Book: Феномен режиссера Филина



Людмила Леоновна Стрельникова

Феномен режиссера Филина

Глава 1

Мой друг — режиссёр Филин — заявился ко мне мрачный и злой. Сбросив небрежно плащ и шляпу на холодильник, стоявший рядом с вешалкой в коридоре, он прошёл в гостиную, сел в кресло, вытянув ноги, и тут же погрузился в тяжёлые думы.

Я устроился в другом кресле и, покуривая сигарету, стал ждать, когда он пояснит мне причину своего визита. Но друг сидел неподвижно и, казалось, в ближайшие три дня не собирался произнести ни звука.

Мне же уже через полчаса надоело его молчанье: иметь в квартире гостя и не разговаривать с ним, то есть иметь его, как говорится, для мебели, — было не в моём характере. Если человек пришёл к тебе в гости, он должен или рассказывать о случившемся с ним, или пересказывать прочитанное, просмотренное, услышанное где-нибудь на стороне, или, по крайней мере, поделиться какими-нибудь сплетнями о знакомых. Тем более это касается моего друга. Как я заметил, он режиссёр, и всяких, мягко говоря, сказочек об артистах у него бывает предостаточное количество.

Я же, будучи журналистом, и по природе своей и по долгу службы — человек любознательный, точнее любопытный, поэтому всегда рад обогатиться новыми сведениями из сферы чужой жизни, не важно какими — реальными или вымышленными: и те, и другие забавляют и дают пищу воображению.

Сегодняшнее молчание друга и его мрачный вид не столько были неприятны мне, сколько разжигали любопытство, так как подобный мрак в душе и на лице был не свойственен его натуре. Он относился к типу людей жизнерадостных, энергичных, скорее к холерикам, чем к меланхоликам. Поэтому, наблюдая за ним, я пришёл к выводу, что случилось нечто непредвиденное, и, не выдержав, спросил:

— Феликс, что у тебя стряслось?

Удивительно — он не расслышал, настолько мысли завладели его вниманием.

Я повторил громче, почти прокричал:

— Что случилось?

Мои слова на этот раз дошли до него. Он взглянул на меня каким-то отсутствующим взглядом, затем, видимо, сообразил, что это я, глаза его приняли более осмысленное выражение, и он задумчиво протянул:

— Да, неприятная вещь, — и снова «ушёл в себя».

Я хлопнул его довольно крепко по плечу, по себе зная, что в таком состоянии физические ощущения доходчивее слов, и громко сказал:

— Слушай, не молчать же ты сюда притащился. Выкладывай, что у тебя.

— Мне бы рюмочку, покрепче, — попросил он тихо.

Рюмочка у меня всегда найдётся: на случай гостей я имел прекрасный набор вин. Купил себе винный бар — такую небольшую, но содержательную для каждого мужчины вещицу, полированный с инкрустацией ящик, подвешиваемый на стену. С виду — закрытая полка. Открываешь, а там разнокалиберные бутылочки, каждая в индивидуальной ячейке, и тут же, в углублении крышки — две рюмки. Всё сделано с изумительным вкусом, сразу чувствуется, что изобретатель — мужчина, женщина придумать такое не способна, и не потому, что умом слабовата. Нет, не поэтому. Женский ум мы все знаем прекрасно, а в силу её природной ненависти к алкогольным напиткам.

Давно сказано: истина — в вине; я не знаю, что это за истина, лично мне её выудить оттуда не удалось, но толк в винах я знал, это точно. Поэтому, учитывая состояние друга, достал армянский коньяк, пододвинул журнальный столик, и мы освежились первой рюмкой. Потом второй, приободрились, а после третьей почувствовали, что способны вести долгую и интересную беседу.

Феликс немного ожил и стал наполовину напоминать прежнего Феликса, но печать чего-то затаённого продолжала прятаться в глубине его глаз.

— Виктор, — обратился он ко мне обречённо, — я убийца.

— Ты? — я готов был застыть от изумления, но поперхнулся табачным дымом, перейдя от одной крайности к другой, и еле откашлялся.

— Ты кого-то убил? — спросил я осипшим голосом, когда откашлялся. — Специально или нечаянно?

— Не знаю, — задумчиво ответил он, — И не одного, а троих. При этом известии я сунул сигарету не тем концом в рот, не знаю, как это у меня получилось, и обжёг себе язык. Со злостью выплюнув окурок, я прохрипел не своим голосом:

— Ты в своём уме?

Он мрачно молчал.

— Сразу или по очереди? — снова спросил я, как будто это имело значение.

— По очереди… Два года назад первого. В ноябре прошлого года — второго. А неделю назад — третьего.

— И до сих пор молчал? — изумился я.

— Не знал, что их убил я, — мрачно ответил он.

— Как так? Убил — и не знаешь, что ты? — пришёл я в недоумение.

— Ты что, пристукнул их не до конца, и они скончались позднее?

— Да, почти так, — согласился он.

— Чем же ты их укокошил, что до сих пор на свободе? — поинтересовался я, любопытство начало брать верх над изумлением.

— Ролью, — произнёс Феликс таким тяжёлым тоном, не мрачным, а именно тяжёлым, потому что я почувствовал, что мне самому стало тяжело.

— Дело было так, — начал он, наконец, сам без дальнейших расспросов. — Ты помнишь, я снимал фильм «Огненная земля», — я кивнул.

— На этот фильм был приглашён Урицкий. Прекрасный актёр, я любил его. У него было особое виденье роли, он необыкновенно точно входил в образ и играл так, что я, режиссёр, иногда забывал, что передо мной актёр, и это — при всём моём видении.

Я подтвердил:

— Конечно, ты умеешь видеть человека.

— Вот это виденье и погубило его, — мрачно заявил он, закурил сигарету и после нескольких затяжек продолжил: — В этом фильме по роли актёр погибает: несётся по горной дороге на автомобиле. До этого у него происходит ссора с отцом. И будучи в плену эмоций, он теряет нормальную ориентацию, начинает неправильно оценивать ситуацию, мысли и действия раздваиваются. Между мозгом и двигательной системой нарушается единство. Мозг думает об одном, тело делает другое, подчиняясь безусловным рефлексам; одно неосторожное движение — и машина летит в обрыв.

— Он погиб на съёмках, — сделал я вывод.

— Нет, что ты. Я эти трюки прекрасно обыгрываю. Машина разбивается, а актёр остаётся жив. Актёрами я никогда не рискую.

— Так что же тогда? — не понял я.

— Дело в том, что ровно через две недели после окончания съёмок этот актёр разбивается в автомобильной катастрофе.

— Так это же случайность. Он сам разбился, — возразил я и пошутил: — Надеюсь, ты не раскрутил гайки на его машине?

— Нет, к его машине я не прикасался, — ответил Феликс серьёзно.

— Ну, так это была просто случайность, — обрадовался я. — Сейчас век техники и скоростей, почитай статистические данные: каждый день в автомобильных катастрофах погибают сотни.

— Да, погибают, — согласился он, — но послушай дальше. Потом я снимал фильм «Поиск». Для главной роли я выбрал Варкулова. Очень эмоциональный актёр, пустяк обыграет так, что аудитория слезами заливается. Бесподобный талант, очень яркое дарование. Он украсил мой фильм. И вот по сценарию этот артист умирает от внезапной остановки сердца. Герой фильма — деятель науки, много ищет, работает, сильное нервное и физическое перенапряжение, — сердце не выдерживает и останавливается. Ради поиска, ради открытия он не жалеет себя, и в результате — смерть.

— Так что же? Герой по сценарию умирает, а артист… — я замер.

— А артист умер через месяц и, как показало вскрытие, тоже от внезапной остановки сердца.

Неприятный холодок пробежал у меня по спине, и чтобы согреться, я налил в рюмку коньяк и залпом выпил; потом, ещё ничего не понимая, попытался объяснить ситуацию.

— Но ты же знаешь — в век скоростей и эмоций мы все несёмся неизвестно куда, бежим, спешим, испытываем постоянные нервные перегрузки. Сердечные болезни по статистике занимают в настоящее время одно из первых мест.

— Это так. Но и в этот раз я ещё не сделал для себя никакого вывода. Мало ли, действительно, случайностей. Я искренне погоревал о нём и приступил к новой работе. Это был фильм «Русское поле». Фильм довольно обыденный. В главной роли — Виктория Волохова, тоже яркий, самобытный талант, чуткая, тонкая душа. Сценарий прозаичен: крестьянский быт, борьба за человека, то есть пьяницу-мужа. Сама героиня — передовой человек, старается, чтобы люди жили честно, работали добросовестно. Она добивается высоких показателей в труде, добивается успехов в общественной жизни и мужа-пьяницу вытягивает из болота, однако сама умирает от простой язвы.

— И что же? — я впился в него глазами и так сжал деревянную ручку кресла, что она заскрипела.

— Неделю назад Волохова скончалась от язвы желудка.

Я, ослабев, откинулся на спинку кресла, на лбу у меня выступили капли пота.

Феликс сидел в своём кресле спокойно, но теперь мрак на его лице приобрёл зловещий кроваво-красный оттенок. И мне показалось, что белки глаз его в сумерках стали отливать каким-то мефистофельским, дьявольским кроваво-красным светом. Что-то прорицательское обозначилось в его резком профиле, тяжёлых надбровных дугах, большом прямом носу с хищными ноздрями, мощном, выступающем вперёд подбородке и необычайных глазах. Как это я раньше не замечал, что глаза у него необыкновенные: они словно заглядывают в душу и видят тебя насквозь. Мне вдруг показалось, что для этого человека нет ничего скрытного в другом. Он смотрит и видит чужую душу так же ясно, как мы видим окружающие нас предметы.

— А тебе не хочется снять меня в какой-нибудь роли? — спросил я и похолодел в ожидании чего-то ужасного. Я замер, как замирает приговорённый к смерти, ожидая, когда судья вслух произнесёт приговор.

Феликс посмотрел на меня задумчиво и грустно, я сидел, как пригвождённый, не смея пошевелиться.

— Нет, тебя не хочется, — ответил он спокойно.

Я облегчённо вздохнул и даже повеселел. Мне показалось, что сейчас от меня отодвинулась смерть. Только что она стояла рядом, а вот стоило Феликсу посмотреть на меня, сказать своё веское слово — и я почувствовал, что буду жить долго.

Тут я заметил, что сумерки в комнате сгустились до неприличия, в такой темноте хорошо сидеть с любимой женщиной, но с всевидящим другом как-то не очень приятно. Я почти физически ощутил в себе желание света, встал и зажёг люстру на все пять ламп. Можно было ограничиться двумя, она у меня включается на два положения: интимное освещение и «на всю катушку». В данном случае требовалось последнее. Возвращаясь назад в кресло, по пути, незаметно для друга я нажал за его спиной кнопку и включил дополнительно настольную лампу. Теперь с темнотой было окончательно покончено, но я почувствовал нечто другое неприятное, на этот раз в себе. Это было чувство голода.

— Не поесть ли нам? — спросил я неуверенно.

— Как хочешь, — ответил Феликс и задумчиво склонил голову на грудь.

Я помчался на кухню, сварил кофе, молниеносно изжарил яичницу с колбасой и прямо в сковороде отнёс на журнальный столик, было не до эстетики… Я чувствовал, что рассказанное — лишь предисловие, оставалось сделать вывод, откровенный и безжалостный. Пока я только чувствовал его, как говорится, «нутром», он имел аморфный вид, теперь его нужно было облечь в слова.

Мы молча поели, выпили кофе. Калории ужина приободрили меня, и я вновь приступил к расспросам.

— Так ты думаешь — это случайность, или между твоим выбором и происшедшим есть зависимость?

Феликс посмотрел на меня проницательным острым взглядом:

— Думаю, что есть.

— Это мистика, — засмеялся я. — Уверен, что эти три случайности, возможно нелепые, удивительные, но случайности. Сейчас, при таком темпе жизни и не то бывает. Только мы не видим и не обращаем на это внимания.

— Нет. Это, к сожалению, не простые случайности, — покачал головой Феликс. — Происшедшее стоит рядом с мистикой, потому что пока не находит своего материалистического объяснения.

— Так может, это пророчество? — предположил я.

— Это виденье человека, — твёрдо заявил он. Я согласился:

— Я про то же и говорю — пророчество.

— Нет, — продолжал упрямо возражать Феликс. — Под пророчеством мы подразумеваем несуществующие вещи и явления. Хотя… — он задумался на несколько секунд, — кто знает, может в старину именно такие люди, как я, и легли в основу понятия «пророк». Но я, к сожалению, не пророк и предсказывать судьбы не могу. Дело здесь в другом. Я вижу не судьбу человека, а его талант, мастерство, неповторимое и удивительное. Я вижу талант, нахожу его, а остальное уже дело психологии: я подбираю для артиста такую роль, из которой он в силу эмоциональности, таланта и ещё чего-то, чего я не знаю, не может долгое время выйти. Сцена сыграна и занавес опущен, а артист подсознательно продолжает жить жизнью только что сыгранного героя, его чувствами, его умом. Именно поэтому все трое погибли. Не зря же человек усваивает хорошо и надолго только то, к чему склонна его натура. Я, к примеру, первоначально окончил технический техникум, но в силу того, что склонен к гуманитарным знаниям, уже через десять лет не помнил не только то, что учил, но даже предметы, которые сдавал. А гуманитарные знания, не учась, схватывал на лету и помню до сих пор. Так вот, я сумел увидеть человеческую сущность, то, к чему максимально склонна натура, и настолько слить воедино талант, мастерство актёра с образом, что после съёмок они не смогли выйти из образа и погибли так же, как и их герои. Я чувствую, что нажал какую-то невидимую кнопку и запустил в действие неведомый механизм, который и привёл их к гибели.

— Но сколько артистов снимается в трагических фильмах — и ничего, живут, — заметил я. — Красов умирал десятки раз и прожил благополучно до восьмидесяти лет.

— Не вспоминай о нём. Мне этот актёр несимпатичен и, на мой взгляд, посредственен. Он играет бездушно, играет, никогда не погружаясь в роль с головой. Он только внешне герой, а душа его далека от образа. Я бы такую игру назвал плаваньем по поверхности. Нет, я бы такого актёра никогда не пригласил в свой фильм.

— А что ты скажешь насчёт театра? По-моему, там талантливые актёры «умирают» ежедневно, — попытался я найти новый аргумент.

— Ты сам говоришь — ежедневно, — поймал меня на слове Феликс. — Сегодня одна роль, завтра другая: они не успевают надолго и глубоко погрузиться в роль, а фильм снимается по году и больше. За это время актёр настолько вживается в роль, что требуется длительное время, чтобы выйти из неё. Я бы назвал это явление психологическим магнетизмом. Чем дольше намагничивается предмет, в данном случае человек, тем больше требуется времени для его размагничивания. Кто знает, быть может, я заметил неизвестное явление природы.

— Ничто так плохо не изучено и не таит в себе столько тайн, как человек. Там, где кажется всё ясным, скрываются тысячи, а подчас и миллионы загадок, и в каждой — целый мир взаимосвязей и закономерностей. В конкретном же случае, как я заметил, на полное слияние с ролью способны только единицы, самые-самые. Понял? — я кивнул. — Значит, это явление характерно для определённой категории людей.

Объяснения друга несколько разочаровали меня.

— Значит, в этом нет ничего сверхъестественного?

— Да. Неясно только, как это происходит. Умение видеть талант, способности человека, только и всего, хотя на подобное способен не каждый. Некоторые, имея перед собой гения, остаются настолько слепы, что принимают его в силу собственной бездарности и неспособности постичь его труды за нечто непонятное, а иногда бессмысленное и нелепое, хотя бессмысленность и бездарность кроются в них самих, а не в том, кого они не могут постичь. Ищи отклонения не в другом, а в себе.

— Послушай, — вдруг вспомнил я, — но раньше разве ты не снимал фильмы, в которых твои герои гибли?

— Снимал.

— Те-то актёры остались живы?

— Конечно, — как само собой разумеющееся ответил Феликс.

— Так в чём же дело?

— Тогда у меня не хватало достаточно опыта и знаний. Они пришли со временем. Количество переросло в качество, простой закон философии, и я стал «видеть» человека точнее, глубже, видеть его талант.

— Послушай, — воскликнул я, меня осенила идея. — Давай проведём эксперимент на мне. Пригласи меня сниматься в своём фильме с плохим концом. Допустим, в трёх фильмах артисты погибли по своей вине, смерть заключалась в них самих. Я согласен, что психологический настрой очень много значит. Так давай видоизменим причину смерти. Пусть герой умирает не от болезни и не несясь на автомобиле, чтобы собственной рукой невольно направить машину в пасть смерти; пусть артист по сценарию умрёт от руки убийцы. Я уверен, что актёр не сумеет заставить другого человека, не игравшего в этом фильме, поднять на себя руку или даже убить. Это же абсурд. В то, что первые трое актёров погибли в силу каких-то психологических причин, ещё можно поверить, хотя убеждён — в это мог поверить только я, твой друг, хорошо знающий тебя. Другие не поверят, и не надейся. Но давай проделаем эксперимент. Я готов принести себя в жертву, если ты гарантируешь, что эксперимент закончится благополучно. — Феликс слушал внимательно. — Если эксперимент удастся, можно выставлять тебя, как феномен природы. Ну как?



— Я не могу больше рисковать людьми, — мрачно ответил друг.

— Но если по сценарию героя убивает кто-то другой, то тут уж рассуди сам: выйдет он из роли или не выйдет, а где он в жизни найдёт для себя убийцу? Я живу сорок пять лет, и за это время не встретил ни одного.

— Я живу пятьдесят и тоже ни разу не встретил, — задумчиво произнёс Феликс, лицо его вновь погрузилось в тень собственных мыслей.

Я не мешал ему и закурил сигарету. Когда табак в ней иссяк, и она погасла, лицо его дрогнуло, и я понял, что он возвращается из таинственного мира размышлений в реальность. Мне было интересно, что же он принесёт с собой оттуда.

— Твоё предложение очень заманчиво. Действительно, чтобы поверить окончательно, необходимо проверить. Но эксперимент должен закончиться благополучно. Я не могу рисковать людьми, иначе мне придётся считать себя убийцей.

Я оживился и почувствовал в груди какое-то странное жуткое щекотание, какое бывает перед прыжком в воду, когда стоишь на высокой вышке и знаешь, что не разобьёшься, однако испытываешь непонятный страх, в котором смешиваются решительность, смелость, любопытство и природный инстинкт самосохранения.

— Возьмёшь меня на роль главного героя?

— Нет, — покачал головой Феликс. Неприятное чувство обиды закралось мне в душу.

— Значит, ты считаешь меня бездарным?

— Если откровенно, — он взглянул мне прямо в глаза и усмехнулся, — то не настолько талантливым, чтобы эксперимент удался.

После подобного признания я совершенно оскорбился, и мой страх окончательно прошёл.

— Никогда не думал, что ты обо мне такого мнения, — с явной обидой заметил я, но любопытство брало верх, и я поинтересовался: — Так кого же ты пригласишь?

— Не обижайся, — улыбнулся мне мягко и устало Феликс, — Я не такой уж жестокий человек, чтобы лучших своих друзей ввергать в пучину неизбежности. Я дорожу друзьями.

Эта речь вполне окупила его прежнее высказывание, и я тоже почувствовал, что он мне дорог как мой старый испытанный друг, с которым мы не расстаёмся вот уже двадцать лет.

— Так кого же? — повторил я вопрос.

— Не знаю, — уклончиво ответил Феликс. — Ты мне сделал неожиданное и опасное предложение. Я должен тщательно всё обдумать. К тому же, нужно подобрать сценарий. От него будет зависеть многое. Сначала сценарий, потом всё остальное. — Феликс встал. — Ладно, пожалуй, пойду, засиделся я что-то.

— Оставайся на ночь, — радушно пригласил я, — вместе обмозгуем.

– Нет, спасибо, пойду. Серьёзные размышления требуют полного одиночества.

Глава 2

Он ушёл, а я долго не мог уснуть, размышляя об услышанном. Теперь, когда я остался один, мне показалось, что все три происшествия — чистая случайность, хотя и повторяющаяся. Да и вообще, трудно сделать какие-то определённые выводы: быть может, сама случайность — это своего рода закономерность, завершающая цепь последовательных событий. Возможно, случайность — это не действие, совершающееся вопреки законам, наперекор им, а сам закон, пока не заключённый в границы формул, цифр, символов, привычной логики. Хаос — по-нашему признак беспорядка, бессистемности, отсутствие любого проявления закона, — на самом деле это форма существования, а раз форма существования, то, следовательно, и хаос — это определённая, более сложная, чем обычные, форма движения материи.

Мир сложен, материя едина, и, следовательно, если одно подчиняется законам, то и другое не может не подчиняться им. В любом хаосе кроется закон, как в хаотическом броуновском движении частиц скрывается закон теплового движения молекул.

И как же, однако, мир сложен. Дурак — сказавший, что он прост, как облупленное яйцо. Мир прост только для дураков — это тоже простейший закон, по которому можно судить о человеке: если, мир для него прост, значит человек глуп. Нет, я себя не могу отнести к последней категории людей и не потому, что не хочу выглядеть глупцом, но откровенно признаюсь, что мир для меня был непостижимой загадкой с самого детства, и его сложности приводили меня в восторг и одновременно ввергали в пучину ужаса перед его непостижимостью.

Как бы то ни было, но случившееся с моим другом Феликсом требовало доказательств, чтобы ряд случайностей объединить в закономерность.

Прошла неделя, вторая. Я с нетерпением ждал Филина, не желая обращаться к нему первым, чтобы своей назойливостью не помешать течению его мыслей. Я понимал, что ему сейчас необходимо тщательно продумать план действий, обмозговать всё до мельчайших подробностей, прежде чем принять решение. Я даже предполагал, что он может отказаться от эксперимента ввиду опасности, однако ровно через месяц Филин появился у меня опять. Лицо его выглядело решительным, строгим, и достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что эксперимент состоится. Теперь меня интересовало только одно — кого он выбрал на главную роль.

— Сценарий подобран, — сообщил Феликс, как только переступил порог дома. — Думаю, ты прав в некотором роде: актёр морально способен настроить себя так, что именно психологический настрой приведёт его к физической гибели, но он не должен настроить другого человека на убийство, тем более, что другой — это чаще всего посредственность с ограниченной гаммой чувств.

— Кто согласился на главную роль? Ты предупредил его, что это эксперимент? — нетерпеливо спросил я.

Феликс нахмурил брови.

— Главную роль сыграю я сам. Подобное заявление меня удивило.

— В таком случае эксперимент бесполезен, — заявил я с уверенностью.

— Почему? — сухо спросил Феликс.

— Ты уже пятнадцать лет не играешь на сцене. Ты не актёр, а режиссёр.

— Я предвидел твой ответ, — усмехнулся Феликс и полез в нагрудный карман пиджака. — Под твоими словами надо подразумевать — сам-то я, как актёр, достаточно ли талантлив для такой роли? Конечно, о себе судить трудно, но вот мнение других обо мне, как об актёре, — он протянул старую газету.

Я прочёл заголовок: «Яркий талант молодого актёра», посреди статьи — фотография моего друга в годы юности. Статья была хвалебного содержания, Феликса превозносили, столбцы пестрели эпитетами: превосходный, необычный, новый, самобытный и прочими в том же духе. Когда мои глаза оторвались от последней строчки, Феликс улыбнулся:

— Критикам можно верить. К тому же, я думаю, из плохого актёра никогда не получится хороший режиссёр. Это во-первых. Во-вторых, я не могу больше рисковать никем, кроме себя. И в-третьих, за пятьдесят лет жизни я не встретил ни одного человека, агрессивно настроенного лично ко мне, то есть у меня блестящая кандидатура. К тому же, ты ведь не веришь в зависимость между выбором роли и актёра.

— Сомнительно, но всё-таки кто его знает… — пожал я плечами. — А какова гарантия безопасности?

— Она проста, — ответил Феликс. — Я нахожусь под твоим неусыпным наблюдением. Главное, как в болезни — предотвратить.

— И долго мне придётся наблюдать за тобой?

— Пока не «выйду» психологически из роли. Думаю, если бы я сразу обратил внимание на зависимость между ролью и гибелью актёров, смерть можно было бы предупредить. Впечатлительный, талантливый актёр подсознательно продолжает жить сыгранной ролью до следующей роли. Им необходимо было дать тут же какую-нибудь другую роль, пусть даже незначительную, но отвлекающую от прежней. Новая роль обязательно должна быть положительной и с хорошим концом. Это и есть возвращение актёра к жизни, его воскрешение.

— Так сразу после фильма ты займёшься новым сценарием? — уточнил я.

— Нет, в целях эксперимента я займусь им только спустя два месяца. Ну как, согласен? — спросил он меня так, как будто главная роль была поручена мне.

— Согласен, — буркнул я.

Итак, с этого дня начались репетиции, поиски, началась кропотливая работа.

Я присутствовал на всех репетициях и знал каждую роль почти наизусть. Феликс, как я вскоре убедился, играл превосходно, и пресса ему не льстила, а только констатировала высокие результаты актёрского мастерства.

Начались съёмки. Действие фильма развивается вначале медленно, затем, как по спирали, быстрей и быстрей, и вот, наконец, съёмки финальной сцены. Я с волнением смотрю на будущие кадры фильма.

Передо мной артисты в гриме, костюмах. Фильм военный, русский разведчик Соколов, действующий, в тылу врага, успешно выполняет одно задание за другим, срывая замыслы врага. Ему удаётся добиться даже повышения по службе и, казалось бы, ничто не предвещает трагической развязки, но случайно он выдаёт себя жалостью к человеку.

Везя документы в штаб контрразведки, Соколов проезжает через захваченную немцами польскую деревушку. Двое немецких солдат пытаются вырвать из рук старухи кусок сала, который она крепко прижимает к себе. К старухе подбегает ребёнок, плачет, бьёт кулачками солдата, а тот ногой, как щенка, отбрасывает его далеко в сторону. Малыш падает лицом вниз, плачет. Сало вырывают из рук старой женщины и, повалив наземь, озверело бьют прикладами автоматов.

— Остановись, — командует Соколов шофёру и, выскочив из машины, сильными руками хватает солдат за шивороты и встряхивает, приводя в чувство.

Он молча вырывает сало из рук одного из них и, подняв старуху, молча протягивает ей, затем командует солдатам:

— Шагом марш!

И они покидают чужой двор.

Соколов продолжает путь. Однако один из солдат докладывает начальству о недостойном поведении немецкого офицера. Он запомнил номер машины. По номеру находят Соколова, за ним начинается слежка.

И вот однажды его застают на месте преступления.

Соколов в своей комнате играет на рояле. Плавная лирическая мелодия наполняет всё вокруг, глаза Соколова полузакрыты, он наслаждается музыкой. Неожиданно на его плечо ложится тяжёлая рука, и возглас: «Закругляйтесь, господин майор», — обрывает игру.

Я вижу мужественное и умное лицо друга. Он поворачивается неторопливо и хладнокровно. Сзади стоит его подчинённый, офицер Штангер. Дверь открывается, входят ещё офицер и четверо солдат с автоматами.

— Вы арестованы, товарищ Соколов, — объявляет Штангер, называя его подлинную фамилию.

— С какой стати?

Соколов, не поднимаясь, спокойно смотрит на офицера. Сколько, однако, мудрой силы и благородства таится в его глазах. Знать, что всё кончено и сохранять спокойствие, когда в голове проносится десятки вариантов для своего спасения, из которых необходимо за доли секунды выбрать один; сохранять спокойствие, когда внутри тебя всё напряжено до предела и человеческая психика совершает колоссальную работу по решению логических задач.

— Не притворяйтесь, — зло кривит губы Штангер. — Только что на рояле вы передали секретные сведения. Магнитофон! — повелительно щёлкнул он пальцами.

Солдат подносит ему чемоданчик, офицер нажимает кнопку. С плёнки льётся только что проигранная мелодия. Офицер металлическим голосом переводит музыку на слова:

— Двадцать первого двести восемьдесят шестая дивизия будет переброшена в район Курска. Количество танков…

Офицер не договаривает — Соколов сбивает его с ног, молниеносно разбивает стулом на котором сидел, люстру и бросается к окну. Во мраке слышен звон стекла, тёмная фигура мелькает в проёме, но, опережая её, воздух рассекают автоматные очереди. Фигура в проёме странно вздрагивает, и мёртвое тело вываливается из окна.

Я с ужасом слежу за событиями. В последний момент у меня перехватывает дыхание и хочется крикнуть: «Гады, какого человека убили!» Подбегаю к Феликсу. Рубашка его, по сценарию, в крови, лицо бледно. Последний кадр отснят.

— Феликс! — взволнованно восклицаю я.

Он поднимается медленно, тяжело и смотрит так, что у меня волосы встают дыбом. Кто видел настоящего артиста после того, как он умер на сцене и гром аплодисментов не успел вернуть его к действительности? Мне показалось, что он находится в состоянии клинической смерти, и только мой крик помог ему очнуться и прийти в себя. Он смотрел на меня каким-то мертвенно-неподвижным взглядом, от которого кровь застыла бы в моих венах, если бы меня не бросило с испугу в жар. Само лицо его оставалось неприятно бледно-жёлтым без всякого грима, губы отливали синевой, и мне казалось — он не дышит.

— Феликс, очнись! — я схватил его за руку — она была холодной, как у умирающего человека. — Может, тебе коньячку?

Я боялся, что он умрёт тут же, не прожив после роли и часа. На всякий случай я сунул руку ему за пазуху и проверил, не продырявлено ли его тело на самом деле. Мало ли как бывает, может автоматы по ошибке зарядили не холостыми, а боевыми патронами. Но нет, тело его было цело, это меня обрадовало.

Феликс тяжело поднялся, держась за мою руку.

— Пойдём, выпьем чего-нибудь горяченького, — уже успокаиваясь, предложил я и, оглянувшись, увидел в стороне смеющихся актёров, игравших немецких солдат.

— Чего испугался? Убили твоего друга? — крикнул мне один из них. — Хочешь, мы и тебя продырявим?

И он направил на меня дуло автомата.

Я погрозил ему кулаком и, держа Феликса под руку, подвёл его к стулу.

— Отдохни. Я сейчас в буфет сбегаю.

Когда я вернулся, держа поднос с двумя чашками кофе и четырьмя бутербродами, он сидел задумчиво в той же позе, что я его и оставил. Другие артисты отдыхали, разговаривали, смеялись, радуясь, что съёмки закончены и тяжёлая работа позади.

Я поставил поднос на стул, сел на другой и буквально всунул в одну руку друга бутерброд, в другую — чашку кофе.

— Очнись, — бодро сказал я.

Он встряхнул головой, отбрасывая мысли и, улыбнувшись, сказал:

— Первая часть эксперимента закончена.

— Да. Ты играл превосходно. Я даже испугался, не поцарапали ли они тебя холостыми зарядами, — я засмеялся.

Оживлённые лица артистов и съёмочной группы вокруг приободрили меня. Но я помнил: для нас самое тяжёлое не позади, а впереди.

Феликс съел бутерброды, выпил кофе и постепенно пришёл в себя.

Глава 3

Удивительный мир перевоплощения — жить чужой жизнью, казаться себе кем-то другим и с позиций его характера оценивать окружающее. В человеке издревле, почти с первобытных времён живёт актёр, желание перевоплощаться в кого-то другого. Раньше актёрство представляло собой способ познания жизни, изучение и передачу чужого опыта. Позднее стало развлечением с одной стороны и высоким искусством с другой.

Я смотрел на Феликса — лицо его приобрело живой оттенок, глаза заблестели.

— Пожалуй, тебе стоит перебраться ко мне, — предложил я. — Ты живёшь далеко, моя квартира в центре и не такая огромная, как у тебя. Знаешь, в пустой квартире, когда слоняешься из комнаты в комнату, начинаешь бояться самого себя. А в маленькой уютно и не страшно.

— Ты собираешься «бояться»? — Феликс усмехнулся, бодро и упрямо встряхнул головой. — Хорошо, для удобства я переберусь к тебе, но будем жить как обычно, полной здоровой жизнью.

С этого дня в моей квартире стало веселее. Благодаря тому, что я по профессии журналист и свободен в своих действиях в том смысле, что не прикован на все восемь часов к стулу и столу, я мог постоянно находиться рядом с Феликсом и стал временно писать только об артистах, режиссёрах, операторах, сценаристах и прочих работниках кино.

Первые две недели пролетели бесцветно, то есть обыденно; днём мы работали вместе, вечером проводили время у телевизора или за беседой.

В субботу, однако, в квартире появился странный гость, точнее, на первый взгляд самый обыкновенный — это был сантехник, пришедший проверить краны на кухне и в ванной, но мне он показался почему-то подозрительным. Сантехник выглядел слишком интеллигентным, несмотря на то, что был одет в обычную рабочую одежду, потёртую и не особо чистую, неопрятные мятые брюки, кепку, надвинутую на глаза. Но руки у него и лицо явно не соответствовали одежде, и взгляд был каким-то цепким, в мгновенье фотографирующим окружающее.

Он покрутил краны в ванной и сказал, что нужно менять прокладки, затем прошёл в кухню и мимоходом бросил взгляд в гостиную. Этот взгляд мне тоже не понравился. В кухне сантехник также старательно повертел оба крана и сказал, что хорошо бы их заменить. Потом, подумав, добавил:

— Прокладки я, пожалуй, достану дня через два. Когда к вам лучше зайти на неделе?

— На неделе меня не будет. Если сможете, приходите в следующую субботу.

При этих словах мне показалось, что в его глазах промелькнуло удовлетворение.

— Ждите часов в десять утра.

Он ушёл.

После визита сантехника у нас начались неприятности. Вечером в воскресенье заболел Феликс, у него поднялась температура, морозило. Я решил, что это связано с нервами, но пришедший на следующий день врач обнаружил грипп. По этой причине Феликс остался дома, а я при нём вместо няньки.

Ровно в одиннадцать часов утра в дверь позвонили. Я не открыл: мало ли кто шляется. Минут через десять позвонили опять.

Я хотел было открыть, но вдруг решил, что это неспроста и поэтому лучше не открывать. Сняв домашние тапочки, в носках я подошёл к двери и прислушался — за дверью было тихо.



«Если это воры, — решил я, — то после того, как на звонок никто не откликнется, они начнут открывать дверь, возможно, взломают». Я прислушивался, но на лестничной клетке стояла тишина.

— Кто там? — спросил Феликс из спальни. Он лежал в постели и читал газету.

— Мальчишки, наверно, балуются, — вернувшись к нему, ответил я.

— Забавное мероприятие. Я в детстве тоже развлекался подобным образом, — сказал он и продолжил чтение.

«Надо бы за лекарствами сбегать, — подумал я, бросив взгляд на рецепты, оставленные врачом ещё вчера на столе. — В домашней аптечке осталась только одна таблетка. Но как оставить его одного? Придётся попросить соседского мальчишку».

Я набрал номер и услышал, как за стеной у соседей зазвонил телефон. Звонок прослушивался хорошо, а вот переговариваться через перегородку из-за неясности речи было невозможно, поэтому лучше было воспользоваться средствами связи.

Как я и ожидал, трубку взял соседский сын.

— Эдик, это я. Ты не сбегаешь сейчас в аптеку?… Конечно, за вознаграждение.

Мальчик согласился и вскоре позвонил ко мне в дверь. Я передал ему рецепты и рубль на мороженое.

— Вернёшься, звони тремя короткими звонками, на прочие я не отвечаю.

Мальчик ушёл. А в моей душе зародилась какая-то неясная тревога, какое-то непонятное беспокойство неизвестно от чего.

Через полчаса раздался звонок. Позвонили один раз, я не открыл. Но звонок только усилил моё беспокойство.

«Грабители, ясное дело. Хотят узнать, дома ли хозяева или нет, чтобы проникнуть в квартиру, — размышлял я, — Ну ничего, пусть проверяют. Я их встречу».

Минут пятнадцать я простоял у двери неподвижно, пока не раздался условленный сигнал — пришёл Эдик, принёс лекарства. После этого надолго всё стихло. Но часа в три дня позвонили опять. На этот раз я не выдержал и неожиданно резко, с остервенелым лицом распахнул дверь.

На лестничной площадке стояла пожилая невзрачная женщина, рядом возле ног — объемистая чёрная сумка. Мой разъярённый вид, очевидно, напугал её, так как лицо женщины сделалось испуганным и растерянным. Но её растерянность я объяснил по-своему — не ожидала, что дома кто-то есть.

— Молоко нужно? — неуверенно спросила она.

— Молоко с утра нужно носить, а не после обеда, когда оно прокиснет, — сердито гаркнул я.

Женщина тотчас же подхватила сумку и исчезла.

«Зря я не проверил у неё сумку, — спохватился я, — может, и молока-то никакого нет. Сразу бы стало ясно, кто она… Хотя нет, для того, чтобы не вызвать подозрения, она могла захватить банку молока. Да, трудно распознать грабителей среди честных людей, действуешь только по интуиции», — пришёл я к заключению.

В оставшийся промежуток дня нас больше никто не беспокоил. Но на следующий день ровно в одиннадцать опять раздался звонок.

— Кто это нас так упорно добивается? — поинтересовался Феликс.

— Т-с-с, — приложил я палец к губам и, сбросив тапочки, быстро проскочил в ванную, схватил молоток, стоявший в углу, и осторожно подкрался к двери.

За ней было тихо. Через минуту раздался повторный звонок. «Проверяют», — решил я, и рука крепко сжала холодную рукоятку. Через несколько секунд звонок повторился в третий раз, более длительный и настойчивый. Затем звонивший выждал несколько секунд, и вслед за этим в замочной скважине раздался лёгкий шорох.

Я похолодел. «Точно, грабители, чутьё меня не обмануло», — мелькнуло в голове. Стало как-то скверно на душе, подумалось: «Вдруг их несколько человек… Ничего, нас двое, и телефон рядом».

Замок щёлкнул один раз, затем второй. Мышцы мои напряглись, я сосредоточился, готовясь к атаке, точнее к обороне. На короткое время на лестничной площадке воцарилась тишина, затем легко и решительно дверь распахнулась настежь.

За порогом стоял сантехник. На этот раз он был одет в более подходящую для своих рук и лица одежду: нейлоновую блестящую курточку, наглаженные брюки, тёмные очки, шляпу с широкими полями, надвинутую на лоб. Но я всё-таки узнал его холёную физиономию.

Какое-то мгновенье мы молча созерцали друг друга. Он бросил взгляд на крепко зажатый в моём кулаке молоток, я — на чемоданчик в его руке.

— Петров здесь живёт? — спросил он скрипучим голосом, в котором чувствовались злость и раздражение.

Я не успел ответить, он сделал прыжок в сторону и, прыгая через пять ступеней, помчался вниз. Я бросился за ним, но ввиду того, что был не особенно спортивен, оступился и растянулся на лестнице, больно ударив ногу. После падения охота догонять «сантехника» у меня пропала. Я вернулся в квартиру.

— Что случилось? — у раскрытой двери в халате стоял Феликс.

— Нас хотели ограбить, — сообщил я.

Феликс многозначительно повёл бровями.

На следующий день мы вместе с ним отправились на приём к врачу.

В поликлинике шёл ремонт. Маляр в синем халате на подмостях красил над регистрационным окошком стену.

Не успел я сообразить, к какому же окошку из четырёх нам подойти, как Феликс устремился именно к тому, которое располагалось под маляром, и, конечно, задел ножку подмостей. Они пошатнулись, маляр вместе с ними, и в тот момент, когда Феликс наклонился к окошку, сверху ему на голову свалилась увесистая кисть.

Маляр сердито закричал:

— Кто там лазит?! Вы что, слепой, не видите — это окно не работает?

Феликс, держась за голову, вылез из-под подмостей и подал маляру кисть.

— Извините, я не заметил.

— Не заметил. Сами лезут на рожон, потом отвечай за них. Феликс отделался лёгким ушибом и изменением цвета волос, окрасившихся в месте соприкосновения с кистью в зелёный цвет.

— Теперь я, как крашеный петух, — усмехнулся он, подойдя ко мне. Я попробовал носовым платком оттереть краску, но из этого ничего не вышло.

— Дома бензином ототрём. И чего тебя потянуло под эти подмости? — удивился я. — Ведь три окна свободные.

— Мой участок пятый, а пятый раньше обслуживали в первом окошке. Как-то не подумал, машинально получилось, — оправдывался Феликс.

— Машинально, — проворчал я, — так и убить могут ни за что. Теперь тебе нельзя действовать машинально — максимум осторожности.

Визит сантехника и падение кисти на голову показались мне уже не случайностью, а началом цепи вполне закономерных событий. Мне стало не по себе. «Нет, ухо надо востро держать, — решил я. — Всё в мире взаимосвязано. Кругом идёт тайная, невидимая борьба. За что? За всё».

Глава 4

Когда мы вернулись домой, нас ждала новая неожиданность. На лестничной площадке с большим чемоданом стоял молодой человек и, перегнувшись через перила, наблюдал за поднимающимися. Он был высок, узкоплеч, черты лица изобличали в нём хлюпика-эгоиста.

«Вот и ещё один с чемоданом, — подумал я. — У этого побольше, чем у сантехника. Ишь, обнаглели. Каждый день повадились с чемоданами. Ну, ничего, я их на чистую воду выведу».

— Далеко ли собрались, молодой человек? — мы с Феликсом остановились рядом с ним.

Я на всякий случай загородил собой лестничный марш, отрезав путь к бегству. «Кто знает, — предположил я, — может их двое. Один чемодан набрали полный, теперь второй добирают, а этот сторожит».

Я невольно потянулся к чемодану и приподнял его.

— Ого! Чемоданчик полный, — сказал я убийственно-обличающим тоном и крепко сжал ручку в кулаке. «Интересно, каким же вещам посчастливилось попасть сюда, — мелькнуло в голове любопытство, — чем именно заинтересовались грабители в квартире холостяка?»

На мой вопрос — куда он собрался, парень улыбнулся:

— В пятьдесят девятую квартиру.

— Какое совпадение, и мы туда же. Пойдёмте посмотрим, кто там. Прошу вас, — я пропустил его вперёд.

Феликс понял, что я подозреваю в чём-то незнакомца, и тоже шёл так, чтобы парень не мог выскочить. Мы загоняли его, как зверя, в угол лестничной клетки. Вообще-то парень не сопротивлялся. Он подошёл к двери и сообщил:

— Закрыто.

— Это мы сейчас проверим, — я легонько нажал на полотно, дверь действительно оказалась запертой.

Тогда я достал ключ и, открыв замок, вместе с чемоданом быстро проследовал сначала в одну комнату, затем в другую. Феликс остался у выхода, загородив парню дорогу к отступлению.

Предполагаемого напарника в квартире не оказалось.

— Пусто, — вернувшись в прихожую, несколько разочарованно сообщил я Феликсу.

— А вы случайно не Серов Виктор Сергеевич? — спросил хлюпик.

— Да, он самый, — ответил я, не выпуская из руки чемодана.

Хлюпик расплылся в радостной улыбке.

— Я так и думал — раз у вас ключ от этой квартиры, значит вы Серов. А я ваш племянник, Вадик Мальцев.

Молодой человек оказался моим двоюродным племянником, приехавшим погостить. Я родных племянников не терплю, а двоюродных и подавно, поэтому сразу же дал ему понять, что он нежеланный гость.

— Что же ты в гостинице не остановился? Меня могло не оказаться дома, я часто бываю в длительных командировках.

— В гостинице дорого. Да и зачем гостиница, когда в городе есть родственники? — беспечно ответил он.

«Вот так всегда, — подумал я недовольно, — экономят на родственниках».

— Ты же знаешь, что у меня нет жены, кормить тебя я не собираюсь, — холодно объявил я вслух.

— Ничего, была бы крыша над головой, — бодро ответил он.

— Честно скажу — ты, Вадик, некстати, — признался я. — Мы с моим другом проводим сейчас довольно сложный эксперимент, ты нам помешаешь.

— У вас же две комнаты, — не сдавался дорогой родственничек. — Вы в одной, я в другой, мешать друг другу не будем. Встречаемся на кухне.

Только эгоизм способен оставаться глухим к просьбам и нуждам близких.

— Пусть остаётся, — ввязался в разговор Феликс.

Я махнул рукой.

— Ладно, будешь спать на раскладушке, перины я для тебя не припас. Обедать придётся в столовой.

— В ресторане, — поправил племянник.

— Мне безразлично. В наши дела не вмешиваться, — продолжал я ставить условия, — гостей не водить и по вечерам не шуметь.

— Хорошо, лады.

Убедившись таким образом, что племянник твёрдо решил остановиться у меня, я провёл его в гостиную, достал из кладовой раскладушку и, указав на свободный угол, сказал:

— Спать будешь здесь.

После этого, пройдя в спальню и порывшись в книжном шкафу, я достал альбом с фотографиями, в котором у меня были собраны все родственники. Феликс остановился напротив и тоже стал внимательно просматривать мелькающие на страницах лица.

— Не этот? — он указал пальцем на одну из фотографий.

Феликс понял меня без всяких пояснений: по снимкам я хотел убедиться, действительно ли это мой двоюродный племянник или подсадная утка. С карточки смотрел молодой худощавый человек с наглыми глазами. Режиссёрский глаз оказался зорок: это был Вадик.

— Походит, — вздохнул я.

Лучше было бы, если бы не походил, тогда можно было бы выдворить его в шею. Но фотография подтверждала, что он находится в когорте моих родственников, и с его присутствием придётся мириться.

— Ты бы мне волосы очистил, — напомнил Феликс.

Я вспомнил, что голова у него зелёная, и согласился. Мы пошли в ванную, я смочил белую тряпку бензином и стал старательно оттирать краску. В это время из комнаты донеслось:

— Дядюшка, а ужинать мы будем? Про ужин вы ничего не говорили.

— Будем, — недовольно буркнул я.

Прошло минут десять. Волосы Феликса приобретали естественный оттенок.

— Пора бы уже накрывать, — снова донёсся из комнаты нескромный голос племянника.

— Подожди, я занят.

Когда, наконец, голова Феликса была приведена в порядок, и мы появились в гостиной, то увидели, что племянник вполне освоился с новой обстановкой. Он полулежал в кресле в халате Феликса, ноги его, закинутые одна на другую, покоились на стуле.

— Ого! — воскликнул я, красноречиво взглянув на Феликса. Тот пожал плечами — мол, ничего не поделаешь.

— Есть хочется. С утра голоден, — увидев нас, пожаловался племянник.

Пришлось идти на кухню и готовить ужин.

— Неплохо бы обмыть встречу, — по-родственному бесцеремонно намекнул мне из комнаты Вадик.

— Вот и сбегай в магазин, ноги молодые, — прокричал я из кухни.

— Неужели у тебя не найдётся горючего? Ты же холостяк. У тебя в каждом углу по бутылке должно стоять, — разглагольствовал племянник. — Запасец-то, наверно, есть. Потряси.

«Успел без нас проверить бар», — решил я с недовольством, но, будучи более порядочным, чем приехавший родственник, был вынужден извлечь бутылку вина из собственных запасов.

Втроём мы расположились за столиком в гостиной. Вадик, не стесняясь, первым отложил себе из общей тарелки половину макарон с мясом, затем также уполовинил тарелку с салатом.

Вышли по рюмке за приезд. Вадик чувствовал себя непринуждённо, как и полагается у дорогого и любимого дяди. Протянув руку к вину, он, как радушный хозяин, предложил:

— Ну что, старики, по второй?

— Нет, нет, — отказался Феликс, — с меня хватит.

— С меня тоже.

— Слабаки, — насмешливо воскликнул Вадик и налил себе. — Ну, бывайте здоровы. — И, чокнувшись с бутылкой, залпом выпил.

— Ты кем работаешь, племянничек? — поинтересовался я.

— Работаю на Севере… — он сделал паузу для разительного контраста, затем добавил, — парикмахером.

Однако мы не удивились, как он ожидал.

— Хорошо, — заметил Феликс. — У артистов парикмахер — главный человек.

— А вы, кстати, кто? — задал вопрос рикошетом Вадик.

— Режиссёр.

— Ух ты! — племянник округлил от изумления глаза. — Так я попал в знатную компанию. Что же вы меня так скромно угощаете — каким-то слабеньким винцом? Давайте что-нибудь покрепче, достойное людей высокого искусства.

Я скривился, но пришлось достать из бара бутылку пшеничной. За следующей он пошёл сам.

— С тебя хватит, — попробовал я остановить его и преградил дорогу.

— Как это — хватит! Да ты знаешь, сколько я могу выпить, не закусывая? — он оттолкнул меня и неровной походкой направился к бару.

— Пойдём, Феликс, спать, — предложил я.

— Вы что, меня игнорируете? — завопил тонким голосом Вадик.

— Мы хотим спать, — спокойно ответил Феликс.

— Нет уж, сидите. Я не могу пить один, что я, псих? Первый раз увиделись и уже уходят, — заплетающимся языком проговорил Вадик. — Сидите для компании или для мебели, мне всё равно. — Он ударил Феликса по плечу.

— Но, но! — угрожающе повысил я голос.

— Сидите, сидите, — повторил он уже более спокойно и миролюбиво.

— Тебе хватит, — я вскочил и ухватился за бутылку. Но он крепко сжал её в руках, я боялся, что племянник напьётся и устроит драку. Встреча дорогого родственника приобретала скандальный оттенок. Необходимо было устранить возможные осложнения.

— Ты чего? Чего? — заплетающимся языком завопил Вадик. — Для родственника жалеешь? Я не знал, что ты такой жмот.

Он не выпускал бутылку. Между нами завязалась борьба. Я повалил Вадика в кресло.

— Не дам! — вопил дорогой родственник. Кажется, он перестал понимать, что делает, и тем более в связи с этим к нему необходимо было применить решительные меры.

В следующий момент он навалился грудью на стол, прикрыв бутылку своим телом. На пол полетели рюмки, вилки. Перед подобным животным пристрастием к спиртному я почувствовал такое отвращение и ярость, что поддал племяннику коленом под зад, благо поза была удобная, и, рванув за плечи, вырвал бутылку и понёс её назад в бар.

Племянник, покачиваясь и пожирая меня разъярённым взглядом, схватил со стола пустую бутылку и бросился ко мне. Феликс, до этого наблюдавший молча за чисто семейной сценой, рванулся из кресла, и не успел я опомниться, как раздался глухой удар.

Лицо Феликса залила кровь. Он схватился рукой за голову и, прислонившись к стене, стал медленно оседать на пол.

— Феликс! — я бросился к нему.

Всё внутри меня помертвело, руки дрожали. Я сам был готов упасть в обморок. Опустившись на колени, я обхватил его за плечи.

— Феликс, дорогой! Ты что? Тебе больно?

Выхватив платок из кармана, я стал стирать с его липа кровь, твердя как одуревший: — Ты жив? Феликс! Феликс!

Я твердил это до тех пор, пока веки его не дрогнули и не приоткрылись.

— Жив! — возликовал я. — Ты подожди, сейчас «скорую» вызову.

Я рванулся к телефону и увидел испуганное лицо племянника.

Пошатываясь, он стоял, держа бутылку за горлышко, и видимо, осознавал происшедшее. Я вырвал опасный предмет из его рук и повелительно усадил в кресло.

— Сиди.

Он повиновался.

Бросившись затем к телефону, вызвал сначала «скорую», потом милицию.

Рана на голове Феликса оказалась не особо опасной. Удар пришёлся вскользь, поэтому черепная коробка не пострадала, была рассечена только кожа. Рану обработали и перевязали, посоветовав пострадавшему отлежаться.

Племянника увезли в милицию, и больше я его не видел.

Однако с этого момента я не на шутку стал опасаться за жизнь друга. Теперь мне казалось, что его преследует смерть, как охотник зверя. Удар бутылкой предназначался мне, но как, почему он достался Феликсу? Понять было трудно. Или, быть может, в последний момент я сыграл у смерти роль приманки для Феликса? Правда, смерть немного промахнулась. Но в том, что она гоняется за другом, сомневаться уже не приходилось. Именно она толкнула его под подмости маляра. В один день Феликс получил сразу два удара по голове и оба неудачных, не достигших цели.

Друг о случившемся ничего не говорил. Он сидел молча в кресле и о чём-то думал, по всей вероятности, тоже анализировал последние события. Но пока мы избегали говорить об этом вслух, я только посетовал:

— Вот так-то принимать родственников. Устроют весёлую жизнь. Всё, если ещё кто приедет — отошлю в гостиницу, в крайнем случае, сам закажу номер за свой счёт. Лучше потерять деньги, чем иметь столько хлопот.

Глава 5

Два дня мы сидели дома. Феликс чувствовал себя неважно, у него кружилась голова. Но врач посоветовал побольше времени проводить на свежем воздухе.

— Не отправиться ли нам в выходной куда-нибудь на природу? Возьмём твою машину и махнём подальше, — я выжидающе уставился на друга.

— Не будем вводить судьбу в искушение, — ответил он. — Лучше воспользоваться общественным транспортом — на нём почти не бывает аварий.

И вот рано утром мы отправились на электричку. Не успели дойти до троллейбусной остановки, как при переходе через улицу нас чуть не сшиб автомобиль, и что удивительно — вылетел он со стороны Феликса, и конечно, сначала машина задавила бы его, а потом меня. Откуда он появился — непонятно. Но в последнее мгновенье я успел отдёрнуть Феликса в сторону. Он не испугался, только слегка побледнел.

Я плюнул вслед промелькнувшей машине и выругался.

— Штрафовать бы почаще таких лихачей. На повороте — и не думает притормозить. Подлец! Задавить человека ему легче, чем сбавить скорость. Может, вернёмся домой? — предложил я, автомобиль почему-то испортил мне настроение.

— Нет, будем жить обычной жизнью, — повторил упрямо Феликс. — Эксперимент в том и заключается, чтобы проверить человека в обычных условиях.

Мы продолжили путь.

— По-моему, ты взял для испытания чрезмерно большой срок, — заметил я. — Может, сократим время эксперимента с двух месяцев до одного?

— Нет, нельзя. Это чисто психологический расчёт, — не согласился Феликс.

Мы сели в троллейбус. До вокзала доехали благополучно.

Утро выдалось тихим, тёплым. Солнце светило ярко, так что погода сопутствовала прогулке. К тому же, мы захватили сухой паёк для маленького пикника, а пища, как известно, не только насыщает тело, но и вдохновляет душу, наполняя её целой гаммой положительных эмоций.

В электричке я выбрал вагон посвободней, действуя по принципу: «Меньше народу — больше кислороду». За стеклом мелькали зелёные поля. Небо голубело чистотой. На дачах копошились люди. Мир вокруг казался тихим и безопасным.

Я собрался уже было вздремнуть (в электричке всегда тянет в сон), но на очередной остановке в вагон ввалилась компания молодых парней с гитарой и магнитофоном. Трудно сказать, находились ли молодые люди под действием алкогольных напитков, но то, что они были нахальны и дерзки, я заметил сразу.

Компания расположилась, как я и опасался, рядом с нами. Тут же включили на полную громкость магнитофон, ему зааккомпанировала гитара, вагон наполнился истошными голосами.

— Пересядем в другой вагон, — предложил я.

Феликс отрицающе покачал головой. Лицо его было сосредоточенным, решительным, а белый бинт на голове придавал сходство с русскими первопечатниками.

— Хоть раз послушайся меня. От этих бездельников добра не жди. Выберем местечко потише. Оглушили ведь, — взмолился я.

Но не успели мы договориться, как раздался женский вопль;

— Помогите! Грабят!

Пока мы договаривались, один из парней под громкое пение и шумовую завесу магнитофона и гитары подсел к пожилой женщине и потребовал у неё деньги, приказав молчать.

Вопреки запрету, женщина закричала и тут же получила удар кулаком в живот. Она захлебнулась, а остальные как ни в чём не бывало продолжали петь, точнее орать.

Теперь я понял, что это было сделано специально — с целью заглушить крики жертвы. Малочисленные пассажиры не двинулись с места, не расслышав призыв о помощи или перепугавшись. Мы сидели ближе всех, я посмотрел на Феликса вопросительно. Мой взгляд спрашивал: «Может, не будем вмешиваться?» Он отвечал также взглядом: «Нет, надо», и, вскочив, в одно мгновенье очутился возле хулигана, схватил его за грудки, оторвал от сиденья и с силой отшвырнул в сторону.

Парень упал в проход, отлетев на несколько метров вперёд. Остальные из компании вскочили.

— Наших бьют! — закричал кто-то.

Я тоже вскочил и очутился рядом с Феликсом, крикнув:

— Товарищи, что вы смотрите! Выбросим хулиганов из вагона. Несколько лиц повернулись в нашу сторону, однако никто оторваться от сидения не решился.

— Мало получил, что ли? — просипел один из парней, намекая на перевязанную голову Феликса.

— Кто это собирается выбросить нас из вагона? — угрожающе переспросил другой.

— Нас оскорбляют! — запальчиво воскликнул третий.

— Дядя захотел, чтобы его пощекотали, — в руках четвёртого блеснул нож.

— Граждане, вызовите милицию! — закричал я, видя, что противник превосходит нас в силе и вооружении.

Феликс не дрогнул, только желваки играли на его скулах. Он смотрел исподлобья, широко расставив для устойчивости ноги и приготовившись к схватке. Я стоял вполоборота к группе и видел, что делается за спиной Феликса.

Упавший парень поднялся. Именно его я опасался больше всего. Боль и обида ожесточают и могут причинить куда более страшные последствия, чем простая задиристость или соучастие. Именно он отважился на первый удар.

Я увидел, как оскорблённый замахнулся — в тот же момент, не помня себя, я бросился на него и, предотвратив удар, снова сшиб его с ног. В это время Феликс завернул руку с ножом парню за спину. Нож упал на пол, и Феликс наступил на него ногой. Парень стонал.

Компания, помедлив и оценив наши силы, бросилась на него, я на них. Женщина, из-за которой началась драка, вскочив на лавку, что было сил принялась молотить сумкой по головам парней и при этом громко причитала:

— Да что ж это делается! Что же вы сидите, окаянные? — обращалась она к остальным пассажирам. — Людей убивают!

Народ зашевелился. К нам на помощь бросилось несколько мужчин. Кто-то закричал:

— Милиция!

И парней как ветром сдуло. Мы видели в окно, как они на ходу спрыгивали с электрички. По вагону пробежали два милиционера и тоже вслед за убегавшими спрыгнули на землю.

— Теперь поймают, — удовлетворённо сказала пожилая женщина, слезая с лавки. — Спасибо вам. Не побоялись хлопот.

Феликс поднял нож.

— Сохраним на память, — сказал он и сунул в карман.

— Тебя не задели? — с тревогой спросил я.

— Нет, ничего. Получил несколько тумаков, только взбодрился, — пошутил он.

Остаток пути проехали благополучно.

Сразу же у платформы начинался лес. Белоствольные берёзы, неподражаемые в своей красоте, встретили нас лёгким шелестом листьев. Чистый влажный воздух опьянял. Пахло хвоей и травой.

Мы выбрали узенькую тропинку и пошли сначала по ней, затем углубились в чащу. В кронах деревьев посвистывали птицы. Лес, казалось, жил тихой, мирной жизнью. Но это только казалось. Я уже знал, что спокойная жизнь обманчива, вокруг идёт тайная борьба за существование, за блага жизни, и на каждом шагу человека может подстерегать смертельная опасность.

— Как сладостно баюкает природа, — пропел Феликс, — как чудотворна леса тишина.

Но я не разделял благодушия друга и удивлялся, что он так быстро забыл о случившемся, а возможно, сделал вид, что забыл. Лицо его выражало истинное наслаждение. Он задирал голову кверху, что-то разглядывал, чем-то любовался, иногда принимался насвистывать мелодии.

Мне было не до этого. Мои глаза подозрительно впивались в каждый куст, в каждое толстое дерево, за которым мог спрятаться человек или притаиться зверь. Я помнил, что за нами следует смерть. Кто знает, какие ловушки расставляет она для нас в лесу. Мой взгляд так и бегал от ствола к стволу.

— Замечательно! — восхищённо выдохнул Феликс, — Проводишь время среди искусственных декораций, среди металла, техники и забываешь, что есть первозданная тишина, где никто никуда не спешит.

Невдалеке что-то страшно проскрежетало. Я вздрогнул и приложил палец к губам, призывая друга к молчанию. Феликс засмеялся.

— Это старое дерево скрипит.

— Никогда не слышал, — оправдался я.

— Посмотри, какой интересный цветок, — воскликнул Феликс и устремился вперёд.

Неожиданно он охнул и исчез. Я обмер, не ожидая подобного: я готовился к встрече с убийцами, с разъярёнными животными, но мгновенного исчезновения человека предвидеть никак не мог. Это явно походило на чародейство. В минуты опасности в человеке в первую очередь реагируют на происшедшее чувства, а потом уж разум, поэтому страх появляется раньше, чем в голову приходит какое-то решение. Дико озираясь по сторонам и не понимая, куда он исчез, я заорал на весь лес.

— Феликс!

Откуда-то из-под земли донёсся ворчливый и недовольный голос:

— Здесь я, осторожней.

— Где? — не понял я, не обнаруживая вокруг ничего такого, куда мог бы спрятаться человек.

Только в одном месте была навалена куча хвороста, каких в лесу встречается множество.

— Видишь кучу веток? — раздался голос из-под земли.

— Да.

— Подойди к ней.

Когда я приблизился к куче, то обнаружил в ней небольшое отверстие — след от провалившегося тела.

— Я здесь, в яме, — донёсся голос снизу. — Браконьеры западню подстроили.

Разбросав ветки, я обнаружил яму глубиной метра в два с половиной. На дне её сидел Феликс, рядом валялся дохлый заяц.

— Как же тебя вытащить? — замялся я.

— Сломай какое-нибудь дерево и опусти палку в яму, — посоветовал Феликс.

Найдя подходящий ствол, я повис на нём; ствол оказался очень гибким, он гнулся, но не ломался. Тогда я отломил толстую ветку от старой берёзы и сунул её в яму. Феликс ухватился за конец и, упираясь ногами в стену, выбрался наверх. Пока он отряхивался, я обрушил нагромождение из веток в яму. Над обнажившейся ловушкой мы установили пирамидой четыре толстые палки, связав концы гибкой лозой, чтобы она была заметна издалека. После этого мы двинулись дальше.

Вскоре лес поредел, и показалась неширокая речка. Здесь мы решили сделать привал, разожгли костёр. Я насадил ломтики колбасы на хорошо остроганную палку и стал жарить этот импровизированный шашлык на огне.

— Как приятно пахнет, — втянул в себя воздух Феликс. — Чувствую — проголодался, как волк.

Он упорно не хотел замечать происходящего. Лицо его по-прежнему оставалось радостным, как у ребёнка. Мрачная задумчивость растворилась на лоне природы, как дым от костра в воздухе. Он извлёк из сумки остальные продукты и, расстелив газету на траве, разложил их на бумажной скатерти. Когда колбасный шашлык подрумянился, мы с аппетитом отведали его.

— Неплохо, — одобрил Феликс. — Ты хорошо готовишь, в тебе пропадают кулинарные способности.

— Это моё хобби, — похвастал я, хотя это и не скромно. От хвастовства всегда поднимаешься в собственных глазах. — Обрати внимание, что многие мужчины готовят лучше женщин.

— Женщины готовят по необходимости, по принуждению, — встал на защиту прекрасного пола Феликс. — Приготовление пищи — ежедневная обязанность, а ко всему ежедневному теряешь интерес. У кого это — хобби, у тех получается лучше.

Пообедав, мы закурили, созерцая природу. Перед нами плавно катила воды сине-зелёная речушка, противоположный берег которой окаймлял кудрявый кустарник. За ним розовели прямые, как мачты, стволы сосен.

И хотя после сытой пищи настроение моё улучшилось, но в норму так и не вошло. Изредка, незаметно для Феликса, я оглядывался по сторонам, подозрительно осматривая местность.

На небе появились тучи. Что-то опять довольно неприятно заскрежетало.

— Дерево? — я вопросительно уставился на Феликса.

— Нет, на этот раз птица.

Мы снова погрузились в созерцанье. Тучи, бежавшие по небу, становились тяжелее, объёмистей и мрачнее.

— Слышишь, какая тишина, — забеспокоился я. — И птицы перестали петь, ни одной не слышно.

— Дождь будет.

Вскоре поднялся сильный ветер, повеяло прохладой и сыростью, какой пахнет во время дождя, где-то недалеко он успел уже смочить землю.

Мы поспешили залить костёр водой.

— Пора возвращаться. Гроза близко, — сказал Феликс.

Мы быстро собрались. Прогулка явно не удалась с самого утра. Не хватало, чтобы мы вымокли. Плащей, конечно, у нас не оказалось.

Назад возвращались быстро, но осторожно, боясь опять угодить в яму браконьеров. Вокруг сильно потемнело, лес выглядел мрачным, чёрным, зловещим. На душе у меня стало совсем скверно.

Ветер ломал верхушки деревьев; стволы, раскачиваясь, стонали жалобно, надрывно, точно люди от какой-то тяжёлой внутренней боли.

И я, находясь среди этих больных и страдающих, внутренне содрогался. А Феликс, оглядываясь по сторонам и ловя опытным взглядом режиссёра кадры из жизни природы, только восхищённо приговаривал:

— Хорошо! Сказка, которую не придумаешь. Замечательно!

Глаза его горели вдохновлённо.

Неожиданно что-то страшно заскрипело, заскрежетало, я оглянулся и увидел падающее на нас дерево.

— Феликс! — вскрикнул я и, схватив его за рукав, увлёк за собой. Сзади послышался треск ломаемых веток и деревьев и гулкий удар о землю тяжёлого ствола. Мы успели вовремя выскочить из опасной зоны, ветки только слегка хлестнули нас по спинам. Мы оглянулись — сзади лежала огромная старая ель.

Лёгкая усмешка пробежала по губам Феликса. Он как бы насмехался над смертью: «Что, опять промахнулась, старая?» А ветер продолжал гудеть и раскачивать деревья. Вскоре полил дождь, настоящий ливень. Загрохотал гром, засверкали одна за другой молнии. Мы побежали, всё ещё надеясь сухими добежать до платформы и укрыться под навесом. Но, несмотря на густую листву над нами, дождь лил так, что уже через десять минут проник сквозь кроны и промочил нас насквозь.

— Может, переждём? — Феликс остановился под густой зелёной елью. — Здесь меньше льёт.

В последнее время мы вели малоподвижный образ жизни и поэтому быстро выдохлись от быстрого бега.

— Попробуем.

Я встал рядом. Гром гремел непрерывно и так, что сердце готово было остановиться от нескончаемого грохота. Молнии сверкали одна за другой. Чёрный лес, освещаемый вспышками молний, казался каким-то дьявольским.

— Природа, однако, коварна, — заметил я. Тонкие струи сбегали с моего лица, как крошечные ручейки с гор. — Пошли. Бесполезно стоять. Что здесь намокнем, что в пути.

Мы двинулись, перебегая от дерева к дереву, и не успели отбежать двадцати метров от места нашего укрытия, как лес весь побелел от сверхъяркой вспышки молнии, словно на негативной плёнке. Сзади что-то затрещало, будто дерево раскололось пополам, затем над нами так громыхнуло, что грудная клетка неприятно отозвалась в резонанс подобно пустой бочке.

Мне стало жутко, я оглянулся: ель, под которой мы только что стояли, горела; ствол с одной стороны обуглился, потоки дождя, обрушиваясь на огонь, не давали ему разгореться, и он шипел ядовито и страшно, как бы злясь, что ему мешают пожирать дерево. Панический страх охватил меня.

— Бежим! — заорал я, кажется довольно дико, потому что Феликс поддался мне, и мы помчались напрямик, не разбирая дороги. Мокрые ветви стегали нас по лицу и телу. Задыхающиеся, промокшие до нитки, с громко колотящимися сердцами, мы домчались до станции. Ноги у обоих подкашивались.

Ждать пришлось несколько минут. Подошла электричка, и мы, обессиленные, плюхнулись на сиденье. Стало холодно, я прижался к Феликсу, чтобы согреться. Мы оба некоторое время молча дрожали.

— Ты чего побежал? — наконец спросил Феликс.

— В дерево, под которым мы стояли, ударила молния. Я прямо почувствовал, что нам пора из-под него уходить. А так, пожалуй, дело было бы плохо.

Феликс засмеялся, мне показалось — нервно, кажется, он тоже начинал понимать, что случайность начинает охотиться за ним. Глаза его заблестели каким-то странным жгучим огнём.

— Хорошо, очень хорошо, — сказал он насмешливо, и лицо его приняло решительное, вызывающее выражение. — Посмотрим, кто кого.

— Прогулки на свежем воздухе нам противопоказаны, — сказал я, продолжая вздрагивать от холода. — Так и простыть можно. Нет, больше в лес мы не ходоки. Нечего там делать. Всё ясно. Лучше по телевизору «Клуб путешественников» посмотреть да чаи погонять — и тепло, и сытно.

Приехав домой, мы оба хорошо пропарились в ванной.

— Ну, вот видишь, кое с чем мы способны бороться, — усмехнулся Феликс, растирая махровым полотенцем голову.

Его лицо покраснело; моё, если судить по кончику носа, который я мог обозревать то одним глазом, то другим, побагровело ещё больше.

— Простуду, считай, мы выжили из своего организма. Ей сейчас ой как не сладко, бьётся в предсмертных конвульсиях, — говорил Феликс. — Хорошо бы, конечно, в финскую баню, но далековато.

— Никакой финской бани, — проворчал я, — хватит на сегодня приключений.

— Зря ты принимаешь происходящее близко к сердцу, — попытался утешить меня Феликс. — В другое время ты бы встречался с теми же явлениями и не обращал на них ни малейшего внимания.

— В какое другое время?

— В обыденное, без эксперимента. Уверен — ты бы не замечал, что смерть подстерегает человека на каждом шагу. — Я недоверчиво устремил на него глаза. Феликс продолжил: — Вспомни, сколько раз ты неправильно переходил улицу, и автомобиль тормозил перед самым твоим носом. Вспомни, сколько раз ты видел драки…

— Но я в них не участвовал, — возразил я.

Феликс усмехнулся.

— Но хоть раз в жизни в тебе же могла проснуться совесть и появиться желание защитить человека. А насчёт молний — так они каждое лето сверкают над нашими головами, и в каждую грозу кто-то рискует быть убитым. Только в обычной жизни на подобные вещи мы не обращаем внимания. Но если проследить внимательно за своим прошлым, то сколько раз мы стояли на волосок от смерти?

— Да, — согласился я. — Однако когда не обращаешь внимания и не замечаешь, не так страшно.

— А ты испугался? — Феликс добродушно засмеялся. Я почувствовал, что он старается меня успокоить. — Брось, это обычные явления. Мы с ними сталкиваемся ежедневно. Вот если бы произошло что-нибудь необычное, сверхъестественное, тогда можно было бы поверить в свой рок, а так — повседневное и самое заурядное.

Глава 6

Однако судьба словно подслушивала нас и дня через два решила преподнести нечто необычное.

Вечером после ужина мы сидели на кухне, покуривая сигареты. Посуда ещё не была убрана с полированного кухонного столика: не хотелось вставать, складывать её в раковину, мыть. Сигарета должна была завершить ужин. Мы молча пускали голубой дымок, и на душе царило состояние покоя и уюта.

Я бездумно уставился в стену, где чернела электрическая розетка. Феликс обозревал стену напротив, завернувшись в любимый халат и с наслаждением выпуская кольца дыма. За окном нависли свинцовые тучи, собирался дождь. Здесь же, на кухне, ярко горела лампочка, было светло и тепло.

Вдруг возле розетки появилось лёгкое свечение, напоминавшее отблеск заходящего солнца, его крошечный лучик, прорвавшийся сквозь тучи и жёлтым зайчиком засветившийся на стене. Поначалу я его так и воспринял. Но затем — я видел это отчётливо — из отверстий розетки стал выдуваться белый полупрозрачный шар. Тоненькие канальцы наподобие крошечных шлангов тянулись к нему из чёрных отверстий розетки. Полупрозрачный шар повис в воздухе, неизвестно на чём держась, и рос буквально на глазах.

— Феликс! — воскликнул я, и глаза мои расширились от ужаса.

Феликс резко повернулся по направлению моего взгляда и тоже впился глазами в шар.

— Тише, не шевелись, — прошептал он.

Шар из белого стал оранжевым, напоминая круглый светящийся плафон или детский воздушный шар, наполненный светящимся газом. Огненный полупрозрачный шар вскоре отделился от розетки, он пульсировал и дышал, как живой, и это приводило меня в особый трепет. Казалось, что это какое-то непонятное живое существо, дышащее и летающее. Шар медленно поплыл вдоль стены к нам.

Мне хотелось вскочить, убежать, но по непонятным причинам я, как парализованный, сидел на стуле, не в силах пошевелить пальцем. Огненный шар плавно подплыл к Феликсу, доли секунды постоял над ним и поплыл над столом ко мне. Я почувствовал в пальцах лёгкое покалывание и странное ощущение в голове. Шар проплыл совсем близко, и к своему удивлению, я не ощутил никакого жара, обычно свойственного всему горящему.

Дыша огненной плазмой, он проскользнул мимо, словно из любопытства осматривая кухню, как это делает щенок, знакомящийся с новой обстановкой, затем повернул и поплыл прямо на Феликса.

Если в первый момент испуга человек цепенеет, то в следующий момент в нём загорается дух противоборства. Феликсу угрожала опасность, и я путём некоторого усилия над собой преодолел оцепенение и, схватив со стола нож, метнул его в огненный шар.

Раздался оглушительный взрыв. Мы оба потеряли сознание.

Очнулся я на полу. Феликс лежал на столе, навалившись на него грудью. Стекло в окне вылетело, лампочка исчезла. Посуду со стола сдуло как ветром, я не нашёл даже осколков: воздушной волной её выбросило в окно.

Пока я поднимался, Феликс очнулся тоже.

— Живы, — проговорил он, встряхивая головой. — Ишь, как шарахнула. Чем это ты в неё бросил?

— Ножом.

Я сходил в кладовую, достал новую лампочку и, ввернув в патрон, включил свет.

— Он должен быть где-то здесь, — я посмотрел в то место, где ожидал обнаружить нож, но вместо него на полу лежал кусок оплавленного металла. — Что это за шар?

— Обычная шаровая молния, — ответил Феликс. — Сейчас, в век техники и электричества мир вокруг пронизан электрическими и магнитными полями. Так что шаровые молнии стали довольно частыми явлениями.

— Частыми? — вскричал я. — Да ни от одного знакомого мне не приходилось слышать подобного. И ты называешь этот случай обычным?

— Конечно, — хладнокровно ответил Феликс. — В журнале «Техника — молодёжи» за восемьдесят третий год, не помню какой месяц, я читал о них…

В это время я взглянул на свою руку.

— А где моё кольцо? — спохватился я.

Феликс невольно посмотрел на свою руку, он тоже носил перстень. На пальце ничего не было.

Я тщательно проверил свои карманы. В переднем кармане брюк у меня лежал плоский ключ, который я прикрепил к брюкам цепочкой. Ключ лежал на прежнем месте, а цепочка исчезла.

— У меня пропала серебряная цепочка, — сообщил я. — Неужели мы могли потерять их одновременно?

— Нет, думаю, мы их не потеряли, — задумчиво ответил Феликсю. Он покрутил перед глазами левую руку, на которой сохранился след от кольца, оно было ему немного туговатым. — Кольцо исчезло только что. Видишь — кожа не успела восстановить естественный цвет.

— Странно, — пожал я плечами. — Кто же тогда нас обокрал?

— Шаровая молния, — усмехнулся Феликс. Я смотрел на него удивлённо.

— Да, — кивнул он. — Это она прибрала то, что ей понравилось.

— Неужели она живая? Ты видел, как она дышала? — воскликнул я, уже готовый поверить в нечто сверхъестественное.

Феликс понял моё состояние.

— Не надейся на чудеса, — улыбнулся он. — Чудеса бывают только в кино, и то — делают их люди, в частности режиссёры, я. А в жизни действуют законы механики, физики биологии — в общем, законы природы, известные и неизвестные нам, недосягаемые пока для наших чувств и ума. В данном случае, обрати внимание, исчезли предметы с замкнутым контуром. Цепочка у тебя состояла из колец? — я кивнул. — Вот видишь, это законы физики. Что поделаешь, мы их не знаем, но они действуют помимо нашей воли и желаний. Нам, однако, повезло. В некоторых случаях встречи с перовыми молниями заканчиваются трагически. Мы отделались легко, нас только обокрали.

Глава 7

В эту ночь я спал плохо. Мне то и дело мерещилось, что кто-то пытается проникнуть к нам в квартиру. Один раз в полусне показалось, что какой-то тип, вытянувшись шнурком, пролез через замочную скважину в комнату и, набросившись на Феликса, принялся душить его. Я проснулся с громко колотящимся сердцем. Огляделся, чтобы убедиться, что это только сон, но внезапно обнаружил, что ночная штора, наполовину прикрывающая окно, слегка шевелится. Я всмотрелся, надеясь, что мне это только показалось, но сомнений быть не могло — она шевелилась.

Я нервно проглотил слюну и, казалось, так громко, что тот, кто прятался за шторой, услышал и затаился, потому что временно штора перестала шевелиться. Теперь не приходилось сомневаться, что там кто-то спрятался. Злость овладела мной. «Погоди, сейчас я тебе покажу», — послал я мысленно ему угрозу и, осторожно встав с постели, взял табурет и, держа его наготове, на цыпочках подошёл к окну.

Штора вновь зашевелилась. В этот момент я с силой отдёрнул её в сторону и обнаружил, что за шторой никого нет. Форточка была открыта, и когда дул ветер, мягкая ткань начинала колебаться.

Я сплюнул от злости и, поставив табурет на палас, уселся на него, чтобы прийти в себя. Мышцы мои продолжали оставаться напряжёнными, а сердце колотилось громко и часто.

Посидев так и отдышавшись, я закрыл форточку и прошёл на кухню, захватил там чугунную пепельницу и, крепко сжав в руке, прошёл в гостиную. Чтобы успокоиться и уснуть, я должен был убедиться, что в квартире никого постороннего нет. Сделав обход и тщательно осмотрев тёмные углы, заглянув даже под журнальный столик, я наконец доказал себе, что опасаться некого. Вернувшись в спальню, положил пепельницу под подушку и вытянулся под одеялом.

Сон пропал. Феликс спал на соседней кровати, и оттуда доносилось ровное, спокойное дыхание.

«Удивительно, как он может оставаться таким спокойным? — думал я. — А если бы опасность угрожала мне, смог бы я держать себя так же, как он? Мне-то сейчас ничего не грозит. Почему же тогда меня всё так пугает?»

На следующий день меня вызвали в редакцию. Необходимо было срочно отлучиться на несколько часов. Уходя, я попросил Феликса никуда не выходить и никому не открывать дверь. Он засмеялся.

— Ты относишься ко мне, как к ребёнку. Мне же не пять лет.

— Я прошу тебя ради нашей дружбы, обещай мне.

— Ладно, иди, — согласился он. — Посижу в изоляции.

Я ушёл, но сердце моё оставалось неспокойным, и я постарался справиться с делами как можно раньше. Но когда я вернулся, на звонок никто не ответил, пришлось открывать дверь собственным ключом. Руки мои дрожали, и ключ упорно не хотел попадать в замочную скважину. Наконец замок поддался, и не успел я распахнуть дверь, как услышал в спальне стоны.

Меня бросило в жар, и сердце испуганно ёкнуло. Я метнулся в комнату. Феликс лежал на кровати лицом вниз, голова свешивалась с края. Он стонал. На полу рядом стоял таз.

— Ты жив? — рухнул я на колени перед кроватью. — Что случилось? Тебя ранили?

— Наверно… отравился… — сквозь судороги, пробегающие по телу, простонал он.

Я опять бросился к телефону и вызвал «скорую помощь». Феликса увезли, сделали промывание желудка, и вскоре он вернулся домой.

Как позднее рассказал мне Феликс, в моё отсутствие ему захотелось отведать консервы из кальмаров, которые оказались некачественными, и приди я часа на два-три позже, дело могло кончиться плохо.

После больницы Феликс выглядел неважно, он побледнел, осунулся, под глазами появилась синева. Взгляд стал усталым, безрадостным. Мне показалось — что-то в нём надломилось.

— Ты устал? — осторожно спросил я, пытаясь выяснить его состояние.

До конца эксперимента оставалась одна неделя, но именно её я больше всего опасался, именно последняя неделя казалась мне страшной, роковой.

— Может, прекратим эксперимент? Считай — мы выиграли. Полтора месяца упорно отбиваемся от… — я хотел сказать «смерти», но почему-то никак не мог произнести это слово вслух и после запинки добавил — … от болезней.

— Что ты, впереди самая интересная неделя, — устало улыбнулся друг, но лицо его оставалось подавленным.

— Но я же вижу, как ты устал. Ты измотан физически, — запротестовал я.

— Да, устал, — согласился Феликс, — но это ничего не значит. Моё мнение прежнее. — Он задумался и через минуту сказал: — В фильмах часто приходится пользоваться услугами каскадёров. Вот люди, которые превратили игру со смертью в профессию. Но чего же они добиваются, ради чего рискуют? Ведь их лица не показывают крупным планом. Искусство их заключается в том, чтобы выжить в наихудших условиях. Они прыгают с десятиметровой высоты, проходят через огонь, опускаются под воду, срываются на автомобилях в пропасти и остаются живы. Каскадёры обладают недосягаемой для многих нас способностью выживать, умением находиться на волосок от гибели и сохранять эту дистанцию. В награду им — чувство удовлетворения, профессиональное чувство собственного достоинства и осознание той грани, которой мы, простые люди, не замечаем — грани между жизнью и смертью. Они сознательно идут на риск, перед нами на экране мелькают только их тела, лиц мы не видим. Они должны одной пластикой тела сыграть так, чтобы подмена актёра каскадёром для зрителей оставалась незаметна. Я, к сожалению, в своём эксперименте не могу воспользоваться такой подменой, я должен сам, как каскадёр, сознательно бросить вызов смерти, осознать грань человеческих возможностей в повседневной жизни, понять влияние способностей, таланта человека на степень его восприимчивости: талант и обречённость — как они взаимосвязаны? Почему многие таланты погибают в расцвете творческих и физических сил? Особая восприимчивость, помогающая по-особому видеть и воспроизводить мир — не в ней ли кроются ростки будущей гибели, и неужели её невозможно предотвратить?

Я слушал его сосредоточенно, но ответить не мог.

— Это слишком сложно. На твои вопросы могла бы дать ответ только наука, но, кажется, пока она подобными вопросами не занимается. Это относится к части психологии, а психология человека, на мой взгляд — белое пятно. И ты своим экспериментом мало что прояснишь и вряд ли сделаешь явным даже тысячную часть этого пятна. Сколько шишек получил ты на свою голову! Я считаю — пора остановиться.

— Не уговаривай, — холодно ответил Феликс, и глаза его засверкали решимостью. — Я свою чашу выпью до дна.

На следующее утро не успели мы встать с кровати, как нам позвонили. Схватив на всякий случай увесистую пепельницу, я подошёл к двери и грозно бросил:

— Кто?

Снаружи ответил хрипловатый мужской голос:

— Телеграмма.

Я приоткрыл дверь, насколько позволяла цепочка, и посмотрел в щель. Мужичок был мал ростом и выглядел довольно безобидно, но я дверь настежь распахивать не стал.

— Давай.

— Распишитесь. — Заодно в щель мужичок сунул и бумагу, на которой я должен был расписаться за получение телеграммы.

Я поставил свой росчерк, одним глазом косясь в бумагу, вторым следя за ним, но он вёл себя обыденно.

Вернувшись в спальню, я прочёл:

«Феликс, срочно вышли тысячу рублей, подробности письмом. — Анна».

Это была сестра Феликса.

Я проверил телеграмму, действительно ли она отправлена из города, в котором та жила. Телеграмма подтверждала её местожительство.

— Откуда Анна узнала, что ты у меня?

— Я сообщил ей, что собираюсь два месяца жить по твоему адресу.

— Может, отсрочим высылку денег? Некстати это всё.

Феликс отрицающе покачал головой.

— Срочно. Ты же сам прочёл.

Он встал с кровати, оделся. Часов в девять мы отправились в сберкассу снять с книжки Филина нужную сумму, так как при себе таких денег он не держал.

Сберкасса только открылась, перед окошками контролёра и кассира толпился народ. Однако я сразу заметил подозрительного типа, который пристроился сзади Феликса, хотя в очереди у него была возможность встать впереди, потому что Феликс задержался за столиком, оформляя ордер.

Я встал в стороне и откровенно уставился на него, но тот был так поглощён ордером, который держал в руках Феликс, что меня просто не заметил. Он буквально прилип к спине Филина, заглядывая через плечо. Это ему удавалось легко, так как он оказался на голову выше.

Получив деньги, Феликс бросил их в портфель и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Мужчина последовал за ним, даже не обратившись к кассирше, которая вперила в него выжидающий взгляд. Он собирался было в дверях нагнать Феликса, но я, грубо оттолкнув его, выскочил вслед за другом.

— Держи крепче портфель, — прошептал я, когда мы с ним поравнялись. — За нами следят.

Я шёл так, что портфель оказался между нами.

— Ничего, до почты недалеко, — успокоил меня Феликс-Дойдём.

Не успели мы пройти сорока метров, как навстречу вышли трое крепких парней, физиономии которых не предвещали ничего хорошего и вызвали вибрацию в моём сердце.

— Перейдём на другую сторону, — не разжимая губ, сквозь зубы процедил я.

Феликс не успел ответить. Я увидел, как парень, шедший в центре группы, посмотрел на кого-то за нашими спинами, кивнул ему, и в тот же момент я почувствовал сильный удар в челюсть, от которого мир из светлого превратился в чёрный, и я тут же рухнул на землю. Потерял я сознание ненадолго, потому что вокруг нас не успела собраться толпа. Над нами стояли только двое растерянных прохожих. Народу в эту пору на улице было мало.

— Беги, звони в милицию, — говорил один другому.

— Нет, «скорую» надо, — возражал второй.

— А может, лучше преступников догнать? «Скорая» и милиция успеются, — сомневался первый. — Увидев, что я очнулся, он воскликнул радостно. — Нет, этому «скорая» не нужна, сам очухался.

Я пошарил глазами вокруг и обнаружил Феликса, лежащего чуть в стороне. Он, видимо, получил несколько ударов, так как был крепче меня, и одним ударом его не сшибёшь. Изо рта у него сочилась кровь — один удар нанесли прямо в лицо, разбив губы.

Неприятное тошнотворное чувство застряло где-то внутри. Я поднялся, подошёл к Феликсу и, с трудом присев, приподнял его голову.

— Феликс! — позвал я и подул в сомкнутые веки. Он открыл глаза.

— И этот жив, — обрадовался первый. — Значит, «скорая» отпадает.

— Милиция тоже, — сказал второй. Феликс поднялся, я поддержал его. — Они теперь и сами заявят в милицию, — продолжил второй. — Пошли, а то в свидетели запишут, а мне некогда.

Публика в количестве трёх человек, не желающая попасть в свидетели, моментально рассеялась. Мы остались одни.

— Придётся снять вторую тысячу, — припухшими губами произнёс Феликс. — Не донесли до почты.

Мне было всё равно, я знал, что его не переубедить, и молча поплёлся вслед за ним.

Когда голова Феликса с разбитыми губами вновь возникла перед контролёром, она испуганно вскинула брови, но ничего не спросила и передала документы кассирше на выдачу.

На этот раз он откровенно раскрыл портфель, сделав вид, что кладёт деньги в него, а сам незаметно сунул их во внутренний карман пиджака. Портфель понёс я для отвода глаз.

Чтобы более обезопасить наш путь до почты, сразу же возле сберкассы мы остановили такси. Ехать пришлось три квартала. На преодоление подобного расстояния ушло меньше пяти минут.

— Подъезжайте прямо к главному входу, — попросил я водителя.

— Там остановка запрещена, — недовольно ответил он и, развернув машину, остановил в стороне.

Феликс сунул ему рубль, открыл дверцу и… исчез.

Я буквально раскрыл рот от изумления. Никогда мне не приходилось наблюдать, чтобы люди в центре города, на асфальтированной дороге исчезали, как по мановению волшебной палочки. Какое-то мгновенье я сидел, остолбенев. Внезапное исчезновение друга казалось мне непостижимым.

— Чего сидишь? Вытряхивайся, — привёл меня в чувство грубый голос водителя.

— К-куда он пропал? — пролепетал я непослушными губами.

Шофёр взглянул на меня безразлично и, то ли не понял, то ли не захотел понимать, грубо повторил:

— Не задерживай, время — деньги.

Я вышел.

Машина рванула, и тут на сером асфальте я увидел зияющее чернотой отверстие канализационного колодца. Крышка люка лежала рядом. Мне некогда было задумываться, случайное ли это совпадение, что люк оказался открытым, и машина остановилась именно рядом с ним, или это заранее запланировано.

Я бросился к чёрному отверстию и склонился над ним, вглядываясь во мрак. Редкие прохожие не обращали на меня внимания, никто не заметил происшедшего.

Где-то внизу журчала вода, но после яркого дневного света рассмотреть, что происходит на дне, оказалось невозможным. Я окликнул Феликса, никто не отозвался. Оставив пустой портфель на крышке люка, я полез вниз по скобам, заделанным в стене.

Затхлый запах плесени и сырости ударил в нос. Мне показалось, спуск длился целую вечность. Колодец уходил в глубину метра на четыре. Наконец, я спрыгнул с последней скобы на дно. Ноги погрузились по щиколотку в холодную воду. К нашему счастью, канализация оказалась ливневой, предназначенной для сбрасывания сточных вод в период дождей.

Глаза, привыкшие к темноте, сразу же заметили лежащего чуть в стороне человека. Светлая рубашка выделялась в темноте белым пятном. Он лежал на спине, неестественно разбросав руки и ноги, голова склонилась набок. Я подскочил к нему в каком-то диком состоянии, всего меня колотило как в ознобе, и даже зубы выбивали барабанную дробь.

Я приложил ухо к его груди. Сердце билось. Это ободрило меня, хотя я сам был почти в шоковом состоянии. Вскоре он застонал и открыл глаза.

— Жив! — возликовал я.

— Где мы?

— В канализационном колодце.

— Проклятье, — простонал Феликс. — А где мой пиджак?

Тут только я обратил внимание, что пиджак, во внутреннем кармане которого лежала вторая тысяча, исчез.

— Всё ясно. Нам опять подстроили ловушку, — догадался я. — Когда ты падал сюда, никого не заметил?

— Откуда! Я ударился и сразу потерял сознание. Помню только, как вышел из такси и куда-то провалился.

— А здесь тебя ждали, очевидно, всё те же молодчики, они стащили с тебя пиджак и побежали то ли вверх, то ли вниз. Сейчас проверим.

Я прошёл в одну сторону по широкой трубе. Вода текла ровно, и никаких следов людских ног замечено не было. При внимательном осмотре противоположного направления я обнаружил, что стены трубы сильно забрызганы, и сделал вывод, что здесь бежало несколько пар ног прямо по воде.

— Туда побежали, — сообщил я, указывая на брызги. — Догонять бесполезно, да и опасно. Поблизости, очевидно, есть второй люк. Через него они и вылезли. Придётся обратиться в милицию. Шутка ли — две тысячи уволокли.

— Не стоит, — тихо ответил Феликс.

— Почему? — удивился я.

— Это Вадик.

— Что Вадик? — я недоумевающе уставился на него.

— Твой племянник.

— Почему он? Он заплатил штраф и уехал. Я сам об этом позаботился. Ему могли бы дать срок, но я всё-таки пожалел его, вступился, и он отделался штрафом, после чего уехал.

— Нет, — покачал головой Феликс, — не уехал. — Позавчера я видел, как он прогуливался мимо наших окон. К тому же, в первый день приезда, как ты помнишь, он надел мой халат, а в нём лежало несколько писем, в том числе и от сестры Анны, с обратным адресом. Так что телеграмма послана им, послана и подделана. Он мстит нам за «гостеприимство».

— Тем более я должен наказать его. Ограбить моего лучшего друга! — Я был возмущён до крайности. — А если ему моя мебель понравилась? Так что же — ждать, что он меня убьёт и имущество в наследство получит? Я не знаю, на что этот подлец способен. Ты как хочешь, а заявить необходимо. Я не намерен потакать преступлениям даже из родственных чувств.

— Как хочешь, — вяло промолвил Феликс.

Мы вылезли из колодца. К счастью, Феликс отделался легко, никаких серьёзных повреждений не получил. Выбравшись на свет, вдохнули чистый свежий воздух, который после колодезной вони показался необыкновенным. Отряхнувшись и отдышавшись, мы направились в отделение милиции.

— За нами могут следить, — заметил Феликс. — Сразу идти в милицию не следует. Лучше позвонить из дома.

С последним я согласился, потому что каждый шаг мне казался опасным, в каждом прохожем мерещились наши преследователи, грабители, убийцы.

Прохожие бросали на нас странные взгляды. И хотя они были вызваны нашим внешним видом: всклоченными волосами, перепачканными лицами и костюмами — я этого не замечал. Мои мысли работали в другом направлении, и любопытные взгляды прохожих я объяснял не нашим видом, а их тайными замыслами против нас.

Глава 8

Придя домой, я запер дверь и тут же сообщил в милицию, что нас ограбили.

Затем начались звонки. Сначала позвонил неизвестный человек — и оставил угрожающую записку, что в случае обращения в милицию нам будет плохо. Но принять к сведению их угрозу мы не могли, так как милиция была уже вызвана.

Потом пришли трое милиционеров и, расспросив о случившемся, составили акт об ограблении. Следствие началось. Заодно мы показали и последнюю записку, полученную за полчаса до их прибытия. Они посоветовали нам держаться осторожнее и ушли.

Затем опять позвонили и принесли телеграмму с известием, что умерла моя тётушка из Пензы. Нас явно хотели выманить из квартиры. Но на последнюю телеграмму мы решили не реагировать, достаточно было первой провокации. Пусть придут телеграммы хоть от всех родственников сразу с сообщением об их смерти — не сдвинусь с места.

Вечером, когда мы пили чай, и я насыпал ложечкой сахар в чашку, Феликс заметил:

— У тебя дрожат руки. Нервишки расшатались.

Ложка и в самом деле дрожала в моих пальцах мелкой отвратительной дрожью.

— Да, — вздохнул я, — измотался. Постоянно в страхе за твою жизнь. Мне кажется, за последние два месяца с нами произошло больше, чем за целую жизнь.

— Ты преувеличиваешь. Подобное в жизни людей случается ежедневно и даже ежечасно, если иметь в виду общемировые масштабы. Кто-то кого-то грабит, вымогает, запугивает. Нам угрожают машины, некачественные продукты питания, ловушки браконьеров и шаровые молнии.

— Ты не обобщай, — рассердился я. — Какое мне дело до других, когда я сам попадаю в водоворот и могу захлебнуться. Ты всё-таки не отрицай, что в нашем случае — не чисто, — я широко раскрыл глаза и поднял палец кверху, намекая на вмешательство судьбы, в которую начинал верить, как в сверхъестественную силу.

Мне даже показалось, что она, то есть судьба, как нечто невидимое и одушевлённое, присутствует в данный момент на кухне. Я невольно оглянулся на распахнутую дверь. Тёмный проём чернел таинственно, и в душе моей появился неприятный холодок. Вдруг вспомнилось нечто аналогичное из далёкого детства, когда я маленьким мальчишкой с опаской стоял у двери в неосвещённую комнату, ожидая от её мрака самых неприятных и неожиданных вещей, и в основном это была чёрная лохматая лапа чудища, готовая схватить тебя.

— Налей-ка мне ещё чашечку чая, — попросил Феликс. — С индийской заваркой не могу довольствоваться одной чашкой.

Когда я пододвинул ему вторую чашку, он продолжил:

— Пока эксперимент не закончен, трудно что-нибудь сказать. Попытаемся прибегнуть к трезвым рассуждениям. Все мы знаем, что свою судьбу делаем сами, однако иногда попадаем в такой водоворот событий, когда начинает казаться, что не мы делаем судьбу, а она, гоняясь за нами, ставит перед нами какие-то одной ей понятные барьеры и границы. По этому поводу в народе говорят: «от судьбы не уйдёшь», «что на роду написано, то и сбудется». А что на роду написано, где и почему? Почему трус не способен стать героем, подлец сделать доброе дело, равнодушный — откликнуться сердцем на чужое горе, а порядочный человек, диаметрально противоположно этому, не способен оставаться равнодушным к тому же чужому горю, чужим неудачам и примет максимум усилий, чтобы помочь другому?

Рассуждений по этому поводу множество. Возможно, каждый шаг, каждый поступок наш предопределён личным: характером, чувствами, наследственностью, как магнитофонная лента, на которой сделана запись, предопределяет последовательность звуков, записанных на ней человеком. Кто знает, может быть, в каждого из нас природа вложила такую же магнитофонную ленту, на которой записано будущее. Нам кажется, что мы строим жизнь сами, а оказывается, мы действуем согласно записи на хромосоме.

Я иногда хочу поступить против своей воли, однако не могу. Помнишь драку в электричке? Я предвидел, что эта компания появилась в вагоне не для того, чтобы покататься, и по их лицам видел, что они вышли «на дело». Мысленно я постарался заранее настроить себя на невмешательство. Пока они пели, во мне боролись два «я»: один убеждал, что именно сейчас, когда идёт эксперимент и опасность наиболее вероятна, не стоит вмешиваться, что нужно повременить, хотя бы раз изменить собственным принципам. Другой голос, тихий, но упорный, твердил: «нет, ты не можешь оставаться равнодушным к безобразию». Этот голос был какой-то странный, бессловесный, но всесильный. Я понимал его внутри себя без слов, это было одно ясное понятие — ты должен восстать против зла, и тогда ты будешь «ты». Если не восстанешь, не остановишь — поступишь вопреки самому себе и будешь мучиться от угрызений совести. Нет, мой разум убеждал меня ослушаться внутреннего голоса, я убеждал себя не вмешиваться и в то же время знал, что обязательно вмешаюсь. Это меня злило, раздражало, но я всё-таки надеялся переломить себя, хотя знал, что не смогу пойти против внутреннего «я».

И вот, когда женщина закричала, меня словно обожгло. Все мои убеждения, доводы вылетели из головы подобно пуле пистолета, курок которого спустили с предохранителя. Я вскочил и бросился на помощь, уже ничего не помня и не сознавая. У меня было только одно желание — помочь человеку. В этот момент я не ощущал страха, не слышал голоса рассудка и инстинкта самосохранения, во мне сработал подсознательный приказ — спасти человека, ему плохо, он нуждается в твоей помощи. Крик женщины подавил во мне все прочие инстинкты. Главным стало — помочь другому, именно это записано на моей «магнитофонной ленте» — хромосоме или на чём-то ещё, и я не смог заставить себя действовать иначе. Понимаешь — не мог.

— Ты хочешь сказать, что люди при рождении распределяются на порядочных и подлецов? — проговорил я. — А воспитание?

— Каждый из нас усваивает в воспитании то, что соответствует его программе развития. Одно мы воспринимаем, другое отбрасываем.

— Тогда преступником человека делают не обстоятельства, а природа, наследственность? — переспросил я.

— Природа создаёт психологические типы и бросает их в жизнь, экспериментируя, с какой наследственностью вид лучше выживет, приспособится. Я думаю, в связи с этим нужно не столько воспитывать, сколько научиться «стирать» с «магнитофонных лент» — хромосом то, что вредно для нашего общества.

— Сколько человека не изучают, а всё оказывается мало, — сказал я. — Человек кажется самым доступным объектом для изучения, а получается, что в своих знаниях о «гомо сапиенсе» мы скользим по верхушкам. Природа упорно не хочет открывать нам свои тайны. А может, мы недостаточно упорны?

Рассуждения Феликса, хотя он и пытался придать им научное обоснование, не развеяли моего мистического страха, наоборот — стало беспокойней.

«А что, если племяннику захотелось овладеть моим имуществом? Кто знает, может он потенциальный убийца или того хуже — фанатик, решивший убить нас во что бы то ни стало, и милиция не успеет его поймать до того, как он совершит злодеяние», проносилось лихорадочно в моём мозгу.

— Пойдём, развеемся телевизором, — предложил я. — Что-то на душе скверно.

По пути в гостиную я проверил, хорошо ли заперта входная дверь, и пожалел, что не сделал два замка.

Телевизионная программа была довольно скучной и не развлекала, не отвлекала от подозрительных мыслей. Я смотрел на экран, не видя и не слыша, что происходит. Нервы, как натянутая струна, готовились взорваться в ответ на грубый удар. Я ждал, что сейчас в квартиру ворвутся головорезы, и придётся защищаться.

Мои опасения оправдались. Вскоре воздух пронзил резкий телефонный звонок. Я вздрогнул и, подойдя к аппарату, осторожно поднял трубку, как будто она сама по себе была ядовита.

— Слушаю.

В ответ раздался дикий хохот. Грубый мужской голос, развязный и наглый, раскатисто заливался мне прямо в ухо.

— Кто это? Что вам нужно?

Но в ответ мне раздался только новый взрыв хохота, более дикого и разнузданного.

Я бросил трубку и вернулся в гостиную озлобленный и раздражённый.

— Кто звонил? — поинтересовался Феликс, не спуская с меня пристальных глаз.

— Очевидно, от Вадика. Передали, что у них прекрасное настроение, — мрачно пошутил я.

— Ничего, у нас тоже нормальное состояние, — заявил он, желая подбодрить меня.

Я кивнул и, усевшись в кресло, закурил. Сигарета нервно подрагивала в моих пальцах, я затягивался как-то поспешно, короткими отрывистыми затяжками и, поперхнувшись дымом, чего никогда со мной не случалось раньше, закашлялся.

— Хочу купить себе трубку или мундштук, — сообщил Феликс, желая отвлечь меня от дурных мыслей и найти нейтральную тему для разговора. — Женщину украшают медальоны, мужчину — трубки, — изрёк он. — Как-то видел в одном магазине оригинальный набор декоративных трубок. Стоит двести рублей.

— Дороговато, — мрачно заявил я. — Меня лично привлекают зажигалки. Пожалуй, стоит заняться коллекционированием зажигалок. Три у меня есть. Хорошее занятие.

— Да, неплохо. Ты станешь собирать зажигалки, я — трубки. Неплохое развлечение для тех, кому делать нечего. — Он засмеялся.

Раздавшийся звонок в дверь заставил меня подскочить на месте. Не открывая, я спросил:

— Кто?

— Телеграмма.

Обстрел телеграммами продолжался. Брать не хотелось, но любопытство подстрекало, не терпелось узнать, кто же скончался на этот раз.

Не снимая цепочки, я выхватил клочок бумаги, просунутый в щель, и моментально захлопнул дверь.

— А расписаться? — раздалось на лестничной площадке.

— Обойдёшься, — грубо ответил я и, вернувшись в комнату, прочёл вслух:

«Дядя скончался скоропостижно пятого июня. Приезжайте похороны. Мигулёвы.»

Смерть очередного родственника я перенёс легко. На мой вопросительный взгляд Феликс ответил:

— Ребятки продолжают веселиться. И мы не будем огорчаться. Чем чаще будут шутить, тем быстрее попадутся. Завтра мы эту телеграмму передадим в милицию.

Посидев часов до одиннадцати вечера у телевизора и выкурив четыре пачки сигарет, мы отправились спать.

В квартире наступила давящая тишина, подозрительный полумрак окутал комнаты.

Форточку я открывал теперь только днём, а на ночь наглухо закрывал. Меня постоянно мучили какие-то кошмары и при том устойчиво — на одну и ту же тему.

Если в прошлые ночи я спал плохо, то в эту — особенно. Какая-то непонятная внутренняя тревога владела мной, отравляя сознание и вызывая бессонницу. Часа два я ворочался с боку на бок, проклиная тех, кому не живётся спокойно. Потом вспомнил совет одного врача: «Если вам не спится, не лежите, встаньте, встряхнитесь, и после этого к вам придёт крепкий сон».

Я так и сделал. Встал, потоптался на одном месте, чувствуя, что темнота продолжает пугать меня, как ребёнка. В каждом тёмном углу мерещилась чёрная фигура. Причудливые тени залегли под кроватями, столами, шкафами. Я сделал несколько шагов по спальне, но скрип пола вызвал у меня сердцебиение и учащённое дыхание. Бывают, оказывается, в жизни моменты, когда пугают собственные мысли и шаги.

«Нет, лучше лежать», — решил я и вновь занял горизонтальное положение в постели.

Феликс тоже, видимо, спал плохо, потому что изредка ворочался, и с его кровати не слышалось ровного спокойного дыхания.

Пролежав в нервном возбуждении больше часа и устав от постоянной напряжённости, я задремал.

Сон мой был краток и беспокоен. Не успел я закрыть глаза, как кошмары возобновились. Приснилось, что парни, сбившие нас с ног, опять залезли ко мне в квартиру. Двое схватили Феликса, а третий с длинным, как меч, ножом медленно подходит ко мне с омерзительной ухмылкой. Огромная волосатая, как у обезьяны рука тянется ко мне, и я уже чувствую прикосновение холодного лезвия к своему горлу, пытаюсь закричать и не могу, язык онемел. Я вижу над собой страшную кроваво-красную физиономию, она наклоняется и дико хохочет. Я делаю неимоверное усилие, чтобы вскочить… и просыпаюсь.

Сердце моё бешено колотится, дыхание тяжело. Страх, возникший во сне, продолжал владеть мною и наяву, я чувствовал какой-то озноб. Непонятное до этого желание владело мной: хотелось закричать протяжно и надрывно, завыть волком. И в этот ужасный момент, когда душа моя изнемогала от тревоги ж страха, я вдруг услышал в гостиной тихие, осторожные шаги.

Я прислушался, надеясь, что мне померещилось, но нет — подозрительные звуки повторились. Кто-то сделал несколько шагов и остановился. Холодный пот выступил у меня на лбу, сердце заколотилось с бешеной скоростью, дышать стало совершенно невозможно, судорожные спазмы перехватили горло.

Не в силах оставаться больше в таком состоянии, я решил, что лучшая защита — нападение, и, достав из-под подушки чугунную пепельницу, осторожно двинулся к гостиной. Сердце продолжало биться в бешеном темпе, я еле сдерживал дыхание, боясь, что его услышат в другой комнате.

Мертвея и ничего не понимая, я подошёл к раскрытой двери и притаился. Жуткий страх, владевший мною, не позволял мне решительно ворваться в гостиную и застать врасплох находящегося там врага, ноги у меня дрожали и подгибались, подбородок трясся. Я, очевидно, выдал себя каким-то неосторожным движением, потому что в гостиной на долгое время воцарилась тишина. Кто-то прислушивался ко мне. Мои уши ловили, как локаторы, малейший шорох за стеной.

Нет, я не мог ошибиться. Там был человек, я ясно слышал его дыхание, как, вероятно, и он моё. Так мы стояли, выжидая некоторое время. Наконец, незнакомец, которым, по всей вероятности, владела большая решимость, чем мной, осторожно двинулся к двери, прошёл несколько шагов, остановился, прислушался, затем вновь, стараясь ступать неслышно, направился ко мне.

Я не помню точно, что владело мною, не помню ничего, кроме ощущения дикого страха. Я превратился в какое-то дикое животное, готовое вцепиться в горло любому, кто угрожает нашей безопасности.

Шаги приближались, ещё мгновенье — и в проёме появилась тень человека, явно видимая, зримая и ужасная. При виде неё меня пронзило током, я заорал страшным, нечеловеческим голосом и с этим ужасным воплем бросился на тень и со всего размаха ударил незнакомца по голове чугунной пепельницей. Незнакомец, даже не застонав, как подкошенный рухнул на пол.

Я перешагнул через него и осмотрел гостиную, боясь, что в ней прячется ещё кто-нибудь. Убедившись, что никого нет, я протянул руку к выключателю, желая навсегда покончить с жуткой темнотой.

Яркий свет залил комнату. Я со страхом оглянулся на человека, распростёртого на полу — и вскрикнул. Это был Феликс. С головы его бежала тонкая струйка крови.

— Феликс! Феликс! — тихо простонал я и бросился к нему.

Он не откликнулся. Феликс был мёртв. Мой удар угодил ему прямо в висок.

До утра я просидел на полу, держа его безжизненную голову у себя на коленях.

«Вот он — феномен режиссёра Филина, — с горечью и отчаяньем думал я. — Самый талантливый из нас погиб. Как удалось ему вовлечь меня в эту страшную игру? Как удалось превратить в своего убийцу?»

Смерть подстерегала Феликса на каждом шагу, и нам не дано было знать, чью личину она примет, в какую форму облачится, чтобы нанести последний удар. Смерть ходила два месяца за ним по пятам, она то ли шутила, забавляясь, то ли давала промахи, но много раз её удары не достигали цели, и только последний, решающий — коварная смерть вложила его именно в мою руку, в руку друга — попал в цель.

Что таит в себе феномен Филина: единственную пока, едва нащупанную тоненькую связь между реальностью и мистикой, между природой и человеком, между талантом и судьбой? Или это всего лишь феномен — нечто выдающееся и неповторимое? И всё-таки мне кажется, друг мой открыл никому не известную, но реально существующую связь, зависимость между степенью восприимчивости человека, мерой его таланта и длительностью его жизни, заплатив за это открытие самой высокой ценой — собственной жизнью.


home | my bookshelf | | Феномен режиссера Филина |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу