других.

По моей щеке уже тек пот. Я оглянулся на кошмарную лачугу. За ней поднималась из травы дощатая будка. Я сообразил — это отхожее место. Около будки стоял, помахивая хвостом и глядя на ее дверь, большой белый пес. По обе ее стороны торчали из земли все те же серебристые вертушки, это означало, что и Чарли пользуется ею. Отец вечно рассказывал байки и анекдоты о сортирах. Какая там стоит вонь, как в них приходится таскать телефонный справочник — вместо туалетной бумаги, как никогда не удается запереться в них изнутри. Вот уж не думал, что мне придется пользоваться таким. Возвращаться в лачугу мне ничуть не хотелось.

— Не знаю, — сказал я. — Я бы…

— Можешь переставить там все, как захочешь. Некоторые из тех коробок мои, — сказал Артур Ремлингер, продолжая вертеть в пальцах шляпу. — Найти тебя здесь будет непросто, а в этом и состоит наша цель.

Он потер пятой ладони ухо, большое. Теперь, показалось мне, неудобство испытывал он.

— От этого трейлера до Форт-Ройала, в котором я живу, четыре мили. — Он повернулся, чтобы взглянуть на шоссе. — На восток. Мы подыщем для тебя в отеле какое-нибудь занятие. Тебе приходилось когда-нибудь жить совсем одному?

— Нет, сэр, — ответил я.

— Я так и думал, — сказал он. — Но полагаю, поработать тебе уже довелось.

— Нет, сэр.

Я не знал, что известно обо мне Артуру Ремлингеру, однако думал, что почти все, — хотя, возможно, о моем увлечении шахматами и пчелами он не ведал, как и о том, что я никогда ни за какую работу не брался, потому что моя мать не желала этого по каким-то своим причинам.

— Ты чувствуешь себя чужим здесь? — Судя по лицу Ремлингера, это пришло ему в голову только что. Лоб его пошел складками.

Я никогда не встречал людей, подобных ему. Милдред сказала, что ее брату тридцать восемь лет, а между тем у него было приятное молодое лицо. И в то же самое время он казался человеком пожившим, это впечатление создавала хотя бы его одежда. Я привык к людям, в которых все было сообразно, — он этим свойством не обладал.

— Да, сэр, — согласился я.

Длинными пальцами, на одном из которых поблескивало золотое кольцо, он дюйм за дюймом поворачивал свою соломенную шляпу.

— Что же, — сказал он, — с каждым порою случается нечто прискорбное, Делл. Мы в этом не властны.

Он снова взглянул поверх моего плеча на белый домишко.

— Когда я попал сюда… — Он помолчал, продолжая смотреть на дом, а затем начал снова: — Я жил в этом домике. Иногда я стоял в траве, смотрел в небо и воображал, что вижу ярко окрашенных птиц, что нахожусь в Африке, а облака — это горы.

На груди его голубой рубашки, на мой взгляд не дешевой, проступили пятна пота. Красивый бежевый пиджак так и висел перекинутым через руку.

— Он же американец, как и ты! А значит, с причудами, — вдруг объявил Чарли и загоготал.

Это он об Артуре Ремлингере говорил. Чарли следил за бурыми пичугами, которые проносились над его огородиком из вертушек, но также и слушал, ничем это не показывая, наш разговор. Отсмеявшись, он направился к трейлеру, под дверью которого стоял заменявший крыльцо деревянный ящик. Резиновые сапоги Чарли били по траве, и из нее вспархивали кузнечики и пичуги.

— Оба вы одного поля ягода, — объявил он.

— Что тебе нравится делать, Делл?

Голубые глаза Артура Ремлингера почти обесцветились. Он склонил голову набок, неловко сунул одну руку в карман, словно приготовляясь к настоящей беседе, которую мы сейчас поведем. Похоже, ему хотелось поговорить со мной, но что мне сказать, он не знал. Милдред говорила, что человек он необычный, и была определенно права.

— Читать, — ответил я.

Он поджал губы, поморгал. Видимо, мой ответ заинтересовал его.

— Ты собираешься поступить в хороший колледж, когда подрастешь?

— Да, сэр.

Штанины его брюк были заправлены в синие замшевые сапоги. Я счел их дорогими. Да и вся одежда Ремлингера выглядела дорогой, и это делало его еще более неуместным здесь. Он провел носком сапога по сухой земле, повернулся, чтобы взглянуть на автомобиль. Сидевшая в нем женщина наблюдала за нами. Она помахала нам рукой, я ей не ответил.

— Вы с Флоренс, наверное, поладите, — сказал Артур Ремлингер. — Она художница. Преданная сторонница «Американской Школы Полуночников». Очень артистична.

Он покивал. Мне показалось, что его это забавляет.

— Одна ее картина висит у меня дома. Я покажу ее тебе при нашей следующей встрече. — Он повел вокруг взглядом — по горячей траве, по разбитому жилому автоприцепу, по останкам домов, в которых никто не жил, и сказал: — В моих родных местах такой городок наверняка спалили бы дотла.

— Почему? — спросил я.

Я думал, он засмеется — на гладком подбородке его вдруг обозначилась ямочка. Но нет.

— Он всех пугал бы, — сказал Артур Ремлингер. И вот теперь улыбнулся. — Добиться в нем какого-либо успеха уже невозможно. А все американцы боятся этого. В их преисподней неверно понимают историю.

— Мне долго придется прожить здесь? — спросил я. Для меня это был вопрос самый важный, вот я его и задал. О моем возвращении в Грейт-Фолс никто пока не сказал ни слова. И о родителях моих Артур Ремлингер ни разу не упомянул — как будто ничего о них не знал или не придавал им никакого значения.

— Да как тебе сказать, — ответил он. — Живи сколько захочешь.

Он надел шляпу. Уезжать собрался. К полям ее был приделан кожаный ремешок, Артур Ремлингер затянул его у себя под подбородком. И весь облик его мгновенно изменился — стал слегка глуповатым.

— Вдруг тебе здесь понравится. Ты сможешь узнать что-то новое.

— Скорее всего, не понравится, — сказал я. Заявление это было грубым и неблагодарным, но искренним.

— Ну, тогда ты, наверное, отыщешь способ выбраться отсюда, — сказал он. — Это станет твоей целью.

Он повернулся и пошел к «бьюику».

— Я очень доволен тем, что ты появился здесь, Делл. Скоро увидимся. — Он говорил не оборачиваясь ко мне. — Чарли расскажет тебе о твоей работе.

— Ладно, — ответил я. И, не уверенный, что он меня услышал, повторил: — Ладно.

И это все о моем знакомстве с Артуром Ремлингером. Как я уже сказал, события, меняющие всю нашу жизнь, могут такими и не казаться.

6

«Хроника преступления, совершенного слабым человеком» писалась нашей матерью так, точно мы с Бернер сидели с ней рядом и сразу прочитывали переносимые ею на бумагу мысли; были ее конфидентами, которым эти мысли могли сослужить хорошую службу. В «хронике» звучит подлинный ее голос, тот, которого дети никогда не слышат, — голос, каким она рассказывала бы о себе, если б смогла, выражая себя полностью, без ограничений, ею же жизни и навязанных. То же самое верно и в отношении любых родителей и их детей. Каждый из них знает другого только отчасти. Мама провела в тюрьме Северной Дакоты недолгое время. И всякий сказал бы — правда это или нет, — что, записывая приведенное ниже, она уже начала надламываться.

Дорогие мои.

Сейчас вы уже пересекли границу между двумя странами, а это, сами знаете, совсем не то что перейти улицу. Вы начинаете жизнь заново, хотя, разумеется, того, что можно назвать совершенно новым началом, не существует. [По-видимому, она и Милдред обсуждали эту тему.] Оно — всего лишь старое начало при свете новой лампы. Я в этом хорошо разбираюсь. И все же в Канаде у вас обоих появятся новые возможности, а позор, которым покрыли вас я и ваш отец, лежать на вас больше не будет. Никто там не станет любопытствовать, откуда приехали вы и что наделали мы. Вы не будете бросаться в глаза. Я никогда не была в этой стране, но, думаю, она очень сильно похожа на США. И это хорошо.

Я помню Ниагарский водопад, помню, как вглядывалась в то, что лежит за ним, когда была там девочкой вместе с родителями. Вы видели нашу фотографию. Чем бы ни было то, что разобщает людей, водопад старательно это подчеркивает (во всяком случае, для меня). Знаете, мы не умеем достаточно тщательно разделять вещи, которые выглядят схожими, но остаются различными. Постарайтесь всегда делать это. Ну ладно. У вас еще будут тысячи утр, чтобы обдумать мои слова. Ты уже видишь мир в его противоположностях, Делл. Ты сам мне так говорил. В этом твоя сила. А ты, Бернер, питаешь пристрастие к уникальному, значит, и у тебя все сложится хорошо. Мой отец пересек после Польши, прежде чем добраться до Такомы, немало границ. И всегда черпал силу в настоящем. Это я знаю наверняка.

Теперь я открыла в себе совершенно новую холодность. Совсем неплохо — найти в своем сердце прохладное место. Художники так и делают. Хотя, возможно, это качество носит другое имя… Сила? Разум? Прежде я отвергала его — ради вашего отца. Или пыталась отвергнуть. Сейчас я стараюсь помочь вам — отсюда, — но положение у меня невыгодное. Уверена, что вы понимаете…

Я перечитывал это «письмо» множество раз. И при каждом чтении сознавал: мама не надеялась снова увидеть меня или Бернер. Она очень хорошо понимала, что случившееся положило для всех нас конец семейной жизни. И это более чем печально.

7

Если вы одиноки, прочитал я где-то, вы словно стоите в длинной очереди, надеясь, что, когда вы отстоите ее и окажетесь в ней первым, с вами случится что-то хорошее. Да только очередь эта совсем не движется, кто-нибудь то и дело влезает в нее, и место первого очередника, которое вам так хочется занять, все отдаляется от вас, отдаляется, пока вы не лишаетесь веры в то, что оно способно предложить вам хоть что-нибудь.

Отсюда следует, что дни, последовавшие за моим знакомством с Артуром Ремлингером (которое пришлось на 31 августа 1960 года), одинокими представляться мне не могли. Если б они не привели к катастрофе, их можно было бы счесть наполненными событиями, причем событиями интересными, в особенности для подростка, попавшего в мое положение: всеми брошенного, лишившегося всего привычного и не имеющего никаких перспектив помимо тех, какие я сам различал впереди.

Поначалу, пока не открылся охотничий сезон и в окрестностях городка не началась пальба по гусям, исполнение моих новых обязанностей ограничивалось пределами городка Форт-Ройал, а говоря точнее, пределами принадлежавшего Артуру Ремлингеру отеля «Леонард». Сам он жил на верхнем, третьем этаже отеля, в квартире, окна которой выходили на прерии и позволяли (как я воображал) видеть их, убегающие к северу и западу, на сотни миль. Мне полагалось каждый день приходить в отель или приезжать в него на одном из грозивших вот-вот развалиться велосипедов Чарли по шоссе, обочины которого зерновозы устлали ковром пшеничной половы и параллельно которому тянулись пути «Канадской тихоокеанской железной дороги», обслуживавшей элеваторы, что цепочкой выстроились от Лидера до Свифт-Керрента. Время от времени Чарли сажал меня в свой грузовичок — компанию нам нередко составляла миссис Гединс, вторая обитательница Партро, на всем пути молча глядевшая в окошко, — и доставлял в «Леонард», где я мыл полы в номерах и ванных комнатах, в чем и состояла работа, за которую я получал три канадских доллара в день и бесплатную кормежку. Миссис Гединс работала на кухне, готовила еду, которую подавали в столовой отеля. Вторую половину послеполуденных часов я был свободен и мог либо уехать на велосипеде обратно в Партро, где заняться мне было решительно нечем, либо остаться в городке, проглотить, сидя в плохо освещенной столовой, ранний ужин в обществе сборщиков урожая и железнодорожников, а домой вернуться уже после наступления сумерек. Голосовать на шоссе Чарли мне строго-настрого запретил. Канадцы, сказал он, голосующих не любят, они решат, что я либо преступник, либо индеец, и, вполне возможно, попытаются сбить и переехать меня. Кроме того, голосуя, я буду бросаться людям в глаза, навлекать на себя подозрения и в конце концов заинтересую конную полицию — а кому это нужно? У меня сложилось впечатление, что Чарли и самому есть что скрывать и становиться объектом пристального внимания ему нисколько не хочется.

Уборкой я никогда всерьез не занимался, разве что маме помогал наводить чистоту в нашем доме, однако выяснилось, что ничего сложного в этом нет. Чарли показал мне кое-какие приемы, позволявшие быстро управляться с номерами отеля, а их было на каждом из двух жилых этажей по шестнадцать штук (плюс две общие ванные комнаты), и проживали в них чернорабочие с нефтепромысла, ремонтники с железной дороги, коммивояжеры и каждую осень стекавшиеся из приморских провинций в прерии сборщики урожая. Постояльцы эти были, по большей части, ребята молодые — едва-едва старше меня. Многих томило одиночество и тоска по дому, однако встречались среди них и любители выпить и подраться. И ни один из них не обращал внимания на то, в каком виде оставляет он комнату, в которой спал, или ванную, в которой мылся и справлял нужду. В маленьких спальнях стояли едкие запахи пота и грязи, еды, виски, вязкой глины, лосьона и табака. Расположенные в концах коридора ванные комнаты были зловонными, волглыми, заляпанными мыльной пеной, покрытыми пятнами, никто из пользовавшихся ими мужчин не давал себе труда смыть оставленную им грязь, что наверняка делал бы в доме своей матери. Иногда я, держа в руках ведро, швабру, тряпки и моющее средство, открывал пинком дверь многоместной спальни и обнаруживал в ней кого-то из постояльцев, курившего, или смотревшего в окно, или читавшего Библию либо журнал. Впрочем, там могла находиться и одна из филиппинок, одиноко сидящая на кровати, а раза два мне попадались и совсем голые и далеко не один раз — лежавшие в постели с кем-то из работяг, либо коммивояжеров, либо другой заспавшейся допоздна девушкой. В таких случаях я молча и осторожно закрывал дверь и больше в этот номер до следующего дня не заглядывал. Чарли объяснил мне, что филиппинки — никакие не филиппинки, а индианки из народа «черноногих» или племени «большебрюхих». Артур Ремлингер доставлял их в отель на такси из Свифт-Керрента либо Медисин-Хата, чтобы ночами они работали в баре: оживляли обстановку и привлекали в «Леонард» больше посетителей, тем паче что другие женщины в него не заглядывали. Довольно часто, приезжая поутру на работу, я видел в боковом проулке у отеля такси из Свифт-Керрента — водитель спал или читал книгу, ожидая, когда из боковой двери выйдут, чтобы поехать домой, девушки. Чарли как-то сказал мне, что одна из филиппинок — мать-одиночка, состоявшая в секте гуттеритов. Однако я такой девушки ни разу в «Леонарде» не видел, да и сомневался, что гуттеритка могла унизиться до подобной работы или что ее родители позволили бы ей это.

Сказанное мной не означает, что я мгновенно приспособился к жизни в Форт-Ройале. Куда там. Я знал, что родители мои сидят в тюрьме, сестра сбежала, а меня, скорее всего, бросили среди чужих людей. Однако мне было легче — легче, чем вы полагаете, — не думать об этом и жить, как посоветовала Милдред, настоящим, так, словно каждый день — это отдельная маленькая жизнь.

Ранней осенью городок Форт-Ройал оживал и сильно выигрывал в сравнении с Партро, в котором мне пришлось жить, — странным, пустым, призрачным, с всего лишь двумя обитателями, Чарли и миссис Гединс, меня почти не замечавшей. Форт-Ройал был маленьким, но относительно многолюдным поселением в прериях, расположенном у железной дороги и 32-го шоссе, что соединяло Лидер со Свифт-Керрентом. Наверное, он мало чем отличался от того городка Северной Дакоты, где ограбил банк мой отец.

Отель «Леонард» возвышался на западном конце Мэйн-стрит. Это было деревянное трехэтажное здание, совершенно квадратное, выкрашенное в белый цвет, с плоской крышей и рядами лишенных украшений окон, — с маленькой, ничем не примечательной улочки в него вела дверь, через которую можно было попасть в темную контору, столовую без окон и такой же безоконный, тускло освещенный бар на задах отеля. На крыше «Леонарда» имелась вывеска — из города ее увидеть было невозможно, но, подъезжая к отелю по шоссе и уезжая из него, я ее видел. Красные неоновые буквы извещали: «ОТЕЛЬ ЛЕОНАРД», рядом с ними красовался неоновый же силуэт официанта, держащего на ладони круглый поднос с бокалом мартини. (Что такое «мартини», я тогда не знал.) Из прерий вывеска казалась странноватой. Однако мне, катившему по шоссе, она нравилась. Вывеска свидетельствовала, что где-то — далеко и от отеля, и от меня — существует мир, который миражом, сном напоминал мне о себе.

По правде сказать, отелем «Леонард» был никудышным — в сравнении с грейт-фолским «Рэйнбоу» или другими изысканными гостиницами, которые мне довелось повидать впоследствии. С городком он почти никакой связи не имел. Из жителей Форт-Ройала в него заглядывали лишь немногие, да и то лишь пьянчуги, люди совсем уж никчемные или сварливые фермеры, сдававшие Артуру Ремлингеру в аренду землю, где охотники могли стрелять гусей, — фермеры получали за это право на даровую выпивку в баре. В Форт-Ройале, бывшем в то время городом трезвенников, к «Леонарду» относились неодобрительно. Там играли в карты, водились доступные женщины, — порядочные люди подобных заведений не посещают.

Работу я всегда заканчивал в два с небольшим часа дня. Если я оставался в городке до ужина, то есть до шести вечера, то довольно часто видел Артура Ремлингера — всегда красиво одетого, сопровождаемого его подругой Флоренс Ла Блан, разговорчивого, шутливого и обходительного с постояльцами. Чарли сказал, что заговаривать с Артуром Ремлингером мне не следует, несмотря на то что первая наша встреча была не лишенной приятности. Не следовало ни обращаться к нему с вопросами, ни бросаться людям в глаза, ни даже демонстрировать дружелюбие — как если б Артур Ремлингер пребывал в некоем редкостном состоянии, которого разделить с ним не мог никто. Время от времени я наталкивался на него в приемной отеля, или на лестнице, которую подметал, или во время выполнения моих обязанностей уборщика — с ведром и шваброй в руках, — или на кухне, где меня кормили. «Прекрасно. Вот и ты, Делл, — произносил он таким тоном, точно я от него постоянно прятался. — Ну что, как тебе живется у нас на постое?» (Слова могли быть и немного другими; что такое «на постое», я знал от отца.) «Хорошо, сэр», — отвечал я. «Если что будет не так, дай нам знать», — говорил он. «Все в порядке, сэр», — говорил я. «Ну и ладно, ладно», — произносил Артур Ремлингер и отправлялся по своим делам. После этого я мог не видеть его несколько дней.

Честно говоря, для меня оставалось загадкой, почему, вызвавшись взять на себя заботы обо мне и моем благополучии, Артур Ремлингер, по всему судя, и знать меня не желал, а для подростка моих лет это имело значение немалое. Когда мы познакомились, я счел его человеком добродушным, но странным, словно бы думающим о чем-то своем и потому рассеянным. Теперь же Ремлингер представлялся мне все более странным, — впрочем, я полагал, что такое случается при всяком новом знакомстве.

В дни, когда я оставался в городе, мне приходилось как-то коротать время до ужина, после которого я, уставший, спешил уехать на велосипеде в Партро, пока шоссе не погрузилось в темноту и не стало опасным из-за зерновозов и успевших налиться пивом фермерских поденщиков, — и, коротая, прогуливался по Форт-Ройалу, присматривался к городку. Я занимался этим и потому, что одиночество и безнадзорность были для меня внове, и потому, что убогость городка делала все увиденное в нем лишь более разительным, — а я уже решил: чтобы избавиться от ощущения заброшенности и меланхолических размышлений, мне надлежит исследовать этот Форт-Ройал с дотошностью человека, которому поручили написать о нем статью для Всемирной энциклопедии. Кроме того, — чем и хороши, по сути своей, одинокие города прерий — я совершал мои обходы потому, что больше мне занять себя было нечем, а роль исследователя давала мне малую свободу, какой я не ведал, живя с сестрой и родителями. И наконец, я делал это потому, что оказался в Канаде, о которой не знал ничего — ни того, чем отличается она от Америки, ни того, чем на нее походит. А мне хотелось выяснить и то и другое.

В новых рабочих брюках и уже ношенных кем-то башмаках я бродил по жестким тротуарам Мэйн-стрит, где никто не обращал на меня никакого внимания. Сколько людей живет в Форт-Ройале, я не знал, как не знал и того, почему здесь возник город и кому-то захотелось в нем поселиться, не знал даже, откуда взялось его имя, Форт-Ройал, — предполагал, что, может быть, во времена первых поселенцев на этом месте находилась армейская передовая застава. По обеим сторонам Мэйн, бывшей всего лишь отрезком шоссе, располагались самые разные заведения, и, по моим представлениям, их было как раз столько, сколько нужно, чтобы город мог называться городом. По улице каждый день проезжали зерновозы, грузовички и трактора фермеров. Здесь были парикмахерская, приютившиеся под одной крышей китайские прачечная и кафе, бильярдная, почтовая контора, где на стене висел портрет Королевы, маленькие приемные двух докторов, миссия «Сынов Норвегии», «Вулвортс», аптека, кинотеатр, шесть церквей (в том числе моравская, католическая и лютеранская), библиотека (закрытая), скотобойня и заправочная станция «Эссо». Имелся также кооперативный универмаг, в котором Чарли купил мне штаны, нижнее белье, обувь и пальто. А также Королевский банк, пожарная станция, ювелирный магазин, мастерская по ремонту тракторов и отель поменьше нашего — «Королева снегов» — с собственным, владевшим патентом на торговлю спиртным, баром. Школы не было, но когда-то существовала и она: ее квадратное белое каркасное здание стояло напротив крошечного сквера, деревьев в котором не наблюдалось, зато присутствовал памятник героям войны с выбитыми на нем именами и флагшток с государственным флагом. От Мэйн отходило десять опрятных, прямых, немощеных улочек с белыми домами, где жили горожане. Перед домами зеленели аккуратные лужайки, некоторые с одинокой елью или квадратной клумбой, на которой доцветали последние петуньи, а на некоторых возвышался обложенный белеными камнями шест с английским флагом или знакомый мне по Монтане католический рождественский вертеп. В дополнение к этому городок мог также похвастаться голым, огороженным бейсбольным полем, катком, на котором зимой играли в керлинг или хоккей, теннисным кортом без сетки и — на южной его оконечности, там, где он неожиданно заканчивался и начинались поля, — кладбищем.

Во время одной из таких прогулок я долгое время простоял у витрины ювелирного магазина, разглядывая «Булова», «Лонжины», «Элджинсы», обручальные кольца с крохотными бриллиантами, браслеты, серебряные сервизы, слуховые аппараты и подносики с поблескивавшими на них серьгами. Я зашел в аптеку и купил маленький будильник, чтобы он поднимал меня по утрам, и подышал ароматами женских духов, ароматического мыла, фонтанчика содовой воды и доносившимися из задней комнаты и от прилавка резкими запахами лекарств. Как-то после полудня я заглянул в автосалон «Шевроле» и осмотрел выставленную там новую модель — сверкавшую красную «импалу» с жестким верхом, которая наверняка очень понравилась бы моему отцу. Я посидел немного на водительском месте, воображая, что мчусь в этой машине по прериям, — так было, когда отец пригнал и поставил перед домом новый «Де Сото», и какой же ровной, лишенной событий казалась в то время жизнь мне и Бренер. Подошел продавец в желтом галстуке-бабочке и сказал, что я могу, если желаю, съездить на этой машине домой, а затем рассмеялся и спросил, откуда я. Американец, приехал погостить к моему дяде, он в «Леонарде» живет, ответил я, а отец мой продает в Штатах (новое для меня словечко) автомобили. На продавца все это впечатления не произвело, и он ушел.

В какой-то другой день я остановился у закрытой библиотеки, заглянул сквозь толстое стекло ее двери внутрь и увидел ряды пустых полок, опрокинутые стулья, высокую конторку библиотекаря, стоявшую в сумраке боком к двери. Я читал вывески кинотеатра, который работал только по выходным и показывал исключительно «лошадиные оперы». Проходил по грунтовым аллейкам, тянувшимся от окраины города к сортировочной станции, смотрел, как составляются из наливных цистерн и вагонов для перевозки зерна поезда, которым предстояло вскоре уйти на восток и на запад, — я делал это и в Грейт-Фолсе, и все те же странствующие по железным дорогам худые бродяги смотрели на меня как на старого знакомца, проплывая мимо в незапертых товарных вагонах. Я проходил мимо бойни; «Забойный день — вторник», — сообщала сделанная от руки надпись на прикнопленном к двери листке бумаги, и обреченные коровы стояли в загоне, ожидая этого дня. Проходил мимо ремонтной мастерской «Мэсси-Харрис», в темной глубине которой люди в масках и со сварочными горелками приваривали что-то в фермерских машинах. Кладбище лежало сразу за пределами города, однако на него я ни разу не заглянул. На кладбищах я никогда не бывал и не думал, что канадские могут чем-то отличаться от американских.

Конечно, одно дело бродить по городу, когда неподалеку, дома, тебя ждет твоя семья, и совсем другое — ощущать себя человеком, которого никто не ждет, не думает о нем, не гадает, что он сейчас делает и не случилось ли с ним чего. Я совершил далеко не одну такую прогулку — в начале сентября, пока погода резко, как это здесь водится, менялась, и прожитое мной лето уходило, и передо мной, как и перед всеми другими, вставала неотвратимая перспектива зимы. Заговаривали со мной на улицах лишь очень немногие, хотя никто, по-моему, не подчеркивал нежелание говорить со мной. Почти каждый встречный коротко взглядывал мне в глаза, и я становился для него уже увиденным, — так он давал понять, насколько я мог судить, что запомнил меня и мне следует это знать. И даже если ничто в Форт-Ройале не показалось мне таким уж особенным и отличительным, жители его, которые давно знали друг друга и полагались на это знание, усматривали нечто отличительное во мне. (Это важнейшее свойство провинциалов отец мой усвоить не смог, отчего и был найден и арестован так скоро после совершенного им ограбления банка.) Вы могли бы сказать, что я производил мои обходы точь-в-точь как любой оказавшийся в незнакомом городе человек. Однако этот город был странен уже тем, что находился в другой стране и все же не производил впечатления чего-то отличного от того, что я знал. Если угодно, само его сходство с Америкой усугубляло чуждость Форт-Ройала и привлекало меня — и в конечном счете я его полюбил.

Как-то раз, когда я стоял у витрины аптеки, ничего особенного не делая, всего лишь любуясь выставленными в ней красочными флаконами, мензурками, порошками, ступками, пестиками и медными весами — всем тем, что невозможно было увидеть в «Рексолле» Грейт-Фолса и что придавало магазину Форт-Ройала вид более основательный, — мимо меня прошла женщина с дочерью. Прошла, но вдруг повернулась ко мне и спросила:

— Я тебе ничем помочь не могу?

На ней было красное в белых цветах платье с пояском из белой лакированной кожи и туфельки из такой же. Говорила она без акцента — я навострился отмечать его, потому что услышал о нем от Милдред. Голос женщины звучал дружелюбно. Возможно, она уже видела меня, знала, что я не здешний. Ко мне никто еще не обращался подобным образом — как к совершенно не знакомому человеку. Все взрослые, каких я пока встречал в жизни, неизменно знали обо мне все.

— Нет, — ответил я. — Спасибо.

Я понимал: если мне ее выговор не кажется чуждым, то, наверное, и мой представляется ей не похожим на тот, какой она привыкла слышать здесь. Возможно, я и с виду отличался от местных жителей, хоть мне так и не казалось.

— Ты гостишь здесь?

Она улыбалась, но, похоже, что-то во мне внушало ей сомнения. Ее дочь — девочка моих лет со светлыми, завитыми в колечки волосами и маленькими хорошенькими синими глазками, правда, немного выпученными — стояла рядом с женщиной, неотрывно глядя на меня.

— Да, у моего дяди, — сказал я.

— А кто он?

В синих, таких же, как у ее дочери, глазах женщины засветилось ожидание.

— Мистер Артур Ремлингер, — ответил я. — Владелец «Леонарда».

Брови женщины сдвинулись, лоб пошел складками. Она словно оцепенела, как будто одни лишь звуки имени Артура Ремлингера смогли обратить меня в другого человека.

— Он собирается отдать тебя в Лидерскую школу? — спросила она с таким выражением, словно это было очень важно.

— Нет. Я живу в Монтане, с родителями. Скоро вернусь туда. Там и пойду в школу.

Возможность говорить об этом так, будто оно все еще остается правдой, была мне приятна.

— Мы однажды ездили на ярмарку в Грейт-Фолс, — сказала женщина. — Там было хорошо, но очень людно.

Улыбка ее стала шире, она обняла дочь за плечи, и та тоже улыбнулась.

— Мы из СПД.[15] Если захочешь, приходи к нам.

— Спасибо.

Я знал, СПД означает «мормоны», слышал об этом и от отца, и от Руди, говорившего, что они беседуют с ангелами и не жалуют черных. Я думал, женщина скажет мне что-то еще, станет расспрашивать. Но нет. Она и ее дочь просто ушли по улице, оставив меня перед витриной аптеки.


В те дни, когда я не оставался в Форт-Ройале и не предавался, чтобы чем-то занять себя, его изучению, я уезжал на велосипеде в Партро, везя в багажной корзинке коробку для завтрака с лежавшей в ней холодной едой. Я поглощал эту еду в моей ветхой лачуге до того, как угасал свет дня. Ужиная в одной из двух холодных темных комнатушек, я чувствовал себя прежалко, поскольку обе были до потолка забиты пахнувшими сыростью картонными коробками и дышали опытом многих лет, в которые «Оверфлоу-Хаус» служил охотникам осенним пристанищем, — им предстояло вскоре снова явиться сюда, чтобы стрелять гусей. Для меня места в домишке почти не осталось, только железная раскладушка, на которой я спал, вторая, припасенная для Бернер, да «кухня» с ее кочковатым красным линолеумом, единственной лампой дневного света на потолке и двухконфорочной электрической плиткой, на которой я грел в кастрюле отдававшую дегтем воду из уличного насоса, чтобы помыться на ночь. Все в домишке пропахло застарелым дымом, давно испортившейся едой, отхожим местом; присутствовали в его воздухе и другие едкие людские запахи, источника которых я отыскать не сумел и от которых попытался избавиться посредством влажной уборки, — не вышло, я все равно ощущал во рту их привкус. Они пропитали мою кожу, одежду, и, отправляясь каждый день на работу, я сознавал это и смущенно поеживался. По утрам я качал насосом воду, чистил зубы и умывался, намыливая лицо «Палмоливом», брусок которого купил в аптеке. Однако становилось все холоднее, ветер жалил мне руки и щеки, мышцы мои напрягались и ныли, пока я не заканчивал. Я знал: если бы Бернер попала сюда, она приуныла бы и сбежала снова, — да и я с ней на пару.

Когда, привозя ужин в Партро, я дожидался темноты, чтобы съесть его при мертвенном свете потолочной лампы, то, покончив с ним, направлялся прямиком к раскладушке и лежал на ней, несчастный, пытаясь читать при ужасном свете один из моих шахматных журналов или просто предаваясь сожалениям о том, что телевизор, поскольку он сломан, я посмотреть не могу, — лежал и слушал, как под цинковой крышей шебуршатся голуби, как ветер играет за шоссе отставшими досками элеватора, как проезжают по шоссе редкие легковушки или грузовики, а иногда — как поздно вернувшийся из отельного бара Чарли Квотерс разговаривает, стоя в траве у трейлера, сам с собой. (К тому времени я уже прочитал во Всемирной энциклопедии, в томе «М», статью «Метис» и знал, что так называется полукровка, один из родителей которого происходил из индейцев, а другой из французов.)

Все это вступало, что ни ночь, в заговор и насылало на меня ничтожные мысли о моих родителях, о Бернер, о том, что если бы за меня взялись чиновники из Управления по делам несовершеннолетних, то я безусловно оказался бы в лучших руках: меня, по крайней мере, определили бы в школу, хоть и с решетками на окнах, и там мне было бы с кем поговорить, пусть даже это были бы неотесанные мальчишки с ранчо и пойманные на извращениях индейцы, а здесь, если я, например, заболею (что пару раз случалось той осенью), никто за мной ухаживать не станет и к доктору не отвезет. Никто не говорил мне — и поскольку я не разговаривал ни с кем, кроме Чарли, который и не нравился мне, и не обращал на меня никакого внимания, и поскольку ни один человек не вызывал меня на разговор, а стало быть, сообщить мне что-либо о моем будущем было некому, — никто не говорил мне, что я смогу вернуться в знакомые места, или когда-нибудь все-таки увижу родителей, или что они рано или поздно разыщут меня. И потому мне, всеми покинутому здесь, в темном Партро, представлялось, что я уже не тот, каким был прежде, — не пятнадцатилетний подросток, которого, вполне возможно, ожидает учеба в колледже, у которого есть сестра и родители. Ныне весь мир воспринимал меня как нечто мелкое, незначительное, а может быть, и вовсе невидимое. Отчего я чувствовал, что к смерти нахожусь теперь ближе, чем к жизни. Не лучший образ мыслей для пятнадцатилетнего подростка. Я думал: после того как я попал в эти места, меня невозможно назвать человеком удачливым, да, похоже, и никогда уже возможно не будет, и мне это не нравилось, потому что прежде я верил: удача сопровождает меня повсюду. По сути дела, моя лачуга в Партро представляла собой зримое воплощение неудачи. Если бы я мог плакать в те ночи, то, наверное, плакал бы. Однако плакаться мне было не перед кем, да и в любом случае, я этого не любил, не хотел выглядеть трусом.

И при том, если я не погружался в подобные мысли — не горевал, не чувствовал себя заброшенным и не портил себе тем самым весь следующий день, — если я просто проезжал на велосипеде четыре мили, отделявшие Форт-Ройал от Партро, и съедал мой холодный ужин еще до пяти часов вечера, а не после наступления темноты, оставляя для себя время, позволявшее присмотреться к тому, что меня здесь окружает (то есть следуя, опять-таки, совету Милдред: ничего не отвергай), то вот тогда-то мне удавалось взирать на мое положение с большим спокойствием, чувствовать, что я способен скрепиться и перетерпеть его.

Потому что, в конце-то концов, так и остаться заброшенным я вовсе не хотел. Даже если меня посещало каждую ночь пустопорожнее чувство непонимания того, что я такое есть для мира, где я, что со мной приключилось и что еще может приключиться, — все уже было так плохо, что хуже стать не могло! Именно это и поняла Бернер, именно потому сбежала и, скорее всего, никогда уже не вернется. Она поняла: что с ней ни произойдет, все будет лучше судьбы двух брошенных всеми детей банковских грабителей. Чарли Квотерс сказал, что границу пересекают люди, бегущие от чего-то и, может быть, желающие укрыться, а Канада, по его мнению, самое подходящее для этого место (хоть я пересек границу, ее почти не заметив). Но это означало также, что, пересекая границу, ты становишься другим человеком, — собственно говоря, так оно со мной и случилось, и мне необходимо было это принять.


Итак, в те длинные, все холодевшие вечера с их высокими небесами, в которых и при дневном свете различалась луна, до ужина или после него (я нашел в зарослях чертополоха поломанный и выброшенный обеденный столик, вынес из моей лачуги поломанное же кресло и приладил их к стене под моим окном, рядом с кустом сирени, — с этого места мне открывался вид на север), — в те вечера я начал предпринимать другие обходы, изучая на сей раз Партро. Эти исследования имели, как мне представлялось, иной характер. Если, расхаживая по Форт-Ройалу, я пытался понять, чем этот город отличен от всего, что я знал прежде, и привести себя в соответствие с его новизной, то обходы Партро, стоявшего всего в четырех милях от города, были экскурсиями по музею, который рассказывал о поражении цивилизации — сметенной отсюда, чтобы она процвела где-то еще, а может быть, чтобы не процвела и вовсе.

Восемь разрушенных улиц шли здесь с севера на юг и еще шесть — с востока на запад. На них уцелело восемнадцать пустых, разоренных домов — окна выбиты, двери выдраны, занавески хлопают на ветру, — каждый со своим номером и табличкой, на которой значилось название улицы, правда, разобрать мне удалось лишь немногие из удержавшихся на своих местах имен. Южная Онтарио-стрит. Южная Альберта-стрит (на ней стояла моя лачуга). Южная Манитоба-стрит, на которой располагались махонькая почтовая контора и дом миссис Гединс. И Южная Лабрадор-стрит, отделявшая город от уже убранных пшеничных полей, идя вдоль посаженных в три полосы, теперь уж засохших узколистных лохов, пирамидальных тополей, караганы и виргинской черемухи, — на ветвях деревьев сидели, наблюдая за шоссе, острохвостые тетерева, а в подросте под ними переругивались не поделившие насекомых сороки.

Когда-то домов было больше пятидесяти — я получил это число, обходя каждый квартал и считая пустые участки и сохранившиеся квадраты фундаментов. В густой сорной траве участков, посреди их палисадников торчали ржавые останки сожженных автомашин и бытовых приборов, помойные ямы были завалены разломанными шкафчиками, разбитыми зеркалами, пузырьками из-под лекарств, железными кроватями, трехколесными велосипедами, гладильными досками, кухонной утварью, детскими колясками, металлическими постельными грелками, будильниками — все обгорелое и ржавое. На южной окраине города квадратом врезался в поля вырубленный фруктовый сад, быть может яблоневый. Высохшие стволы были спилены и сложены штабелями, как будто кто-то собирался сжечь их или пустить на дрова, да забыл. Я обнаружил также заржавевшие мощи разобранных ярмарочных аттракционов: красные, накрытые сверху металлическими сетчатыми колпаками кресла «наклонного колеса», проволочные капсулы «русских горок» с «мертвой петлей», три электрокара и сиденье от «колеса обозрения» — разломанные и разбросанные, они укрывались вместе с блоками и мотками толстых зубчатых цепей в высокой траве, а поверх них валялась деревянная, выкрашенная некогда в яркие зеленый и красный цвета кабинка кассы с катушками желтых билетов внутри. Кладбища я не нашел.

На недолгое время меня заинтересовали два белых короба от ульев, важно возвышавшихся над самосевным пыреем за линией деревьев, где солнце ярко освещало их бока. Скорее всего, подумал я, ульи принадлежали Чарли и когда-то он за ними ухаживал. Однако теперь пчел в ульях, стоявших на кирпичах и лишившихся крышек, не было. Их деревянные панели оказались выломанными из пазов, сами ульи уже подгнили снизу, краска на них пооблупилась, потрескалась, сотовые рамки (о которых я к тому времени знал немало) валялись в траве рядом с полуистлевшими рабочими перчатками. Вокруг ульев стрекотали кузнечики.

Дальше в поле, ярдах в ста от них, за высохшим прудом, я углядел одинокую насосную установку: двигатель гудел в ветреном вечернем воздухе, распространяя вокруг себя едкий запах газа, клюв распиливал воздух, поднимаясь и опускаясь, а земля вокруг чернела, пропитанная нефтью, которая откачивалась из скважины и просто-напросто выливалась. К двигателю были приделаны два больших измерительных устройства с белыми лимбами — не знаю, что именно они измеряли. Как-то раз я увидел из окна моего домишки мужчину, приехавшего из города на пикапе и остановившегося напротив насосной установки. Мужчина вылез из пикапа, обошел установку по кругу, осмотрел, записывая что-то в блокнот, лимбы, движущиеся части качалки, а потом уехал в сторону Лидера и никогда больше (насколько я знаю) не возвращался.

В другие дни я просто приходил к процветавшим некогда коммерческим заведениям, которые стояли вдоль шоссе, глядя поверх него на элеватор и на пути «Канадской тихоокеанской». Лежа ночью в постели, я часто слышал, как стучат товарные поезда, как тормозят и набирают ход большие тепловозы, как поскрипывают колесные рессоры, как вскрикивают тормозные колодки и шпалы. Примерно то же слышал я из моей спальни в Грейт-Фолсе. Правда, в Партро никакие поезда не останавливались. Элеватор давно пустовал. Иногда, разбуженный поездом, я выходил, босой, в одних трусах, наружу, в холод, в едва разгоняемую светом луны тьму, надеясь увидеть северное сияние, о котором рассказывал мне отец, но которого в Грейт-Фолсе я ни разу не видел — и в Партро тоже. Массивные тени зерновых вагонов, цистерн, полувагонов раскачивались и подрагивали, из-под тормозных колодок летели искры, окна служебного вагона светились тусклой желтизной. На замыкавшей состав платформе нередко стоял человек — примерно так же стояли на виденных мной фотографиях политики, произносившие перед толпами пылкие речи, — стоял и глядел в смыкавшуюся за поездом тишину; красному буферному фонарю не хватало силы, чтобы осветить его лицо, он не подозревал, что я за ним наблюдаю.

Ну так вот, осматривая фасады небольших коммерческих зданий — пустого, карманных размеров банка, сложенного из бутового камня, на одном из которых было высечено «1909»; здания масонской ложи; обувного магазина «Атлас» с разбросанной по полам обувью; сумрачной бильярдной; заправочной станции с ржавыми, стеклянными сверху колонками; страховой конторы; салона красоты с двумя большими серебристыми фенами, опрокинутыми и разбившимися, с полом, усыпанным кирпичами, обломками оборудования, упаковками продававшейся здесь косметики (свет во всех этих зданиях казался холодным и мертвенным, вредоносные стихии проникали в них через сорванные задние двери, и все они стали для людей бесполезными), — я всякий раз ловил себя на мыслях о жизни, которая шла здесь, а не о той, что этот городишко покинула. Он вовсе не был, вопреки тому, что я думал о нем в первое время, музеем. Теперь я смотрел на него с большим уважением. И пришел к выводу, что, хоть меня и учили не приноравливаться к новым местам и окружению, любой человек, возможно, приспосабливается к ним, сам того не замечая. Именно этим я и занимался. Ты делаешь это в одиночку, не вместе с другими и не для них. Возможно, приспособление — дело не такое уж трудное и рискованное, да и постоянным быть ему не обязательно. Это направление мыслей даровало мне новую свободу, я словно бы начинал новую жизнь или, как уже было мной сказано, становился другим человеком — не застрявшим на месте, но пребывавшим в движении, то есть в прирожденном состоянии всего сущего. Нравилось мне это или было для меня отвратительным, но мир вокруг меня изменялся независимо от того, что я чувствовал.

8

Лето сменилось осенью, и мои повседневные обязанности изменились тоже. Ветер усиливался, теперь он налетал по преимуществу с севера, взметая пыль над полями. По небу неслись тучи все более крупные и громоздкие, и серые дожди хлестали прерии, уходя на восток. Я стал чаще видеться с Чарли Квотерсом. Он начал с большей регулярностью доставлять в город меня и миссис Гединс. А после полудня возил меня в грузовичке по проселкам, привлекая к участию в его делах, главным образом, к отстрелу койотов, которых Чарли сначала высматривал с большого расстояния в бинокль, а потом ехал, останавливаясь, сдавая назад и снова устремляясь вперед, чтобы перехватить их — там, где они должны были, по его расчетам, пересечь дорогу. Помимо этого, он заливал водой норы сусликов, вынуждая их вылезать наружу, ставил капканы на зайцев, лис, барсуков, ондатр (иногда также на небольших оленей и рысей) и силки для сов, ястребов или гусей. Попадавшихся в его ловушки зверей и птиц он приканчивал выстрелом или ударом ножа и бросал, еще подергивавшихся и помаргивавших, в кузов грузовичка, чтобы затем освежевать свою добычу, высушить и растянуть (а иногда и выдубить) шкурки и отправить их на хранение в ангар, а после отвезти в Киндерсли и продать в «Брехманнсе», заходить в который он мне не разрешал. Чарли говорил, что иногда ему попадаются в прериях и лоси, отдыхающие в лесозащитных полосах или болотистых низинах, и что рога их ценятся высоко, да только нынче эти животные стали редки. То, чем он занимался, Чарли именовал «грубой таксидермией». По его словам, прежде звероловство позволяло метисам жить ни от кого не завися, но теперь дичи становится все меньше, а провинция напринимала законов, запрещающих старинные промыслы. И метисам приходится работать на людей вроде Артура Ремлингера, которого Чарли и не любил, и не принимал всерьез, понимая, впрочем, что он — неизменная данность его жизни.

Мне пришлось научиться водить грузовичок — Чарли именовал его «полутонкой» или просто «полушкой» — в предвидении того, что, когда совсем похолодает и начнутся перелеты гусей, уток и журавлей (Чарли часто упоминал в связи с ними два озера — Ле-Ронж и Оленье) и птицы станут опускаться, чтобы передохнуть, на равнинные поля и карстовые озера, примыкавшие к реке Саут-Саскачеван в нескольких милях к северу от Форт-Ройала, у меня появятся новые занятия. Я должен буду разобраться в тонкостях стрелковой охоты (самому мне охотиться закон не дозволял — годами не вышел) и сопровождать Чарли в поля, чтобы выяснять, где опустились на ночлег гуси, а значит, и где ими можно будет завтра «попользоваться», рыть окопчики для охотников и на следующее утро, еще до рассвета, расставлять приманки и распределять охотников по окопчикам, дабы, когда развиднеется и первый свет обнаружит приманки, охотники могли стрелять по гусям, большие стаи которых станут сниматься с реки и прилетать кормиться в поля.

А самое главное: едва только солнце покажется из-за горизонта и Чарли с охотниками (как правило, их набиралось четверо) усядутся на корточках в своем окопчике каждый, мне нужно будет устроиться с биноклем в кабине грузовичка, поставленного в тысяче ярдов от приманок, и вести наблюдение. Чарли станет зазывать гусей к приманкам, где в них будет легче попасть, — он умел издавать странные, горловые, казавшиеся неестественными звуки, «ак-айк», и гордился своим умением. (Говорил, что мне этот клик нипочем не освоить, искусством испускать его владеют только метисы.) С занятой мной позиции, позволяющей различить по меньшей мере три окопчика, я смогу видеть, как падают на землю подстреленные гуси, и подсчитывать их, убитых и раненых, следя за тем, чтобы охотники не превысили положенного числа добываемых ими птиц — по пять штук на человека. Когда же мертвые и умирающие гуси покроют землю и солнце взойдет так высоко, что птицам не составит труда распознавать чучела, мы на грузовичке доставим охотников в «Леонард», вернемся оттуда на джипе с прицепом, соберем приманки и битых гусей и отвезем их в ангар Чарли. Там мы на разделочной колоде отрубим им топориками крылья, лапки и головы, пропустим тушки через сооруженную Чарли щипальную машину, выпотрошим их, завернем каждую в особую, не пропускающую кровь бумагу и часть их отдадим охотникам, уезжающим в этот день, а остальные положим в морозильную камеру, чтобы они дожидались отбытия домой — как правило, в Америку — других охотников.

Для меня, видевшего только военные авиабазы, пристроенные к ним города, школы и сдаваемые в аренду дома, знавшего только родителей и сестру, никогда не имевшего друзей и компаний, как, собственно, и обязанностей либо приключений, не проведшего ни единого дня в прериях, — для меня это была совершенно новая жизнь. И хотя мне отроду не приходилось работать — в чем я не без смущения признался Артуру Ремлингеру, — оказалось, что против работы я ничего не имел и мог выполнять ее с серьезностью и упорством, стараясь, чтобы сделана она была хорошо, — и в «Леонарде», и в полях, где кормятся гуси. Конечно, особым разнообразием мои обязанности не отличались, но я считал их существенными. В «Леонарде» я часто присматривался к взрослым, когда те оставались одни или просто думали, что никто их не видит, — я полагал, что мне будет полезно узнать, как они ведут себя в таких случаях. А во время охоты приобретал особые познания, на получение которых ни одному мальчику моего возраста и воспитания даже надеяться было нечего, и делал это осмысленно, поставив перед собой именно такую задачу. А что особенно важно, каждый день, едва я приступал к работе, из моей головы словно выветривались мысли, привычно ее занимавшие, — о родителях, об их незавидной участи и преступлении, о сестре. И о собственном моем будущем. А когда под конец дня я, усталый и нередко с ноющими мышцами, забирался в постель, голова все еще оставалась пустой и мне удавалось заснуть сразу. Хотя потом я, разумеется, просыпался в темноте, один, и все те же мысли уже поджидали меня сызнова.


Чарли Квотерс был во всех отношениях самым странным из всех людей, с какими я когда-либо знался. Я и вообразить такого не мог. Как я уже говорил, он мне не нравился, я не доверял ему и всегда питал в его присутствии опасливые предчувствия. Я не забыл, как в ночь нашего знакомства он стиснул в темноте грузовичка мою руку. И знал, что он наблюдает за мной, когда я выхожу из моей лачуги, поедаю за обеденным столиком привезенный из «Леонарда» холодный ужин, брожу по Партро, осваиваясь в нем и стараясь свыкнуться с одиночеством. Порою, сидя рядом с Чарли в скачущем по морю пшеничных полей грузовичке, я замечал на его губах помаду. Однажды от него пахнуло сладкими духами. В другой раз у него оказались подведенными глаза. Черные волосы Чарли становились временами чернее обычного, а иногда на лбу его появлялся мазок черной краски. Конечно, я не заговаривал с ним об этом, делал вид, будто ничего не замечаю. Впрочем, я не сомневался, что и Артуру Ремлингеру все это известно, но нисколько его не заботит. Оба они были, думал я, страннее странного. А еще я постоянно помнил о том, что мы с ним совместно пользуемся расположенным за моим домом отхожим местом, — в полу будки были бок о бок выпилены две дыры, рядом с ними стоял пакет извести и лежала стопка старых номеров саскачеванской газеты «Коммонвэлс». Замка или щеколды на двери не было, и, чтобы закрывать ее поплотнее, я вбил в дверь гвоздь и привязал к нему кусок упаковочной бечевки, другой конец которой крепко сжимал в руке, «восседая на троне», — еще одно выражение отца. В общем, я нервничал, опасался худшего и вскоре обнаружил, что заглядываю в отхожее место, только если Чарли нет в его трейлере или поздно ночью, даром что боялся змей, и никогда не упускаю случая воспользоваться в «Леонарде» уборной для постояльцев.

Сказать по правде, мои тревоги по поводу Чарли Квотерса (на самом деле его звали, как впоследствии выяснилось, Чарли Квентином) так никогда и не оправдались. В моем присутствии он выглядел, как правило, чем-то расстроенным — человеком, которого изводят некие мысли, а разобраться в них ему никак не удается. Что это были за мысли, я не знал и не спрашивал. Он часто говорил мне, что не спит ночами, да и никогда не спал. Взглянув среди ночи в окно, — меня иногда будил вой койотов — я видел, что в его трейлере горит свет, и воображал, как он лежит там без сна, слушая звон своих «китайских колокольчиков». Однажды Чарли сказал, что подцепил в детстве «серьезное заражение кишечника», которое и по сей день нередко донимает его, мешая жить полной жизнью. От случая к случаю я видел, как он кормит рядом с трейлером птиц, которые порхали среди его «скульптур» и серебристых вертушек, чьи маленькие пластмассовые пропеллеры Чарли то и дело поворачивал лицом к ветру. Иногда он выносил из ангара штангу и, стоя в траве, отжимал ее, и приседал с ней, и нагибался. А еще бывало, Чарли вытаскивал оттуда же мешок с деревянными клюшками для гольфа и корзину с мячами. Один за другим он устанавливал мячи в траве и с чопорным видом бил по ним, посылая их в сторону шоссе и железнодорожных путей, — мячи отскакивали от асфальта или ударялись о стену элеватора, а то и просто исчезали в полях. Надо полагать, запасом мячей Чарли обладал неисчерпаемым, потому что я ни разу не видел, чтобы он сходил хотя бы за одним из них.

Впрочем, большую часть времени он скрепя сердце тратил на обучение меня тому, что я должен буду делать, когда появятся охотники. Я понимал, что Чарли просто исполняет распоряжение Артура Ремлингера, которому требовалось чем-то занять меня, пока он не решит, как со мной поступить. Однако учиться я любил, а больше в ту пору учиться мне было нечему, отчего я понемногу впадал в уныние. Я приставал к Чарли с вопросами о школе, о том, разрешат ли мне посещать ее, благо через Партро каждое утро проезжал, колыхаясь, направлявшийся на запад желтый школьный автобус, на боках которого значилось: «Лидерская школа, машина № 2», — он ничем не отличался от таких же американских. А каждый вечер этот автобус возвращался, погромыхивая, в Форт-Ройал, и я снова видел за его окнами лица школьников. Он часто проходил мимо меня, когда я крутил педали старого велосипеда, направляясь на работу или возвращаясь с нее. Никто из его пассажиров не махал мне рукой и вообще никаких жестов не производил, даже выражения их лиц не менялись, когда я попадался им на глаза. Однажды я заметил за окном хорошенькую светловолосую и пучеглазую девочку из СПД, чья мать заговорила со мной на улице. По-моему, она меня не узнала. И хоть самочувствие мое понемногу улучшалось и я начинал (как и предсказывал Ремлингер) привыкать к этим краям, однако стоило мне завидеть автобус, как я снова понимал, что отстал от моих сверстников и, скорее всего, никогда больше не переступлю порог ни одного школьного класса, не буду учиться и не стану, вопреки моим прежним надеждам, всесторонне образованным человеком; а еще (и эта мысль была самой досадной), что я, быть может, переоценил значение места, которое школа занимает в общей схеме мироустройства.

Когда я спрашивал Чарли о школе, он отмалчивался. Зато от миссис Гединс — мне все же удавалось время от времени вытягивать из нее несколько слов — я узнал, что на ведущем к Лидеру шоссе, в городке Бёрдтейл, всего в нескольких милях от нас, есть католическая школа для сбившихся с пути девочек. И подумал, что, может быть, мне стоит съездить туда на велосипеде и попросить разрешения посещать школу по субботам, — миссис Гединс сказала, что занятия в ней идут круглую неделю. Однако, когда я поделился этой идеей с Чарли, он заявил, что в канадских школах учатся только канадцы, а с какой стати я могу вдруг захотеть обратиться в канадца? Разговор этот происходил в один из последних теплых и ясных дней — над Альбертой, от которой нас отделяло пятьдесят миль, висела череда длинных, млечного цвета туч, возможно наполненных первым снегом зимы. Мы с Чарли сидели в его складных алюминиевых шезлонгах на выходе скальной породы и смотрели вниз, на раскинувшееся по берегу Саут-Саскачеван ячменное поле, — туда некоторое время назад опустился огромный косяк гусей. Птиц к этому полю слеталось все больше и больше, они приземлялись на еще остававшиеся не занятыми участки и сразу же принимались кормиться. От начала охотничьего сезона нас отделяла всего неделя. Мы приехали к реке, чтобы оценить поведение гусей, определить, какие поля они выбирают, выяснить, сколько их здесь, в каких местах еще уцелела стоячая вода, а в каких она высохла, и прикинуть, где лучше вырыть окопчики для стрелков. Хоть мне и было неуютно рядом с Чарли, я все равно с интересом слушал его, перенимая то, чем он мог со мной поделиться, поскольку ничего не знал ни об охоте, ни об охотниках, ни о стрельбе по гусям.

В тот день Чарли распустил свои черные волосы и облачился в трикотажную рубашку, не закрывавшую его коротких, покрытых узлами мышц рук; он сидел, скрестив их на груди, отчего она казалась более широкой и мощной. Оба его предплечья украшались татуировками — одна изображала улыбавшееся лицо женщины с пышными, как у самого Чарли, волосами кинозвезды и подписью «Ma Mère»[16] под ним. Другая — голову синего буйвола с широко раскрытыми красными глазами; что она означала, я не знал. На коленях Чарли лежала старая, обшарпанная винтовка с рычажным затвором, изо рта торчала сигарета, он разглядывал в бинокль длинный гусиный караван, тянувшийся вдали над сверкавшей рекой, время от времени наводя окуляры на пару койотов, которые наблюдали с вершины холма за кормившимися гусями и неторопливо подбирались поближе к ним.

— Канадцы — люди пустые, — сказал он после того, как заявил, что стать одним из них мне вряд ли захочется.

Этого я не понял. Я всего лишь хотел учиться, как другие дети, в школе, не отставать от них. И полагал, что предметы в канадских школах преподаются те же, что и в американских. Дети в автобусе выглядели так же, как я. Они говорили по-английски, у них были родители, и одежда их ничем от моей не отличалась.

— Зато американцы заполнены до отказа, — продолжал Чарли, — враньем, вероломством и склонностью к разрушению.

Он не отрывал бинокль от глаз, из сигареты поднимался, завиваясь в теплом воздухе, дымок.

— Твои родители банк ограбили, верно?

Мне не понравилось, что он знает об этом. А просветил его, надо полагать, Артур Ремлингер. Однако отрицать все я не мог. И не думал, что сказанное Чарли об американцах верно, пусть даже мои родители банк и ограбили.

— Да, — сказал я.

— Ну и молодцы.

Чарли опустил бинокль и повернулся ко мне, расширив глаза, — лицо его со слишком большими скулами, густыми бровями и крепкой нижней челюстью приобрело гротескный вид. На белке одного из синих глаз Чарли — левого — сидело, никуда не деваясь, кровавое пятнышко. Я не был уверен, зряч этот глаз или нет.

— Мои родители жили в землянке, в Лак-Ла-Бич, это в Альберте, и померли от чахотки, оба, — сказал он. — Для них такое ограбление было бы большим шагом вперед.

— А по-моему, это неправильно, — возразил я, имея в виду не смерть его родителей, а ограбление банка моими. Случившееся с ними уже казалось мне очень давней историей, хоть мы с Бернер и навещали их в тюрьме Грейт-Фолса всего несколько недель назад.

Чарли кашлянул в ладонь, выплюнул в нее что-то густое, изучил его и отбросил.

— Когда я спускаюсь туда, вниз, — сказал он, — в меня что-то входит. А когда возвращаюсь в Канаду, то выходит.

Он уже говорил мне, что в прошлом основательно поколесил по Америке — побывал в Лас-Вегасе, Калифорнии, Техасе. Но потом что-то произошло — Чарли не сказал, что именно, — и теперь путь туда ему заказан.

— Тут все выдохлось, — сказал он. — Они думают, их правительство обманывает. Ничего подобного. Это место только и ждет, когда его ветром сдует.

Я решил, что Чарли говорит о здешних краях, не обо всей Канаде, о ней он, скорее всего, ничего и не знал. Он положил бинокль на землю у своего шезлонга. В двухстах ярдах под нами воздух наполнился черно-белыми гусями, их резкими криками. Они садились на землю и взлетали, хлопая крыльями, уступая друг другу место, играя и дерясь.

— Через шесть недель тебе захочется убраться отсюда куда подальше, можешь мне поверить, — сказал Чарли. — Тут такая Сибирь начнется. И на твоем месте я бы отправляться отсюда на север не стал.

— Почему мистер Ремлингер совсем не разговаривает со мной? — спросил я, поскольку именно это мне и хотелось узнать.

Чарли снял с колен винтовку, аккуратно приложил ее к плечу, так и оставшись сидеть в шезлонге. Я решил, что он просто целится во что-то, как делал нередко.

— Я в его дела не мешаюсь, — ответил он.

И, откинувшись, чтобы приобрести устойчивость, на туго натянутые полоски нейлона, из которых состояла спинка шезлонга, направил дуло винтовки на одного из двух замеченных нами койотов. Тот трусил в сотне ярдов от нас по длинному голому бугру — ячмень там не рос, — направляясь к другому такому же, чтобы подобраться под его прикрытием поближе к гусям. Второй койот стоял еще дальше, за грудой камней, наваленной при расчистке поля. Стоял неподвижно, молча наблюдая за первым. Я тоже молчал.

Чарли опустил винтовку, смерил взглядом расстояние, глубоко вдохнул и выдохнул, прикусил зубами остаток сигареты, снова прицелился, взвел курок, еще раз вдохнул воздух, выпустил его через нос, выплюнул сигарету, вдохнул снова и нажал на спусковой крючок — винтовка оглушительно выстрелила. Я сидел совсем рядом с ним.

Пуля ударила в землю за первым койотом. Даже на таком расстоянии я увидел облачко пыли и услышал, как она вошла в солому. Второй койот немедля пустился наутек, выкидывая длинные задние лапы вперед — так, что они ударялись о землю перед его грудью. Он оглянулся и вдруг продемонстрировал способность бежать и вперед, и вбок сразу. Стая гусей под нами издала могучий, пронзительный, испуганный вскрик и поднялась в воздух. Все они одновременно, но без особой спешки снялись со стерни, как будто вздыбилась огромная волна, — тысяча, а то и больше, гусей (несчетное, если правду сказать, количество), — хлопая крыльями, крича, набирая высоту, и отлетели в сторону, точно одно громогласное существо.

Койот, в которого стрелял Чарли, постоял, глядя, как гуси взлетают и описывают круг. Потом повернул морду к нам — двум неразличимым точкам и маячившему в сотне ярдов за нами грузовичку. Сложить все это в одно — точки, звук выстрела, облачко пыли, неожиданный взлет гусей — он не мог. Он посмотрел вверх, на огромную, кружившую в небе над ним стаю, почесал себя задней левой лапой за ухом, вытягивая шею, чтобы лапе легче было добраться до зудливого места, встряхнулся, снова оглянулся на нас и затрусил следом за своим товарищем — несомненно, туда, подумал я, где паслись другие гуси.

— Я с этим чертовым псом еще повстречаюсь, вот увидишь, — произнес Чарли тоном, говорившим, что промах его ничего не значит, что он просто упражнялся в стрельбе. Он выщелкнул из винтовки гильзу, потянулся к лежавшему, дымясь, на земле окурку. — Раскусить этот мир можно — и я его раскусил. Он думает, ему ничто не грозит. А его смерть играет с моей в кто кого. Смешно. Мне это известно, а ему нет.

— Так что насчет мистера Ремлингера? — спросил я.

— Я же сказал, я в его дела не мешаюсь. — Чарли снова вставил сигарету в губы, вид у него был раздраженный. — Он со странностями. Каждый из нас кому-нибудь непонятен, а?

Смысла последней фразы я не уяснил, но переспрашивать не стал. Я уже говорил, мне было неуютно в обществе Чарли Квотерса. Его причастность к жизни, как мне представлялось, была слишком сильно замешана на смерти. Это означает, думал я, что ему все безразлично. Если бы я дал Чарли возможность показать мне эту сторону его натуры, он наверняка показал бы или рассказал о ней, но у меня такого намерения не было. Так что больше я в тот раз ничего нового не узнал.

9

В те дни, когда Чарли не увозил меня в прерии, чтобы я побольше узнал о гусях, и когда я к тому же не оставался в Форт-Ройале и мог сидеть один в моей хижине, не терзаясь отчаянием, я начал всерьез тешить себя иллюзией, что стал человеком почти счастливым, не сдающимся, все еще продолжающим вести существование, которое, как сказал бы мой отец, имело смысл.

По правде сказать, время тогда словно остановилось. Я мог провести в Партро, ни разу никого не увидев, месяц, полгода, а мог и дольше, и любой из этих сроков показался бы мне одним и тем же, будь то первый день или сотый, — этот маленький, временный мирок понемногу становился таким, точно его для меня и создали. Я знал, что в конце концов покину его, уйду куда-то — в школу, хотя бы и канадскую, к каким-нибудь приемным родителям, а может быть, найду способ вернуться через границу назад, что бы меня там ни ждало. И знал, что нынешняя моя жизнь с ее рисунком, рутиной и людьми не будет продолжаться вечно, что ее и на долгий срок не хватит. Кому-то может показаться, что я должен был только об этом и думать, — нет. Как уже было сказано, я обзавелся умонастроением, которое понравилось бы моему отцу.

Время с его перетеканием изо дня в день заменила погода. В прериях погода важнее времени, она сама служит мерой ее незримо осуществляющихся изменений. С тех пор как я оставил Грейт-Фолс, на смену летним дням, жарким, сухим, ветреным, с густо-синими небесами, явились осенние облака. Сначала пришли облака перистые, потом перисто-кучевые, затем волокнистые, перисто-слоистые, предвещавшие дождь и влекущие за собой все новые порции холода. Солнце, которое пробивалось сквозь окружавшие Партро высохшие деревья и ярко играло на белых стенах «Леонарда», поднималось на юге все ниже над землей и под новым углом. Потом вдруг зарядили дожди, на несколько дней каждый, — ветер сносил их полотнища вбок от низких туч, — воздух похолодел, потяжелел и легко проникал под клетчатую, красную с черным, куртку, которую Чарли купил для меня в кооперативном универмаге и которая попахивала, даже новая, потом. Теплые дни стали совсем редки. В траве появились мохнатые гусеницы. Желто-коричневые пауки оплетали паутиной, ловя в нее мух, гнилые оконные рамы моей лачуги. В простынях у меня поселились кленовые клопы. Безвредные черно-зеленые змеи выползали на придорожные камни, чтобы погреться на солнышке. Из стоявшего за шоссе элеватора явились две кошки, а в стене у меня завелась мышь. Пугливые желтые кузнечики больше не стрекотали в траве.

На детях, ездивших в тяжелом школьном автобусе, который я видел каждый день, появились пальто, шапки и перчатки. Гуси, утки, журавли начали хозяйствовать в небе, по утрам и по вечерам их длинные серебристые караваны колыхались в свете низкого солнца, по ночам воздух полнился их далекими кликами. Просыпаясь — всегда в ранний час, — я обнаруживал, что мои окна наполовину затянуты ледком, а стебли травы и чертополоха у двери хижины затвердели и искрятся под солнечным светом. По ночам койоты подбирались все ближе к Партро, охотясь на мышей, кошек и голубей, устраивавшихся на ночлег в разрушенных домах и помойных ямах. Пес миссис Гединс, которого я видел в мой первый день здесь, теперь часто поднимал по ночам лай. Однажды, лежа в моей комнатке под грубыми простынями и одеялом, я услышал, как он рычит, поскуливает и скребет лапой мою дверь. Следом зазвучал визгливый хор множества койотов, и я решил, что больше мне пса не видать. (Мама не любила собак, поэтому мы ни одной не завели.) Однако утром он стоял посреди пустой улицы, окруженный мерцавшим на земле ночным снежком, а койоты исчезли.

Почему изменения погоды и освещения — скорее они, чем осознание течения времени — произвели изменения и во мне, сделав меня более всеприемлющим, я сказать не могу. Однако это качество оставалось со мной во все прошедшие со времен Саскачевана годы. Возможно, будучи мальчиком городским (а в городе время большого значения не имеет) и перенесшись внезапно в пустые, не знакомые мне места, к людям, о которых мне почти ничего известно не было, я оказался более восприимчивым к воздействию стихийных сил, которые и имитировали происходившее со мной, и делали его более сносным. Рядом с этими силами — вращением Земли, солнцем, набиравшим в небе все меньшую высоту, несущими дождь ветрами и гусиными перелетами — время выглядит выдумкой, утрачивает значение, да так тому и быть надлежит.


В те первые холодные дни мне иногда случалось видеть, как Артур Ремлингер на большой скорости несется в своем «бьюике» по шоссе, направляясь на запад, а куда, я никакого представления не имел. В какое-то особое место, полагал я. Часто над пассажирским сиденьем различалась голова Флоренс. Возможно, они ездили в Медисин-Хат — город, название которого меня зачаровывало. Временами я видел его машину рядом с трейлером Чарли: двое мужчин совещались о чем-то, порою не без горячности. Прошло четыре недели, а я так ни разу и не поговорил с Артуром Ремлингером, — мне было сказано, что от меня ничего такого и не ожидается. Не то чтобы я стремился заполучить его в близкие друзья. Для этого он был слишком стар. Однако он мог бы пожелать узнать меня лучше, а тогда и я побольше узнал бы о нем: почему он поселился в Форт-Ройале, как учился в колледже, что интересного случилось с ним за многие годы — все факты, какие были известны мне о моих родителях и без которых, считал я, понять жизнь человека невозможно. Милдред уверяла, что он мне понравится, что я многому у него научусь. Но я только и знал о нем, что его имя, казавшееся мне куда более странным, чем имя Милдред, — это, да еще как он одевается, как разговаривает (все-таки мы с ним побеседовали немножко) и то, что он американец родом из Мичигана.

В результате у меня появились опасения на его счет, я испытывал неуютное чувство ожидания неизвестно чего, касавшегося нас обоих. Милдред сказала также, что, живя в Канаде, я должен приглядываться к тому, что происходит в настоящий момент. Однако, едва занявшись этим, человек быстро внушает себе, что улавливает в повседневных событиях некую систему, а затем его воображение срывается с привязи и он начинает придумывать то, чего и не было никогда. Вот и я стал связывать с этим частным персонажем, с Артуром Ремлингером (повторяю, имя — это все, что я о нем знал), некое «предприятие», назначение коего укрывалось от посторонних глаз, да его и следовало укрывать, и это обращало Ремлингера в человека непредсказуемого и необычного — что, собственно, и говорили мне о нем Чарли и Милдред, — впрочем, это я заметил и сам. А после того, как мои родители попали в тюрьму, я проникся уверенностью, что мне следует внимательно приглядываться ко всему, способному оказаться недобрым, даже если по всем внешним признакам ничего дурного в нем не содержится.

Есть, есть в мире люди такого рода — нечто неправильное кроется в них, его можно замаскировать, но нельзя отменить, и оно овладевает ими. Из взрослых я к тому времени знал только двух таких людей — моих родителей. Они ни в каком смысле не были существами исключительными либо значительными — пара едва-едва различимых маленьких людей. Но в них таилось нечто неправильное. И кому, как не их сыну, надлежало заметить это с самого начала? Когда же я обнаружил в них эту черту, когда у меня появилось время, чтобы подумать и решить, в чем состояла подлинная правда о них, я стал замечать возможность некоторой неисправности во всем, что попадалось мне на глаза. Это стало функцией моего сознания, я называю ее «реверсным мышлением». Я обзавелся ею в юности, когда мне довелось получить немало причин верить в ее достоинства, а избавиться от нее так потом и не смог.

Однажды, когда миссис Гединс оказалась слишком занятой на кухне отеля, мне выдали ключ и отправили на третий этаж, чтобы я прибрался в жилище Артура Ремлингера — заправил постель, вымыл уборную, собрал полотенца, вытер пыль, просачивавшуюся сквозь старую жестяную крышу отеля и заносимую ветрами в форточки.

Комнат у него было только три, на удивление маленьких для человека, имевшего так много пожитков, которые он оставлял, уходя куда-то, в совершеннейшем беспорядке. Я не старался основательно разглядеть все, что попадалось мне на глаза, а просто совал нос куда придется, поскольку верил, что, скорее всего, мне никогда не удастся узнать Артура Ремлингера лучше, чем я знал его к тому времени. Именно то, что знал я так мало и хотел узнать больше, и внушало мне уже упомянутые опасения. А опасения, как и подозрения, с легкостью выливаются в любопытство.

Обшитые рифлеными панелями из темного дерева стены спальни Артура Ремлингера, его гостиной и ванной комнаты тонули в полумраке, поскольку жалюзи на окнах остались закрытыми, а лампы горели только настольные, да и с их абажуров свисали во множестве необычные безделушки. Из большой пожелтевшей карты Соединенных Штатов торчали белые булавки — ими были помечены Детройт, Кливленд, Огайо, Омаха, Небраска и Сиэтл, штат Вашингтон. Что означают эти метки, понять было невозможно. В спальне у окна висела написанная маслом картина, изображавшая — я узнал его — элеватор Партро и прерии, которые тянулись от него на север. Ремлингер сказал мне, что Флоренс ее написала в манере «Американской Школы Полуночников», — что это значит, я так и не понял, поскольку оставил том Всемирной энциклопедии на «А» в Грейт-Фолсе. Еще одну стену спальни украшала обрамленная фотография четырех рослых подростков, совсем юных, уверенных в себе, улыбавшихся, уперев руки в бока, — в плотных шерстяных костюмах и при широких галстуках, они позировали перед кирпичным зданием, над широкой дверью которого значилось: «Эмерсон». С другой фотографии улыбался худощавый юноша со свежим лицом и копной пшеничных волос (Артур Ремлингер, снятый много лет назад, — его светлые глаза узнавались безошибочно). Положив руку на плечи стройной женщины в просторных брюках, тоже улыбавшейся, он стоял рядом с тем, что мной отец называл «фордом-coupé[17] со сдвижным верхом» выпуска 40-х годов. Была еще фотография, на которой всякий признал бы семью, много лет назад выстроившуюся перед камерой. Крупная женщина с темными, туго зачесанными назад волосами, одетая в бесформенное, невзрачное светлое платье, хмурилась рядом с высоким, большеголовым мужчиной с тяжелыми бровями, глубоко посаженными глазами и огромными лапищами, также глядевшим хмуро. Темноволосая девочка с беззастенчивой улыбкой стояла бок о бок с высоким костлявым мальчиком моложе ее, все тем же, понял я, Артуром Ремлингером, — в ботинках и детском шерстяном костюме: пиджак о четырех пуговицах и коротковатые брюки. Девочкой была, надо полагать, Милдред, однако я никакого сходства между ними усмотреть не смог. Все четверо позировали перед огромной песчаной дюной. У края картинки виднелся кусочек озера, а может, и океана.

В углу мглистой комнаты возвышалась напольная вешалка, на латунных крючках которой висели поясные ремни, подтяжки и галстуки-бабочки. Гардероб был забит одеждой — плотные костюмы, твидовые куртки, накрахмаленные рубашки, — на полу его толпилась обувь, большого размера и дорогая на вид, в некоторые полуботинки были засунуты светлые носки. Присутствовала здесь и женская одежда — ночные сорочки, домашние туфли, несколько платьев, — принадлежавшая, решил я, Флоренс. В ванной комнате рядом с расческами и украшенными серебряной монограммой Ремлингера щетками для волос, с флакончиком лосьона для кожи и бритвенными принадлежностями располагались баночки кольдкрема, висели резиновая грелка и шапочка для душа; имелось здесь и синее декоративное блюдце с заколками для волос.

На стене спальни я увидел над резной двойной кроватью книжные полки с толстыми синими томами, посвященными химии, физике и латыни, с переплетенными в кожу романами Киплинга, Конрада и Толстого и еще с несколькими, на корешках которых значились имена Наполеон, Цезарь, У С. Грант, Марк Аврелий. Были здесь и книги потоньше с такими названиями, как «Дармоеды», «Невольные попутчики», «Основное право», «Воротилы профсоюзов» и «Мастера обмана» Дж. Эдгара Гувера, — это имя я знал, слышал его по телевизору.

В темных углах обеих комнат обнаружились прислоненные к стене теннисные и бадминтонные ракетки. Имелся также проигрыватель, рядом с которым стоял на полу деревянный ящик с пластинками: Вагнер, Дебюсси, Моцарт. На крышке шкафчика с проигрывателем лежала мраморная шахматная доска с тонкой резьбы фигурами из белой и черненой слоновой кости, весьма увесистыми (я проверил). Они навели меня на мысль: надо будет при следующей встрече с Артуром Ремлингером сказать что-нибудь о шахматах — тогда, если мне все же удастся узнать его поближе, мы сможем играть и я изучу новые стратегии.

В крошечной гостиной я увидел полукруглую кушетку с шершавой обивкой и два кресла с прямыми спинками — лицом один к другому, с низким столиком между ними, голым, если не считать полупустую бутылку бренди и две стопочки; по-видимому, Артур Ремлингер и Флоренс Ла Блан сидели здесь и выпивали, слушая музыку или обсуждая книги. Напротив теннисных и бадминтонных ракеток располагался у закрытого жалюзи окна высокий деревянный насест с обвивавшей его, завязанной узлом тонкой латунной цепочкой. Никаких следов, оставленных птицей, я не обнаружил.

К стене за насестом была прикреплена почти неразличимая в полумраке, обрамленная медная табличка, на которой были выгравированы слова: «Вся, елика аще обрящет рука твоя сотворити, якоже сила твоя, сотвори: зане несть сотворение и помышление и разум и мудрость во аде, аможе ты идеши тамо».[18] Что это может означать, я не понял. Рядом с табличкой свисала с деревянного крючка кожаная кобура с прикрепленной к ней сложной системой ремешков и пряжек — я, видевший на своем недолгом веку немало гангстерских фильмов, сразу определил ее как наплечную. А содержала она короткоствольный серебристый револьвер с белой рукояткой.

Револьвер я, разумеется, немедленно сцапал. (Входная дверь была мной предусмотрительно заперта.) Он оказался неожиданно тяжелым для его малых размеров. Заглянув сзади в пазы барабана, я обнаружил, что револьвер заряжен самое малое пятью латунными патронами. «Смит-Вессон». Калибр я определять не умел. Я поднес дуло к носу — это я тоже видел в кино. Дуло пахло крепким металлом и пряным маслом, которым его прочищали. Гладкое, поблескивавшее. Я прицелился через окно в товарный двор «Канадской тихоокеанской», в стоявшие под солнцем наполненные зерном вагоны. А затем быстро отступил от окна, испугавшись, что меня кто-нибудь увидит. Револьвер, представлялось мне, придавал особую значимость Артуру Ремлингеру и его (придуманному мной) «предприятию» — в большей мере, чем что-либо другое из увиденного мною в его жилище. Вот у моего отца тоже был револьвер — в потерю его я никогда не верил и теперь полагал, что отец воспользовался им при ограблении банка. По моим понятиям, револьвер этот сам по себе не сообщал отцу какой-либо значимости, не делал его человеком исключительным. В конце концов, отец получил это оружие от ВВС, и получил даром. Что же касается Артура Ремлингера, тут все было иначе, и во мне снова зашевелились опасения, о которых я уже говорил, — он был человеком непонятным и непредсказуемым. Примерно такие же чувства я испытывал, думая о родителях, о совершенном ими ограблении, о его ужасных — в том, что относилось ко мне и Бернер, — последствиях. Сказать о моих мыслях что-то еще, более определенное, я не мог. Однако револьвер представлялся мне вещью очень конкретной и опасной. А вот Артур Ремлингер человеком, который может обладать такой вещью, не представлялся. Я считал его слишком утонченным для этого — что, очевидно, было ошибкой. Вытерев револьвер подолом рубашки, чтобы смазать отпечатки моих пальцев, я вернул его в кобуру. Ничего я в комнатах Ремлингера не прибрал, придется вернуться в них попозже. Я вдруг испугался, что меня здесь застукают, и потому отпер дверь, выглянул в коридор, никого в нем не увидел и быстро спустился по лестнице к еще не убранным мной номерам.

10

Едва пришли холода и стали появляться первые охотники (до начала октября американцам стрелять гусей не разрешалось), как Чарли объявил, что теперь я должен буду заниматься только «гусиной работой». К тому времени я прожил в Партро целый месяц, хотя, как уже было сказано, время представлялось мне остановившимся и большого значения для меня не имело, не то что два месяца назад, когда до начала школьных занятий оставалось всего несколько недель и дни казались длинными, тягучими, а время выглядело противником, которого следовало подавить и победить, — как делал, играя в шахматы, Михаил Таль.

Я уже свыкся с моим маленьким двухкомнатным домишкой. Конечно, заглядывать в отхожее место мне приходилось по-прежнему, — я и заглядывал, убедившись предварительно, что Чарли не наблюдает за мной, и никогда не задерживаясь там надолго. Но все же у меня имелось электричество, питавшее лампу дневного света и плитку, которая давала немного тепла. Умываться у насоса я больше не мог, слишком холодные дули ветра. Однако вечерами я приносил ведро воды, грел ее и омывался, используя тряпку для мытья посуды, мыло «Палмолив», которое купил в аптеке и хранил, чтобы до него не добрались мыши и крысы, в жестянке из-под табака, и откопанную мной в помойной яме кастрюльку.

Одну из двух раскладушек я перетащил из задней комнаты дома на кухню — во второе мое помещение. Стена задней смотрела на север, и наступивший холод проникал в нее через штукатурку и дранки, да и ветер, посвистывая, пробивался сквозь треснувшие оконные стекла, отчего ночами эта комната, в которой и света-то не было, становилась до крайности негостеприимной. На кухне же стояла старая железная печурка с разошедшимися сварными швами, и я кормил ее кусками гнилых досок и отвалившихся от высохших деревьев веток да хворостом, который собирал во время прогулок по Партро. Одежду и постельное белье я стирал, а кухонную посуду мыл все под тем же насосом, пол подметал найденной мною метлой и, в общем, считал, что хорошо приспособился к обстоятельствам, которые и продлятся еще неведомо сколько, и движутся в направлении мне неведомом. Надо бы еще было подстричься в парикмахерской Форт-Ройала: время от времени я замечал свое отражение в зеркале одной из ванных комнат «Леонарда» и понимал, что похудел и зарос. Однако в хибарке у меня зеркала не было, и о внешности моей я вечерами не думал. О том, что следует подстричь волосы (да и ногти тоже, как делал отец), я вспоминал, лишь когда ложился спать, а на следующий день забывал снова.

Я перенес в холодную северную комнату несколько стоявших вдоль стен кухни картонных коробок, заслонил ими окно, трещины и дыры в стене. Купил в аптеке Форт-Ройала лиловую ароматическую свечу, лавандовую, и жег ее ночами, поскольку слышал от мамы, что аромат лаванды помогает заснуть, да и в хижине моей, холодной она была или теплой, навсегда поселились запахи дыма, гнили, давно выкуренного табака и человеческого пота — всего, что стены ее впитали за десятилетия, которые в ней проживали люди. В скором времени ей предстояло развалиться, уподобившись другим постройкам Партро. Я знал, что, уехав отсюда и вернувшись год спустя, вряд ли увижу даже следы ее присутствия здесь.

В те вечера, когда я, покончив с ужином и прогулкой, обнаруживал, что способен сносить одиночество (хотя положение мое мне никогда приемлемым не казалось), я садился на раскладушку, разворачивал на одеяле шахматную доску, расставлял в четыре шатких ряда пластмассовые фигуры и обдумывал ходы и стратегии, которые затем использовал, играя с идеализированными, не определенными мною точно противниками. Ни с кем, кроме Бернер, я до того не играл. Но думал, возясь в хижине с шахматами, об Артуре Ремлингере. Стратегии мои подразумевали, как правило, отважные фронтальные атаки. Я побеждал противников, жертвуя им фигуры на манер все того же ставшего моим героем Михаила Таля. Эндшпиль неизменно достигался с молниеносной быстротой, поскольку сопротивлялись мои противники вяло. Иногда я играл медленно, прибегая к обманным атакам и отступлениям (последние мне не очень нравились) и сопровождая их проницательными комментариями и замечаниями касательно того, что уже предприняли противник и я, и что он, по всему судя, задумал, но никогда не открывая ему моего плана победоносной игры. Все это время я слушал старенький радиоприемник «Зенит», чьи лампочки тускло светились за обозначавшими длины волн цифрами. Холодными безоблачными ночами из приемника неслись голоса далеких людей, и мне казалось, что это ветер разносит их по свету без какого-либо уважения к границам. Де-Мойн. Канзас-Сити. Чикаго. Сент-Луис. Скрипучий негритянский голос из Техаса. Кричавший о Боге голос преподобного Армстронга. Голоса, принадлежавшие, как я полагал, испанцам. Другие, обозначенные мной для себя как французские. Ну и конечно, канадские станции — Калгари, Саскатун, — принимавшиеся очень чисто и сообщавшие новости: Канадский билль о правах, «Федерация кооперативного содружества» Томми Дугласа. Звучали названия городов, о которых я ничего не знал, понимая, впрочем, что к Америке они отношения не имеют, — Норт-Бетлфилд, Эстерхази, Ассинибойа. Я тешил себя надеждой настроиться на какую-то из станций Северной Дакоты — не так уж и далеко она находилась — и узнать что-нибудь о суде над моими родителями. Но так и не нашел ни одной, хотя временами, лежа в темноте на раскладушке и слушая, как пощелкивает, остывая, печка, притворялся перед собой, что слышу обращенные ко мне американские голоса, голоса людей, которые все обо мне знают и дадут мне хорошие советы, если только я смогу не засыпать подольше. Во многие ночи именно эти мысли вкупе с лавандовой свечой меня и усыпляли.

В другие вечера я открывал одну из оставшихся на кухне картонных коробок и приятно проводил время, перебирая свидетельства того, что до моего появления в этом домишке годами шла настоящая жизнь. То были вещи и документы, относившиеся к прериям, истории, человеческой памяти, такие же чуждые мне, как течение времени; они создавали впечатление, что жители Партро не отошли в прошлое, но шагнули в некое другое мгновение живого настоящего — чем и объяснялось как отсутствие в городке приличного кладбища, так и обилие брошенного тут имущества.

Артур Ремлингер сказал, что поначалу жил в моей хижине, — и действительно, содержимое немалого числа коробок имело к нему непосредственное отношение. Многое из того, что укрывал их размякший, отдающий затхлым запашком картон, было непосредственно связано с увиденным мною в его квартирке. В одной коробке с карандашной пометкой «АР» я обнаружил обвязанные бумажной бечевкой стопки тоненьких книжек и журналов 40-х с потрескавшимися, пожелтевшими обложками. Один журнал назывался «Вольнодумцы», другой — «Решающий фактор». Были здесь и две виденные мной в его квартире книги — «Невольные попутчики» и «Мир как предмет анализа». Что они собой представляли и чему были посвящены, я никакого понятия не имел. Наугад вытянув из связки номер «Вольнодумцев», я обнаружил на его обложке извещение о статье «А. Р. Ремлингера», которая называлась «Анархо-синдикализм. Льготы и привилегии». Я прочитал ее первую страницу. Речь там шла о чем-то, именовавшемся «уроком шляпников Данбери» и «протестантской трудовой этикой», и о том, почему рабочие не «максимизируют их индивидуальную свободу», — причины этого разъяснялись в подробностях. Последняя страница журнала уведомляла читателя, что А. Р. Ремлингер — «молодой, родившийся на Среднем Западе студент Гарварда», который решил поставить свое «позолоченное образование» на службу борьбе за всеобщность прав человека. Вполне может быть, что и другие журналы содержали статьи Артура Ремлингера, но в них я заглядывать не стал.

В других коробках с инициалами «АР» я обнаружил полисы страхования жизни, пачки погашенных чеков, водительские права, выданные в Саскачеване женщине по имени Эстер Магнуссон, пучки скрепленных круглой резинкой желтых карандашных огрызков, стопки старых брошюр и среди прочих — посвященную военному займу, сильно попорченную мышами брошюру «Млечный путь Британии». Одни из них относились к «Доктрине социальной реформы», другие к непонятным «Королевским Тамплиерам Трезвости». Были здесь членские книжечки «Клубов домохозяек», информационные листки, озаглавленные «Пшеница и женщины», было «Руководство хлебороба». Один буклет оказался посвященным «Канадской лиге», в нем говорилось, что на плечи иностранных иммигрантов взвалено непомерное бремя и что возвращающимся с фронта солдатам должно принадлежать «право первого выбора наилучшей работы». Между его страницами оказалась вложенной черно-белая газетная фотография с изображением горящего креста и стоящих лицом к нему людей в белых балахонах и капюшонах с прорезями для глаз. Под картинкой было написано уже успевшими выцвести чернилами: «Мус-Джо 1927».

Еще в одной коробке лежали ржавые металлические кассеты с бобинами кинопленки, но без каких-либо указаний насчет того, что на ней снято. Кассеты накрывал сложенный треугольником — отец показывал мне и Бернер, как это делается, — американский флаг. Помимо этого там находились обувные коробки с письмами, по большей части адресованными «Мистеру И. Лейтону, Моссбанк, Саскачеван» и датированными 1939 и 1940 годами. Письма были собраны в несколько толстых, перевязанных упаковочной бечевкой пачек, на некоторых конвертах сохранились трехцентовые американские марки с портретом мужчины, в котором я признал Джорджа Вашингтона. Я решил, что могу прочитать хотя бы одно из них, поскольку мне в Канаду никто не писал, а чтение чужого письма поддержит, по малой мере, мою веру в существование других людей, в Партро сильно ослабшую. Вот что я прочитал:

Дорогой сын!

Мы в Дулуте, твой отец привел сюда нашу машину из Близнецов[19], где мы очень приятно провели время (они такие современные). Здесь гораздо теплее, чем в старом холодильнике под названием Принс-Альберт, это уж точно. Не понимаю, как в нем живут люди, — а какой там ветер! Боже милостивый. Ты, конечно, разбираешься в этом лучше, чем я. Я стараюсь по возможности забыть все канадское, что на меня навалилось в детстве — за грехи мои. Жаклин все твердит о том, какая это жалость, что между двумя странами непременно должна проходить граница. Не знаю, не уверена. Существуют, наверное, люди, которые думают, что им оно виднее. Теннесси — вот где я с удовольствием приказала бы долго жить.

Я знаю (вернее, слышала), что ты подумываешь о вступлении в Королевский канадский ВМФ, это будет очень храбрый поступок (даже для того, кто любит воду). Мне хочется, чтобы ты еще поразмыслил над этим. Ладно? Нам нынешняя большая драка почти никакой пользы не приносит. А ведь может произойти и самое худшее. О чем ты, конечно, не думаешь. Подумай — ради твоей мамы.

Посылаю тебе почтовую открытку. На ней изображен наш «Прекрасный принц» во время его знаменитого путешествия по Саску в 19-м (двадцать лет назад! о боже!). Ты этого не помнишь. Но все мы — твой папа, бабушка, я и ты, одетый в костюмчик из камвольной шерсти, — стояли в Реджайне у железной дороги, и ты размахивал маленьким канадским флагом. По-моему, из-за этого ты и стал таким патриотом. Да у тебя и не было причин стать кем-то еще. Но будь осторожен. Полюбуйся моей почтовой открыткой, я чуть на погубила ее, запихивая в конв. Папа шлет тебе наилучшие пожелания — я от него таких никогда не получала.

С любовью и поцелуями, твоя мама.

Я порылся в коробке, разыскивая открытку с изображением «Прекрасного принца», мне хотелось понять, кто он такой. Однако нашел, у самого дна, лишь новые связки рождественских почтовых открыток и иссохших газетных вырезок с фотографиями улыбавшихся, коротко остриженных мужчин в хоккейной форме. А уже на самом дне отыскались ничем не скрепленные художественные открытки, на которых совершенно голые женщины позировали рядом с украшенными замысловатой резьбой подставками для цветочных ваз и у заваленных книгами столов. Женщины были дородные и улыбались так счастливо, точно были красиво одеты. Я таких картинок никогда не видел, хоть и знал от мальчиков, с которыми учился в школе, что они существуют. На «Ярмарке штата» был торговавший ими автомат. Я довольно долго изучал каждую и, наконец, отобрал три штуки и засунул их в том Всемирной энциклопедии, в тот, что на «П», потому что понял: мне еще захочется полюбоваться ими. Такое желание и вправду посещало меня, и не раз, и я любовался. Открытки эти хранились у меня не один год.

Там же, на дне, я нашел очки в проволочной оправе и простое золотое кольцо. Оно лежало в желтой жестянке из-под аспирина «Бауэр» вместе с двумя истертыми до блеска таблетками и браслетом с брелоком, который изображал Эйфелеву башню. Что в банке лежит кольцо, я понял, еще не успев открыть ее. Не спрашивайте как. «Это, наверное, обручальное кольцо», — едва не произнес я вслух. Понимая, конечно, что оно олицетворяет понесенную кем-то в прошлом утрату и это печально.

В большинстве коробок я подолгу не рылся. В одной лежали издававшиеся в Реджайне газеты. В другой — грязная одежда и обгрызенная мышами обувь. В третьей — документы, квитанции, суммарные данные об урожаях пшеницы и стоимости услуг элеватора, бумаги, связанные с покупкой нового трактора «Ватерлоо-Бой».[20] В четвертой — нераспечатанные стопки материалов, посвященных выборам 1948 года в Саскачеване, касавшихся ФКС и партии «Социального кредита». Я попытался представить себе, сколько же семей жило здесь, в моем доме. Много, очень много, думал я, — и, похоже, все они собирались вернуться из своего настоящего и предъявить права на эту лачугу, но так и не вернулись. Или умерли. Или просто предпочли оставить здешнюю жизнь позади и попытаться наладить где-то другую, лучшую.

Я гадал, однако же, что подразумевал Артур Ремлингер, когда говорил, что американцы ни за что не позволили бы городку вроде Партро остаться стоять на земле. Сожгли бы его — в виде укора прогрессу. Впрочем, укладывая коробки на прежнее место, к продуваемой ветром стене кухни, я решил, что, пожалуй, он был прав. Мои родители, люди, не имевшие ни настоящего имущества, ни непреходящих ценностей, никогда не владевшие домом, перевозившие с собой с места на место очень немногое; люди, у которых и ту малость, какой они обладали (не считая меня и Бернер), отняли и выбросили на городскую свалку Грейт-Фолса, — они-то и были теми, о ком говорил Артур Ремлингер, теми, кому было решительно наплевать на Партро, пусть даже они его и не спалили. Людьми, бежавшими от прошлого, не оглядываясь, если они могли обойтись без этого, назад; людьми, вся жизнь которых лежала где-то впереди, в недалеком будущем.

11

Итак, я научился многому: размещать охотничьи окопчики там, где утреннее солнце не отыщет их мгновенно, но успеет до этого подняться над землей так высоко, что охотники, выглядывая наружу, смогут видеть снимающиеся с реки стаи птиц; размещать тяжелые деревянные чучела слева и справа от окопчиков, оставляя между ними промежутки достаточные для того, чтобы гуси, оглядев их, решили, что с прошлого вечера здесь почти ничего не изменилось, и опустились на землю, — но все-таки не слишком большие, иначе гуси смогут различить ружья и белые лица охотников, бывших нередко слишком нетерпеливыми. Чарли говорил, что американцы обычно толсты или стары или и то и другое сразу, что они плохо переносят холод, да и местная рыхлая, тяжелая глина, в которой мы рыли окопчики, им не больно-то по душе, и потому это дурачье вечно вскакивает на ноги или норовит вылезти из окопчика в самый неподходящий момент. Утки, говорил Чарли, — гоголи, шилохвостки, красноголовые нырки — всегда прилетают первыми и с криком проносятся над окопчиками, словно призраки во мраке: низко, косо, со свистом. Однако стрелять по ним — значит отпугивать обладающих острым слухом гусей, и потому такая стрельба не поощряется. Мне, когда я по-новому переставляю приманки, следует быть поосторожнее, потому как охотники склонны палить по всему, что движется, а иногда и просто на звук. Бывало, они и людей убивали. Чарли тоже получил однажды заряд дроби № 2, у него даже шрамы остались. Он разрешал охотникам заряжать ружья только по его сигналу, и все равно ему то и дело попадались любители пострелять по небесам, а такие особенно опасны. Кроме того, мне придется сообщать ему о любом охотнике, которого я сочту пьяным, — конечно, перед охотой все они станут до поздней ночи надираться в баре и спиртным будет разить от каждого. Тут главное — обращать внимание на тех, кого мутит, кто нетвердо стоит на ногах или неосторожно обращается с ружьем. Чарли же и своих дел хватит: проверять их лицензии, подавать сигналы о начале охоты и о ее прекращении — когда солнце поднимется слишком высоко и земля станет хорошо видной гусям. Я, как уже говорилось, должен буду сидеть в грузовичке и подсчитывать, глядя в бинокль, убитых и подраненных птиц, поскольку государственные егеря вечно вертятся неподалеку и тоже подсчитывают, используя бинокли посильнее нашего, подстреленных гусей и делят число упавших птиц на число охотников, а потом подъезжают, чтобы проверить, насколько их подсчеты совпадают с нашими. После чего они могут объявить, что нарушены такие-то и такие-то статьи закона, конфисковать ружья, выяснить, кто из охотников пьян, оштрафовать Чарли и, что еще хуже, оштрафовать Артура Ремлингера, содрать с него большие деньги, угрожая в противном случае повнимательнее присмотреться к тому, чем он занимается в городе: к девушкам-филиппинкам, к игровому зальчику рядом со столовой — к любым его делам, на которые власти города взирают без особого одобрения. У Артура Ремлингера имеется лицензия на оказание «егерских услуг», однако сам он охотниками не занимается и ничего о гусиной охоте не знает, да и знать не желает. Он собственник, он ведет бухгалтерию, составляет финансовые отчеты, селит охотников в отеле и собирает с них деньги; часть их отдает Чарли, а тот будет выделять малую толику мне. При этом каждому понятно, разумеется, что охотники непременно начнут раздавать направо-налево чаевые, нередко в валюте США, и потому внакладе никто не останется.


В один из последних теплых октябрьских дней, после того как мы с Чарли потратили утро на разведку и рытье окопчиков вблизи найденных нами гусиных пастбищ, я поехал на старом велосипеде по шоссе, шедшему из Партро на запад, в сторону Лидера, от которого нас отделяли двадцать миль. Я намеревался найти упомянутую миссис Гединс школу для сбившихся с пути девочек. Бёрдтейл стоял в шести милях по шоссе от Партро, и мне хотелось выяснить, не запишут ли меня в будущем — зимой, может быть, когда заниматься гусями больше не придется, и я смогу распоряжаться моим временем, — в ученики этой школы. Что такое «сбившаяся с пути» девочка, я не знал. Думал, что это, наверное, девочка, забредшая в эти места по пути в какие-то другие, — примерно как я. А кроме того, я не верил, что в школе могут учиться одни только девочки. Хоть несколько-то мальчиков должны ее посещать, полагал я, — даже в Канаде. По словам миссис Гединс, школой управляли монахини. Из рассказов мамы о Сестрах Провидения я заключил, что монахини — женщины добрые, великодушные и сразу ухватятся за возможность помочь мне, в этом и состоит их служение, ради которого они отказались от брака и нормальной жизни. А что я американец, так это неважно. Да я и не собирался говорить им, что мама у меня еврейка и что она вместе с отцом сидит в тюрьме Северной Дакоты. Жизнь начала требовать от меня вранья, без которого ничего в ней добиться невозможно. И я готов был соврать разок, а может, и больше, если это позволит мне попасть в школу и не отстать от сверстников.

Существовало и еще одно обстоятельство: я проникся верой в то, что водить компанию с девочками — хорошо и приятно. Разумеется, Бернер тоже была девочкой. Однако большую часть наших жизней мы, двойняшки, относились друг к дружке как к одному и тому же существу. Существо это было не мужчиной и не женщиной, а чем-то промежуточным и включало в себя нас обоих. Конечно, это не могло продолжаться вечно. Чарли дважды брал меня с собой в ресторанчик на Мэйн-стрит, поесть китайского рагу. И оба раза я видел там детей китайца, которому принадлежал ресторанчик, — они сидели за столом в темноватом дальнем углу, готовя школьные домашние задания. Особенный интерес вызвала у меня хорошенькая круглолицая дочь хозяина, девочка примерно одних, решил я, лет со мной. Она тоже заметила меня, но ничем это не показала. С тех пор я, прогуливаясь по Партро или расставляя в одиночестве моей хижины шахматные фигуры, не один раз тешился фантастическими мыслями о том, что мы с ней сможем подружиться. Она могла бы навещать меня в Партро. Мы с ней бродили бы по пустому городку или играли в шахматы. (Я был уверен, что она играет лучше меня.) Я воображал даже, как помогаю ей делать уроки. Никаких других мыслей, помимо этих, в голове моей не завелось. Имени ее я не знал, ни разу с ней не разговаривал. Наша дружба существовала только в моих фантазиях. В реальности же ничего между нами произойти не могло — и не произошло. Одиночество облегчило для меня признание этого грустного факта, и тем не менее я надеялся, что оно, да и многое другое может перемениться.

К западу от Партро ни шоссе, ни прерии ничем не отличались от того, что я увидел бы, направившись на восток, к Форт-Ройалу. Но мне, крутившему педали велосипеда, они представлялись новыми — землей, которую я еще ни с кем не разделил. То были всего лишь голые холмистые пашни с разбросанными по ним уходящими к горизонту тюками соломы и черными точками нефтяных качалок, а в небе над ними тянулись, поблескивая, все новые караваны гусей, и серый дым стелился вдоль горизонта — там, где фермеры жгли во рвах солому.

Доехав до указателя с надписью «Бёрдтейл», я никаких признаков города не обнаружил. Рельсы «Канадской тихоокеанской» тянулись вдоль шоссе — так же, как в Партро и Форт-Ройале. Однако, если здесь и был когда-то город, от него не осталось ни железнодорожного переезда, ни проема в зарослях караганы, ни мельницы, ни элеватора, ни квадратных фундаментов, на которых прежде стояли дома. Я не верил, что миссис Гединс взяла на себя труд обмануть меня. Я сидел на велосипеде, смотрел на небо, озирался вокруг, но школы не видел и решил проехать еще милю до второго, глядящего в другую сторону указателя «Бёрдтейл», если таковой существует. А добравшись до него, увидел с ним рядом еще один: «Школа сестер Святого Имени». Стрелка указывала на юг, вдоль гравиевой дороги, которая утыкалась, выйдя из полей, в шоссе. Над названием школы был изображен христианский крест. Дорога поднималась на холм, на вершине его стоял заброшенный дом, у которого она словно обрывалась в синее небо. Расстояние до школы могло оказаться каким угодно. Десять миль. Я проезжал в грузовичке Чарли по прериям мили и мили, не видя ни единого свидетельства того, что где-то здесь живут или когда-нибудь жили люди. И все-таки школа оставалась для меня важной целью. Я готов был ехать и ехать, пока не увижу по крайней мере ее здание и не пойму, что она собой представляет.

Переднее колесо мое с трудом одолевало оставленную совсем другими колесами песчаную колею. Старенький велосипед Чарли мотался из стороны в сторону, вихлялся на камнях и гравии, а я с натугой крутил педали. Но, едва одолев подъем и достигнув пустого дома, от которого открывался вид на мили вокруг, я увидел прямо под холмом, в конце дороги, школу или то, что должно было быть ею, — стоявшее в низине большое квадратное трехэтажное здание из красного кирпича; облик его не сильно отличался от того, какой имела бы школа Грейт-Фолса, если б ее перенесли сюда. И, едва увидев его, я понял, что означает «сбившиеся с пути». То самое, чем стали бы мы с Бернер, если б попали в лапы Управления по делам несовершеннолетних. Сирот. В таком месте, как это, могли жить только сироты.

Большой квадрат земли, посреди которого стояла школа, был отнят у пастбища, раскинувшегося вдоль узкого пересохшего ручья. На плоской возвышенности по другую его сторону росла пшеница. По лужайке были рассажены тщедушные деревца, а по траве между ними прогуливались маленькие фигурки — сбившиеся с пути девочки, решил я. Резкое октябрьское солнце, покусывавшее мою потную шею, придавало школе облик голый и спокойный. Я едва не развернулся и не поехал назад к шоссе. Никаких больших дубов, футбольного поля или ровесников, которые примут меня в свою компанию, — ничего, едва не обретенного мной в Грейт-Фолсе, я здесь не найду. Это место никогда не станет таким, в какое мне захотелось бы попасть. Так и останется Канадой.

И все же я проделал такой длинный путь. И потому направил велосипед по спускавшейся с холма неровной дороге. Времени было, по моим прикидкам, около часа дня. Два ястреба медленно кружили в высоком небе. Спуск завершился, дорога оказалась на одном со школой уровне, и я снова нажал на педали. Одни девочки сидели на траве по двое, по трое, разговаривая, другие прогуливались по границе лужайки — эти меня явно заметили. Наверняка, подумал я, редко кто заезжает на велосипеде в такую глушь, делать-то тут нечего, только назад поворачивать.

На ступенях школьного крыльца стояла, присматривая за двором, высокая монахиня в черной рясе и с повязанной белым платком головой. Второй завтрак уже закончился. Она беседовала с одной из девочек, та смеялась. Увидев через лужайку меня и мой велосипед, монахиня затем смотрела на нас неотрывно.

Там, где дорога подходила к границе школы, возвышались зарешеченные ворота, а вот забор у нее отсутствовал, что показалось мне странным: так ведь всякий может войти на территорию школы или покинуть ее когда ему заблагорассудится. Я представлял себе сиротский приют иначе. Дорога вторгалась в территорию намного дальше, за ворота. Я увидел стоявшие сбоку от здания школы автомобили. Решетчатые створки ворот были скреплены запертой на висячий замок цепью, а над ними соединял воротные столбы металлический транспарант с нарисованным золотой краской Христом, руки его были разведены в стороны, словно он приглашал людей войти в ворота, если, конечно, их когда-нибудь отопрут.

Я остановил велосипед и сидел на нем, вспотевший, хоть вдоль дороги, по которой я спустился, и дул холодный ветер. Поеду обратно, опять придется на холм взбираться. Ни одного мальчика, даже такого, который подстригал бы траву на лужайке, я не увидел. Должен же где-то здесь быть хоть один, думал я. Нет таких мест, где мальчики были бы нежелательны или не нужны.

Две девочки направились по двору к воротам, за которыми я сидел на велосипеде, оглядывая школу. Одна была высокой, костлявой, с плохой кожей и жестким, с морщинистыми губами, ртом, придававшим ей взрослый вид. Другая — шатенка среднего роста с квадратным, некрасивым лицом; одна рука у нее была меньше другой, не короче, а просто меньше. Улыбка у этой девочки милая, с удовольствием отметил я, и предназначается мне. Одеты обе были в одинаковые бесформенные синие платья, обуты в белые теннисные туфли и зеленые носки. Там, где мог бы находиться нагрудный карман, на платьях было белыми нитками вышито: «СВЯТОЕ ИМЯ». Платья сильно походили на то, какое было на маме, когда я в последний раз видел ее — в тюрьме.

— Тебе чего тут надо? — резко и враждебно, словно собираясь прогнать меня, спросила девочка постарше. Едва она открыла рот, как напряжение, которым сковывалось ее тело, сникло и бедра девочки немного сдвинулись вбок, совсем как у Бернер, когда она думала, что вот-вот услышит от меня нечто язвительное.

— Просто приехал взглянуть на школу, — ответил я, чувствуя, что привлекаю к себе излишнее внимание. Это же не Америка. С какой стати я прикатил к школе, о которой ничего не знаю? Пожалуй, мне лучше поскорее убраться отсюда, подумал я.

— Тебя к нам не пустят, — сказала девочка с иссохшей рукой. И снова улыбнулась мне, но уже не по-дружески. Саркастично. Один из передних зубов у этой девочки отсутствовал, темная дырка во рту портила ее милую улыбку. Ногти у обеих были обгрызены, руки исцарапаны, вокруг ртов бугрились прыщи, а ноги были волосатые, как у меня. Подружиться с ними — и думать было нечего.

За их спинами уже спускалась по ступеням рослая монахиня. Ветерок вздувал ее рясу, обвивая черной тканью лодыжки. Девочки на лужайке замерли и все как одна смотрели в нашу сторону, словно ожидая, что мы того и гляди подеремся. Монахиня приближалась к нам, размахивая руками, выкидывая вперед длинные ноги. Мне захотелось уехать прежде, чем она доберется до нас, — эта женщина могла ведь и полицию вызвать. Обе девочки оглянулись на монахиню, но, по-видимому, остались к ней безразличными. Они улыбнулись друг дружке подловатыми, довольными, явно заученными улыбками.

— У тебя девчонка, типа того, есть? — спросила старшая. Она просунула руки сквозь прутья, скрючила пальцы, пошевелила ими. Я слегка отпрянул. Китайская девочка из Форт-Ройала никогда так не сделала бы.

— Нет, — ответил я.

— А зовут тебя как? — спросила младшая.

Я стиснул ладонями руль, поставил ногу на педаль, приготовившись отъехать от ворот.

— Делл, — сказал я.

— Прочь отсюда! Прочь! — закричала монахиня, пересекая широкими шагами лужайку. Талию ее овивал бисерный поясок, большой крест мотался на груди вправо-влево, чистое, словно его отскребли, лицо — рот, глаза, щеки и лоб — плотно облегала накрахмаленная белая ткань.

— Прочь отсюда, мальчик! — выкрикивала она.

Девочки снова оглянулись на нее и обменялись злыми взглядами.

— Убирайся! Что ты здесь делаешь? — крикнула монахиня. Похоже, она думала, что вот-вот случится, если уже не случилось, нечто ужасное.

— Старая блядь, — сказала совершенно обыденным тоном девочка постарше.

— Мы ее ненавидим. Сдохнет, только рады будем, — добавила вторая. Глаза у нее были крошечные, узкие, темные, и, произнеся эти слова, она широко раскрыла их, словно сама себя поразила.

— Делл — в моих краях так мартышек зовут. В Шаунавоне, Саскачеван, — сообщила девочка постарше, не обращая внимания на быстро приближавшуюся монахиню.

Внезапно она протянула длинные руки еще дальше и с дикой силой вцепилась в мое запястье; я попытался высвободить его, но не смог. Она потащила меня к себе, вторая девочка засмеялась. Меня перекосило набок, я упирался в землю всего лишь правой ногой, каблуком ее ботинка, и уже начал заваливаться.

— Не трогай их! — завопила монахиня. Как будто я кого-то трогал.

— А он нас боится, — сказала младшая девочка и пошла от ворот, предоставив той, что постарше, словно приковывать меня к решетке.

Старшая глядела в мои глаза, причиняя мне боль и получая от этого удовольствие. Маленькие обкусанные ногти девочки впивались в кожу моего запястья, как будто пытаясь прорвать ее.

— Отпусти его, Марджори, — крикнула монахиня, почти уж подошедшая к воротам. — Он тебе больно сделает.

Тяжелый подол рясы стеснял ее движения.

Руки Марджори стягивали меня с велосипеда, поднимая повыше, к прутьям ворот.

— Перестань, — сказал я, — это ни к чему.

— А мне хочется, — ответила Марджори, стараясь поплотнее прижать меня к прутьям.

Она явно собиралась что-то со мной сделать. Избить, подумал я. Она была намного сильнее Бернер, да и крупнее тоже. Лицо ее оставалось спокойным, однако большие синие глаза жестко смотрели в мое лицо, а челюсти были стиснуты от усилий. А ведь она младше меня, вдруг подумал я. И почему-то решил: лет четырнадцати.

— Хочу сделать из тебя мужчину, — сказала она. — Или кучу дерьма.

Тут монахиня, наконец добравшаяся до нас, вцепилась Марджори в плечи и потянула ее от ворот, однако девочка меня не отпустила. Монахиня схватила Марджори за подбородок, отвернула ее лицо в сторону.

— Плохо, плохо, плохо, — сердито затараторила монахиня. Губы у нее были бледные, тугие. Черная ряса сковывала ее. Глаза смотрели на меня сквозь решетку. — Зачем ты здесь? — спросила она. Лицо ее начинало багроветь. — Тебе здесь не место. Уходи.

Она оказалась совсем юной девушкой с гладким, чистым, хоть и сердитым лицом. Немногим старше Марджори и меня.

В здании школы зазвонил колокол. Велосипед уже повалился на землю, однако сам я еще не упал. А Марджори с ничего не выражавшим лицом продолжала все больнее сжимать мое запястье. Я подсунул пальцы левой руки под ее пальцы, впившиеся в мою кожу, — на манер стамески. И начал разгибать их один за другим. Причинять ей боль я не хотел. И наконец освободился. Отступил на несколько шатких шагов назад, запнулся о велосипед и рухнул на гравий, ударившись так, что перехватило дыхание.

— Ты кто?

Монахиня свирепо смотрела на меня сквозь прутья сверху вниз. Лицо у нее было чистое, сияющее, яростное. Она крепко держала Марджори за плечи. А та улыбнулась мне, лежавшему на земле, как будто я что-то смешное сделал.

— Как тебя зовут? — спросила монахиня.

— Его Деллом зовут, — сообщила Марджори. — Как мартышку.

— Зачем ты здесь? — спросила, не выпуская ее плечи, монахиня.

— Просто хотел поступить в школу.

Я уже поднялся на колени и казался сам себе нелепым, коротышкой каким-то.

— Тебе в ней делать нечего, — произнесла монахиня с акцентом, которого я никогда еще не слышал. Говорила она быстро, выплевывая в меня слова. В темных плоских глазах полыхал гнев — на меня. — Где ты живешь?

— В Партро, — ответил я. — А работаю в Форт-Ройале.

Девочки уже покидали школьный двор, направляясь к крыльцу и выстраиваясь гуськом, чтобы войти в здание. На крыльце появилась еще одна монахиня, низенькая и коренастая, она стояла скрестив на груди руки. Марджори продолжала улыбаться мне сквозь решетку, но так, словно я казался ей жалким.

— Хочу тебя поцеловать, — мечтательно поведала она. — А ты меня, наверное, не хочешь, да?

— Иди в школу, — сказала монахиня, отпустив плечи Марджори и оттолкнув ее.

Марджори откинула голову назад, театрально развернулась, громко захохотала и пошла к строившимся у школы подругам.

— Извините, — сказал я.

— Чтобы я тебя здесь больше не видела, — приказала юная монахиня. Она покачала головой, приблизила лицо к решетке и наградила меня угрожающим взглядом, дабы я понял, что говорит она всерьез. — Появишься еще раз — позвоню констеблю. И тебя заберут. Запомнил?

— Да, — ответил я. — Извините.

Мне хотелось сказать что-нибудь еще, но ничего не придумалось. Я не знал, что такое отчаяние, однако его-то и ощущал. Юная монахиня уже шла к школе, ее тяжелая черная ряса раскачивалась, освещенная солнцем. Я поднял и развернул на гравии велосипед, сел на него и направился в обратный путь — вверх по холму, к шоссе и к Партро, — и ветер дул мне в спину.

12

Флоренс Ла Блан приехала в Партро на своем маленьком красном «метрополитене» и оставила у двери моей лачуги пухлый буроватый конверт. Прислан он был из Америки, а на тыльной его стороне, внизу, было написано незнакомым почерком: «Передать Деллу Парсонсу». Произошло это через несколько дней после моей велосипедной поездки в школу для сбившихся с пути девочек, — в ту неделю мне предстояло перебраться, поскольку охотников съезжалось все больше, из Партро в Форт-Ройал. Чарли было велено отдать в распоряжение одного из них вторую раскладушку моей хижины, и кто-то (Флоренс, как потом выяснилось) счел, что мне будет «неудобно» спать в одной комнате с незнакомым мужчиной. Чарли, ухмыляясь, заметил, что пожилые пьянчуги-охотники становятся после полуночи «любвеобильными». На третьем этаже «Леонарда» имелась неподалеку от комнат Ремлингера малюсенькая «келья для швабр», в ней меня и поселили. Я мог пользоваться находившейся этажом ниже ванной комнатой, отведенной буровикам и железнодорожникам, а на случай ночной нужды мне выдали белый эмалированный горшок. Если я потребуюсь для исполнения «гусиной работы», Чарли сможет приехать на грузовичке к отелю и забрать меня. Погода становилась все более холодной и ветреной, и потому я был рад, что мне не придется больше ездить на велосипеде в город, спать в продуваемой насквозь лачуге и не видеть ни единой живой души. Покончив с разделкой убитых гусей, я буду возвращаться в «Леонард» и бегать, получая за это чаевые, по поручениям охотников, а ночами околачиваться в баре. Занят я буду постоянно, свободного времени у меня станет куда меньше, зато и на размышления о родителях, школе и Бернер его не останется, — конечно, мысли эти были важны для меня, но все-таки нагоняли тоску.

С Флоренс Ла Блан я до сих почти не сталкивался. Чарли говорил мне, что ей принадлежит в Хате магазинчик открыток, что она вдова, а когда-то была местной красавицей, привольно предоставлявшей свои прелести всем желающим, пока ее муж оборонял в 1941-м Гонконг. Теперь она нянчилась со старенькой матерью. Впрочем, Флоренс была также и художницей, любила выпить в отеле, поиграть в карты в его игорном зале, куда женщин, вообще говоря, не пускали. Отношения с Артуром Ремлингером ее более чем устраивали, поскольку он был красив, благовоспитан и довольно богат, — а то, что он американец, человек замкнутый и годами моложе ее, Флоренс не пугало. Если она уставала от Ремлингера, то просто возвращалась в Хат.

Живя в Партро, я то и дело встречал Флоренс с ее мольбертом в разных его уголках. Однажды на самой окраине, перед зарослями караганы, там, где сквозь них видна была нефтяная качалка и белые ульи, в другой раз на моей улице — Флоренс рисовала трейлер Чарли и его ангар. Лезть с разговорами к Артуру Ремлингеру мне строго-настрого запретили, однако о Флоренс, по-дружески кивавшей мне издалека, ничего на сей счет сказано не было, и я полагал, что волен разговаривать с нею. Опять же, никто другой в Партро не заглядывал. И какой день ни возьми, разговоров с людьми я почти не вел. Если я заговорю с Флоренс, она ничего против иметь не будет, так я считал. А потому, увидев ее как-то раз сидевшей в коричневой блузе и черной матерчатой шляпе на деревянном стуле и переносившей на холст улицу, на которой стояла заброшенная почтовая контора Партро, я направился к ней по траве, росшей между уцелевшими домами, чтобы посмотреть, как пишется настоящая картина, а не просто картинки с пронумерованными цветами, которые, насколько я понимал, подлинными произведениями искусства назвать было нельзя.

При моем приближении (все происходило в тот день, когда она привезла мне конверт) Флоренс подняла вверх длинную кисть и помахала ею взад-вперед, точно метроном стрелкой. Я воспринял это как адресованное мне сообщение о том, что она меня заметила, хотя от картины своей Флоренс не отвернулась, — наверное, ей важно было не спускать с полотна глаз.

— Я оставила у твоей двери загадочный пакет, — сказала она, не взглянув на меня. — А ты подрос за этот месяц. Как это возможно?

Флоренс наконец обернулась ко мне, улыбаясь. Женщиной она была невысокой, с красивым, бесхитростным, улыбчатым ртом и хрипловатым голосом, почему-то наводившим меня на мысль, что настроение у нее всегда приподнятое. Мне легко было представить себе, как она смеется. Время от времени она и Артур Ремлингер танцевали в баре под музыку из музыкального автомата — я это видел однажды. Флоренс держала Артура на расстоянии вытянутой руки от себя. Он был в одном из его хороших костюмов, вид имел серьезный, но танцевал неуклюже, — находившиеся в баре люди смеялись, и Флоренс тоже. Как я уже говорил, она любила поиграть в карты — рядом с баром имелась отведенная для этого комната, которую Флоренс называла «игорным притоном», я там бывал редко. В ее коротких курчавых светлых волосах различалась проседь, у нее, как говорил о некоторых женщинах отец, были «здорово набиты карманы». Лет ей было, надо полагать, сорок с чем-то, и я понимал, какой красивой она была в молодости — тоненькая, беспечная и одинокая, потому что муж воевал где-то далеко. На щеках проступали маленькие сосудики, свидетельствовавшие, знал я, о том, что живется ей непросто, а когда Флоренс улыбалась, ее блестящие глаза сужались, обращаясь в почти невидимые щелки. На мой взгляд, Артуру Ремлингеру она была не парой, но мне нравилась, так я, во всяком случае, думал. И мне было приятно, что, увидев меня несколько недель назад, она запомнила, какого я роста.

Я встал сзади и сбоку от нее — посмотреть, что она делает. Картину я до той поры видел всего одну — ту, с элеватором, в комнате Артура Ремлингера, — что такое «Школа Полуночников», не знал, как не знал и кто такой Эдвард Хоппер[21] или каким образом человек создает, пользуясь всего лишь тюбиками с краской, нечто легко узнаваемое. Я полагал, что художнику приходится проделывать, как моему отцу, упражнения для глаз — иначе ему необходимой зоркости не добиться.

Флоренс писала картину, расположившись посреди Манитоба-стрит. Картина изображала пустую почтовую контору и пару разваливавшихся понемногу коммерческих зданий из тех, что понастроили вдоль шоссе, когда Партро был настоящим городом, — я изучил их во время прогулок. Небо над ними прописано еще не было, на его месте холст оставался пустым. Элеватор и пшеничные поля, которые уходили, ширясь, к горизонту за путями железной дороги, тоже пока положенных им мест не заняли. Я вообще не понимал, зачем все это изображать, — вот же оно, всегда тут, смотри сколько хочешь, — да и красивого в нем ничего не было, не то что в Ниагарском водопаде с картины Фредерика Чёрча или в букетах цветов, которые раскрашивал «по номерам» мой отец. И все же картина Флоренс мне понравилась, хотя это я сказал бы ей в любом случае — из одной только вежливости. Однако сказал я — и сразу пожалел, что не придумал ничего получше:

— Зачем вы это рисуете?

Ветер раскачивал сухие стебли травы. День понемногу серел — облачный фронт гнал синеву небес на восток. Крылья маленьких мельничек Чарли буйно вращались. С севера летели, слегка извиваясь, караваны гусей, спешивших поймать последние лучи солнца. Не самое подходящее было время для занятий живописью.

— О, — ответила Флоренс, — я просто пишу то, что мне нравится, понимаешь? То, что без меня не станет красивым.

Она держала в левой руке деревянную палитру, просунув в ее отверстие большой палец. На палитру были выдавлены сгустки разных красок. Флоренс касалась кончиком кисти двух или трех и переносила получившуюся смесь на холст. Писала она в точности то, что видели мои глаза, — наверное, решил я, это и есть стиль «Американских Полуночников», мне он представлялся граничащим с чудом и все-таки странным. К тому же я не понимал, почему Флоренс сказала, что без ее картины почтовая контора не станет красивой. Я же видел ее своими глазами — контора как контора, ничего красивого в ней не отыщешь.

— Вообще-то, я никогда не была настоящей художницей, — продолжала Флоренс. — Вот моя сестра, Дина-Лор, та да. Пока ее горе не убило. И отец был художником — примитивистом, хотя на самом деле он работал рубщиком льда в Сурисе, это такой город в Манитобе. Может быть, по этой причине я и пишу здесь, на Южной Манитоба-стрит.

Она снова повернула ко мне полное, округлое лицо. Сузившиеся карие глаза ее поблескивали, сильные короткопалые ладони покраснели на холодном ветру.

— Ты ведь не знаешь даже, где она, эта самая Манитоба, находится, так, Делл? Или что это такое?

Ей было весело, как, по моим догадкам, и всегда.

— Я знаю, что она такое, — ответил я, обрадованный тем, что Флоренс помнит мое имя.

Манитоба была провинцией. Впрочем, я знал о Канаде только то, что услышал от Милдред и Чарли. А сейчас все думал о том, что я, по словам Флоренс, подрос. Подрасти-то я был бы и рад, но не думал, что месяц — достаточный для этого срок. С тех пор как меня сюда привезли, мне даже постоянно казалось, что я становлюсь все меньше и меньше.

— А вот что означает «Саскачеван», тебе, скорее всего, не известно, — сказала Флоренс, глядя поверх палитры на картину.

— Не известно, — согласился я.

— То-то и оно. Рада сообщить тебе, что это «быстро текущая река», которых здесь, где мы с тобой сейчас находимся, почитай, и нет. Это на языке племени кри, я на нем не говорю. Все, что тебе сейчас требуется, это карта и учебник по истории. Карта скажет, что Манитоба, в которой я родилась, находится не так уж и далеко отсюда — с точки зрения спутника.

Слово «спутник» получалось у нее не таким, как его произносили по радио, а с протяжным «у», как «Рузвельт» у Руди. Спуутник. Флоренс принялась затемнять белый фронтон разваливавшейся почтовой конторы, приводя его в соответствие с тем, какой я видел, с обветшалым.

— По правде сказать, — продолжала она, — мне нравится работать под открытым небом. Ну и скучаю я, само собой, по этому городку. Было время, я проезжала мимо него, направляясь из Хата к Артуру. В наши первые романтические дни. Тогда здесь еще жили люди — в одном-двух домах. И почему-то он притягивает меня до сих пор.

Она нахмурилась, вглядываясь в картину.

— С тобой такое уже случалось? Ты слышишь слово «навсегда», и оно вдруг приобретает совсем иной смысл. Со мной это происходит сплошь и рядом.

Да, со мной это случалось. Применительно к слову «преступник». Для меня оно всегда имело одно значение. Бонни и Клайд. Аль Капоне. Розенберги. А теперь им обозначались мои родители. Хотя говорить об этом я не собирался. Просто сказал:

— Да. Случалось.

— Так. А скажи, тебе у нас здесь нравится? — Флоренс взглянула на меня в третий раз, желая удостовериться, что я заметил, с какой старательностью она раскрашивает почтовую контору. — Канадцам вечно хочется, чтобы всем здесь нравилось. И «у нас» — в особенности чтобы всем нравилось у нас.

Она осторожно коснулась маленькой кистью двери почтовой конторы, затем немного повернула голову в сторону и искоса обозрела результат.

— Но. Когда мы начинаем нравиться тебе, у нас возникают подозрения, что происходит это по причинам неосновательным. Америка же наверняка совсем другая. И у меня такое чувство, что всем там на все наплевать. Хотя не знаю. Тем не менее ключ к пониманию Канады таков: здесь все надлежит делать, имея на то основательные причины.

— Мне это нравится, — сказал я, хоть никогда ничего подобного о Канаде не думал. Я полагал, что она мне не нравится, поскольку попал я в нее против собственной воли, а такое никого порадовать не может. Однако теперь не был уверен, что так уж хочу покинуть ее, — податься-то мне все равно было некуда.

— Так…

Она втянула голову в плечи, склонилась к картине, держа палитру наотлет, и коротким большим пальцем с покрытым красным лаком ногтем мазнула по двери почтовой конторы, отчего та приобрела большее сходство с настоящей серой дверью, которую я видел перед собой.

— Это хорошо, — сказала Флоренс и откинулась на спинку стула, пристально вглядываясь в картину. — Сколько я могу судить, ничего веселого в том, чтобы чувствовать себя несчастным, нет.

Она еще раз окинула взглядом свою работу.

— Жизнь вручается нам пустой. И наполнять ее счастьем вынуждены мы сами. — Флоренс вытерла большой палец о коричневую блузу, что явно делала не в первый раз, выпрямилась, не сводя глаз с картины. — Тебе хорошо здесь живется? И хорошо ли жилось в прежних местах? Я никогда не была в Штатах. Не нашла времени.

— Мне нравилась моя школа, — ответил я. А сам подумал: понравилась бы.

— Вот и прекрасно, — сказала Флоренс.

— Вы не знаете, почему мистер Ремлингер держит меня здесь? — спросил я. Неожиданно для себя самого. Просто разговор с человеком, которому я, похоже, был по душе, стал для меня большим облегчением.

Флоренс взглянула мимо мольберта на пустую улицу, тянувшуюся к шоссе, по которому только что прошел второй из двух каждодневных рейсовых автобусов. Потом снова перевела взгляд на картину, покручивая большим и указательным пальцами кисть. Пряди светлых волос уходили от ее шеи вверх, под мягкую шляпу. Между ними проступала большая родинка, за которую, подумал я, должна вечно цепляться расческа Флоренс.

— То есть, — произнесла она, продолжая разглядывать картину, — ты волнуешься из-за того, что он не уделяет тебе никакого внимания?

— Иногда.

Надо было просто сказать «да», потому что это была чистая правда.

— Знаешь, ты по этому поводу не переживай, — сказала Флоренс, окуная кисть в жестянку, стоявшую на мостовой у ее ног. — Люди, подобные Артуру, лишены естественных связей с миром. По ним это сразу видно. Вероятно, ему даже в голову не приходит, что он тебя игнорирует. Впрочем, он очень умен. Учился в Гарварде. Может быть, он считает, что для тебя важно освоиться здесь самостоятельно. С другой стороны, люди же никогда не делают именно то, чего ты от них ждешь. Он оказывает тебе услугу. Возможно, усматривает в тебе прелесть новизны.

Флоренс посмотрела на меня, шаловливо улыбнулась и подняла глаза к небу:

— До чего же я не люблю перистые облака.

И она крест-накрест перечеркнула небо кистью, словно собираясь написать его заново. После чего снова окунула кисть в жестянку, да там и оставила.

Невдалеке погуживал в продуваемом ветром поле нефтяной насос, длинная шея его поднималась и опускалась снова, — гудение это было единственным здесь звуком, не имевшим отношения к природе. Я почти перестал слышать его по ночам, хотя засыпал, как раз в него-то и вслушиваясь.

Я молча стоял за спиной Флоренс. Она нагнулась, положила палитру на мостовую, открыла деревянный «ящик живописца», и я увидел блестящие латунные держатели с чистыми кистями, серебристыми тюбиками краски, несколькими маленькими ножами, белыми тряпками и темными пузырьками, плюс колоду игральных карт с красными рубашками, пачку сигарет «Экспорт А» и маленькую серебряную фляжку. Высоко в небе появилась блестящая песчинка — это самолет шел впереди облачного фронта на восток, и крылья его отражали свет солнца. Когда-то, на авиабазе Национальной гвардии, отец усадил меня в кабину истребителя «Скорпион Ф-89», надел мне на голову пилотский шлем и разрешил поиграть переключателями, притвориться, что я лечу. Интересно, подумал я, что видит пилот этого самолета? Скругление Земли? Сайпресс-Хиллс, реку Саскачеван, Форт-Ройал, Партро, Грейт-Фолс и то, что лежит между ними? И все это с одного взгляда?

— Артур рассказал мне о трудностях, выпавших на твою долю. О твоих бедных родителях и так далее, — сказала Флоренс. Она вынула из ящика темный пузырек, выплеснула содержимое жестянки прямо на Манитоба-стрит, отвинтила колпачок пузырька и перелила из него в жестянку прозрачную жидкость. — Интересная у тебя складывается жизнь, будет что порассказать. Девушкам понравится. Мы любим мужчин с темным прошлым. Мой отец тоже сидел в тюрьме Манитобы. Правда, он, насколько я знаю, никого не ограбил.

Она сунула в жестянку кисть, поболтала ею и снова посмотрела на картину — полностью законченной была на ней только почтовая контора.

— К тому же не исключено, — сказала Флоренс, продолжая отчищать кисть, — что Артур видит в тебе себя самого. Более чистую версию. Я-то тебя таким не считаю. Но с мужчинами это бывает. Люди иной раз говорят или делают что-то, совершенно не понимая почему. А потом сделанное ими начинает влиять на жизни других людей, сами же они принимаются уверять, что, дескать, так они и знали, хотя не знали они, разумеется, ровно ничего. Вероятно, потому твоя мать и отправила тебя сюда. Она просто не знала, что еще можно сделать. И ты оказался здесь. Не унывай на этот счет. Я сама мать. Такое случается. Сколько тебе лет, дорогой?

— Пятнадцать, — ответил я.

— И у тебя есть сестра и она сбежала?

— Да, мэм.

— Как ее зовут?

— Бернер.

— Понятно. — Флоренс опустила жестянку с кистью обратно на землю, вынула из ящика нож и тряпку и принялась соскребать краску с палитры, время от времени протирая ее тряпкой. Ничто в нашем разговоре не походило на любые другие, какие я когда-либо вел. Наверное, и у Бернер, подумал я, где бы она сейчас ни находилась, происходят точно такие же, — разговоры о том, почему все у нее сложилось именно так и что с этим можно поделать. От разговоров со взрослыми, которые не приходятся тебе родителями, пользы всегда бывает больше.

— Как вы познакомились с мистером Ремлингером? — спросил я.

Флоренс прислонила палитру к одной из трех ножек мольберта, на котором стоял холст, мягко отжала кончик кисти белой хлопковой тряпочкой. Чтобы проделать все это, ей пришлось опуститься на колени. Я стоял рядом.

— Ну, это еще припомнить надо, давно дело было. — Она улыбнулась мне. Ветер сдвинул с ее лба матерчатую, из мягкого черного бархата, шляпу, легонько тряхнул незаконченную картину. — Я… познакомилась с Артуром в пятидесятом, в баре саскатунского отеля «Бессборо». У меня был тогда близкий друг, французский художник. Акварелист. Жан-Поль или Жан-Клод. Мы пошли на футбол, который мне всегда страшно нравился. Потом он на меня разобиделся — я что-то не так сказала — и ушел. А Артур как раз сидел в баре. Светловолосый, красивый, изысканный, хорошо одетый, умный и немного чересчур эксцентричный для его лет, но несомненный джентльмен, хоть отчасти и замкнутый. Очень интересные драматические достоинства. К тому же он казался раздосадованным, скучающим и пребывающим не в своей тарелке — вернее, в некотором замешательстве, — а это всегда нравится женщинам. Он по какой-то причине жил здесь и никак не мог понять, чему себя посвятить. С деньгами у меня было худо, на дорогу до Хата не хватало. Мне требовалось доехать на красном автобусе до Свифт-Керрента, а там пересесть на другой. Однако у Артура была хорошая машина, «олдсмобил». Он еще не стал тогда владельцем отеля. Просто работал в нем. Ну и все. Как я ска