Book: Поднебесный гром



Поднебесный гром

АЛЕКСАНДР ДЕМЧЕНКО

ПОДНЕБЕСНЫЙ ГРОМ

Поднебесный гром

Автор: Демченко А. С.

Название: Поднебесный гром

Издательство: Московский рабочий

Страниц: 240

Год: 1989

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Роман рассказывает о нелегком, подчас героическом труде летчиков-испытателей, которые первыми проверяют качество крылатых машин, о мужестве, верности и любви наших молодых современников.

ББК 84Р7—4

Д31

Демченко А. С.

Поднебесный гром. — Смоленск: Моск. рабочий. Смолен. отд-ние, 1989. — 240 с.

Роман рассказывает о нелегком, подчас героическом труде летчиков-испытателей, которые первыми проверяют качество крылатых машин, о мужестве, верности и любви наших молодых современников.

ISBN 5-239-00539-7

© Издательство «Московский рабочий», 1989

1

Аргунов лежал на траве и, чуть прищурив зеленые, с рыжинкой, глаза, смотрел в небо. С востока, со стороны водохранилища, высоко над землей тянулись белесые волокна перистых облаков, таких тонких и безобидных на вид, что солнце без труда пробивалось сквозь них огромным слепящим шаром. Ниже, к горизонту, облака были погуще, уже не отдельные льняные волокна, а серые вьющиеся пряди.

— Надвигается фронт, — досадливо поморщился Аргунов и приподнялся. Отсюда, с невысокого зеленеющего пригорка, открывалась как на ладони скучновато-серая панорама заводского аэродрома: вытянутая, точно холст, взлетно-посадочная полоса, рулежные дорожки, стоянки для самолетов, башенкообразный домик стартового командного пункта, спецмашины слепой посадки с антеннами. На почтительном расстоянии от аэродромного поля раскинулись промышленные сооружения, среди которых особенно выделялся внушительными размерами сборочный цех завода — весь из стекла и бетона, густо обсаженный березами и тополями.

Стоянка была заполнена белыми самолетами с блестевшими на солнце крохотными крылышками и крутыми боками сильно вытянутых фюзеляжей. Было видно, как возле самолетов копошились люди — техники, механики, заправщики.

«Напрасно стараются, — пожалел их Аргунов, — видать по всему, сегодня ни одна машина не поднимется».

Он снял с плеч кожаную куртку, положил ее под голову и снова уставился в небо. Странное это было чувство — видеть небо снизу. Он привык, чтобы оно клубилось вокруг него, то обдавая ласковой синевой, то хмурясь тяжелыми тучами, привык чувствовать его плечом, а тут лежи и смотри, как оно висит где-то высоко-высоко над головой словно не свое, чужое.

Аргунов закрыл глаза, и на мгновение ему почудилось, что он в кабине. Еще минута, еще секунда…

Какому летчику незнакомо то волнующее чувство, которое появляется всякий раз, когда со взрывом включается форсаж и самолет, как подстегнутый конь, срывается с места в карьер! Захватывает дыхание от могучего неукротимого бега, и горячее чувство торжества будоражит душу, заставляет сильней биться сердце и радоваться, что судьба одарила тебя самым великим счастьем — умением летать.

Сегодня не будет этого счастья. Уже целую неделю заводской аэродром сиротствует: не крутятся антенны локаторов, не взлетают и не садятся истребители. Тихо. А из сборочного цеха в ангары летно-испытательной станции поступают все новые и новые самолеты. В ангарах тесно. Стоянка забита. И все из-за какого-то бустера[1]

Неделю назад в испытательном полете у Андрея Аргунова забарахлило управление. Забарахлило в самый неподходящий момент, когда он выполнял петлю Нестерова. Машина легко шла вертикально вверх, стремительно набирая высоту, и вдруг летчик почувствовал, что руль высоты не подчиняется ему.

«Заклинило…» — обожгла мысль. Выбора не было, и Аргунов что было силы продолжал тянуть на себя ручку управления. О том, чтобы воспользоваться катапультой, он и думать не хотел: это крайняя мера. Надо попытаться спасти машину, иначе подобное может повториться и на другом самолете, если не выяснить причину заклинивания руля.

Быстро падала скорость. Вот она уже достигла той отметки, когда самолет едва управляем. Меньше, меньше. Летчик немного сбавил обороты турбины, чтобы двигатель не захлебнулся от недостатка воздушного напора.

Штурвальная ручка слегка поддалась. Еще же, еще!

Самолет бессильно покачивался с крыла на крыло, теряя устойчивость, и хоть вяло, но повиновался. Вот и спасительный горизонт. Теперь самолет несся к земле на спине, но Аргунов не спешил. Он ждал, когда нарастет скорость, иначе недолго сорваться в штопор. Пора! Он полубочкой вывернул машину из перевернутого положения и удивился: самолет стал снова легок и послушен. Ну и чудеса! Не зря летчики посмеиваются: «ВВС — страна чудес». Хоть снова иди на петлю! Будь на месте Аргунова другой летчик, скажем Струев, он, быть может, так и поступил бы. Не таков Андрей. Коль сверкнула молния — гром обязательно должен грянуть. Возвращаясь из зоны на аэродром, испытатель несколько раз проверил поведение самолета на всех режимах и, готовый к любым каверзам машины, произвел посадку с величайшей предосторожностью.

На земле ждали встревоженные люди. Если уж сам Аргунов, шеф испытателей, старейший и опытнейший из них, прекратил задание, значит, дело серьезное.

— Загадка, — коротко бросил он, выйдя из кабины и направляясь к поджидавшему его автобусу.

За ним потянулись механики и спецы, однако никто с расспросами не совался: знали — Аргунов не станет с бухты-барахты выкладывать свои соображения. Вначале он обмозгует все до мелочей, посоветуется кое с кем, а уж потом в ведомости дефектов появится лаконичная запись: неисправность там-то и там-то…

Обычно на серийных боевых самолетах, опробированных, вполне надежных (не то что на опытных образцах!), заводские испытатели редко находили аварийные дефекты. Выгребали всякий мусор: то какая-нибудь лампочка перегорела, то радио откажет, то прибор какой-либо барахлит. Несерьезные дефекты, но это вовсе не значит, что самолет можно отправлять в строевую часть оптом. Нет, каждая машина, прежде чем попасть в полк, обязательно проходит через руки летчиков-испытателей авиационного завода.

Неискушенным людям работа заводских испытателей может показаться несколько обыденной, да так оно и есть на первый взгляд.

Каждое крыло, склепанное рабочими, прежде чем попасть в сборочный цех, пройдет через недреманное око контролеров и заказчиков, каждый узел, каждый агрегат десятки раз проверен и перепроверен. Затем уже собранный самолет набивают всевозможной аппаратурой, приборами, опутывают электрожгутами и трубопроводами, и наконец, весом в десятки тонн, махина выплывает из ангара на летное поле. Это праздник, хотя и не гремят оркестры. Кто из рабочих останется равнодушным, видя, как уходит в большой полет их машина? Нет, все-таки работа испытателей не совсем обычная, так же как и работа людей, так или иначе принимавших участие в создании этих чудо-машин.

В гардеробной Аргунов снял с себя летные доспехи — высотный костюм, гермошлем — и появился в технической комнате, где его с нетерпением ждали товарищи. Увидев, что он не в летной одежде, они удивились. Его ведь ожидает еще одна машина. Разве он не собирается лететь? Зачем терять время на одевание-раздевание?

Здесь собрались специалисты различных профилей — и самолетчики, и двигателисты, и радисты, и электрики. Даже директор завода Георгий Афанасьевич Копытин пожаловал. Был он молчалив и суров, в своем неизменном черном костюме, на лацкане которого поблескивала Золотая Звезда Героя. Других орденов Копытин никогда не носил, хоть имел их множество.

— Докладывайте! — приказал он Аргунову.

Андрей коротко рассказал, что произошло с ним в воздухе. С минуту все молчали, думали, соображали.

— А скажите, Андрей Николаевич, — поинтересовался директор, — падало ли давление в основной гидросистеме?

— Нет, все было в норме.

— А какова была предельная перегрузка?

— Пять и пять. Можете свериться с самописцем.

— Самописцем займутся специалисты. Сейчас мне важно знать ваше мнение.

Все с аптекарской точностью зафиксировали бортовые самописцы, установленные на самолете: и скорость, и высоту, и давление в гидросистемах, и перегрузки… Но приборы — одно, а человека все-таки не заменит ни одна ЭВМ. И вопросам, как всегда в таких случаях, не будет, казалось, конца.

Правда, сам директор завода больше ни о чем не спрашивал, сидел молча, однако слушал напряженно и внимательно. Строгие серые глаза его, будто рентгеном, прощупывали каждого. Вдруг он поднялся и торопливо вышел, словно вспомнив о чем-то.

Специалисты же все еще продолжали пытать Аргунова:

— Ну а сами-то вы как считаете, в чем дело?

— Точно не знаю. Но кажется, что-то с бустером.

Когда наконец любопытство авиаспециалистов, особенно самолетчиков, было удовлетворено, Аргунов спросил, обращаясь к начальнику летно-испытательной станции (ЛИС) Вострикову:

— Что будем делать, Семен Иванович?

— Искать причину.

— Искать-то искать, а как с полетами? Вдруг и на других машинах то же?

— Подумаем.

Неисправность обнаружили довольно быстро: в самом деле частичный отказ бустера. Проверили на других самолетах, выборочно, — та же история. Выяснилось: вся партия — брак. Ни о каких полетах и речи, разумеется, не могло быть. Вот и бездельничали испытатели вынужденно.

На замену бустеров ушла неделя. И вот уже началась другая, а ни один самолет, несмотря на заверения Вострикова, не был готов к полетам.

Аргунов однажды ушел на свой любимый холмик, прогреваемый со всех сторон солнцем. Особенно нравился ему этот холмик тем, что отсюда открывался чудесный вид на окрестные поля. Глаза отдыхали на зеленеющих заречных лугах, на синей глади воды, на неровной цепочке леса. Лес словно подпирал верхушками деревьев небо.

— Андрюха, а тебя там ищут!

Перед Аргуновым выросла нескладная фигура Феди Суматохина.

— Кто меня ищет?

— Наполеон.

— Соскучился? — усмехнулся Андрей, поднимаясь.

Начальника летно-испытательной станции Семена Ивановича Вострикова испытатели между собой звали Наполеоном — за его властный характер и маленький рост. Правда, в отличие от Наполеона Востриков носил огромные очки, сквозь которые смотрели круглые карие, навсегда встревоженные глаза.

Востриков пришел на ЛИС всего два года назад. До этого он долгое время работал на заводе, руководил сборочным цехом, дело знал основательно, так как начинал там слесарем-сборщиком, учась заочно в политехническом институте, и, как говорится, прошел путь от рабочего до командира производства. На ЛИС он так сумел организовать работу, что самолеты выходили на летные испытания строго в срок. Но уж очень крут с людьми бывал порой Востриков. Эту его струнку знал директор завода Копытин и не одобрял своего начальника цеха, хотя и сам был человеком властным, суровым, вспыльчивым.

Как-то после совещания на летно-испытательной станции, послушав, как излишне эмоционально Востриков распекал механика за то, что тот на два дня позже положенного срока выкатил на линейку из ангара самолет, Копытин сказал ему:

— А ведь время махать шашкой, кажется, прошло.

— Виноват, исправлюсь, — по-военному вытянулся перед директором Востриков, однако продолжал действовать по-старому.

Он и сейчас с раздражением набросился на своего заместителя по летной части:

— Где ты пропадаешь? Самолет уже больше часа тебя дожидается!

— Побойтесь бога, Семен Иванович, — миролюбиво возразил Аргунов, — я минут двадцать как ушел из штурманской. К тому же и небо, как видите…

Небо к обеду действительно окончательно расклеилось. Тучи нависли низко над землей, тяжелые и хмурые, насыщенные водой; отдельные космы цеплялись за крыши домов, а телевизионная вышка до половины утопала в серой туманной наволочи.

И все-таки Востриков распорядился готовить самолеты к полетам, и на летно-испытательной станции начался адов грохот — это механики гоняли двигатели, проверяя их работу на всех режимах, от малого газа до максимального, — даже в штурманской комнате, за толстенными стенами, невозможно было разговаривать — надо было кричать, чтобы тебя услышали, так как уши, казалось, были залиты свинцом, который больно давил на барабанные перепонки…

Но вот постепенно, одна за другой, затихли турбины, умолкла последняя, и наступило всеобщее облегчение, прорезались голоса людей, зазвучал смех, полилась из динамика музыка — возвращались привычные звуки, хотя в ушах еще некоторое время и стоял звон.

— Ну что вы нам скажете? — спросил Востриков девушку-синоптика, воспользовавшись затишьем.

Та, казалось, не слышала и медленно прикалывала к доске синоптическую карту, испещренную условными знаками и почти сплошь закрашенную зеленым карандашом. Потом она не спеша взяла со стола указку и обвела ею карту.

— Ничего обнадеживающего ни на сегодня, ни на завтра я вам не обещаю. Циклон.

Востриков с ненавистью посмотрел в ее большие красивые равнодушные глаза. Из синоптиков больше всех не нравилась ему эта ленивая девица, недавно пришедшая на метеостанцию из института. И дело было даже не в том, что ее прогнозы чаще всего не оправдывались, нет, его раздражала ее неповоротливость и какое-то сонное спокойствие.

— Когда должен пройти циклон?

— Это зависит от ветра. Если усилится…

— Если бы да кабы… Так и я могу погоду угадывать… А еще молодой специалист!

— Как будто от меня зависит погода! — словно ища защиты у испытателей, обернулась к ним «молодой специалист».

Те промолчали.

«Тебе можно быть спокойной, — подумал о ней Востриков, — а тут план под угрозой срыва… Сегодня уже двадцать пятое число, конец месяца… А сорвем месячный план, не с тебя, а с меня стружку снимут. Кому какое дело, что подвели бустеры, что нет погоды…»

— Запомните, — сказал он девушке-синоптику, — чтобы мне информация как часы! А вы даже не удосужились проанализировать погоду. Стыд и позор!

И он ушел, хлопнув дверью.

Через несколько минут Востриков вызвал к себе Аргунова.

Протирая очки, он заискивающе заглянул своими тревожными близорукими глазами в твердые спокойные глаза Аргунова.

— Андрей Николаевич, может, все-таки слетаешь, а?

Аргунов покосился в окно.

— Видите, что творится? Потерпим.

— Сколько же можно терпеть? — вскипел Востриков.

— Сколько надо, столько и потерпим.

Востриков с силой бросил на стол очки и, подойдя к окну, горестно вздохнул:

— Безобразие!

С третьего этажа кабинета начальника ЛИС, как с наблюдательного пункта на высоте, видны застывшие на месте самолеты и спецмашины возле них и люди в рабочих комбинезонах, слонявшиеся без дела. Все ожидало команды «Вперед!». А команды не было…

Востриков позвонил на метеостанцию.

— Выяснили?

Знакомый ленивый голос невозмутимо ответил:

— Нижний край сто восемьдесят метров, возможен дождь.

Востриков зло бросил трубку и зашагал по комнате — маленький, со взъерошенными волосами и со сбившимся набок галстуком. Вдруг остановился, будто вспомнив что-то, сел за стол. Указал Аргунову на стул:

— Прошу.

Аргунов сел:

— Я вас слушаю.

— Нет, это я вас хочу послушать, почему у нас нехорошо как-то все получается.

— Что именно?

Востриков неторопливо надел очки и доверительно, с просительными нотками в голосе заговорил:

— Андрей Николаевич, давай разберемся. Понимаешь, не моя это прихоть — посылать вас в такую непогодь. Но план поджимает, план! Месяц на исходе, рабочих кормить надо, премия сорвется.

— Семен Иванович, не надо мне это объяснять, — Аргунов оперся руками о спинку стула, — я не хуже вас все понимаю. Но и вы тоже поймите. Ведь прекрасно же знаете, что при таком сложняке нам не положено летать. На нарушение я не пойду.

— Значит, отказываешься?

— Категорически!

— А если я еще кого-нибудь попрошу? — вкрадчиво спросил Востриков.

— Никто не полетит. Я запрещаю!

— Но ведь начальник ЛИС я, — напомнил Востриков.

Такое уже случалось не раз, когда их интересы сталкивались: начальника летно-испытательной станции и шеф-пилота, его заместителя по летной части. Однажды Федя Суматохин, присутствовавший при очередной такой стычке, даже вспылил:

— Смотрите-ка, Семен Иванович, лучше за техникой, а в летных вопросах мы и сами как-нибудь разберемся!

Аргунов, правда, молчал, но упорно гнул свою линию. Он никогда не нарушал законов, расписанных в наставлении. Не нарушал и другим нарушить не позволял.

— У вас все? — взглянул он на Вострикова.

— А куда ты торопишься? — остановил его тот. — Сам же говорил — лететь нельзя. Так что посидим, обмозгуем этот вопрос, так сказать, с разных углов зрения…

Аргунов молчал.

— Ну так как же, Андрей Николаевич? Как насчет плана?.. Сорвем — по головке нас не погладят. Учти это…

— Ваше дело приказывать, — сухо сказал Аргунов, поднимаясь, — но я лично…

Востриков сдернул очки, улыбнулся:

— Зачем приказывать? Я думаю, летчики и так поймут. Народ сознательный.

— Вы все-таки настаиваете?

— Не кипятись, не кипятись. Иди лучше поговори с ребятами, а я сейчас…

Аргунов вернулся в летный зал.

Нещадно дымя сигаретами, так, что кондиционер едва успевал очищать воздух, летчики громко стучали по столу костяшками домино. Вокруг играющих толпились болельщики. Аргунов не любил это занятие, он присел в сторонке, раскрыл журнал. Федя Суматохин тотчас же уловил состояние друга, подошел, тронул его за плечо:



— Сыграем партийку в бильярд?

— Нет желания, — вздохнул Аргунов.

К ним подошел огромный медлительный Жора Волобуев.

— Полетать хочется, — мечтательно проговорил он.

— Чего-чего? — Суматохин удивленно уставился на него.

— Полетать, говорю.

— А я думал — севрюжины с хреном.

— Какой севрюжины? — не понял Волобуев.

— У Салтыкова-Щедрина один интеллигент вроде тебя лежал и все думал: чего это мне хочется — то ли конституции, то ли севрюжины с хреном?

— Ну ты и скажешь, Федя… — И Волобуев обиженно отвернулся.

— Ну ладно, не обижайся, давай хоть с тобой сыграем в пирамидку, — предложил Суматохин.

— Давай.

Волобуев аккуратно разбил шары.

— Пятнадцатого в левый угол, — заказал Суматохин, изогнулся над столом, долго и пристально целился и с силой ударил. Шар с грохотом вылетел за борт и покатился по полу.

Игра явно не ладилась.

— Ничего у нас сегодня не получится, — заметил Волобуев, — азарт не тот.

Он немного походил по залу, потом обернулся к Аргунову.

— Слыхал я, Андрей, что к нам новый летчик жалует?

— Обещают, — ответил Аргунов.

— Давно пора. А то тянуть месячную программу вчетвером…

— Тянуть нелегко, зато прибыльно, — сказал Суматохин и потер пальцем о палец, — деньги, брат, не ядерная пыль.

— С каких это пор, Федя, тебя стал занимать денежный вопрос? — едко заметил Аргунов. — Раньше ты вроде деньгами не увлекался?

— То раньше.. А теперь — семья.

— При чем тут деньги? — сказал Волобуев. — С утра до ночи вкалываем, а жить когда?

— Жить? — Суматохин засмеялся. — Что ты называешь жизнью, Жора?

Волобуев не успел ответить, как в зал быстрой неслышной походкой не вошел, а будто вкатился Востриков.

— Всем общий привет. Как настроеньице?

Увидев Волобуева и Суматохина с киями в руках, он слегка нахмурился, но тут же смягчился, остановив свой взгляд на Льве Струеве. Тот, сидя на маленьком диванчике, читал «Руководство к полетам».

«Хоть один делом занимается», — подумал Востриков, оглядывая его стройную, подтянутую фигуру. Черный костюм, ослепительной белизны рубашка, манжеты с золочеными запонками, широкий, модный галстук.

Начальника ЛИС приводила в восхищение аккуратность этого испытателя, который приходил на работу, как на какой-нибудь прием.

Он и в воздухе был безупречен, этот Струев! Иногда, правда, любил щегольнуть у всех на глазах, над аэродромом, но это, пожалуй, не такой уж тяжкий грех. Во всем же остальном… настоящий тип современного испытателя! Джентльмен на земле, дьявол в воздухе!

Востриков подошел к Струеву и поздоровался за руку:

— Как спали, Лев Сергеевич?

— Как всегда, отлично! — Струев снисходительно улыбнулся. — А вы?

— Прескверно. У меня всегда к непогоде ногу ломит… — Востриков снял очки, тщательно их протер, положил в карман и вдруг быстро спросил: — Так и будем отсиживаться?

— А мы не отсиживаемся, мы работаем, — ответил за всех Суматохин и по-свойски улыбнулся начальнику ЛИС, — нам бы спецовочку, Семен Иванович.

— Какую еще спецовочку?

— Нарукавники, чтоб локти не протирались, когда в домино дуемся.

— Юморист, — обронил Востриков и опустился на стул, — а мне от вашего юмора… — Он покрутил шеей, будто пытаясь вылезти из тесного воротничка. Сказал просительно: — Неужели среди вас не найдется ни одного смелого летчика, а? Вот, скажем, вы, Георгий Маркович…

Волобуев даже привстал от негодования:

— Я? Да я хоть сейчас!

Забросив в угол кий, он поднялся над маленьким Востриковым, как великан над карликом.

— Да мне одно только слово!..

Тут он взглянул на Аргунова и осекся.

— А как Андрей Николаевич?

— Сегодня Андрей Николаевич не может за вас решать, — поспешил успокоить его Востриков, — это дело добровольное. Сам он не хочет лететь, а другим запретить…

— Как это не хочет? — закипел Суматохин. — Не было еще такого случая, чтоб Аргунов не хотел летать! Нельзя? Это другой коленкор… И раз Аргунов говорит «нет», это и значит нет!

— А вы, Лев Сергеевич?

Своими маленькими острыми глазками Востриков ел Струева, молил его: «Ну не откажи! Я же верю в тебя! Верю!»

И Струев понял его, равнодушно пожал плечами:

— Мне-то что, была бы команда.

Обрадованный Востриков поднял телефонную трубку:

— Наташа, немедленно полетный лист Струеву!

— Так ведь погода…

— Вам нужно повторить приказание? — И, резко выпрямившись, Востриков вышел из зала.

За ним потянулись и остальные: Струев, руководитель полетов, оператор слепой посадки, планшетист. Остались только трое: Аргунов, Суматохин и Волобуев.

— Вот тебе и конституция с хреном, — подытожил Суматохин.

— Да пошел ты со своей конституцией! Смотри вон — дождь!

По стеклу забарабанили резкие капли. В одну минуту окно заволокло пеленой, помутнело.

Аргунов молчал. Лишь губы побелели от напряжения.

«Да, Востриков пошел ва-банк, — размышлял он, — и это впервые. Случались и раньше стычки — работа есть работа, — но чтобы так… Сколько аварий и катастроф произошло в авиации только из-за нарушения правил полетов! Верно говорят: наставление для летчиков написано кровью. Хорошо, если все хорошо кончится…»

Его мысли прервал грохот взревевшей турбины. Все бросились к окну.

По блестящей бетонированной полосе аэродрома, как глиссер по воде, несся взлетающий истребитель, а за ним катился белый клуб водяных брызг и пара. Едва оторвавшись, самолет тут же исчез за серой завесой дождя. Только оглушительный рев медленно затихал где-то в глубине небесной бездны.

— Ну и хвастун этот Струев! — произнес наконец Суматохин. — Захотел показать, дескать, кто я…

— Помолчи, — попросил его Аргунов, — сейчас нужно думать о том, как ему помочь.

Он в изнеможении опустился в низкое кресло.

А дождь, словно взбешенный дерзостью взлета, приударил еще сильнее. По бетонке, по земле, по белым самолетам били наотмашь косые струи. Люди, только что проводившие в полет машину, застигнутые врасплох, бежали прятаться кто куда. Стекла окон совсем залило, и уже нельзя было разобрать, что творится на улице. В зале наступил зловещий полумрак.

Никто не заметил, как тихонько, бочком, в дверь протиснулся Востриков и остановился позади испытателей, пытаясь разглядеть что-нибудь за окном.

— Ну что? — спросил он.

Аргунов обернулся, увидел за стекляшками очков его растерянные глаза, промолчал.

Молчал и Струев. В динамике, подвешенном у выхода, раздавалось только слабое потрескивание.

Востриков наклонился над селектором:

— Денисюк, почему молчит Струев?

— А вы хотите, чтобы он анекдоты рассказывал? — отозвался руководитель полетов Денисюк. — Так ему сейчас не до этого: пробивает облака!

— Запросите его! — повысил голос Востриков.

— Понял, — отозвался Денисюк, и в динамике раздалось: — 108-й, как слышите?

— Не мешайте! — прикрикнул Струев.

«Всем не сладко!» — подумал Аргунов. Он понимал, что в такие минуты нельзя мешать руководителю полетов, и все же спросил по селектору:

— Володя, на запасных аэродромах погода есть?

— Только на «Граните», но и там низкая облачность. Вот-вот грянет дождь.

С минуту Аргунов покусывал губы, принимал решение. Востриков с надеждой смотрел на своего заместителя.

— Может, вернуть его? — неуверенно спросил он.

— Куда возвращать? Чтобы угробить его здесь? — Аргунов снова склонился над селектором: — Володя, немедленно посылай Струева на запасной, пока и там не накрыло!

— Понял.

— 108-й, вам курс на «Гранит», — послышалось в динамике.

— Чего я там потерял, буду садиться дома!

Аргунов пожалел, что в руках у него нет микрофона, он бы сейчас сказал этому строптивцу!

— Я на СКП![2] — бросил он уже на ходу, выбегая из летного зала.

Вскоре в микрофоне раздался его едва сдерживаемый от гнева и возмущения голос:

— 108-й, почему разводите базар?! Немедленно садитесь куда вам приказано!

Через четверть часа позвонили, что на запасном аэродроме тоже начался ливень. Но к этому моменту самолет уже заруливал на стоянку «Гранита».

2

Андрей возвращался домой пешком. Хотелось побыть одному, подумать над тем, что же сегодня произошло. Впервые с ним, старшим летчиком-испытателем, не посчитались. Впервые… А ведь раньше к его слову прислушивались. И ведущий инженер по летным испытаниям, и начальник ЛИС, и даже директор завода Копытин. И, конечно же, летчики, для которых он был и командиром, и товарищем.

На заводе Аргунова уважали — прежде всего за его исследовательскую струнку. Когда он обнаруживал в испытательном полете дефекты, то не ограничивался лишь заполнением дефектной ведомости (я, мол, их обнаружил, а вы ищите дальше), а сам охотно подключался к выяснению их причин. Допоздна просиживал он вместе с инженерами, охотно вникал в лабиринты схем, искал, анализировал, сопоставлял и нередко подсказывал правильное решение.

Особые случаи в полете… Сколько было их у Аргунова за его летную жизнь! Ему же помнились лишь полные драматизма моменты: останавливался в воздухе двигатель, возникал на борту пожар, заклинивало рули… Эти случаи закаляли волю, вырабатывали выдержку, хладнокровие, а наряду с этим и осторожность. Но это не означало, что Аргунов заставлял себя летать «блинчиком». Летал он по-истребительски, с размахом, но не бесшабашно, как это зачастую делал, например, Струев. С машиной, особенно новой, надо всегда обращаться на «вы» — таково непреложное правило в авиации.

Востриков же сегодня нарушил все законы, расписанные в наставлении. Хорошо еще, что все обошлось благополучно. И Аргунов был даже чуточку рад, что Востриков наконец-то убедился, к чему может привести самонадеянность. И задание Струев не выполнил, и столько напряженных минут пришлось всем пережить!..

Распогодилось. Тучи наконец уползли, солнечные потоки хлынули с неба. Лужи обволакивались легкой, прозрачной дымкой. По ним, радуясь дождю, с ошалелым гиком носилась босоногая ребятня. Оживленно переругивались меж собой воробьи, спеша и оглядываясь, купались в парной воде.

Сейчас бы только летать и летать, но у Вострикова сдали нервы. Приказав вернуть Струева с запасного аэродрома, он распустил людей по домам.

«Ну, с Востриковым все ясно, — думал Андрей, — но почему полетел Струев? Захотел показать себя? Покрасоваться? Но перед кем?» На ЛИС и так знают, что он за летчик. Хотел досадить ему, Аргунову? Зачем? И за что? Ведь он всегда к Струеву хорошо относился. Уважал его за смелость и находчивость, восхищался его умом и начитанностью. Правда, сердечной теплоты не было, как к Феде Суматохину или Жоре Волобуеву… Но не всем же быть друзьями, можно оставаться и просто товарищами. Он хорошо относился к Струеву и где-то лишь в глубине души питал к нему неприязнь. Наверное, всему виной один случай…

Возвращались они с полетов. Шли уставшие, опустошенные, и вдруг Струев предложил:

— Давай, Андрей, зайдем ко мне, посидим, выпьем…

— Ты ведь не пьешь…

— Кофейку, кофейку. Посмотришь, какая у меня библиотека.

В квартире у Льва чистота и порядок. Блестит полированная мебель. Радужно переливается хрусталь. А на полках книги, книги, книги.

— Собираю только редкие подписные издания, — похвастался Струев. — Видишь, серия «Всемирная литература»?

Кроме книг на полках стояли и модели самолетов из алюминия, из плексигласа, из нержавеющей стали.

— Коллекционирую также и модели самолетов, — пояснил Струев, — но не всякие, а только те, на которых летал. Жаль, что таких всего лишь пятнадцать. — Его взгляд остановился на маленькой изящной модельке Як-11: — Видишь, сам вылил из алюминия. — Он повертел в руках блестящий, гладко отполированный самолетик. — Подумать только, вот этот маленький учебно-тренировочный истребитель чуть мне летную карьеру не испортил.

— Как это? — поинтересовался Аргунов.

— А, и вспоминать не хочется.

— Ну а все же?

— Да, понимаешь, только научился летать — и вдруг авария. Зазевался при посадке — угробил самолет.

— И как же это тебе сошло с рук?

— Простили. Начальник училища хорошим мужиком оказался. Пожалел меня. Дескать, что взять с курсанта: молодо-зелено. Правда, и мне пришлось применить некоторую хитрость.

— Какую?

— Да что об этом вспоминать? Главное — остался в авиации!

…Сейчас Аргунов вспомнил об этом разговоре, и ему стало как-то не по себе. Может, и сегодня Струев схитрил? Но для чего, Андрей не мог понять. «Может, он на мое место метит?.. А, пропадите вы все пропадом! — решил Аргунов. — Пойду-ка я в отпуск и махну в Ташкент. Давно ведь собирался. И дочку с собой возьму. Хорошо небось там — тепло уже».

От этой мысли и на душе у него словно потеплело. Андрей прибавил шагу, и кожаная куртка весело заскрипела на нем.

Кожанка… Незатейливая, но удивительно удобная куртка из выделанной добротной кожи. Плотная, как пуленепробиваемый жилет, облитая глянцем, она кочевала от шоферов к комиссарам, от комиссаров к летчикам, пока окончательно не закрепилась за ними.

Коричневая теплая кожанка. Она — всего лишь рабочая спецовка, назначение которой защищать тело от возможных пожаров на борту самолета, а расставаться с нею жалко и на земле.

Как в свою профессию, так и в куртку вжился Андрей, ведь она, эта куртка, свидетель его каждодневных свиданий с небом.

Торопиться было некуда: дома его никто не ждал. И вот он шагал, большой, размашистый, а из-под густых рыжеватых бровей, точно отражая свежую зелень травы, зеленели добродушные глаза. Они словно впитывали в себя свежесть обновления, когда проливным, щедрым дождем с крыш домов и с листьев деревьев смыта пыль, а воздух прозрачен, словно профильтрованный, и пахнет озоном, и торопливые ручьи по-весеннему бурны и говорливы.

После аэродромного гула и рева хорошо шагать расслабившись, ни о чем не думая, идти куда глаза глядят, обозревая весь окружающий мир. А он по-особенному волнующ сегодня. Распласталось над головой беспредельное, промытое дождем небо, солнце заливает землю теплыми лучами, плывут отовсюду медовые запахи садов, хмельное брожение полей, огуречная свежесть водохранилища-моря. Соки бродят по стволам деревьев, сладкой истомой налиты глаза встречных девушек…

И вдруг Аргунов остановился: навстречу шла девушка, чем-то неуловимым напомнившая ему жену Светлану. Может быть, тем, что так же гордо и независимо несла голову с шиньоном пышных светлых волос?

Не понимая, что он делает, Андрей повернулся и пошел вслед за ней. Услышав шаги, девушка обернулась, и он, смутившись, отстал.

Дома было тихо и пусто. Он разделся, прошел в гостиную. Ольгиного портфеля на месте не было — дочь еще не пришла из школы. На столе лежала записка:

«Папка, задержусь в гимнастическом зале. Ужинай один. Беляши в холодильнике. Ольга».

Аргунов постоял, вглядываясь в ровный аккуратный почерк на листке, вырванном из тетради, устало сел на диван и задумался.

Не спешит дочь, роднее дома стала для нее школа. Оно и понятно: на людях, среди друзей и подруг не так чувствуется одиночество. Хотя и дома работы хватает. И моет, и стирает, и готовит. Все успевает! Полная хозяйка. Старается все делать, как мама. В квартире тот же порядок. Даже его любимые беляши приготовила сегодня…

Андрей разогрел их на сковородке, поел. «Ну и Ольга, ну и мастерица! И как у нее ловко получается все, за что бы ни бралась. А ведь всего-навсего тринадцать… При матери все маленькой себя чувствовала, а как пришлось одной… Посмотрела бы на нее Светлана сейчас!»

Он хотел было попробовать часть домашних дел взять на себя, но дочь, увидев, как неловко, косоруко выходит у него это, сказала с удивившей его опекающей снисходительностью: «Папка, занимайся лучше своими делами».

Его делами были полеты. Им он отдавался весь без остатка, как отдаются песне, и на земле еще подолгу оставался во власти неба. На земле он выглядел несколько неуклюже, часто бывал рассеянным и мог пройти, не заметив товарища. И когда его окликали, он изумленно вскидывал голову и виновато произносил: «Извини, брат, замечтался».

Товарищи подначивали:

— Ты у нас как профессор — рассеянный.

— В рассеянности — своя собранность, — шутливо отвечал он.

И только в небе он преображался, потому что небо для него было всем.

Светлана понимала его. Она чутко откликалась на его состояние и делала все, чтобы в полет муж уходил спокойным и счастливым.

Он взглянул на портрет, висевший над столом.

«Ах, Светка, Светка, как рано ты…»

И вдруг отчетливо, будто вчера, перед глазами предстала больничная палата, белее белой подушки лицо Светланы. Губы перекошены от боли. Аргунов сидел рядом с ней и взглядом, полным отчаяния, умолял: «Крепись, родная, крепись…»

Он знал, что положение жены безнадежно. Врачи не скрывали от него страшную тайну — рак. Он понимал, что дни и часы самого близкого и дорогого человека сочтены, и все же не мог примириться с этой мыслью. Как мог, пытался помочь жене. Перед ней он старался быть жизнерадостным, весело рассказывал, что в квартире сделали ремонт, что на кухне стены покрасили в ее любимый голубой цвет, что на балконе уже набухают астры и к ее возвращению домой расцветут. Она смотрела на него, и боль, казалось, отступала. Она пыталась даже улыбнуться — верила.



А в последний день Светлана не узнала мужа. Она лежала безучастная ко всему. Андрей тихо сидел рядом, не решаясь позвать ее, лишь гладил тонкую, иссохшую руку, обтянутую сухой, прозрачной кожей, трогал обручальное кольцо — оно перемещалось свободно — и вспоминал, с каким трудом надела она когда-то это кольцо на палец.

— Света, — наконец решился Андрей, — это я.

— Андрей, — отозвалась она, словно придя издалека — веки ее были сжаты, — Андрей… — ей тяжело давались слова, — будь Ольге… мамой.

— О чем ты говоришь? — приглушенно выдавил он. — Не смей!

Глаза жены открылись — они смотрели спокойно и уже отрешенно. И только грудь прерывисто вздымалась.

Андрей метнулся в коридор:

— Сестра, кислород!

Постепенно дыхание выровнялось. Слабой рукой Светлана попросила убрать маску и тихо сказала:

— Я прожила с тобой хорошую жизнь, Андрюша…

— Не надо, не говори так! Ты еще будешь жить!

Она улыбнулась и попросила:

— Сходи, Андрюша, за соком. Пить хочется. И не торопись, ладно? Я жду.

Она обессиленно прикрыла глаза. Вскоре Андрей появился в палате с большой стеклянной банкой березового сока.

— Света, я принес тебе сок. Бере… — Голос его осекся: белая, словно каменная, простыня укрывала ее с головой.

…А Ольги все еще не было, хоть на улице давно уже засумерничало. Где она? Что с ней?

Хотелось спать, но разве заснешь, когда на душе тревога? Да, прошло то время, когда он, придя с работы, ложился на диван, а рядом с ним тотчас же оказывалась дочь. Она прижималась к нему, разморенному, уставшему, пропахшему керосином и табаком, и рассказывала свои ребячьи новости.

Взахлеб говорила о Семке — тот опять отчудил: поспорив, прыгнул со второго этажа на клумбу; о нюне — Наташке, она готова лить слезы из-за любого пустяка, и весь класс не любит ее за это, а Ольге все равно жаль Наташку, и она всегда заступается за нее, потому что, в сущности, Наташка хорошая, добрая, вот только глаза у нее на мокром месте; рассказывала о военной игре «Зарница», где она вынесла с поля боя «раненого», а он брыкался; о сокровенных своих мечтах, — ничего не могла утаить.

Да и какие могут быть тайны между самыми преданными на свете друзьями — Ольгой и папкой?

Голос ее журчал, как ручеек, а Андрей молчал и слушал, и его добрая большая рука лежала у нее на плече.

Ольга как-то призналась, что ей «до донышка» нравятся эти долгие, затягивавшиеся допоздна вечера. Случалось, что под собственную болтовню и засыпала.

Но тогда Ольга была еще маленькой. С тех пор как умерла мать, она как-то сразу повзрослела. Нет, они по-прежнему дружили, но Аргунов понимал, что эта дружба постепенно теряла свою былую искренность и непосредственность. Взрослея, дочь стала стесняться отца. Когда к ней приходили подружки, они старались уединиться.

У них было свое.

Андрей смотрел на дочь и думал: «Как ей не хватает матери!»

Обычно Ольга приходила из школы, снимала с себя школьную форму, переодевалась в домашнее платье, из которого давно уже выросла, и начинала раскладывать на столе тетради и учебники.

Такая у нее была привычка: как придет из школы — сейчас же за уроки садится. Разложит тетради и учебники, сядет за стол и, подперев кулаком щеку, будет долго-долго глядеть на портрет матери.

Это тоже стало у нее уже привычкой: вот так и будет сидеть, пока не насмотрится.

Пока не насмотрится…

Андрей иногда даже пугался: все, до мельчайших черточек, Светланино: мягкий прищур глаз, густые темные брови, губы с опущенными уголками. Так что, бывает, не поймешь: то ли она улыбается, то ли готова заплакать?

В такие минуты, когда дочь сидела перед портретом матери, Андрею было особенно не по себе.

А чем помочь? Время было не властно и над его памятью.

После смерти жены прошло уже два года, а Андрею то и дело вспоминается веселый взмах крылатых бровей, когда Светлана смеялась, упрямо прикушенная губа, когда сердилась, и теплый, из глубины души взгляд, когда ему было трудно. И порой казалось, что вот откроется сейчас дверь, Светлана войдет в комнату и спросит: «Ну как вы тут без меня хозяйничаете? Справляетесь?»

Ольга справлялась. И когда Аргунов приходил с полетов уставший, кидая куда попало куртку, планшет, она никогда не попрекала его, а молча прибирала разбросанные вещи, как это умела делать мать — незаметно и без нареканий, — и звала на кухню ужинать.

…Ольга вернулась из школы, когда отец уже спал, развалившись в мягком кресле. Она прошла в спальню, расстелила ему постель и только потом, подойдя, тронула губами его шершавую щеку:

— Папа, иди спать.

— Поздно гуляешь, дочка, — укорил ее Андрей.

— Я не знала, что ты уже дома, а то бы раньше пришла. — Она снова чмокнула его в щеку: — Устал?

— Устал и хочу в отпуск. Так что собирайся, на днях отчалим. Ты когда школу заканчиваешь?

— Тоже на днях.

— Вот и отлично. Ну что ты так на меня смотришь? Давно не видела?

Ольга радостно вздохнула:

— Папка, ты у меня самый замечательный на всем белом свете!

— Так уж и на всем? — отшутился Андрей.

— Конечно! Я только подумала, а ты уже угадал мое желание. — И она в восторге закружилась по ком нате: — Ура! Мы едем в Ташкент! Ну, держитесь, бабушка и дедушка! Весь мед ваш поедим и все дыни слопаем!

Засыпали они в этот вечер оба счастливые — в мечтах о теплом лете, о вкусном меде, об отдыхе…

3

Этот день для Льва Струева начался неудачно. Когда он предстал пред ясны очи летного врача Тамары Ивановны Колесовой, та категорически заявила:

— Сегодня, Лев Сергеевич, вы летать не будете!

— Как это? — воскликнул Струев. — Почему?

— Это вы мне должны сказать почему. Кашель сильный? — спросила Тамара Ивановна.

— Какой кашель? Что вы мне голову морочите?

— Не кричите, — спокойно ответила Тамара Ивановна, — я только исполняю свои обязанности. А кричать вы можете, если захотите, на свою жену. И то когда женитесь, — с усмешкой добавила она.

— Но почему вы меня не допускаете к полетам? — не унимался Струев.

— А потому, что вы больны. Вон как носом шмыгаете. Вчера вечером температура была?

Струев молчал.

— А в молчанку играть не надо, — мягко заметила Тамара Ивановна, — порядочный летчик всегда признается, что он нездоров.

— Да порядочный летчик… — начал было Струев, но, увидев входившего в кабинет Аргунова, замолчал.

— Так была температура или нет? — допытывалась Тамара Ивановна.

Струев продолжал молчать.

— В таком случае, — жестко сказала Тамара Ивановна, — вам нужен не доктор, а ветеринар!

— Почему ветеринар? — оскорбился Струев.

— Тот привык иметь дело с бессловесными животными, а я, простите, врач.

Она быстро написала что-то на бумажке и протянула ее Струеву. Это была справка об освобождении от полетов.

Резко отодвинув стул, Струев поднялся:

— Хорошо, я докажу, что я здоров. А вы просто придираетесь ко мне, вот и все! — Он взял справку и разорвал ее на мелкие кусочки.

Что делать на аэродроме, когда тебя отстранили от полетов? Кругом суетятся, бегают, все заняты делом, и только ты один ходишь как неприкаянный. Нет, лучше уж посидеть дома, почитать книгу, да и лечиться надо. Как ни крути, а он действительно простужен, только не хотел в этом признаваться. Думал, обойдется и так.

Не обошлось.

Дома, как всегда, идеальный порядок. Мягкий, пушистый ковер скрадывает шаги, с полок призывно смотрят нарядные корешки книг. Рядом с ними маленькие модели самолетов.

Это было еще в школе испытателей. Как-то один из преподавателей, в прошлом известный летчик, пригласил Струева к себе домой. Жилье старого испытателя удивило и поразило его. Кругом, куда ни кинь взгляд, самолеты, самолеты, самолеты. Модели самолетов стояли на полках, шкафах, подоконниках, на письменном столе, среди книг, шкатулок и даже среди посуды в серванте.

Струев пил чай, слушал рассказы гостеприимного хозяина, а сам все поглядывал и поглядывал на модели самолетов. Уж очень они ему нравились. Легкие, отточенные — из нержавейки, из алюминия и просто из дерева.

Наконец Струев не выдержал и спросил:

— А зачем вам столько самолетов?

— Это те, на которых я летал, — пояснил хозяин необыкновенной квартиры.

— Как! — воскликнул пораженный Струев. — Их же больше сотни! И вы на всех летали?!

— На всех.

Старый испытатель раскрыл альбом с современными самолетами и вздохнул:

— А на таких, к сожалению, уже не довелось…

Вот тогда-то Лев Струев и решил коллекционировать модели освоенных им типов машин. Правда, этим можно было бы с успехом заняться, если бы он остался в испытательном центре, где пришлось бы летать на разнообразных аппаратах. Но весь выпуск новоиспеченных испытателей загремел на авиационные заводы…

Напрасно Струев строчил рапорты в управление летной службы министерства, напрасно домогался заступничества могущественных в авиационном мире людей — все было бесполезно. Так и пришлось стать обыкновенным заводским испытателем, облетывать серийные машины изо дня в день.

Скучная, незавидная работенка.

Нет, Струев не упрекал в серости своих товарищей. Их устраивала такая работа — пожалуйста. Он же хотел большего… И если иногда и допускал воздушное трюкачество, то это от тоски. От тоски по настоящему делу. Правда, поговаривали, что завод скоро приступит к выпуску нового типа самолета. Есть шанс отлить еще одну модель — шестнадцатую. Всего-то шестнадцатую… Негусто.

Лев Сергеевич ходил по комнате, вытирал и без того чистую мебель и думал, что ведь, в сущности, он — неудачник. Да-да, именно неудачник, хотя у него есть, кажется, все: и работа, и книги, и отдельная квартира. Квартирка, правда, маленькая, однокомнатная, но что ему, холостяку, еще нужно? Женится — дадут двухкомнатную. Но жениться как раз он и не торопился.

Вдруг Лев Сергеевич заметил валявшуюся под столом бумажку: а это что за непорядок? Батюшки, да это ведь письмо от матери! Забыл вчера прочитать…

Он любил свою мать и во всем слушался ее, а мать засыпала его письмами со множеством полезных советов. Она и на этот раз писала:

«Милый Львенок, я чувствую: не все ладно у тебя на работе, но ты не волнуйся. Ты у меня мальчик умный и старательный, и я верю: ты не затеряешься в общей массе. Надо только дождаться своего часа. Если товарищи спорят, ты помалкивай, пусть они набивают себе шишки. Заметят тебя, а не их. А заметят — так и пригреют. И тогда фирма и ты — заслуженный летчик-испытатель… Да, кстати, подыскала я тебе подходящую невесту. Представь, у них пятикомнатная квартира…»

Дальше читать не хотелось, и Лев Сергеевич скомкал письмо.

Сколько он помнил себя, главная мечта у них, Струевых, была — квартира. Отдельная. Ютиться в комнате надоело. В кухне на трех хозяек вечный содом творится. То кричат друг на друга, то отчужденно и враждебно молчат. Но молчание это обычно длилось недолго. Тягучая тишина нарушалась вдруг чьим-то восклицанием, походившим на вопль долго сдерживаемой души: «Как надоела проклятая общая кухня!» Каждая из хозяек принимала это на свой счет, и начиналось…

Чтобы не слышать все нарастающую перебранку, заканчивающуюся, как обычно, взаимными оскорблениями, Лева убегал во двор и слонялся там без дела до тех пор, пока раскрасневшаяся после скандала Софья Аркадьевна не звала его в окно: «Иди кушать».

Софья Аркадьевна окончила педагогический институт, но из учителей ушла — работы много, а платят мало — и стала машинисткой. Она часто брала работу на дом, и от дробного пулеметного стука старенького «Ундервуда» по вечерам Леве становилось невмоготу, но больше всего страдал отец, человек тихий, болезненный и безответный. В самом конце войны его контузило где-то под Берлином, и с тех пор, как часто повторяла Софья Аркадьевна, он был точно не от мира сего.

Мать честно признавалась, что вышла замуж не по любви, а потому, что мужчин в ту пору было мало — недолго и старой девой остаться, а тут какой ни на есть муж, тем более что работал отец в то время в райисполкоме, где все же легче получить отдельную квартиру. Но вскоре здоровье отца ухудшилось, работу пришлось бросить, и мечты об отдельной квартире рухнули.

Да, Софье Аркадьевне, с ее кипучей натурой, и мужа бы под стать, такого же, как она, и работенку бы с размахом, а тут не развернешься. Все так неладно и нескладно в жизни получалось. И закисала она в коммунальной квартире, время от времени срывая зло на муже-инвалиде.

«Хоть бы ты, Львенок, не в отца пошел! Сейчас время такое — двадцатый век, — не будь вороной!» — поучала она сына. И если он приходил из школы, жалуясь, что его побили, то она сама добавляла ему, приговаривая: «Будешь сдачи давать? Будешь? Надо уметь защитить себя, а не распускать нюни». Зато если в школьном дневнике появлялось очередное напоминание: «Обратите внимание на сына: он сегодня опять учинил драку», Софья Аркадьевна не наказывала Леву, а только расспрашивала, с кем он дрался и не досталось ли самому в отместку. «Не досталось? Ну и хорошо, только ты уж особо не кичись, а то ведь и нарваться можно. Разбираешься в противнике? Это плюс, большой плюс — в людях надо уметь разбираться. Жизнь — борьба».

Отец, казалось, слушал безучастно и только неодобрительно покачивал своей сплошь белой головой с какими-то неживыми волосами.

А может, и не покачивал вовсе — сама тряслась от постоянной слабости?

Он и умер тихо, как жил. Лег вроде бы отдохнуть и не проснулся.

Лева со страхом смотрел на желтое, восковое лицо. Ему казалось, что отец хочет сказать что-то очень важное — так оно было многозначительно и иронично, — но в последний момент будто подумал: «К чему?» — и на лице застыла печальная снисходительность.

Софья Аркадьевна не проронила ни слезинки. И когда из комнаты выносили гроб, деловито распоряжалась, как будто это выносили пришедшую в негодность мебель. И это ее спокойствие озадачило Леву. Он тоже не плакал, а лишь таращил расширенные любопытством и смутным беспокойством глаза.

Неужели так тихо и буднично кончается человеческая жизнь всегда? Раньше ему казалось: умри он, Лева, и что-то стрясется со всем миром. Он не представлял, что именно, но верил, что произойдет невероятное.

А тут тепло от солнечных лучей, струившихся с высоты в распахнутое окно; со двора доносятся голоса, скрип качелей, плач ребенка: откуда-то с верхнего этажа льется музыка.

Все осталось как и раньше, может, вот сейчас тихонько отворится дверь и в комнату украдкой, неслышно, как мышь, войдет отец. Но отец не входил, а наутро Лева как ни в чем не бывало отправился в школу.

Там уже все знали.

Старенькая учительница перед уроком сказала:

— Дети, у Левы дома несчастье — умер папа, Сергей Павлович.

«Сергей Павлович?» — удивился Лева; он впервые услышал имя и отчество отца. Мать его так никогда не называла, никак не называла, обходилась вообще без обращений.

— Левин папа храбро воевал, имел награды Родины и дошел до логова врага, где был тяжело ранен, — продолжала учительница.

«Вот как? Такой тихоня — и храбро воевал?» — думал Лева, и ему хотелось вскочить и закричать: «Да врете вы все, врете, придумали!» Но он вспомнил, как однажды отец вытащил из коробки потускневшие ордена и медали, долго перебирал и разглядывал их, потом спросил его: «Ты не брал медальку, Лев?» Лева молчал, насупившись: он действительно стащил медаль и, скрутив с нее подвеску, приспособил для битка — играть в чику. Но не признаваться же в этом, тем более что потом тот биток он променял на что-то, кажется на мороженое. Выручила мать. Она накинулась на отца рассерженной наседкой: «И чего к ребенку пристал? Даже если и взял — что из этого? Все равно от твоих железячек никакого проку!» Отец молчал, и только голова на тонкой, морщинистой шее как-то странно вдруг заходила из стороны в сторону, а на губах выступила пена.

— Начинается! — брезгливо передернулась Софья Аркадьевна. — Лева, иди побегай…

Этот случай припомнился ему, когда учительница рассказала о наградах.

На перемене Леву обступили притихшие ученики. Кто-то угостил его шоколадкой, кто-то предлагал ему дружбу, кто-то звал его после уроков в кино. И вот тут он почему-то заплакал.

Через неделю на том месте, где стояла отцовская кровать, появилось пианино. Комната стала сразу наряднее.

— Лева, ты должен учиться музыке! — категорически заявила Софья Аркадьевна. — Человек должен быть гармонически развитым. Физически ты ничего, не тебя бьют, а ты держишь верх, успеваемость тоже на высоте, отдам тебя в музыкалку!

Его не особенно обрадовало это, но он привык во всем слушаться мать.

Часами стучал по клавишам под неусыпным контролем Софьи Аркадьевны, а она, точно соревнуясь с ним, стучала на своем видавшем виды «Ундервуде». Если же Лева переставал играть, тут же прекращала печатать.

— Устал, да? А ты отдохни. Походи по комнате, сделай несколько приседаний, помаши руками — и за музыку.

И он снова принимался разучивать гаммы.

Соседи пробовали жаловаться управдому, но тот, зная характер Струевой, спрашивал:

— После одиннадцати вечера шумит? Нет? Что ж вы тогда хотите, правила социалистического общежития не нарушаются! — и разбираться к ним не ходил.

Решение Льва пойти в авиацию, когда он получил аттестат зрелости, застало Софью Аркадьевну врасплох. Она уже вела кое с кем переговоры, намереваясь устроить сына в консерваторию: ведь музыкальное училище он окончил успешно, у него такие способности, что ему надо только в консерваторию! И дело, кажется, продвигалось: нашлись нужные люди, которые уже и словечко за него кое-где замолвили.

И вдруг: «Стану летчиком».

Сказано это было таким тоном, что матери стало ясно: отговаривать бесполезно.

Почему он пошел в летчики, Лева и сам не знал. Может быть, потому, что в соседний дом ходил летчик. У него была такая красивая форма, что все девчонки округи заглядывались. А Лева Струев с раннего детства любил все красивое и тоже хотел быть в центре внимания.

Первые полеты… О них не хотелось и думать.

Струев старался вспоминать только хорошее, светлое и приятное, что согревало душу, а не тревожило ее. И все-таки иногда нет-нет да и вспомнится…

Это случилось в училище на третьем самостоятельном вылете.

Курсант Струев уже успел довольно сносно освоиться в воздухе с Як-11 и, выполнив три полета по кругу, заходил на посадку. Земля нарастала быстро, и вот уже зеленая масса аэродромного поля помчалась навстречу так стремительно, точно торопилась принять на себя удар самолета, которым управлял совсем еще не облетанный курсантик. На мгновение он зазевался, и это чуть не стоило ему жизни.

Увидев, что земля надвигается катастрофически быстро, он резко потянул на себя штурвальную ручку. Машина взмыла вверх, теряя скорость. Струев отдал от себя ручку — машина клюнула к земле.

Все, кто видел эту картину, обмерли.

Беда казалась неминуемой, но машина уже встретилась колесами с землей, отскочила, закачалась с крыла на крыло, снова ударилась о землю, сотворив, как потом горько шутили на разборе происшествия, «козла и семерых козлят». И вот тут-то перепуганный до смерти Струев совершенно забыл, что надо выдержать направление на полосе, а когда вспомнил — было уже поздно: самолет резко повело влево.

Стойки шасси не выдержали боковой нагрузки и легко, точно спички, хрустнули. Самолет пропахал по земле несколько десятков метров и остановился.

Струев вывалился из кабины на крыло и только сейчас понял: жив, жив!

Самолет лежал, прижавшись брюхом к земле, стальной винт, весь изогнутый, уродливо застыл впереди, отломанные стойки шасси валялись на широкой пропаханной борозде позади самолета.

«Ну и черт с ним, с самолетом, главное — сам жив!» — радостно думал Струев, видя бегущих к нему людей. Но ведь за поломку по голове не погладят, надо что-то срочно придумать. И тут его осенило. Он лег возле самолета, обнял крыло и заплакал.

Подбежавшие авиаторы удрученно молчали. Одним было жаль курсанта: за аварию могут его отчислить: другим — жаль самолета, потому что их и так мало. Целая курсантская группа осталась «безлошадной» — жди теперь, пока машину восстановят.

Подоспел и начальник училища, который в этот день как раз прибыл на аэродром посмотреть, как учатся летать его орлята. Был он пожилой и строгий.

Все смотрели на генерала и ждали: быть грозе! А он стоял над курсантом, который безутешно плакал.

— Чего разревелся?! Струсил? — сердито спросил генерал.

— Мне самолета жалко! — захныкал Струев.

Ответ понравился начальнику училища.

— Ну ладно-ладно, не реви, — подобрев, сказал он. — Самолет исправим. А ты запомни: летчику плакать ни при каких обстоятельствах не полагается.

Это было прощением…

Лев Сергеевич не любил вспоминать про тот случай. Нехорошо. Стыдно. Хотя, с другой стороны… Все-таки он стал летчиком, первоклассным летчиком…

4

Еще вчера задерганный, торопливый Аргунов перескакивал с самолета на самолет, носился в небе на предельных скоростях, поднимался в стратосферу на потолок истребителя, крутил фигуры высшего пилотажа, выводил на критические режимы, а потом, сидя в диспетчерской с расстегнутым на груди замком-«молнией» высотного костюма, взмокший и устало-довольный, записывал в полетном листе: «Самолет годен к эксплуатации…» — а сегодня, такой важный и спокойный, в новом модном костюме, с фотоаппаратом через плечо, летел в отпуск.

Утром, придя на работу, он узнал, что в Ташкент направляется «пчелка». Отпуск был на носу, как тут не воспользоваться оказией?! Пришлось упасть перед Востриковым «на четыре кости», как выражался Суматохин. Востриков не возражал, тем более что месячный план был выполнен на этот раз досрочно. Он только спросил, подписывая заявление:

— Кто там у тебя престолонаследник?

— Можно любого оставить! — на радостях брякнул Аргунов и тут же пожалел о своей поспешности.

— Оформим приказом Струева! — подхватил Востриков. — А программу ввода в строй нового летчика подготовил?

— Конечно.

— Передашь Струеву.

— Струеву так Струеву.

Сборы были недолги. Вдвоем с Ольгой они быстро уложили вещи в два вместительных чемодана, ключ от квартиры отдали соседке, чтобы присматривала за домом, сели в «Волгу» Суматохина и через несколько минут были доставлены на аэродром.

Летели невысоко, метрах в пятидесяти от земли. Чем дальше уходили от города, тем хуже становилась погода. За бортом, параллельно курсу, широко и раздольно катила свои воды река, хмурая и взъерошенная ветром, как перепаханное поле: тонкие протоки, пересекая курс, с разбегу вливались в реку. Протоки и озера поблескивали среди пойменных лугов, опоясанных цепочками полузатопленных перелесков и кустарников.

Аргунов смотрел в блистер[3] — впечатление было такое, словно он высунул голову за борт. Рядом суетилась Ольга. Она но вскакивала с сиденья и прилипала носом к стеклу, то тормошила его за рукав:

— Папа, посмотри, какое облако!

— Что, я облаков не видел?

— Такого — нет. Как носорог, и хвост длиннющий болтается, видишь?

— Посиди ты спокойно.

— Ага, спокойно. Лететь на самолете — и спокойно… А вон — посмотри, посмотри! — церквушка. И крест блестит…

Давно он уже не видел дочь такой оживленной и радостной. Как мало нужно в детстве для счастья.

Впереди в салоне играли в преферанс трое: майор с гладким, словно полированным черепом, обрамленным нежнейшим утиным пухом; плотный, коренастый полковник с медно-красной физиономией и с объемистым животиком и человек в штатском, с робкой застенчивой улыбкой. Когда пригласили расписать пульку Аргунова, он отказался: не умел и вдобавок испытывал к карточным играм отвращение. И теперь ему пришлось сидеть в одиночестве, если не считать, конечно, Ольгу, но это как раз было на руку: когда управляешь самолетом сам, некогда особо разглядывать — тогда работаешь, — а тут знай посматривай по сторонам, пока не надоест. Иногда сквозь окно в облаках сверкнет солнце, тогда ярко вспыхнут замокшие луга, зазеленеют печально-темновато, а пашни и вовсе покажутся черными от дождя. Помахивают крыльями белые чайки, срываются с озерушек вспугнутые рокотом моторов утки, величественно парят в небе коршуны и словно неподвижно висят болотные луни. На березе чернеет что-то большое круглое — гнездо! А это что за черная глыба?

— Ольга, посмотри, лось!

— А чего он не убегает?

— Зачем ему убегать? Он привык к самолетам, не боится.

— Папа, папа, а это что такое?

Впереди, чуть в стороне от линии полета, на зеленой замше луга, словно кто-то огромной рукой щедро рассыпал снег.

Насторожила необычная форма россыпи — в виде контура самолета. Андрей успел разглядеть заполненную водой яму, вокруг нее — белые дюралюминиевые обломки. Чуть поодаль отчетливо был виден стабилизатор.

Андрей громко сказал:

— Смотрите, самолет!

— А, — махнул рукой, не отрываясь от карт, полковник, — это давно. Транспортный…

— А что случилось?

— Что-то со стабилизатором. Потом, говорят, доработали…

Расширившимися от ужаса глазами, не отрываясь, глядела Ольга на обломки самолета. Уголки ее губ плаксиво вздрагивали, но она сдерживала себя, не плакала.

— А ведь там были люди?

— Конечно.

Она отшатнулась от окна и припала головой к плечу отца:

— Папка, обещай мне…

— Обещаю! — поспешил успокоить ее Аргунов и попросил: — Но и ты мне тоже обещай.

— Что? — с готовностью спросила Ольга.

— Никогда не думать про это.

Она вздохнула:

— Если б я могла не думать… — Немного помолчала и добавила: — А ведь раньше я и не думала. И только когда с мамой случилось… А теперь и не хочу, а думаю. Каждый раз, когда ты на работу уходишь. Даже на уроках. Учительница что-нибудь спросит, а я не слышу…

Он прижал к себе ее худенькое тело:

— Родная ты моя!..

Обломки самолета остались позади, игроки продолжали как ни в чем не бывало мусолить карты: им, наверное, не впервой пролетать над этой местностью. А Аргунов еще долго раздумывал над тем, что таит в себе любая недоработка. Потом, конечно, самолеты улучшили, сделали более надежными, но куски белого металла, разбросанные на зеленой луговине, остались как горький упрек конструкторам и самолетостроителям. «Какой неоплатной ценой обходится любой наш просчет!»

Самолетик трудолюбиво пробивался вперед. На широкой расчалке, поддерживающей плоскость, собирались капли влаги, дробились, снова укрупнялись, упорно цепляясь за металлическую поверхность, пока встречные вихри не срывали их.

Облака прижали «пчелку» почти к самой земле, а летчику почему-то не хотелось лезть ввысь. Порой самолетик врывался в черноту густых туч, и в салоне становилось темно, как ночью. Но когда прояснивалось, то почти рядом вставали внушительные скалистые берега, от соседства с которыми Андрея даже слегка морозило. Эдак недолго и поцеловаться с какой-нибудь горушкой…

 

…Ташкент встретил их нещадным зноем, пестротой одежд, шумом улиц и базаров.

Первые дни Аргунов бродил по улицам, припоминая их названия, любовался мечетями и дувалами старого города.

Он вообще любил затеряться в любом городе, будь то Рига, Горький, Москва или Смоленск. Затеряться и бродить одному, глазея на остроконечные шпили церквей, на неприступные когда-то каменные громады кремлевских стен, на маленькие старинные часовенки. Воображение переносило его в прошлое. Когда-то Андрей Аргунов, проводивший свой отпуск в загадочной стране древних мечетей и минаретов, познакомился со Светланой, коренной жительницей Ташкента, и, прогуливаясь с ней, увлеченно рассказывал о памятниках архитектуры старого города. Светлана удивленно спросила:

— Неужели вы здесь впервые?

— Я много читал о вашем городе, — ответил Аргунов.

— Читать — одно, а видеть — другое…

Он внимательно поглядел на девушку. У нее были светлые, мягко падающие на плечи волосы и задумчивый, чуть-чуть обиженный взгляд.

— Я это понял…

Весь остаток отпуска они не разлучались. Светлана водила его по городу и каждый день открывала ему все новые и новые тайны. А вместе с тем открывалась и сама со своими непосредственностью и строгостью, которые так к себе влекли.

И с молчаливым, замкнутым Аргуновым произошло то, чего он не ожидал от себя: он разоткровенничался. Он рассказал Светлане о своем детстве, о том, как у него погибли во время бомбежки родители, о своих мечтах, обо всем, что можно доверить лишь тому, кто тебя понимает. До этого он еще никогда не встречал человека, перед которым так хотелось исповедаться.

Рассказывал Андрей и о полетах, о том невообразимом счастье, когда можно хлебнуть глоточек неба, когда ты один на один с синим простором, летишь и будто растворяешься в нем.

Светлана зачарованно замирала, словно сама поднималась с ним в небо и видела клубящиеся под собой облака, как снежные горы, и беспредельную глубокую синь, уходящую куда-то в первозданность… Она будто плыла вместе с ним.

А ему, глядя на нее, почему-то хотелось плакать. От нежности. От полноты чувств. От сознания того, что он встретил наконец человека, который думает и чувствует так же, как и он.

…Исходив за неделю весь Ташкент, отведав, как говорится, тещиных блинов, Аргунов со своим тестем Дмитрием Васильевичем отправился в горы.

Машину вел Дмитрий Васильевич, вел твердо и уверенно, ведь как-никак тридцать лет, включая войну, просидел за баранкой. «Волгу» купил Аргунов, но три года назад, приехав на ней погостить в Ташкент, оставил машину тестю: самому ему она была не особо нужна, а на пасеке без машины как без рук: много приходится кочевать, да и на разведку новых угодий мотаться.

Молчали. Дмитрий Васильевич сосредоточенно смотрел перед собой, остерегаясь наскочить на какой-нибудь камень, притаившийся в дорожной пыли, или влететь в колдобину. Аргунов оглядывался по сторонам. Мимо мелькали белые хлопковые поля, зеленые виноградники, потом отстали. Дорога незаметно втягивала их в горы.

Жара немного спала, хотя солнце еще стояло высоко. Когда переезжали стремительный горный поток, машина забуксовала. Аргунов, распахнув дверцу, хотел было выскочить, чтоб подтолкнуть. Но тесть лишь укоризненно глянул на него, и он остался на месте.

— Выручай, голубушка, выручай, — нежно уговаривал Дмитрий Васильевич, и «голубушка», точно послушавшись старого водителя, стала потихоньку выбираться из ручья.

Пасека открылась сразу, как только машина поднялась на перевал. На склоне горы, среди пышного разнотравья, расположился целый городок из маленьких домиков-ульев.

Заливистым незлобным лаем приветствовала появление гостей приземистая рыжая дворняжка. Из будки не спеша вышел маленький человечек, посмотрел из-под руки на приехавших и, припадая на левую ногу, заковылял к ним навстречу.

— Здравствуй, Федотыч. Привечай гостей, — сказал Дмитрий Васильевич.

— День добрый, — приветствовал их Федотыч и с уважением окинул взглядом рослую фигуру Аргунова. — Эге-е, вот так сынком тебя бог наградил! Гренадер! Видать, и силушкой бог не обидел.

— Хочешь помериться? — подмигнув зятю, спросил Дмитрий Васильевич.

— Куда уж нам! — отмахнулся Федотыч и переменил разговор: — Как там моя старуха?

— Бегает, что ей.

— Она у меня двужильная, не то что я. — Федотыч поохал, повздыхал, пока Аргунов с тестем выгружали из багажника разные узлы и мешочки. Потом спохватился: — У меня ведь контрольный вес не проверен! — И засеменил в конец пасеки.

Вернулся он не скоро. К тому времени все было разгружено, занесено в фанерную будку, по-хозяйски разложено и распределено по углам и полочкам, а машина заботливо укутана чехлом.

— Ну? — вопросительно повернулся к нему Дмитрий Васильевич.

— Двести пятьдесят граммов.

— Негусто.

Аргунову доводилось бывать у тестя на пасеке и раньше. Он знал, что один из ульев со средней пчелиной семьей установлен на весах и пасечники, регулярно взвешивая дневной привес, судили о взятке.

— Да, — покачал головой Дмитрий Васильевич, — нынче немудрено и без меда остаться.

— Почему? — заинтересовался Аргунов.

— Пчела сидит.

— В такой-то день? — удивился Андрей. — Что ей еще надо? Солнце вовсю! Нектар из цветов так и прет!

— Нектару-то не больно разбежишься! — поправил его тесть. — Сейчас бы хороший дождик, а потом чтоб пригрело. Вот тогда бы и попер нектар! И медок пошел бы. Но главное не в этом. Пчеле не дает работать филант.

— Что за филант?

— Оса такая. Она подстерегает пчелу возле ульев, набрасывается, парализует и уносит в свою нору. Там окончательно добивает, а в трупике откладывает яйца. Вовсю пиратствует. Пойдем, если хочешь, сам увидишь.

Они остановились возле одного улья. Только теперь Аргунов обратил внимание на то, что нет того гудения, которое обычно бывает на пасеках в погожие летние дни. Пчелы, правда, летали, но с неохотой, опасливо. Зато господство в воздухе полностью принадлежало этому самому филанту — внешне оса осой, только крупнее, с полосато-желтым брюшком и с «короной» на голове.

Одна из пчелок отважилась вылететь за добычей, но едва поднялась в воздух, как на нее тут же набросился филант, схватил сильными мохнатыми лапами, но ужалить не успел. Пчела рванулась к земле, увлекая за собой страшного наездника. Ей удалось вырваться из цепких лап, она упала на землю и торопливо, по-пластунски поползла между травинками. Затаилась, отдыхая, потом тяжело поднялась и полетела к своему улью.

Впервые так близко наблюдал Аргунов жестокий закон природы. Раньше он слышал от тестя много добрых слов о пчеле. Но только теперь по-настоящему восхитился этой великой труженицей.

За обедом, как положено, отведали молочно-белого снадобья, медовухи, — и пошли споры, разговоры…

— Ты вот летчик, — сказал Федотыч, — а я тоже имею кое-какое отношение к авиации. Я видел первый полет в России.

При этих словах Дмитрий Васильевич покашлял, что означало: «Ой, Федотыч, заливаешь…»

— Ей-пра! Чтоб мне с места не сойти! — поклялся старичок. — А не веришь — я и рассказывать не буду.

Пришлось Аргунову вмешаться:

— Да что вы спорите? Делить ведь нечего. — И попросил: — Расскажи, Федотыч! — Тот еще долго отнекивался, обиженно поглядывая на своего напарника, пока Андрей не взмолился: — Это ведь очень интересно — услышать из уст очевидца. Я только в книжках читал об этом.

Наконец Федотыч смилостивился.

— Видишь, горб у меня? Еще в детстве с печки упал. И вот прослышал отец, что в Петербурге какой-то доктор лечит горбатых. Ну и повез меня. Приехали, а там столпотворение. Все куда-то бегут, сказывают: чудо небесное будут показывать. Отец меня за руку — и тоже туда. Помню, народу — курице клюнуть негде! А ероплан — смехота одна, бог знает на что похож. Дом не дом, телега не телега. Летчик сидит весь на виду, никакой кабины и в помине нет. Зафырчал, значит, мотор, пропеллер закрутился — и понесла его дьявольская сила. Бежит, бежит, потом подпрыгнул от земли на сажень, и весь народ единым духом: «По-ле-те-ел!» Полететь-то полетел, да лучше бы не радовались. Сглазили, должно. Что-то в ероплане затрещало, заскрипело, и дым повалил. Ничего не видать. Народ в панике — кто убегать кинулся, кто, наоборот, к земле прижался. «Божья кара!» — кричат. А когда дым развеялся, все так и ахнули: ероплана нет, а летчик стоит среди обломков и руль в руках держит. Ей-богу, не вру… — И Федотыч чуть не упал в траву от смеха.

Дмитрий Васильевич крякнул, с укоризной взглянул на него:

— Тебе смешки, а мой зять каждый день со смертью в прятки играет. — Он повернулся к Андрею: — Слушай, а не хватит ли тебе, а? Выслуга есть, пенсион обеспечен. Кончай ты со своей работой!

Федотыч тут же дружно поддержал:

— Конечно, выходи в отставку — и к нам, на пасеку. Никакого тебе риску, разве что пчела укусит…

Аргунов поморщился: ох уж эти сердобольные советчики!..

— Кому-то и летным делом заниматься надо. А на пенсию вы меня рано отправляете.

Потом они разложили костерок, начали готовить обед.

— Подай-ка, Андрей, мой «фронтовичок», — попросил Дмитрий Васильевич.

Аргунов дотянулся до рюкзака, достал небольшой алюминиевый чайничек с прокопченными боками — «фронтовичок», как любовно называл его тесть, потому что вместе с ним этот чайник прошел всю войну.

Тем временем Федотыч принес из будки блюдо с нарезанным сотовым медом.

— Угощайся, Андрей свет батькович, нашим медком. Свежий, горный. А ты, Васильевич, попотчевал бы нас фронтовыми былями, а? Или подзабылось?

Дмитрий Васильевич посмотрел на старичка долгим укоризненным взглядом.

— Такое разве забывается? И как у тебя только язык поворачивается?

«Ах вы, старые петухи!» — засмеялся про себя Аргунов и с наслаждением откусил кусок сотового меда.

— Расскажи, как ты шпиона поймал! — подзадорил Федотыч приятеля.

— Ладно тебе, язва! Запомнил — теперь, надо не надо, будешь вспоминать.

Федотыч так и зашелся весь от смеха. Андрею тоже стало интересно.

— Рассказал бы, — попросил он.

Дмитрий Васильевич наконец сдался:

— Помню: еду полем, нагоняю какого-то капитана. Садитесь, говорю, подвезу. Ничего, отвечает, я и так дойду. И что-то в нем мне подозрительным показалось. Рядом — передовая, а он разгуливает себе, как на бульваре, и еще с фотоаппаратом. Ну, глаз у меня наметанный. Не иначе шпион! Шепнул своему автоматчику: «Будь начеку!» — а сам капитану: «Ваши документы?» Его аж передернуло: «Ты что, сержант, не видишь, кто перед тобой?» — «Видать-то вижу, но времечко какое?!» — «И не подумаю». А сам дальше. И почудилось мне: лыжи навострить норовит. А мы все же контрразведка. Начальника, который этой самой контрой занимается, возим. «Берем!» — кивнул автоматчику. В два счета связали капитана, отвезли начальнику. А тот увидел — как закричит: «Что вы делаете! Это же корреспондент «Красной звезды»! Писатель!» Уж мы извинялись перед ним, извинялись, перед писателем-то.

Сначала рассерчал, а потом смягчился. Пригрозил только: «Вот пропишу вас в газете!»

— Прописал? — спросил Федотыч.

— Нет, не успел. Его как раз ранило, не до того стало.

Дмитрий Васильевич поерзал на раскладном стульчике, подбросил в костер сухого быльнику.

— Я-то хоть и за баранкой, а все же пороху понюхал. А ты за моей спиной в тылу отсиживался.

Федотыч даже вскочил от негодования:

— А фронт без тыла что… машина без колес: сколь ни газуй, а она ни с места! Я зато хлебушек вам растил, колхозом командовал!

— Бабами, — тихо поправил Дмитрий Васильевич.

— Пускай бабами, — согласился Федотыч. — А баба тебе кто? Первый друг человека. Да мы с этими бабами!.. По два плана всегда давали!.. Я хоть бабами командовал, а ты только одной. Да и то неизвестно: то ли ты ею, то ли она тобой…

— Мели, Емеля, твоя неделя.

Старики спорили азартно, ревностно, а Аргунов лежал на траве, потягивая самокрутку из крепкого горлодера-самосада, которым его угостил горбун, и слушал.

И больно становилось ему при одной только мысли, что все меньше и меньше становится участников войны. А пройдет еще немного времени, каких-нибудь пять — десять лет, — и некому будет даже рассказать детям о том, что пережито…

Сам Андрей смутно помнил войну. Черный круг громкоговорителя, из которого вылетали пугающие слова: наши войска оставили Минск… Киев… Одессу… Иногда громкоговоритель вдруг начинал страшно завывать — тревога. Тогда мать хватала его трясущимися руками и тащила в подвал, а он плакал, потому что боялся крыс. Где-то наверху ухало, трещало, стонало, и Андрей, маленький, сжавшийся от страха, тыкался мокрым лицом матери в ладони. Он до сих пор помнит шершавость этих ладоней, но, даже шершавые, заскорузлые, они сладко пахли молоком. Так и запечатлелось навсегда в памяти: мама и запах молока. А еще он помнил отца — доброго, рыжего, казавшегося ему каким-то богатырем с картинки. Еще осталось, как в далеком страшном сне, ревущее небо над головой и противный, душераздирающий вой. Дальше — чернота…

Люди, найдя полузасыпанного землей мальчонку, отправили его в детдом. Потом была спецшкола Военно-Воздушных Сил, летное училище. Люди не дали ему погибнуть. Вырастили, защитили, помогли стать летчиком. И он был на всю жизнь благодарен им за это…

Засыпал Андрей спокойный и спал так легко, что не заметил, как прошла эта ночь.

Проснулся рано. Наскоро попив чаю, соорудил удочку, наловил в спичечную коробку кузнечиков: не терпелось попытать рыбацкого счастья в горной реке.

Андрей поднимался в гору по ломкой, шершавой стерне. Стерня кончилась скоро, дальше раскинулись некошеные травы, да такие высокие — по грудь! Острые запахи чабреца и борщевика плыли над полем. К ним примешивался запах душицы. Аргунов шел вразвалку, не спеша, часто останавливался и разглядывал травы. Медоносы. Распознавать их он научился у тестя. Цветы чабреца — мелкие, сиренево-голубые, созвездиями. У душицы — фиолетово-розовые. У зверобоя — почему, собственно, зверобой? — желтые и тоже созвездиями. У дягиля они собраны в шары с добрый кулак величиной. А у полынно-горькой метелки — совсем уж мелкие и вразброс. Заповедные места, куда нет доступа сенокосилкам. Шаг, другой… пятый — юркнула в траве быстрая змейка. Остановился Андрей, стал настороженно озираться вокруг. Показалось: чьи-то невидимые острые глаза наблюдают за каждым его движением. А тут еще странные звуки… Будто кто-то хрустит костями. Завтрак хищника? Может, убраться подобру-поздорову, пока не поздно? Даже собака бросается на человека, когда грызет кость и думает, что ее отбирают. В горах же водятся звери пострашней собаки — гималайский медведь, снежный барс… А у него даже палки нет, не то что ружья. Одна лишь удочка. Бр-р… Страшно. Он прислушался — звуки чудились совсем рядом, словно в кармане. И вдруг он догадался. Тьфу, черт! Это же кузнечики… Ну да, маленькие, безобидные кузнечики так грозно шебуршат в спичечной коробке!

Показалась небольшая обрывистая долина горной реки, и шум потока сразу заглушил все остальные звуки. Миновав заросли арчи, Андрей оказался у воды, прозрачной, снеговой. Вода так и кипела на перекатах, неслась сумасшедше вниз, плевалась, брызгалась, сверкая на солнце, и неумолчно грохотала. Андрей долго любовался речным потоком, нагромождениями камней, причудливыми карликовыми деревцами. Они росли в самых неожиданных местах: у береговых круч, среди камней, на отвесных скалах. Тут же среди скал прыгал симпатичный зверек в коричневой шубке, с белой полоской, идущей от грудки к животу. Это была ласка. Вначале она нырнула под скопище камней, затем снова показала свою остренькую мордашку с блестящими, как изумрудины, глазками.

«Вот бы поймать для Ольги!» — подумал Андрей, но тотчас же отказался от этой затеи: разве поймаешь такого хитрого, ловкого зверька?

Не получилась и рыбалка: крючок цеплялся за камни, нажива поминутно срывалась. За каких-нибудь полчаса Андрей опорожнил всю коробку с кузнечиками, попробовал раздобыть червей, но они, видать, глубоко запрятались, спасаясь от палящего солнца… Пришлось ни с чем вернуться на пасеку.

— Эх ты, горе-рыбак, — шутили над ним старики, — ни одной размалюсенькой форельки! Хоть бы для запаху…

— Да уж больно норовиста ваша река…

— Горные реки завсегда такие. Кипучий норов. А ты уж справиться не мог. Сверхзвуковые усмиряешь, а тут сплоховал.

К его приходу на костре уже сварилась картошка в мундире.

Когда уселись завтракать, Федотыч испытующе глянул на Андрея:

— Медовушки нацедить?

— Прямо с утра?

— Было б предложено…

Быстро опустел котелок. К этому времени сердито забулькал и «фронтовичок», извещая: поспел. Пили чай, заваренный душицей, и Дмитрий Васильевич вновь нахваливал мед, а заодно и пчел.

— Пчела — самое благородное в мире существо, тут, по-моему, и Федотыч перечить не станет.

— Не ста-ану, — согласился старичок и прилег, блаженно щурясь на солнце.

Тесть опять наполнил пиалу ароматным чаем. Его лоб блестел от пота, редкие волосы прилипли ко лбу, и глуховатый, убаюкивающий голос звучал в тишине:

— Пчела чистоту любит, а трудолюбива — страсть! Потому небось и живет всего тридцать дней: быстро изнашивается. Ты посмотри на пчелу, когда она с поля возвращается груженая, что бомбардировщик.

— Ну и сравнил! — хохотнул Федотыч.

— А что? Похоже. И падает она к летку тяжело; иная не может сразу войти, сидит, отдыхает. Отдаст добычу — и снова в полет, на работу.

— Прямо как ударник комтруда! — подхватил Федотыч.

— Ударник не ударник, а свое дело справно делает. На совесть. Нам бы у нее поучиться.

Андрей улыбнулся:

— Тебе бы, отец, лекцию о пчелах в школе прочесть. Всех бы выпускников в пасечники сагитировал.

— Да, их сагитируешь. Молодых сюда и пряником не заманишь. Им подавай город. А что в том городе? Шум, пыль…

Федотыч, пригревшись на солнышке, уже похрапывал.

Дмитрий Васильевич, словно боясь его разбудить, тихо спросил:

— Скажи, Андрей, как у тебя там?..

— Что — как?

— Ну, работа и вообще… — Он помялся: — Хочешь бобылем остаться?

— Не надо об этом, отец.

— Я понимаю, — вздохнул тесть. — Но ведь жизнь-то идет.

— Идет, — согласился Андрей, — скоро уже Ольгу замуж выдавать буду.

— Погоди об Ольге, о себе подумай. Я ведь тебе добра хочу. За сына ты нам со старухой теперь. Одни ведь мы на всем белом свете остались. Что же касаемо Ольги, ты не беспокойся, пусть у нас остается. Сам посуди, трудно ей с тобой. А у нас присмотр и вообще… Пусть погостит у нас, а? Все ж на старости и нам веселей… А тут и школа рядом, только дорогу перебежать. И хоромы у нас — сам знаешь какие! А то ведь женишься — неизвестно, как они поладят. Подумай, Андрей, хорошенько подумай. Как ей лучше…

— Ладно, спросим у нее самой. Согласится остаться, я возражать не стану.

5

Перед Струевым сидел маленький — лицо детское, в веснушках — человек по фамилии Волк. По всему видать — непоседа. Это было заметно по той нетерпеливости, с какой он выслушивал Струева, по его быстрым, острым глазам, которые перебегали с одного предмета на другой, ни на чем, казалось, не задерживаясь.

Струев вводил его в суть дела.

— Лев Сергеевич, а как же с полетами? — не выдержав, перебил его Волк.

— Дойдем и до полетов. Вначале о житье-бытье. На первых порах тебе придется остановиться в гостинице, но это временно: пока новый дом не сдадут…

— Да я, собственно…

— Тормози! — недовольно остановил его Струев. — Тебе дело говорят. Летчику-испытателю положена отдельная квартира. Ты холостяк?

— Женат. Но жену я пока оставил в Чернигове.

— Тогда тем более! — Струев с любопытством оглядел Волка. — Когда ж ты успел? А? Тебе сколько?

— Двадцать восемь.

— А выглядишь как зеленый огурец.

— Так ведь маленькая собачка до старости щенок! — Волк развел руками.

Струев снисходительно улыбнулся.

— Теперь о полетах, — сказал он. — Две недели на подготовку и сдачу зачетов достаточно?

— И одной хватит! — Волк рубанул рукой. — Технику эту я знаю назубок, до винтика. Три года на такой летал!

— Тормози! — Струев снова поморщился. — У нас, запомни, не обыкновенные полеты, а испытательные. Понял? Профили заданий и методику их выполнения надо как отче наш знать. А летные ограничения — назубок!

— Да меня хоть ночью разбуди…

— Увидим… — Струев немного помолчал и добавил: — А вообще-то радуйся, что наш старшой в отпуске. Ох и погонял бы он тебя!

— Я костистый. Выдюжил бы.

— Как сказать… Въедливый мужик. Так что, как подготовишься, сразу зачеты — и за работу! — подытожил Струев.

— А что мне готовиться, я и сейчас готов к любой экзекуции.

Струев смерил его насмешливым взглядом, чуть скривил губы:

— Ишь какой прыткий! Запомни: пересдавать зачеты мне — все равно что уходить на второй круг с остановленным двигателем.

— Органически не перевариваю ухода на второй круг! — Волк смотрел весело, с нахалинкой.

— Хорошо, — насупившись, сказал Струев.

На зачетах Волк действительно показал, что технику знает отменно.

«Посмотрим, каков ты в воздухе», — подумал Струев.

К учебно-боевому самолету их подвез юркий «рафик».

— В кабину! — кинул, не оглядываясь, Струев.

Волк чуть замешкался («А самолет осматривать?»), но решительность тона, краткого, как приказ, заставила повиноваться, и он быстро, с кошачьей ловкостью вскарабкался в кабину. Оттуда торчала только его голова в белом колпаке защитного шлема.

— Дожили, дети летать стали! — Струев подмигнул механику и начал медленно, с достоинством подниматься вверх по стремянке.

— Взлет и посадку выполню я, — сказал он по СПУ[4]. — Первый полет — ознакомительный.

Самолет быстро набрал на разбеге скорость и, отойдя от земли, летел, прижимаясь к ней, точно не решаясь распрощаться, и вдруг круто рванулся вверх с одновременным разворотом.

— Боевой разворот! — с нескрываемым восхищением воскликнул механик, крутоплечий детина с широким лицом и толстой неповоротливой шеей.

— Струевский почерк!

— Этот покажет, где раки зимуют!

Авиаспециалисты, проводив в полет машину, не расходились, смотрели в небо. А самолет, точно почувствовав прикованные к нему взгляды, снова вернулся из голубой выси и стал носиться над аэродромом на больших скоростях; он ввинчивался в самый зенит, затем падал отвесно на корпуса завода, на приаэродромные сооружения, на людей с запрокинутыми вверх головами, покоряя их чистотой и отточенностью фигур высшего пилотажа, изяществом формы и своей мощью. Самолет неистовствовал, снова и снова с завидной неутомимостью крутил петли, перевороты, восходящие и нисходящие бочки и наконец плавно лег на горизонт, стал заходить на посадку.

Струев вылез из кабины, отойдя в сторону, стал поджидать молодого летчика. Его лицо было невозмутимым, точно он не имел никакого отношения к этой длинной поджарой машине с короткими крылышками, которая только что как дьявол носилась над землей, будоража воздух. Лишь красные пятна, выступившие на шее Струева, красноречиво говорили о перенесенных перегрузках.

Волк долго копался в кабине, освобождаясь от привязных ремней, а специалисты наземной службы посмеивались:

— Должно, умотало паренька.

— Еще бы, такую баньку получить!

— Как черти носились!

— А может, ему плохо?

— Вряд ли. Он, говорят, сам инструктором был. Других летать учил.

— Такой клопыш? — недоверчиво покачал головой грузный водитель топливозаправщика.

— А толку — что ты с каланчу вымахал! Только и умеешь заливать керосин.

— Посмотреть бы, как он без моего керосину полетит, — добродушно парировал великан в замасленном комбинезоне и отошел к своему топливозаправщику.

Волк предстал перед Струевым, немного смущенный за свою задержку.

— Как самочувствие? — поинтересовался тот с едва уловимой усмешкой.

— После перерывчика чувствительно, — признался Волк и как бы в знак доказательства стащил кожаный шлемофон — с головы валил пар.

— Ничего, постепенно втянешься.

Струев покровительственно похлопал его по плечу, и они укатили на «рафике» к ЛИС.

У входа их встретил Востриков. Придержав Струева, спросил:

— Как?

— Будущее покажет, — неопределенно произнес Струев.

— С земли смотрел — здорово!

— Пилотировал-то я.

У Вострикова за стеклышками очков часто-часто заморгали глаза.

— Надо было ему дать…

— Успеется, Семен Иванович. Я показал, как у нас летают! А летчика я из него сделаю. Железно! — пообещал Струев.

— Но он, кажется, был инструктором?

— Инструктор — одно, испытатель — другое.

— Смотри, тебе виднее. Да, зайди ко мне, когда передохнешь, разговор есть.

В кабинет Струев вошел уже иной. Серый, в искорку, костюм, голубая рубашка, манжеты с золотыми запонками и блестящие лакированные туфли, в которые хоть смотрись, преобразили человека, еще недавно затянутого в высотный костюм, в гермошлем, в черные шевретовые перчатки.

Даже не верилось, что это он только что носился в небе, выполняя фигуры высшего пилотажа. А какая красивая посадка! Еще самолет не коснулся колесами бетонки, а за хвостом уже расцвели тормозные парашюты — прямо в воздухе. И как следствие — очень короткий пробег. Ничего не скажешь — здорово!

Востриков с восхищением глядел на Струева.

— Садись, Лев Сергеевич.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил его Струев, однако, прежде чем воспользоваться приглашением, оглядел длинный ряд стульев вдоль стен и остановил взгляд на высоком кресле, примыкавшем подлокотником к письменному столу.

— Во-во, давай поближе! — подхватил Востриков.

Струев сел и выжидающе вскинул на него черные внимательные глаза.

Семен Иванович закурил и протянул испытателю распечатанную пачку сигарет:

— Угощайся.

— Вы же знаете, я табаком не балуюсь.

— Ах да, запамятовал! Пожалуй, и мне бросать надо, балдеешь от этого курева, — посетовал Востриков и вдруг без всякого перехода мягко пожурил испытателя: — Что же ты не дал Волку самому поуправлять? Чего улыбаешься? Я не прав?

— Первый-то полет ознакомительный, Семен Иванович.

— Ну и что? А впрочем, тебе видней. Я вот о чем хочу с тобой потолковать. — Он положил перед испытателем отпечатанный лист бумаги: — Нельзя ли чуток поджать программу ввода в строй Волка?

— А какая в этом необходимость?

— Производственная, Лев Сергеевич, чисто производственная. Та программа, что составил Аргунов перед отъездом, мне кажется, слишком растянута. А у нас на ЛИС уже начинают скапливаться машины, не сегодня-завтра выйдут на линейку. А летать кому? Сам посуди: Аргунов — в отпуске, у Волобуева — грипп. Остаетесь пока вы с Суматохиным. — Заметив нетерпеливое движение Струева, Востриков предостерегающе поднял руку: — Знаю, вы и вдвоем сумеете справиться. А вдруг погодка подведет, как в прошлом месяце? Тогда ведь чудом выкрутились.

— Это верно, — согласился Струев и задумался, насупив густые черные брови.

Востриков смотрел на его тонкий, с чуть приметной горбинкой нос, на иссиня-черные волосы, жесткой щетиной топорщившиеся на высоком лбу, на его шею, медленно покрывавшуюся красными пятнами, и молча ждал.

Начальник летно-испытательной станции на всякий случай приготовил еще один аргумент, и он, этот аргумент, казался ему довольно веским: Волк все-таки бывший инструктор летного училища и к тому же на машинах такого типа, которые выпускались здесь, на авиационном заводе, летал раньше. Но Востриков знал и другое; в чисто летных вопросах, конечно, виднее всего Струеву, а не ему, инженеру, хоть и администратору. Хватит, обжегся уже раз, когда послал в полет того же Струева. Если бы не запасной аэродром, еще неизвестно, чем дело бы кончилось…

— В принципе не возражаю, — сказал наконец Струев. — У Волка имеется определенный опыт…

— Ну и хорошо! — обрадовался Востриков. — Подкорректируй программу — и ко мне на подпись.

Струев хотел было встать, но Востриков жестом остановил его.

— Посиди чуток, время терпит, — сказал он. — Может, есть какие планы?

— Да надо бы оформлением летной комнаты подзаняться, — нерешительно произнес испытатель. — Я уже продумал схемы, плакаты…

— Это правильно, — начальник ЛИС одобрительно кивнул, — вдруг какая комиссия… А тебе в помощники подключу цехового художника.

— Отлично.

— И вообще, если что надо — не стесняйся, сразу ко мне. Всегда помогу.

— Спасибо, Семен Иванович.

Струев дошел до двери, но обернулся, словно почувствовав, что Вострикова еще что-то тревожит. И не ошибся.

— А как на твои нововведения Аргунов посмотрит? — спросил Востриков.

— Но вы же «за».

— Тогда иди, твори и дерзай! — воскликнул Востриков и поднялся, давая понять, что разговор окончен.

«Вот бы мне такого зама! — подумал он, устало закрывая глаза. — Струев — не то что Аргунов, быстро бы навел порядок».

6

Аргунов возвратился из отпуска посвежевший, помолодевший. Чистый горный воздух пасеки, исцеляющая тишина, а главное, перемена впечатлений придали новых сил. Но едва он переступил порог квартиры, как тут же затосковал по аэродрому. Это было его обычное состояние, как, впрочем, у многих летчиков: за время отпуска так изголодаешься по полетам, что даже секунды перед стартом кажутся вечностью. Ночью в поезде ему даже сон приснился, страшный правда. Будто он заходил на посадку и остановился двигатель. Самолет стал падать на город, а прыгать нельзя: внизу люди. Он сумел все же отвернуть в сторону и уже несся в какую-то черную яму. Ему стало страшно, и он закричал, но не услышал собственного голоса. А потом его, живого, невредимого, поздравляли, и диктор объявил: «Мы показывали демонстрационный полет». Проснулся оттого, что его тряс за плечо сосед по купе. «Что с вами? Плохо?» — «Извините, ерунда какая-то приснилась». Аргунову больше уснуть не удалось, и он с нетерпением ждал наступления рассвета.

Утром поезд прибыл в родной город. Андрей взял такси и скоро был дома. Принять ванну да залечь спать? Но спать не хотелось.

Андрей перелистал газеты и журналы, скопившиеся за месяц, — нет, скучно.

«Зря я оставил Ольгу в Ташкенте, — думал он. — Вот и майся теперь один в четырех стенах…»

Он вскочил и стал ходить по квартире, как по пустыне. Один, один. И зачем он согласился на уговоры стариков? Хотя при чем здесь старики? Дочь сама захотела остаться. Правда, это был первый ее порыв. В следующее же мгновение Ольга подумала о нем и с тревогой спросила:

— А как же ты?

— Ничего, справлюсь. Я ведь большой.

— Никакой не большой, а маленький, — возразила Ольга, — куртку куда попало кидаешь.

— Сдаюсь, сдаюсь. Теперь она будет аккуратно висеть на вешалке.

— Смотри, а то приеду, такой скандал устрою…

«Конечно, у дедушки с бабушкой ей будет лучше. И волноваться за меня не будет. Сама ведь призналась… Волноваться, конечно, будет, но не так. Когда же все на глазах…»

Он подумал о Светлане. Какое мужество нужно иметь женам испытателей, каждый день отправляя их на работу! Светлана и виду не подавала, что ей страшно. Всегда веселая, добрая. А что творилось в душе?.. Вот и сгорела раньше времени, потому что пожар этот внутри хранила, не давала вырваться наружу. Даже в самые последние минуты она думала не о себе, а о нем и услала его за березовым соком, чтобы он не видел, как она умирает…

У Ольги тоже материнская душа — тихая, сдержанная. Но сколько сил нужно, чтобы вот так сдерживаться! На прощание не кинулась к нему, не заплакала — про куртку напомнила.

Андрей скосил глаза в сторону и увидел свою кожанку, впопыхах при сборах в отпуск брошенную у дверей на ящик с обувью.

«Как в воду смотрела», — нежно подумал он о дочери. Встал и поднял куртку. Наверное, с минуту держал ее в руках, не зная, что делать: повесить в шкаф или надеть? Надел. И удивительное дело, моментально потянуло на аэродром.

Дочь бы сказала на это: «Можно подумать, что без тебя земной шар остановится». А что? Может, и остановится…

Аргунову вдруг стало весело и легко на сердце. Сейчас он придет на аэродром, увидит друзей, почувствует их крепкие, душевные рукопожатия, сядет в самолет. Ох как хочется в небо!

Словно встречая Андрея, над головой с оглушительным ревом пронесся истребитель. Аргунов замедлил шаг, наблюдая за ним.

— Прости, дарагой, — услышал он, столкнувшись внезапно с человеком, внимание которого тоже, очевидно, отвлек самолет.

— Сандро! Гокадзе! Ты ли это?

— Андрюха! Узнал?

— Тебя, чертяку, за тыщу верст узнаешь!

Они долго топтались и тискали друг друга в объятиях, словно выверяя на прочность — оба могучие здоровяки.

— Какими судьбами здесь? — спросил наконец Аргунов.

— Как какими судьбами? Нет, вы только посмотрите! — взревел от негодования Гокадзе. — Я работаю здесь!

— Где — здесь?

— На заводе, в СКО[5]. Уже два года. А ты где?

— На летно-испытательной.

Сандро всплеснул руками:

— Это же надо! Работать вместе — и до сих пор не встретиться. Ну как ты? Женат? Сын есть? Квартира? Машина?

— Погоди, погоди, не все сразу…

Гокадзе вдруг помрачнел, черные шмелиные глаза его потускнели.

— Скажи, Андрей, почему все так несправедливо в жизни устроено?

— Ты о чем?

— Над схемами корплю, самолет, можно сказать, своими руками делаю, а летает дядя. А может, мне до смерти хочется летать!

— А жизнь тут при чем? — мягко укорил его Андрей. — Сам виноват. Характерец тебя подвел. Горячий слишком.

— Характер — кипяток, — согласился Сандро, — но не в этом дело.

— А в чем? В чем?

Сандро, словно железными обручами, сдавил Аргунову плечи.

— Пусти, медведь, я ведь тебе не штанга.

— Не отпущу, пока не скажешь. Я ведь летчиком хотел стать! Летчиком, понимаешь?!

— Эх, Сандро, Сандро, — вздохнул Андрей, освобождаясь из его крепких объятий, — вот руки тебя и подвели.

— Руки?

— Конечно. Летчику чуткость в руках нужна, а ты зажимал штурвал так, будто это штанга.

Андрей вспомнил, что в училище никто из курсантов эскадрильи не мог так легко, как Сандро, играть двухпудовой гирей, точно мячиком. Перворазрядник, кандидат в мастера спорта, чемпион округа! Его частенько освобождали от внутренних нарядов, в подразделении он фактически только числился, а больше по соревнованиям разъезжал. Но когда вплотную приступили к полетам, то оказалось, что штанга более податлива ему, чем самолет. После длинной вывозной программы его все же были вынуждены отчислить из училища из-за летной неуспеваемости. Уезжая, Сандро чуть не плакал.

— И куда же ты? — спросил его тогда Аргунов.

— В самолетостроительный подамся. Все-таки ближе к авиации. — И сам же над собой подшутил: — Лучше быть хорошим инженером, чем плохим летчиком. Правильно я говорю?

Их жизненные пути разошлись. Одно время имя Гокадзе еще мелькало на страницах спортивной печати, потом исчезло. Видать, и со штангой ничего не получилось. С тех пор Андрей ничего не знал о судьбе Сандро Гокадзе. И вдруг эта встреча.

— Слушай дарагой, ты куда направляешься? — спросил Гокадзе.

— Да я, собственно, еще в отпуске.

— Тогда пойдем, покажу свой курятник.

— Что ты имеешь в виду?

— Конструкторский отдел! Женщины, я тебе скажу!.. Цветник, а не отдел.

Они миновали проходную, направляясь к трехэтажному, из белого кирпича, зданию — дому заводского управления.

— Ну а сын хоть у тебя есть?

— Дочь.

— Бракодел! А у меня два сына! — гордо заявил Сандро и вздохнул. — С возрастом, говорят, круг интересов у человека сужается, это верно. Работа — семья, семья — работа. А в молодости бывало…

Ноздри его длинного, крючковатого носа затрепетали, в глазах вспыхнул огонь.

— Да, в молодости на все азарту хватало: стадион, театры, рестораны. Теперь все это в прошлом. Зато собрания, совещания, заседания. Живешь, как заведенный механизм, забывая, что ты все-таки человек, черт возьми!

Сандро завел Андрея в огромный светлый зал, сплошь уставленный кульманами, за которыми сидели и стояли работники конструкторского отдела — почти все женщины.

— Пасматри, пасматри! — хвастался Сандро. — Все, как одна, красавицы. Не то что на твоем ЛИС. Наверное, всего одна женщина, да и та доктор…

Аргунов переступал с ноги на ногу, сконфуженно оглядывался: действительно цветник. А некоторые даже очень хорошенькие….

— Ну чего растерялся? А еще летчик-испытатель… Да выбирай любую!

— Сандро Вартанович! — позвали Гокадзе, и, оглянувшись на этот зов, Андрей увидел ту девушку, которая удивила его своим сходством со Светланой. Она подошла к Гокадзе и протянула ему ворох бумаг: — Подпишите!

И пока тот подписывал, молча и с какой-то ласковой снисходительностью посматривала на него. Приняв бумаги, улыбнулась:

— Спасибо. Однако так делать не полагается.

— Что именно?

— Вы не глядя подписали несколько бланков.

Сандро великодушно рассмеялся:

— Лариса, не пугайте меня, я вам полностью и безоговорочно доверяю.

Аргунова девушка не заметила. Когда она скрылась за дверью, Гокадзе поднял вверх три пальца и поцеловал их.

— Не девушка — персик! Хочешь познакомлю?

— Да куда уж мне, старику… Она скорее в дочери годится…

— А ты что, не женат? — обрадовался Сандро. — Тогда мы тебя мигом женим! Да за тебя, летчика-испытателя, какая хочешь пойдет!

И он дурашливо закричал на весь зал:

— Товарищи женщины, слушайте мою команду! Появился завидный жених, всех незамужних прошу ко мне!

Женщины заулыбались, но выполнить команду своего начальника вовсе не торопились.

— Что? Вы все замужем? Вай-вай, что же нам делать?

— Перестань! — попросил Аргунов. — Что ты их смущаешь?

— Да, их смутишь! Просто они знают, что я очень строгий и не позволю без особого разрешения покидать рабочие места. Зато после работы… Ну ничего, — успокоил он Аргунова, — займемся ими в индивидуальном порядке. Главное, держись меня. Я… как это по-русски? Густой сват. Такую за тебя сосватаю — пальчики оближешь!

Да, Сандро Гокадзе ничуть не изменился: каким был в молодости — весельчак-балагур, — таким и остался.

Андрей был рад, что встретил Сандро, однако он безотчетно все время оглядывался на дверь, за которой скрылась знакомая незнакомка. Теперь, правда, он знал, что ее зовут Лариса и что она работает в серийно-конструкторском отделе.

— А где Русаков? — прервал его мысли Гокадзе. — Помнится, вы с ним были неразлучны.

— Русаков на фирме у генерального конструктора работает. Героя присвоили.

— Нет, вы пасматрите! — опять вскричал Сандро. — Люди живут, героями становятся, а тут…

— Но по твоей физиономии не видно, чтобы ты был недоволен жизнью, — возразил Аргунов.

— Я доволен, очень доволен, однако ж обидно!

— А кто говорил: «Лучше быть хорошим инженером, чем плохим летчиком»?

— Эх, Андрюха! — Гокадзе сощурил свои шмелиные глаза. — Говорил ведь себе в утешение. А летать хочется! Я до сих пор во сне летаю.

Расстались добрыми друзьями. На прощание Сандро обещал вскоре наведаться на ЛИС.

— Хоть посмотрю, как другие взлетают.

 

Первым на ЛИС Аргунова встретил механик. Полное добродушное лицо его расплылось в улыбке.

— С приездом, Андрей Николаевич. Как отдохнули? Как дочка?

— Все в норме! — Андрей кивнул, показывая в небо: — Кто там, Струев?

— Волк.

— Какой еще Волк?

— Нового летчика прислали.. Фамилия такая.

— Понятно. С места да в карьер?

— Что вы сказали?

— Для пилотажа зона, говорю, имеется, а он над аэродромом резвится.

Аргунов поднялся в летный зал. В глаза бросились разные новшества: новый бильярдный стол, новая мебель, цветной телевизор. Против входа во всю стену красовались вырезанные из пенопласта буквы: «Испытательная работа является наиболее сложным, напряженным и ответственным видом летной работы». А кто этого не знает?.. Вокруг — схемы, схемы, куда ни повернись. От них тесно и неуютно.

В зал с шумом ввалились летчики.

— Андрюха, наконец-то!

Аргунова обступили, тормошили, пожимали руки, засыпали вопросами:

— Пресс-конференцию устраивать будешь?

— Поди, наелся шашлыков?

— А как насчет рыбалки, хоть одну форельку поймал?

— Смотри-ка, а загорел как!

Андрей, по-медвежьи переваливаясь с ноги на ногу, подошел к дивану и грузно опустился, раскинув в стороны руки. Он хотел бы их обнять всех сразу, таких близких и родных. Вот Федя Суматохин — моторный парень, со взрывным, неуживчивым характером. Этот не станет разводить дипломатию, вспылит, рубанет с плеча, если что не по нему, а потом одумается: извини, был не прав. Зато верный товарищ.

Вот флегматик и молчун Волобуев — из него слова хоть штопором вытаскивай. Основательный человек.

Вот руководитель полетов Володя Денисюк. Общий любимец испытателей.

Андрей повел вокруг рукой:

— Ну и понавешали вы тут всего!

Толстяк Волобуев, в синем свитере, плотно обтягивающем его могучие плечи, шумно засопел, как всегда, когда был чем-то недоволен:

— Показуха.

— Был дом как дом, а сейчас… — широкоскулый Суматохин в сердцах швырнул на диван кожанку. — Задержись ты, Андрей, еще на полмесяца, Струев, уверяю, сюда и осциллографов понатащил бы. Не летный зал, а учебный центр.

— Ну-ну, вечно ты на него бочку катишь, — вступился за Струева Аргунов. — Кстати, где он сейчас?

— Струев отсутствует по причине присутствия в другом месте.

— В кабинете у Вострикова, где же! Правая рука…

— Он сюда заявляется только ЦУ спущать.

— Я смотрю, без меня вы тут все перессорились.

— Струев — еще не все. А он и вправду без тебя развернулся. Начальника из себя строит.

— Спокойнее, спокойнее, Федя, сбавь оборотики. А как тут новый?

— Вон он — на посадку заходит.

Аргунов подошел к окну.

К началу полосы осторожно подкрадывался неуклюжий в предпосадочном режиме истребитель. Вот он начал плавно выходить из угла снижения и с задранным носом сыпаться к земле. Из хвостового контейнера вывалились и сразу наполнились два тормозных парашюта, заметно погасив скорость. Самолет просел, слегка плюхнулся на бетон, из-под колес пыхнули два дымка.

— Пары калот как не бывало, — обронил Суматохин.

— Неплохая посадка, — одобрительно произнес Аргунов, стараясь представить себе, каков он, этот Волк.

Минут через десять вошел Струев, как всегда одетый подчеркнуто аккуратно.

— С приездом, Андрей Николаевич, — сказал он и обернулся: — Вот наш новый летчик.

Только теперь Аргунов обратил внимание на человека небольшого росточка, худенького, остролицего, невзрачного.

Тот стоял немного смущенный, и на его втянутых щеках гулял румянец. Чувствовалось, робеет.

«Замухрышку какого-то прислали». Андрей протянул ему руку:

— Здравствуйте. Аргунов.

— Волк, — назвался новенький.

— Волк? — переспросил Аргунов.

— Так точно! — по-военному отчеканил тот.

— Какой же вы Волк? Скорее Волчок.

Все засмеялись, кто-то сказал:

— И верно, Волчок больше подходит — вид совсем не хищный.

Так, с легкой руки Аргунова, все стали величать молодого летчика Волчком.

Аргунов вдруг перешел с ним на «ты»:

— Это ты сейчас над точкой резвился?

— Я.

— А что, разве зона была занята?

— Свободна, — ответил удивленный Волчок и покосился, как бы ища поддержки, на Струева.

— Ну хорошо. — Голос у Аргунова был мягкий. — Как ругать-то тебя?

— Валерий Александрович.

— Надеюсь, Валерий свет Александрович, в будущем такого не повторится?

— Не повторится.

— Расскажи о себе.

— Окончил школу летчиков-испытателей. До этого три года в Чернигове был инструктором. Сейчас к вам направили. Вот и все.

— Негусто, — думая о чем-то своем, тихо сказал Андрей.

— Что — негусто? — спросил Волчок.

— Наверное, и в переделках успел побывать, а?

— Один раз садился на вынужденную.

— Вот это уже биография! А помалкиваешь.

— Так не те условия! — оживился Волчок, озорно поведя глазами.

— Ну ладно, вместе пуд соли съедим — тогда получше друг друга узнаем. — Андрей поднялся и обернулся к Струеву: — Зайдем к Вострикову, Лев Сергеевич, надо представиться. — И они направились к выходу.

Целый день Аргунов ворошил накопившиеся за полтора месяца документы, знакомился с конструкторскими изменениями на самолете, ходил по ангару, по стоянке, провел тренаж в кабине. На следующее утро он подозвал к себе Струева.

— На каком основании ты сократил программу ввода в строй нового летчика? — жестко спросил он.

Струев выдержал его строгий взгляд.

— Мне Востриков предложил.

— Предложил?

— Когда начальник предлагает — считай, что приказывает.

— Где — так ты слушаешься, а где… Не отвык еще от своей привычки в воздухе нарушать дисциплину и других за собой тянешь?!

— Кого — других?

— Волчка. Человек у нас без году неделя, а вон уже что вытворяет.

— Это у него в задании было — проверка прицела над точкой.

— Я его сегодня проверю! — повысил голос Аргунов. — Передай ему, пусть готовится.

Он спустился в диспетчерскую.

— Наташа, спарка готова? — спросил он у белокурой девушки, что-то писавшей за столом.

— Ага, и полетный лист я уже выписала.

— Отлично.

Аргунов разыскал Волчка в комнате отдыха. Тот лежал на диване, рассматривая журнал.

— Извини, Валера, что я отрываю тебя от приятного занятия, но наш корабль к полету готов.

Волчок вскочил:

— Я тоже готов!

— Задание уточнил?

— Конечно!

Аргунов насмешливо оглядел тщедушную фигурку Волчка, спросил:

— А именно?

— Полет в зону на малой высоте. В зоне выполнить два виража, две петли и так далее.

Аргунов нахмурился:

— Что «так далее»?

С лица Волчка медленно сходило дурашливое выражение, он понял, что переиграл.

— Виноват, — поправился он и повторил задание.

— Теперь другое дело, — терпеливо выслушав его, сказал Аргунов. — Пошли одеваться.

Облачаясь в гардеробной комнате в высотный костюм, Аргунов украдкой поглядывал на Волчка — что-то нравилось в нем и что-то не нравилось одновременно. В этом человеке уживались какая-то неистощимая веселость, жизнерадостность и в то же время птичья бездумность, легковесность, что ли.

«За Волчком глаз да глаз нужен», — думал Андрей.

— А что, ты разве без перчаток полетишь? — спросил он, когда стали выходить.

— Не люблю в перчатках.

— Напрасно. В перчатках гораздо удобнее.

Волчок, недовольно поморщившись, взял перчатки.

Автобус отвез их к самолету.

Едва приняв от механика доклад, Волчок, не осматривая самолет, хотел было уже юркнуть в кабину, но Аргунов укоризненно покачал головой.

Волчок кинул на него недовольный взгляд и осмотрел машину.

— Покатай-ка меня! — точно не заметив перемену в настроении Волчка, сказал Аргунов, усаживаясь в кресло с ярко пламенеющими по бокам рычагами.

— Со всем нашим удовольствием.

Самолет взревел и рванулся вперед. Секунда, вторая… пятая… одиннадцатая… Плавный отход от земли — и бешеный боевой разворот через плечо.

«Ого!» — удивился Аргунов, но не проронил ни слова: зачем сдерживать инициативу летчика, пусть покажет, на что он способен.

— Вам третья зона, — передал в эфир руководитель полетов Володя Денисюк.

— Вас понял: третья зона.

Самолет упрямо лез вверх.

— По заданию — полет на малой высоте, — напомнил Аргунов.

Волчок снизился, но недостаточно, и Аргунов взял управление на себя.

Они шли над волнистой поверхностью водохранилища так низко, что у Валерия захватило дух.

Перемахнули водохранилище, и Аргунов передал управление. Волчок облегченно вздохнул и поднабрал высоты.

Внизу раскинулась слегка всхолмленная равнинная местность, кое-где покрытая барашковыми островками леса и перевитая голубыми прожилками безымянных речушек. Небо было исполосовано перистыми облаками, хмарился задымленный горизонт — близился теплый фронт, и оттого погода явно портилась.

— Третью занял, разрешите работать? — доложил Волчок.

— Разрешаю.

Пилотаж начался с традиционных виражей, затем обрел вертикальный характер.

Волчок старался вовсю, кидал машину из одной фигуры в другую, сотворял немыслимое количество восходящих и нисходящих бочек, точно нанизывая вращающуюся вокруг своей оси машину на невидимую нить, а Аргунов молчал, как будто его не было в самолете. Он только раз урезонил:

— Не раздражай машину, помягче с ней, помягче.

Когда весь арсенал фигур иссяк, машина вымученно легла на горизонт и поплыла как бы в невесомости. Стало легко после жестоких перегрузок, терзающих металл и человека. Отдыхали. Но этот блаженный отдых длился недолго.

— Андрей Николаевич, покажите что-нибудь, — попросил Волчок.

— Что тебе показать? Тебя, вижу, ничем не удивишь.

Это прозвучало похвалой.

— Ну что-нибудь, на ваше усмотрение.

— Ладно, беру управление! — Аргунову и самому хотелось после отпуска отвести душу.

Он подвигал ручкой, пошевелил педалью — машина отзывалась на каждое движение.

«Полный контакт», — удовлетворенно отметил Аргунов и перевернул машину через крыло. На пикировании, когда скорость наросла, он крикнул:

— Терпи, казак, атаманом будешь!

Включился форсаж и словно подстегнул машину; легкой птицей взвилась она вверх, оставив под собой и землю, и размытый горизонт, и накатившаяся чугунная тяжесть перегрузки вдавила летчиков в сиденья, уродовала, корежила лица, оттягивала вниз щеки и как бы в злобной ярости пыталась сорвать с них кислородные маски. Лишь только сквозь темную наволочь в глазах начинал прорываться неясный желанный горизонт, машина снова устремлялась ввысь.

Двойная полупетля — вершина летного мастерства. Кто из молодых пилотажников не мечтал выполнить ее! Но по силам она только самым опытным. Не ищите описания этой фигуры в наставлениях по производству полетов. Она не относится к обязательным. Не каждому истребителю подвластна эта сложнейшая фигура. При ее выполнении незначительный просчет грозит потерей скорости, срывом в штопор.

Волчок задохнулся от восторга:

— Еще! Повторим еще?!

— Повторим! — весело отозвался Аргунов.

Машина опять взвилась в зенит, но тут словно кто-то придержал ручку. Вмешался Волчок?

— Отпусти! — прикрикнул Аргунов.

В ответ — молчание. Ручка не поддавалась усилию. «Да он что, сдурел?»

— Отпусти ручку! — загремел Аргунов.

Теряя скорость, машина продолжала лететь вертикально вверх.

— Ручку, ручку! — кричал взбешенный Аргунов, продолжая изо всех сил тянуть ее на себя. Холодный пот катился по его лицу.

Скорость упала совсем. Все! Теперь малейшее некоординированное движение рулями грозит срывом в штопор. Не допустить скольжения! Шарик в центре! Аргунов впился взглядом в авиагоризонт, стараясь удержать рули нейтрально.

Машина медленно, убийственно медленно ложилась спиной на горизонт, теперь она падала к земле плашмя, почти не имея поступательной скорости. Неожиданно ручка стала податливей. «Кажется, пронесло», — подумал Аргунов, еще не веря себе, и крикнул:

— Не дергайся! Ждать, пока нарастет скорость.

Нос самолета словно бы нехотя опустился ниже горизонта. Теперь вариометр показывал бешеное снижение, и нарастала поступательная скорость, но Андрей приказывал себе: «Ждать!»

Он уже знал, что все страхи позади, от неминуемого, казалось бы, штопора они спасены. Наконец скорость достигла той величины, когда машина стала чувствовать рули. Аргунов вывернул самолет из перевернутого положения и облегченно вздохнул:

— Домой!

Весь обратный путь ему сверлила голову одна неотвязчивая мысль: «Почему Волчок зажал ручку?» Но он не проронил ни слова. И лишь после посадки, тяжело вылезая из тесноватой кабины, Аргунов увидел, что Волчок смущенно рассматривает свой наколенный планшет.. Пружина, которой планшет крепится к ноге, была растянута.

— Что это? — смутно догадываясь о причине происшедшего, спросил Аргунов.

— За тормозной рычаг зацепилась…

У Аргунова отлегло от сердца: по крайней мере все стало ясно.

— Вот из-за таких пустяков и бьются, — сказал он. — Что ж ты молчал? Хоть бы передал что-нибудь.

— Я отцеплять стал — фишку переходника от шлемофона нечаянно отсоединил, — виновато оправдывался Волчок. — Ничего не слышу и передать ничего не могу.

— Беда в одиночку не ходит, — усмехнулся Аргунов и спросил: — Испугался?

— Ага, — простодушно ответил Волчок.

— И я тоже, — сознался Аргунов и неожиданно вскипел: — Выбрось ты, к чертовой матери, эту дурацкую пружину! Замени ее резинкой с парашюта. Видишь, как у меня? И удобно, и безопасно.

— Обязательно заменю, сейчас же. — Волчок по-военному вскинул руку к голове: — Разрешите получить замечания?

— Покатал ты меня славно, ничего не скажешь. Если бы не эта штука… Ну да ладно, понял, надеюсь, что значит подгонка снаряжения? Надо все учесть и взвесить, прежде чем отправляться в полет.

— Поневоле запомнишь, — вздохнул Волчок.

В душное помещение ЛИС входить не хотелось.

— Присядем? — предложил Аргунов. Они сели на скамейку под старой липой. Аргунов оттянул прилипшую к телу шелковую потемневшую от пота рубашку, мечтательно выдохнул: — Эх, плюхнуться бы сейчас в море! Что еще надо для полного счастья?

— Или кружечку холодного пивка пропустить, — подсказал Волчок.

— У тебя, браток, наполеоновские замашки. В такую жарынь пива днем с огнем не сыщешь. В Ташкенте и то жара полегче переносится. А ты откуда?

— Из Чернигова.

— А у вас, случаем, не такое пекло?

— Мать пишет — тоже жарко. Поля выгорели.

— Ох и лето выдалось! Ну и как, хорош твой Чернигов?

— Не знаю. Всяк кулик свое болото хвалит. Я лично его ни на какую столицу не променяю. Там я вырос, там летчиком стал, там и других летать учил.

— Там и на вынужденную садился? — улыбаясь, напомнил Аргунов.

— Там.

— Страшно было?

Волчок поежился:

— Да, не весело!

Аргунов улыбнулся, ему нравилась откровенность молодого испытателя.

— Понимаете, Андрей Николаевич, когда до земли оставалось метров двести, я вдруг о матери подумал. Она не выживет, если я… И тогда я чуть из кабины не сиганул. Может, так и трусами становятся?

— Что-то ты путаешь. То, что ты мать пожалел, это хорошо, но при чем тут трусость?

— Сначала мать пожалеешь, потом себя… А в нашей работе это последнее дело…

— Ну, нагородил! — добродушно рассмеялся Аргунов и, как маленького, потрепал Валерия по ершистой макушке. — Жалость и трусость — разные вещи. И жалеть себя надо. А как же? Кто тебя еще пожалеет? Но в разумных пределах. Нужно выбрать, так сказать, оптимальный вариант.

— Да, выберешь его, когда смерть на носу….

— И когда научишься выбирать, — словно не слыша Волчка, закончил Аргунов, — только тогда и станешь испытателем. — Он с нежностью поглядел на Валерия: — Ну и как же ты сел?

— С грехом пополам. Ну, сначала первое выравнивание и почти одновременно второе. Крылышки-то малы, аэродинамики никакой. Уже на середине полосы умостился, думал, стойки шасси не выдержат — так машину о бетон присобачил. Нет, гляжу, ничего, стойки крепкими оказались. И самолет невредим, и я, как видите. Ноги целы, руки целы — что еще?! Матери, правда, не признался. Так она через неделю все равно узнала — и в слезы: «Сыночек, что ж ты от матери-то скрыл?» А как говорить, если я у нее один на всем белом свете?

— А как она относится к твоей работе? — поинтересовался Аргунов.

— Как все матери. В каждом письме уговаривает: ты уж там, сыночек, ясень мой, летай пониже да потише. — В глазах Волчка запрыгали озорные чертенята. — Иногда я ее слушаю, летаю пониже, как сегодня с вами. Для матерей мы, Андрей Николаевич, всегда дети, — рассудительно подытожил свой рассказ Волчок и вдруг насмешливо спросил: — Ваша мать ведь тоже беспокоится?

— У меня, Валера, ни отца, ни матери. В войну под бомбежкой погибли.

— Простите…

— Чего уж, — тихо произнес Аргунов и перевел разговор на другое: — Не вздумай, Валера, сам двойную полупетлю крутить.

— Почему?

— Тяговооруженность движка пока маловата. А штопорить на сверхзвуковой машине кому ж охота?

— Да, нашему самолету посильней бы двигун, — согласился Волчок.

— Будет! — убежденно сказал Аргунов. — И довольно скоро. Описание нового двигателя придет на днях. Он будет легче, компактней, мощней, экономичней.

— Ого! Сплошные достоинства! А как насчет надежности?

— В КБ уже провели испытания. Пока бог миловал от неприятностей.

— Андрей Николаевич, а как вы сюда попали?

— Из строевой. На Востоке служил.

— Вот там настоящая школа для пилота! Что вы улыбаетесь? Я не прав?

— Конечно, прав. Школа там что надо! Помню, были у нас учения. Летчики в основном опытные, а среди них мы — зеленые… Ну, наша эскадрилья завязала воздушный бой с «противником». Ох и карусель была! Где свои, где чужие — ничего не понять. А я крайним ведомым шел, самое адское, скажу тебе, место в строю. Мотаюсь в самом хвосте и никогошеньки, кроме ведущего своего, не вижу. От перегрузок — темень в глазах. Всех потерял!

— Один остался, победитель! — засмеялся Волчок.

— Вроде того, только не до смеха мне было. Потерять ведущего в бою — позор! Во время войны чуть ли не дезертирством считалось. И стал я мотаться туда-сюда! Вижу — тройка летит. А ведь в звене должно быть четыре самолета. Ага, свои, думаю, меня, стало быть, недостает. Раскочегарил я машину, врываюсь в строй на полном ходу. Не успел обрадоваться, смотрю — черные полосы на фюзеляжах. А в наушниках истошный крик: «Атакуют!» Тройка — в одну сторону шарахнулась, я — в другую. Своих обнаружил уже на подходе к аэродрому. Подкрался потихоньку — нет полос, значит, свои! Мой ведущий тоже заметил меня, на всякий случай спрашивает, не называя позывного: «Ты?» — «Я». А он кулаком мне: «Ну, погоди!» А меня в училище так и дразнили Ну Погоди. Прямо хоть меняй фамилию…

Аргунов поднялся:

— Ну, передохнул малость?

— Ага. Спасибо вам, Андрей Николаевич.

— За что?

— Ругать не стали. За пружину. — И попросил: — Вы уж никому не говорите. Ладно?

— Идет. — Перед входом в летный зал Аргунов обернулся: — Хороший ты парнишка, Валера. Думаю, мы с тобой слетаемся. Захаживай ко мне домой на досуге.

— Спасибо, зайду, — пообещал Волчок. — Скажите, а верно, что Волобуев тоже в училище инструкторил?

— Да.

— Странно, с его комплекцией только бомбером быть, а не истребителем.

— Между прочим, он участвовал в первенстве страны по высшему пилотажу, — заметил Аргунов. — Мастер самолетного спорта.

— Смотри-ка, а не подумаешь! — удивился Волчок.

— И Федя Суматохин — тоже мастер. Парашютного спорта. Так что, считай, тебе повезло — попал в команду мастеров.

— А Струев? — спросил Волчок, но Аргунов, не услышав, уже открывал дверь.

7

Праздничный стол ломился от снеди. Посреди из огромной хрустальной вазы свисали по краям янтарные гроздья винограда. Вокруг, в вазах чуть поменьше, краснели, зеленели, желтели апельсины, мандарины, яблоки, гранаты. Среди фруктов то тут, то там высились бутылки с добрыми кавказскими винами.

Аргунов попал на праздник случайно. Возвращаясь после работы домой мимо гастронома, он услышал позади себя знакомый гортанный голос:

— Скорей Кура повернется вспять, чем я отпущу своего старинного доброго друга!

Андрей оглянулся и увидел Сандро Гокадзе, потного, красного. Толстыми волосатыми руками он прижимал к себе кульки и пакеты с покупками.

— А-а, Сандро, чего это ты так нагрузился?

— Преодолеваю бытовые трудности. Помоги-ка лучше, чем спрашивать! — Гокадзе с дружеской бесцеремонностью сунул Аргунову свои кульки и, ничего не объясняя, побежал обратно в магазин. Вскоре он появился на ступеньках с объемистой, до отказа набитой хозяйственной сумкой. — Ай, спасибо! Как ты вовремя мне подвернулся! Я уж хотел сейчас за тобой ехать.

С легкостью, удивительной для его крупной, плотной фигуры, Гокадзе вприпрыжку помчался к «Волге», стоявшей неподалеку от гастронома. За ним, ничего не понимая, последовал и Аргунов.

Уложив в багажнике автомобиля покупки, Гокадзе вынул большой цветастый платок, стал поспешно вытирать узкий лоб, пухловатые, отливающие синевой холеные щеки, багровую шею.

— Уф, запарился, — отдувался он и вдруг схватил Аргунова за руку и потащил в машину: — Немедленно ко мне!

— Да что случилось, объяснишь ты наконец?

— Как что? Я именинник! Ты разве дома не был? Там тебя открытка с приглашением дожидается.

— Тогда пойду переоденусь.

— Никаких переодеваний! Ты что, женщина? Одет с иголочки. Белая рубашка, галстук, куртка — все соответствует.

— Нет-нет, мне еще надо домой на минутку заскочить.

— Ну хорошо, только чтоб в девятнадцать ноль-ноль, кровь из носу, сидел у меня за столом!

Среди газет в почтовом ящике Андрей обнаружил пригласительный билет. Он прочитал пространное послание с просьбой посетить дом старого друга в день его рождения и задумался: что же подарить? Времени, чтобы пробежаться по магазинам, уже не было. Он открыл книжный шкаф, но перед глазами, как укор, встала Светлана. Она, пожалуй, ни одной книги не отдала бы… Тогда он вынул из шкафа чайный сервиз, приобретенный им совсем недавно и еще даже не распакованный, придирчиво глянул на себя в зеркало — борода вроде еще не выросла — и поспешил к Гокадзе.

Андрею открыл дверь сам хозяин и, великолепно-важный, с довольной радушной улыбкой, стал знакомить его со своими гостями.

Здесь собралось почти все конструкторское бюро, были сотрудники планового отдела, знакомые Андрею по работе.

Полный мужчина с лунообразным лицом протянул Аргунову руку:

— Стратостат.

— Как? — не понял Андрей.

— Стратостат Максимович. — И под общее оживление пояснил: — Назван в честь первого полета советского стратостата. Как вам это нравится?

— Гордитесь! Такое редкое имя!

— А еще я знаю женщину, которую зовут Турбина. Не верите? Честное слово. Турбина Тарасовна. Взбредет же родителям в голову блажь, а ты всю жизнь за них отдувайся.

— Не переживай, дарагой, — успокоил его Гокадзе и протянул бокал: — Наполнил без твоего разрешения. Не возражаешь?

— Считаю, ты неплохо меня изучил, — с притворным вздохом ответил Стратостат. — За что пьем? Ах да, за именинника…

Гокадзе поднял руку:

— Минуту внимания!

Многоголосый шум за столом стих.

— Друзья, — начал Гокадзе, — сегодня много пили за мое здоровье и пожелали мне столько лет жизни, что если эти годы сложить вместе, затем разделить на всех гостей, дорогих и всегда желанных в моем доме, то на каждого достанется по сто с лишним лет. Я человек щедрый и с удовольствием поделюсь с вами!

Кто-то из почитателей вина принял последнюю фразу за команду действовать и хотел уже было приложиться к бокалу, но Сандро предупредительным жестом остановил их:

— Друзья! Среди нас находится летчик-испытатель Андрей Николаевич Аргунов. А ведь никто даже не предполагает, что с ним мы когда-то вместе начинали первые шаги в небо. Правда, летчик из меня не получился, а какой я инженер-конструктор — не мне об этом судить. Но сейчас не обо мне речь. Так вот, друзья, я поднимаю тост за повелителя того сверкающего чуда, которое мы видим в нашем мирном небе, за шеф-испытателя Андрея Аргунова и…

С другого конца стола подхватили:

— Желаем в здоровье бодрости, в работе скорости, в жизни вечности, в любви бесконечности!

Центр тяжести застолья переместился на Аргунова. Вообще-то он выделялся среди всех своей внушительной фигурой. Рослый, с богатырским разворотом плеч, коричневый от загара, и только в светлых зеленоватых глазах под рыжими бровями растерянность и недоумение: при чем здесь я? Но к нему уже тянулись рюмки и бокалы. От него требовали слова. Пришлось держать ответный тост.

— Дайте мне микрофон, — прогудел Андрей, хитровато подмигнув на пустой бокал, который тотчас же наполнили. — Давайте выпьем за то, чтобы оружие, которое мы производим, никогда не применялось бы по прямому назначению, чтобы мы возвращались домой не с позиций, а из цехов и чтобы мы, гражданские, никогда не стали бы военными!

— Андрей Николаевич, — к нему через стол наклонился Стратостат Максимович, — а скажите, испытатель — профессия или призвание?

Аргунов помолчал, соображая.

— По-моему, все-таки призвание, — наконец произнес он.

— А как же с ящиком?

— С каким ящиком?

— В который можно сыграть.

Аргунов засмеялся:

— Дурное дело — не хитрое.

И тут Андрей увидел ее — Ларису. Обрадовался, как старой знакомой.

— И вы здесь?

— Конечно. Я ведь правая рука Сандро Вартановича.

— Кем же вы у него работаете? — поинтересовался Андрей.

— Секретаршей.

Стратостат Максимович все допытывался у Аргунова:

— А как с космосом?

— Тихо! — засмеялась Лариса. — Испытатель дает интервью инженеру-конструктору!

Аргунову было приятно внимание девушки. Ради этого он готов был продолжить разговор с захмелевшим Стратостатом, но, чтобы не вдаваться в подробности, ответил:

— Космос еще себя покажет.

— Миллиарды бросаем, а ради чего? Чтобы доказать, что земля имеет форму шара? На этот счет уже давно сказано: «Если хочешь убедиться, что земля поката, сядь на собственные ягодицы и катись…»

— Вот и катитесь, — тихонько заметила Лариса и обратилась к Аргунову: — Давайте-ка лучше танцевать!

— В самом деле, какой праздник без танцев?!

Загремел магнитофон.

Аргунов неуклюже переступал ногами, а Лариса так и носилась вокруг него. Волосы ее рассыпались и касались его лица — нежные, мягкие, щекочущие.

— Можно подумать, что вы всю жизнь только танцами и занимались, — не то упрекнул, не то похвалил ее Андрей.

— Вы угадали, я с детства люблю танцевать. А после школы даже проучилась полгода в хореографическом училище…

— Отчислили?

— Нет, сама ушла. В жизни надо иметь стабильную профессию.

— Стабильную?

— Ну да. Чтоб не зависеть от случайностей. А то моя подруга ногу подвернула — и прощай хореография. Нет, я решила стать конструктором. Правда, сейчас я всего-навсего секретарша… — Она кокетливо взглянула на Аргунова: — Это вас не шокирует?

— Ну почему… — замялся он, — каждая профессия…

— Не каждая! — перебила Лариса. — И я уже пыталась поступить в институт. Но… не прошла по конкурсу. Ничего, — тут же заверила она, — на будущий год обязательно поступлю.

Танец кончился, и они, разгоряченные, отошли к окну.

Аргунов закурил, хотя курить и не хотелось. Посмотрел в небо. Оно все серебрилось звездами и только в одном месте чернело пустотой, будто кто захлопнул в небе окошко. Правда, приглядевшись, и среди этой черноты он увидел одинокую звезду. Она будто подмигнула ему, спрашивая: «Плохо, когда ты один, вместе веселее?»

Снова заиграл магнитофон, и Ларису пригласили на танец. Она рванулась навстречу пригласившему, но тотчас обернулась.

— Можно? — с виноватой улыбкой спросила она у Андрея.

— Конечно! К тому же я не умею танцевать по-вашему.

Он наблюдал за танцующими. Что за танец, черт возьми! Каждый наяривает свое. Не комната — гимнастический зал.

«Нет, я, кажется, становлюсь непримиримым скептиком», — подумал Аргунов и услышал за спиной:

— Скучаете? — Андрей обернулся: Стратостат Максимович. — Вижу, вы тоже не сторонник модных танцев? И что в них молодежь находит, не пойму…

Аргунов рассеянно слушал болтовню толстяка, а сам исподтишка наблюдал за Ларисой. После танца она направилась к нему, но снова заиграла музыка, и девушку перехватили на полпути. Аргунов разозлился на себя, не понимая, что это с ним, куда делись его былая решительность и непринужденность? Или время его ушло?..

Годы исподволь наносили удары. На висках начала пробиваться седина. Он немного огруз, раздался в плечах, в светло-зеленых глазах — спокойствие умудренного жизнью человека. В юности он влюблялся пылко, без раздумья, но так же быстро наступало и охлаждение. Идеальной девушки так и не находилось. И все-таки он нашел Светлану. Двенадцать лет их жизни пронеслись, как один миг… После нее он не мог даже смотреть на женщин. Но что происходило с ним сегодня, он не совсем понимал. Знал одно — что-то случилось.

…В этот вечер они долго бродили с Ларисой по городу, болтали о пустяках. Лариса очень смешно рассказывала, как ее принимал на работу Гокадзе.

— Понимаешь, какой мнэ нужен сэкрэтарь? — Она коверкала слова и отчаянно жестикулировала. — Мнэ нужен такой сэкрэтарь, чтобы на лету мух ловил. Началник еще только падумает, а он уже пишет приказ. Вот какой мнэ нужен сэкрэтарь.

— Ну и как же вы сработались?

— Так ведь он только так говорит, Сандро Вартанович. А вообще он человек добрый. Удивительно добрый. Даже неохота от него и уходить.

— А зачем вам уходить?

— Ну я же сказала — в институт поступаю. Нужно готовиться.

— Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? — предложил Аргунов.

Не отвечая, Лариса схватила его за руку.

— Стойте! Сейчас я украду розу. Ждите меня здесь! — Она исчезла в темноте и вскоре вернулась. — Это вам! — Девушка протянула ему большую белую, поблескивающую росой розу.

— Спасибо. Первый раз дарят цветы мне, — сказал Аргунов, обрадованный подарком. — А вам часто дарили цветы?

— Часто, — ответила Лариса и смело поглядела Андрею в глаза, — а вот я — никому.

Они шли ночной пустынной улицей. Над головами маячили редкие неоновые фонари. Дома стояли, как темные глыбы, упирающиеся вершинами в звездное небо. Город спал, лишь кое-где горели уютные костерчики окон.

— А вот мы и пришли, — заявила Лариса и вздохнула: — Ох и попадет мне от мамы.

— За что?

— За то, что поздно вернулась. Знаете, какая она у меня строгая! Жуть!

Андрей держал ее руку в своей, не хотел отпускать.

— Но мы еще увидимся?

— Зачем? — Она гордо тряхнула головой. — Боюсь, как бы ваша жена…

— Я прошу вас… А жены у меня нет, только дочь.

— Бросила вас?

— Нет, умерла.

Лариса с испугом посмотрела на него:

— Простите…

— Значит, вы мне позвоните, ладно? Как только захотите увидеться…

— Хорошо, — ответила Лариса и попросила: — А подарок мой берегите. Роза быстро завянет, если вы о ней забудете.

— Буду беречь.

Вернувшись домой, Андрей аккуратно повесил на крючок куртку, прошел в комнату, включил торшер. Желтоватый свет разлился по столу. Андрей положил розу на стол и увидел, что она оказалась под портретом жены. Светлана нежно и доверчиво улыбнулась ему, словно благодарила за подарок.

Он поспешно убрал розу.

8

Волобуев разыскал Аргунова в кислородной комнате, смежной с гардеробной.

Андрей сидел на круглом стульчике, затянутый в зеленый высотно-компенсирующий костюм. Гибкие шланги, как змеи, обвивали плечи, руки, тянулись вдоль бедер к ногам, сверкали многочисленные замки-«молнии».

Игнатьич — кислородчик, пожилой рябой человек — тщательно подгонял на испытателе новый матерчатый скафандр.

— С обновкой тебя? — заулыбался Волобуев.

— Мучают, — проворчал Аргунов. — На старый ВКК[6] срок гарантии истек.

Игнатьич, ловко подтягивая и завязывая капроновые шнурки, приговаривал:

— В вашем деле главное что? Главное — аккуратность. Высотный костюм, как и парашют, может всегда пригодиться.

— Да вот ни разу не приходилось воспользоваться.

— Парашютом? — быстро спросил Игнатьич.

— Нет. Парашют однажды меня здорово выручил. А то не издевался бы ты, Игнатьич, сейчас надо мной. Ой, да что ты меня так упаковываешь? Не продохнуть!

— Терпи, — бесстрастно сказал кислородчик и назидательно повторил: — С высотой шутки плохи. А ну как разгерметизация? Все, смерть! Помните — космонавты? Сразу все трое!.. Или Долгов, парашютист-испытатель. Мгновенно!.. А вы ведь каждый день там бываете! — Аргунов и Волобуев украдкой переглянулись, но от глаз старого мастера не скрылось ироническое выражение на их лицах, и он с обидой сказал: — Смеетесь над стариком? А того не разумеете: береженого бог бережет.

— Не обращай, Игнатьич, внимания на нас, непутевых, — примирительно сказал Андрей. — Вяжи, да покрепче, раз надо! — И повернул голову к Волобуеву: — А ты чего здесь?

— Пришел сообщить: тебя самолет заждался.

Аргунов даже передернулся весь.

— И ты молчал столько времени! Игнатьич, скоро? — Он нетерпеливо повел плечами.

— Сей момент, последний шнурок завязываю, — заторопился тот.

Сколько бы ни летал человек, сколько бы ни разглядывал землю с небес, ему никогда, наверное, не надоест это.

Каждый раз по-своему воспринимал пространство Андрей Аргунов. То, залитое половодьем красок, от нежно-голубых, подрумяненных у горизонта в предутренние часы, до фиолетовых к вечеру, оно казалось ему родным и понятным, то, нахмуренное тучами, зловещим и настораживающим. Оно было изменчиво, это бесконечное, бездонное, необъятное пространство.

Аргунов видел под собой крохотное расплывчатое пятно. Пятно было городом — огромным, шумным, окутанным дымом. В нем работали фабрики и заводы, лязгали трамваи, шептались листья, кричали новорожденные. Город жил своей обычной жизнью, и никому не было дела до одинокого самолета, забравшегося в самое преддверье космоса. А он, Аргунов, сидя в кабине, чувствовал себя немножко богом, взирающим на раскинувшийся под ним мир. Через полчаса он и сам превратится в обыкновенного грешника, а над ним, невидимый, будет кружить другой бог и, глотая осушающий гортань чистый кислород, мечтать о том, чтобы на земле после полетов освежиться кружкой резкого прохладного пива.

Испытатель развернулся, вывел двигатель на полные обороты и включил форсаж[7]. Машину будто подстегнуло, и она понеслась все быстрее и быстрее. Впрочем, о нарастании скорости здесь, в герметически закупоренной кабине с ее микроклиматом, можно было судить только по приборам. В непосредственной близости от земли все мелькало бы в бешеном движении, высота же скрадывала это ощущение.

Лениво наплывают тучки с подплавленными золотистыми краями, медленно перемещаются запутанные петли речушек, плешинки полей и белые, словно припудренные, островки далеких горных вершин. Горизонт размыт и бесконечен. А вот и синяя полоска прямо по курсу. Это водохранилище, на котором стоит родной город. С высоты оно — всего лишь осколок неба, до обидного малый и невзрачный.

Вздрогнули стрелки — преодолен звуковой барьер. Легкая дрожь сотрясает металлический корпус истребителя. Стрелка махметра приближается к заданной цифре, за пределы которой переходить пока запрещено. Главный принцип в испытаниях — от простого к сложному. Постепенно, шаг за шагом, завоевывать, осваивать самолет. Кто пытается это осуществить одним разом, тот может непоправимо ошибиться. Какие наилучшие данные покажет самолет? Сойдутся ли они с расчетными? Тут спешить нельзя.

На машине кое-какие узлы усилены, но тем не менее при разработке задания ведущий инженер по летным испытаниям предупредил:

— Андрей, если что…

— Ясно! — перебил Аргунов.

«Если что…» Он знал, что в самолете установлен заключенный в бронированный колпак самописец, четко фиксирующий на ленте и скорость, и высоту, и перегрузки, и работу двигателя, и работу самолетных систем. Знал и другое: о самых значительных и важных деталях полета никто не сможет рассказать лучше, убедительней, наглядней, чем сам летчик.

Самолет продолжало трясти как в лихорадке. Казалось, тонны наваливались на острое щучье тело истребителя, доискиваясь слабого места. Машина мчалась, разрывая плотную стену воздуха. Вот и заветная скорость. Стрелка прибора застыла у той цифры, достичь которую было ему поручено на земле.

Аргунов записал в наколенном планшете показания приборов и, выключив форсаж, стал плавно прибирать обороты. Машина неохотно замедляла свой сатанинский лет.

Теперь, когда основная часть программы успешно выполнена, он мог, пожалуй, позволить себе небольшое «лирическое отступление» — попилотировать: ведь после разгона максимальной скорости — занятие довольно однообразное — следует выполнить сложный пилотаж. Здесь уже раздолье эмоциям. И вдруг он вспомнил о своем обещании Ларисе.

…Спустя два дня после именин она позвонила:

— Здравствуйте, это я. Не ожидали? А я взяла и позвонила. Не помешала?

— Нет, конечно! — обрадовался Аргунов. — Я изнываю от безделья! — Он обманывал: письменный стол был завален схемами. — Слушайте, откуда вы звоните?

— Из автомата, возле кинотеатра «Космос».

— Подождите меня там, ладно?

— Хорошо.

Ларису он увидел еще издали. Каких-то два парня уже вились около нее, пытаясь, видимо, познакомиться, но она не обращала на них внимания.

Аргунов подошел сзади, негромко окликнул.

— Ой какой вы… нарядный! — обрадовалась Лариса. — Но кожанка вам больше идет.

— Хорошо, теперь всегда будут надевать кожанку.

Лариса улыбнулась, и Андрей заметил на шее, возле уха, небольшую черную родинку. Раньше, когда волосы были распущены, родинки не было видно. Сегодня же у Ларисы высокая прическа — видать, готовилась к встрече.

— И куда мы пойдем? — спросила она.

— Куда? Куда хотите. В парк, в ресторан, в кино, на пляж, — начал перечислять он.

— На пляж! — подхватила Лариса.

— На пляж так на пляж.

Стоял жаркий летний день, и народу на пляже — яблоку негде упасть. И все-таки Аргунов отыскал укромное место — под высокой сосной. Правда, солнце здесь светило тускло, зато можно было спокойно поговорить. Лариса лежала на песке, и сухие хвоинки прилипали к ее мокрому телу. Она их стряхивала ладонью и смеялась, исподтишка разглядывая Аргунова.

— Какой вы загорелый…

Вдруг она заметила в небе белую змейку, начинавшуюся маленькой точкой.

— Смотрите, самолет!

— Наш брат, — улыбнулся Аргунов.

— Как я вам завидую, — вздохнула Лариса.

— А чему тут завидовать?

— Жизнь у вас красивая!

— А, это бывает, — протянул с усмешкой Аргунов.

— Что бывает? — спросила Лариса.

— Налет романтики.

— «Налет романтики», — передразнила она и вздохнула: — Вы такой рассудительный… А ведь летчики не бывают такими…

— Откуда вы знаете?

— Не знаю, а предполагаю. Правда, я вас никогда не видела в воздухе, может, и ошибаюсь. Вы хоть петли-то крутить умеете? Как это у вас? Мертвые петли.

Андрей добродушно расхохотался:

— Приходите завтра на это место часам к четырем, ладно?

— Зачем?

— Я покажу вам, умею ли я крутить петли.

— Приду! — обрадовалась девушка. — Вы специально для меня пролетите над пляжем? Да? А вам не влетит?

— Вы, кажется, тоже начинаете рассуждать?

— Вы мне сами говорили, что для этого зона имеется.

— Не беспокойтесь, пилотажная зона расположена как раз над водохранилищем.

— Хорошо, я приду. Обязательно!

 

…Сейчас Андрей вспомнил об уговоре и накренил самолет влево. Затем повернул его вправо, без труда отыскал желтоватую полоску — пляж.

Пляж был почти пуст, но Андрей не сомневался, что девушка там. Чтобы обратить на себя ее внимание, испытатель выполнил на малой высоте облет пляжа, а затем приступил к заключительной части программы.

Машина стлалась над самой водой, приближаясь к берегу, усеянному, точно ракушками, белыми и оранжевыми грибками, Аргунов уже различал людей. Пора! Синий водопад неба хлынул навстречу, и вот уже не видно ни земли, ни горизонта, только одна голубая беспредельность.

Машина ввинчивалась вертикально вверх — восходящие бочки, — пока наконец из промчавшегося в страшном грохоте стрелоподобного чудища не превратилась в едва различимую отдаленно рокочущую точку.

И вдруг кровавым глазом замигала красная лампа — аварийный остаток топлива. Аргунов с сожалением посмотрел на топливомер и, вывернув машину из перевернутого положения, взял курс на аэродром.

После посадки, наскоро заполнив дефектную ведомость, Андрей поспешил на пляж. Ларисы нигде не было. Странно, где же она? Он выкурил одну за другой две сигареты, взглянул на часы: время встречи давно истекло. Он направился к выходу и только теперь увидел ее.

Она бежала к нему навстречу. В светленькой кофточке, в коротенькой юбчонке, она была похожа на школьницу, такая юная и непосредственная. Подбежав, она встала на цыпочки и быстро чмокнула его в щеку.

— Ох, пока добралась… Народу в автобусе…

— А разве вы?.. Разве ты не была здесь? Не видела, как я летал?

— Правда? Вы летали? — Она так и подалась к нему. — Ой, простите… Ну да ладно, пролетите завтра, хорошо?

Андрей смотрел куда-то мимо нее.

— Вы не слушаете меня? А я действительно не могла прийти: столько работы. Потом подружка забежала… То да се. Новое платье показывала. Вы обиделись, да? Ну не надо, пожалуйста…

— Да ничего, пустяки, — отмахнулся он.

— Нет, вы чем-то очень расстроены. На работе что случилось?

— Ничего не случилось.

— Вы устали, да? Вы, наверное, много работали? — настойчиво допытывалась Лариса, участливо заглядывая в его глаза.

— Да, много работал.

Только сейчас Аргунов почувствовал, что он действительно устал. Не от работы. Еще от чего-то…

9

На летно-испытательную станцию зачастили незнакомые люди, подолгу собирались в кабинете у Вострикова, о чем-то совещались и спорили: тут же нашел постоянную прописку и главный инженер завода Владимир Николаевич Каштан, высокий, сутулый человек с бритой головой и вечно усталыми глазами, с угрюмо свисавшими вниз черными усами.

Нередким гостем на испытательной станции стал и директор завода Георгий Афанасьевич Копытин.

Готовились к запуску в серию самолета новой модификации, с новым двигателем.

Зачастил на ЛИС и Гокадзе, осунувшийся от забот.

В это утро он появился в летном зале со свернутым в рулон ватманом и, увидев Аргунова, одиноко стоявшего у окна, обрадованно бросился к нему:

— Привет, Андрюха! Твои скоро подойдут?

— Чего ради они тебе понадобились?

— Занятия с вами проведу. Или вас не интересует новинка?

— Почему не интересует? Летать нам на ней, пора и за учебу браться. Правда, сегодня Востриков обещал парочку самолетиков подкинуть.

— С ним уже согласовано, он-то и послал меня к тебе. Если не возражаешь — сейчас и начнем.

— Ради бога! Какие могут быть возражения? — Андрей помог ему повесить на стене длинную, как простыня, схему, долго разглядывал ее и наконец обернулся к Гокадзе: — Добрый, видать, истребитель будет?

— Еще какой! Сказка — не самолет! А вот и твои соколы! Проходите, товарищи, не будем терять времени. — Гокадзе уверенно начал: — Двигатель, понимаете, и по мощности, и по экономичности превосходит своего предшественника. Это показали стендовые испытания на земле, а также воздушные испытания на летающей лаборатории. Габариты его меньше, а раз так, то освободившаяся полезная площадь на самолете будет использована для дополнительного топлива и для различной радиоэлектронной аппаратуры. Улавливаете?

После занятий Волчок, потирая от нетерпения руки, сказал:

— Эх, скорее бы!

— Тебе повезло, — улыбнулся ему Андрей. — На твоих глазах рождается новая техника.

В голосе старшего испытателя Волчок уловил грусть.

— Уж не думаете ли вы, Андрей Николаевич, уходить с летной работы? — спросил он.

— Я-то не думаю, а врачи за меня уже подумывают. На медкомиссии вопросик подкидывали: «не пора ли?..»

— Да вашему здоровью любой космонавт позавидует!

— Но не возрасту. Как-никак пятый десяток разменял.

— Зато у вас опыт! А такими людьми не разбрасываются. Вон Коккинаки до шестидесяти летал!

— Коккинаки — явление. Если хочешь — уникальный пример летного долголетия. И притом полеты полетам рознь — не хочется с истребителей уходить. Я ведь, Валера, один из первых сверхзвуковой барьер осваивал. Отними у меня гермошлем — все, кончилась жизнь. — Он помолчал. — Знаешь, о чем я думаю иной раз? О пенсии. Вот уйду с работы — чем заниматься буду? Отец, тесть то есть, к себе на пасеку зовет. Для здоровья занятие, дескать, очень пользительное. Теперь сравни! Раньше под тобой вся вселенная лежала, и ты над миром парил как бог. И вдруг с кряхтеньицем возле улья копаешься… Встречаешь иной раз списанных летчиков — какими жалкими они кажутся на земле! Потухшими. Иной бодрится: нашел-де занятие себе по духу! А вглядишься — бодрячество-то надуманное.

Они возвращались с работы через пустынный парк. Деревья стояли голые, как скелеты, на которых лишь кое-где стойко держались желтые, но тоже мертвые листья. Не верилось, что еще совсем недавно здесь шептались зеленые листья и пели птицы и что не было в парке местечка, где бы не целовались влюбленные. Время, время… Минует осень, за нею — зима, весна, и зазвенят ручьи, хмельным паром окутается земля, в стволах деревьев забродят соки, и все оживет, зазеленеет, зашумит! И жизнь как ни в чем не бывало продолжится.

Уйдет из авиации Аргунов, остается Волчок, и полеты останутся. Все останется…

Дома не успел он даже раздеться, как раздался телефонный звонок. Это была Лариса.

— Знаете, я сегодня бродила одна по берегу. Пустынно так, грустно. Вдруг самолет, да низко так! Ух, здорово! Я сразу поняла: это вы!

Андрею не хотелось ее разочаровывать, но врать он не стал:

— Нет, я сегодня не летал.

— Не летали? Обидно.

— Приезжай ко мне, — тихо произнес Аргунов.

— К ва-ам? Но ведь я еще никогда…

— Вот и хорошо. А я тебя встречу. Где тебя встретить?

Лариса немного помолчала, раздумывая.

— Не надо встречать. Я приду сама.

Явилась она минут через пятнадцать. У него заколотилось сердце, как только она ступила через порог.

— Не ждали, что так скоро? А я прямо с работы.

— Молодец. А то мне тут одному хоть вой с тоски.

Лариса легко прошлась по ковру, остановилась у пианино:

— Играете?

— Только «Чижик-пыжик».

— Кто же в таком случае у вас играет?

— Ольга… дочка. И жена когда-то играла.

— А давно она… Давно ее нет?

— Уже два года.

— И вы все это время один?

— Почему один? С дочкой… Она у меня знаешь какая?.. Все приготовит, все постирает. И учится на «отлично»! Вы с нею подружитесь.

Лариса как-то странно посмотрела на него, но ничего не сказала.

Аргунов принес из кухни бутылку с нарядной наклейкой, конфеты, два бокала, придвинул столик к низкому креслу, в котором сидела Лариса.

— Умеете принимать гостей, — улыбнулась она.

— Значит, мне нечего бояться будущего. Спишут с летной работы — в официанты подамся. Говорят, их заработок не ниже, чем у летчиков, вместе с чаевыми разумеется.

— Да ну? А я-то, глупая, все на машинке стучу. Возьмите и меня с собой.

— А что, и возьму! Будем вместе работать в каком-нибудь фешенебельном ресторане.

— А по вечерам подсчитывать чаевые, — рассмеялась Лариса.

— И складывать их в чулок…

Аргунов поднял бокал:

— За?

Лариса подняла свой бокал:

— За!

Они чокнулись бокалами, но звон не понравился ей.

— Не так, давайте снова.

Бокалы медленно сошлись, и по комнате разнесся протяжный, хрустальный звон. Склонив голову, Лариса с улыбкой слушала замирающие звуки.

— Еще, — попросила она.

И снова: «дзинь».

Андрей смотрел на нее: какая пугающая молодость! Странно, молодость — и вдруг пугающая.

Он украдкой покосился на себя в зеркало: да, разница есть, и немалая.

«Интересно, сумел бы я объясниться? Пожалуй, нет, не хватило бы духу. А ей, наверное, говорили много нежных слов, клялись. И цену, наверное, она себе знает».

— Что вы на меня так смотрите?

— Хочу понять, кто ты?

Лариса прищурилась, вызывающе гордо вскинув голову:

— Обыкновенная девушка.

Он улыбнулся:

— А этой обыкновенной девушке не скучно со мной?

— Ах, вы намекаете на возраст?.. Теперь я, кажется, начинаю соображать. — Она отодвинула бокал. — Можно сигаретку? Хочу курить.

Андрей не удивился просьбе Ларисы — ведь сейчас это модно, когда девушки курят. Сам курить он не стал и, забавляясь, наблюдал, как неумело прикуривала она от спички. Лариса заметила это, но не смутилась, а даже с каким-то вызовом затянулась, выпустив изо рта струйку дыма.

— Это жена? — кивнула на фотографию.

— Дочь.

— Такая большая?

— Она рослая девочка.

— И красивая, — заметила Лариса.

В голосе почудилось нечто вроде ревности.

— На мать похожа, — сказал Андрей, — как две капли воды.

— А мне кажется — на вас. — Немного погодя, спросила: — А где сейчас дочь?

— Оставил в Ташкенте у деда с бабушкой.

— Сколько же ей лет?

— Скоро тринадцать будет.

— Тринадцать, — раздумчиво протянула Лариса и исподволь, изучающе поглядела на него.

«Посмотри, посмотри на меня», — с усмешкой думал он, делая вид, что любуется этикеткой на бутылке. Неожиданно спросил:

— Что, стар?

Лариса покраснела, и он понял, что попал в цель.

— И вовсе не стар! Можно быть старым и в двадцать лет. А Мария в старика Мазепу влюбилась.

— То был Мазепа…

Девушка притушила сигарету.

— По-моему, любовь не объяснишь, — произнесла она, — а может, и объяснять не стоит. Или она есть, или ее нет…

Андрей взял ее руку, горячую, нервную. В сердце будто ударил ток. Он разжал пальцы.

«Она может обидеться», — толкнулось внутри.

А Лариса, казалось, чего-то ждала. Маленькая трепетная ладошка ее покинуто лежала на столе. Андрей снова взял ее руку и до боли сжал. Девушка покорно терпела. Ее глаза, такие нежные, ласковые, смотрели, казалось, в самую душу, а черная родинка около уха была такой трогательной…

«Вхожу в штопор», — подумал он, но сдержал себя, поднялся, отошел к окну.

10

Андрей водил по заросшим щекам бритвой, выкашивая колючую щетину, и запоздало жалел, что так все случилось. Часы показывали пять минут девятого. Надо было поторапливаться.

Уходя, он мельком увидел портрет Светланы. Ему даже показалось, что она улыбнулась, как и раньше, провожая его в полет, но он быстро захлопнул дверь. Не стал ждать служебного автобуса, который обычно по утрам собирал испытателей и наземную службу ЛИС. У него был свой излюбленный маршрут: пешочком через парк — и на завод. Это занимало не более получаса, зато придавало бодрости и настраивало на рабочий лад.

Ноги размашисто отмеривали шаги, пальцы неутомимо сжимали и разжимали эспандер — своеобразная гимнастика для рук.

— Здорово, Андрей! О чем задумался?

Аргунов поднял глаза, увидел Волобуева.

— А, Жора, привет!

— Ты чуть не сбил меня. Или рассеянность — высшая стадия сосредоточенности?

— Вот именно.

— Над чем ломаешь голову, если не секрет?

Андрей бросил скороговоркой:

— «Как гибельны страсти! Это ветры, надувающие паруса корабля; они его иногда топят, но без них он не может плавать».

— Что-что? — Волобуев заморгал своими воловьими глазами. — Ты, кажется, заговорил стихами?

— Нет, это не я — Вольтер. И над его предупреждением стоит задуматься.

— Ты о Волчке? Да, бесшабашно летает.

Аргунов рассмеялся.

— Ты чего? — Волобуев недоуменно посмотрел на него. — Человека заносить стало, за Струевым тянется, а ты как бы в стороне!

— Да нет. Я о другом думал, а что касается Валеры, тут ты действительно прав: его нужно держать в узде.

Они заглянули в диспетчерскую. Там, как всегда с утра, было многолюдно: механики, испытатели, контрольные мастера. Белокурая диспетчерша Наташа что-то писала в своем рабочем журнале.

— Эх, Валера, такую девушку упустил! — скосив взгляд на диспетчера, с сожалением покачал головой Денисюк, любитель побалагурить.

— Везет откуда-то с Черниговщины, — поддержал его Суматохин. — Что, здесь своих не хватает? Правда, Наташа?

Лицо у Наташи медленно наливалось краской, хотя она делала вид, что усердно занята журналом.

— Теперь близок локоток, да не укусишь, — шумно вздохнул один из механиков.

И раздался общий сокрушенный вздох:

— Да-а!

— А ну, перестаньте, — прикрикнула девушка, — а то всех выгоню! А ты, Валера, не расстраивайся, еще не все потеряно.

Грянул оглушительный хохот.

— Да я не в том смысле, — смущенно оправдывалась Наташа. — Валера, не слушай их…

— В самом деле, — не унимался Федя Суматохин, — сам приехал, а жену не везет. Так нечестно, Валера. Какая она у тебя?

— Красивая, — признался Волчок.

— Потому и не везешь?

— Конечно, боюсь, что отобьете!

— Мы такие, мы могем! — прогудел Жора Волобуев и снова обернулся к девушке: — Как ты, Наташа, думаешь?..

— Ну хватит! — перебил его Аргунов. — Пошутили — и баста! А то с утра раскачка, к вечеру горячка. — Он подошел к диспетчерскому столу: — Наташенька, много сегодня машин?

Девушка благодарно взглянула на него.

— Под завязку, Андрей Николаевич.

— Готовые есть?

— Две.

— Где Востриков?

— Семен Иванович сейчас в ангаре. Что-то с «десяткой» не ладится.

— Тогда начнем полеты, — распорядился Аргунов.

— Еще синоптик не приходил, — возразила Наташа.

— Видимость миллион на миллион, а ты — синоптик. — Андрей присел рядом с девушкой, посмотрел в рабочий журнал. — Валера, — он повернулся к Волчку, — полетишь на «ноль восьмой», а ты, Жора, на «ноль девятой». Вопросы есть? Нет? Всем на старт!

Вскоре в небо ушла первая машина, за ней — вторая. Аргунов решил взять себе «десятку» — очень уж капризная машина попалась. Несколько дефектов обнаружили на земле, а какой она окажется в воздухе? Аргунов направился в ангар. Самолет стоял, весь разлюченный, и наземники работали кто где — в кабине, в носовом отсеке, в куполе шасси.

— Э-э, так и к вечеру не успеете, — сказал Аргунов механику.

Механик, богатырь, под стать ему самому, заверил:

— Не пройдет и часа — машина выйдет на линейку.

Подбежал запыхавшийся моторист:

— Андрей Николаевич, звонили, у Волчка что-то…

Сердце упало.

— Что именно?

— Не знаю.

Аргунов вскочил и понесся саженными прыжками в диспетчерскую. В воображении уже вставали картины, одна страшней другой. Рванув дверь диспетчерской, он увидел прильнувших к динамику людей.

— Что у него?

— Не вырабатывается топливо из левого крыльевого отсека, — поспешно ответила Наташа.

— Фу! — облегченно выдохнул Аргунов, и с плеч будто сто тонн свалилось. — Где он?

— Возвращается на точку.

Прибежал Востриков, взъерошенный и напуганный.

— Что с Волчком? — растерянно мигая, спросил он.

— Ничего особенного, — успокоил его Аргунов. — Левый отсек не вырабатывается.

— Передайте Денисюку — пусть сажает! — приказал он и выскочил из диспетчерской.

Аргунов понимал его состояние: самолетов на ЛИС скопилось немало, месяц на исходе, а тут опять загвоздка.

Причина неисправности выяснилась сразу, как только Волчок зарулил на стоянку. Оказалась незакрытой горловина бака — отсюда невыработка топлива.

Востриков напустился на наземный экипаж:

— Куда вы смотрели, черт бы вас побрал? Или у вас глаз нет? Мало думаете о летчиках! — гремел его сорванный, рассерженный голос.

— Не доглядели, — жалко оправдывались механик и контрольный мастер.

Аргунов, не дослушав, ушел. Волчка он увидел в диспетчерской. Тот с невозмутимым видом заполнил в полетном листе: «Задание не выполнил». Аргунов выждал, пока он распишется, негромко позвал:

— Валера, пойдем со мной.

Они вышли в коридор.

— Иди раздевайся, сегодня больше не полетишь.

— Не полечу? — заволновался Волчок. — Но ведь у меня еще одна машина!

— На сегодня тебе отбой.

— Как отбой?

— Тогда расшифрую! — повысил голос Аргунов. — Я отстраняю тебя от полетов. В конце рабочего дня поговорим подробнее.

— Объясните, за что отстраняете?

— За халатное отношение к своим служебным обязанностям. Ясно? И приготовься сам объяснить: почему так случилось у тебя?

Через пять минут Аргунова разыскал обеспокоенный Востриков.

— Ты Волчка отстранил? — спросил он недовольно. — Но ведь техслужба виновата.

— С летчика тоже вина не снимается. Он должен осматривать машину перед вылетом, а если не осмотрел — грош цена такому летчику! — жестко отрезал Аргунов.

— Резонно, но пойми, Андрей Николаевич, план поджимает. Отмени свое наказание.

— Нет!

— Тогда отменю я.

— Пойду к директору.

Востриков нервно махнул рукой:

— Вечно ты мне подножку ставишь. А ведь повозку легче везти вместе.

Целый день гремел аэродром. Испытатели улетали, прилетали, записывали выявленные дефекты, вновь отправлялись в полет, а Волчок как потерянный слонялся по залам летно-испытательной станции.

Ровно в шесть вечера, одеваясь после душа, Аргунов сказал Суматохину:

— Покличь-ка всех пилотов в штурманскую.

Штурманская — это небольшая комнатка, облепленная картами, схемами и всевозможными графиками. Здесь обычно собирались для получения задачи на очередной летный день. Если в летном зале можно было поиграть в бильярд, отдохнуть, расслабиться после полета, то здесь все — и большой стол с крупномасштабной картой под плексигласом, и книжный шкаф со справочниками и летными документами, и массивный железный сейф — все располагало к рабочей деловитости, дисциплинировало, подчеркивало главное, чем живут испытатели.

Волчок раньше всех пришел в штурманскую. Он сидел и наблюдал, как один за другим входили его товарищи-испытатели, немного усталые, молчаливые.

Аргунов оглядел товарищей, сидящих перед ним, по их лицам понял: ждут разговора.

А сам виновник чрезвычайного происшествия Волчок делал вид, что рассматривает на стене схему пробивания облаков, и ничто иное, казалось, не интересовало его в эти минуты.

Что это, выдержка или бравада?

— Валера, проанализируй свой полет, — предложил Аргунов.

— Полет — как песня, на одном дыхании! — воскликнул Волчок.

— Не юродствуй! — одернул его Суматохин.

— И встать бы надо, — напомнил Волобуев.

Волчок поднялся, поняв, что шуточками не отделаешься.

— Я бы попросил вести себя серьезней, — сказал Аргунов. — Вопрос не праздный. Сегодня ты допустил непростительную ошибку.

Волчок вспыхнул, точно кто отхлестал его по щекам.

— Что ж… я готов понести наказание! Наказывайте! Только в инструкцию летчику надо внести добавление: перед полетом закрыть горловины топливных баков…

— Лепет! — оборвал его Аргунов. — В инструкции черным по белому написано: осмотреть самолет! Ты осматривал его? Нет! Срыв задания произошел по твоей вине.

— Что вы на меня все шишки валите за какую-то несчастную пробку! — не выдержал Волчок. — Если на то пошло, есть техническая служба! Она не закрыла пробку!

— Ты что… серьезно?

— Какие тут могут быть шутки?! — возразил Волчок.

— Так… Тогда переходи на прием! — Аргунов круто повернул разговор. — Самолет тебе не конь. Это на коня можно вскочить на ходу. С механиков, разумеется, спросится, но главная ответственность — на тебе! Ты задумывался над тем, сколько стоит твой «конь»? Про жизнь испытателя я уж и не говорю.

Волчок подавленно молчал.

— Я сегодня лишь отстранил тебя от полетов, но если подобное повторится еще раз, придется принимать меры покруче. И позволь, Валера, тебе заметить: мы все-таки выполняем испытательные полеты. Заруби себе на носу: ис-пы-тательные! А с небом не шутят. В небе либо летают, либо… Дошло?

— Дошло, — чуть слышно отозвался Волчок.

— Все! — тяжелая ладонь Аргунова легла на стол. — С понедельника приступаем к изучению конструкции нового самолета. А теперь — по домам.

Волчок жил неподалеку от Аргунова.

— Ты не торопишься? — окликнул его Аргунов, когда они вышли из автобуса.

— А что такое? — В голосе Волчка послышалось отчуждение.

— Не сердись, оставим обиды на работе.

— Я не сержусь.

— Вот и отлично. Зайдем ко мне?

— Нравоучения будете читать?

Аргунов рассмеялся:

— Ох и ершист же ты!

— Приходится быть ершистым, — сказал Волчок, и лицо его посветлело и оживилось. — Да вы не думайте, Андрей Николаевич, я ведь ершист не от злобы, просто у меня характер такой. Знаю, за дело строгают, а все равно упрямлюсь, в бутылку лезу. Ну ничего, исправлюсь. Да?

— Это от тебя зависит.

Аргунов открыл дверь и легонько подтолкнул вперед оробевшего Валерия:

— Заходи и найди себе какое-нибудь занятие, а я сейчас…

Пока Аргунов возился на кухне, готовя кофе, Волчок, осмелев, заинтересовался книгами, что стояли на полках.

— Богатая у вас библиотека, — заметил он, когда появился Аргунов с двумя дымящимися чашками кофе.

— Это все от жены осталось. Запоем читала. Я только про авиацию собираю. — Андрей взял с полки книгу: — «Голубая моя планета» Титова. Читал?

— Не успел.

— Ну, братец, за такими вещами надо следить, — мягко пожурил он Волчка. — Да, вот еще: «Один в бескрайнем небе» Бриджмена. Стоящая вещь! Жаль, что у нас мало об испытателях пишут.

— Да, — мечтательно вздохнул Волчок, — написал бы кто-нибудь про нас — заводских испытателей.

— В герои захотелось? — насмешливо спросил Аргунов.

— А что? Другим можно, а нам нельзя? — разгорячился Волчок, но, уловив едкую усмешку Аргунова, тут же поправился: — Не обязательно ж про меня. Вон Струев! Летает как черт!

— Летать-то летает, но иногда зарывается. Бесшабашничает.

— Андрей Николаевич, вы меня поражаете, честное слово. Смелость — это разве бесшабашность?

— Бывает смелость во имя чего-то и бывает — просто так.. Но тогда она уже не называется смелостью.

— А как?

Аргунов пожал плечами.

— Что-то вроде озорства. А мы ведь взрослые люди. — Он оглядел Волчка и рассмеялся: — Хотя о тебе этого, конечно, не скажешь…

— Скажите, Андрей Николаевич, а как вы испытателем стали? — спросил Волчок.

— Совершенно случайно. Не веришь? Дотащил однажды до аэродрома машину неисправную, а ко мне с предложеньицем: не хотите ли стать испытателем?

— Шутите вы все, Андрей Николаевич, — обиженно сказал Волчок.

Лицо Аргунова сделалось задумчивым.

— И все-таки это правда: мне помог случай. Там и начальник ЛИС сидел, не Востриков, другой. Он-то и предложил мне стать у них испытателем. Так что, Валера, никакая машина панибратства не любит. Особенно новая. С ней всегда держи ушки топориком.

— Да какая же она новая?! — возразил Волчок. — Вот на фирме — там действительно новая! Опытный образец! А здесь, — он махнул рукой, — серийная. — Андрей напряженно, точно впервые увидев, смотрел на него, а Валерий, войдя в раж, не замечал его взгляда, горячился еще больше: — Какие мы испытатели? Облетчики! Черновая работа! Прямо смех разбирает. Я-то думал: попаду в испытатели, а тут… Да мне и вас жалко, Андрей Николаевич!

— Все? — тихо спросил Аргунов. — Тогда слушай меня внимательно. На собрании я тебе не сказал, щадя твое самолюбие, а теперь скажу. Зазнайка ты! Легкодум. А еще хочет, чтоб про него книги писали…

Волчок пытался возразить, но Аргунов повысил голос:

— Слушай!.. Да, у нас черновая работа, а задумывался ли ты когда-нибудь над тем, что от этой работы зависит жизнь войсковых летчиков? Сотен. Тысяч. Ты лишь мелочь не доглядел, что-то упустил — и это может обернуться трагедией. «Облетчики»… Да, облетчики. Я бы даже не так сказал — мусорщики! Мусор выгребаем. Ну и что? Разве от этого меньше ответственность? Конечно, на фирме работа чище. Так сказать, в белых перчатках. Но кто-то должен выполнять работу и в рукавицах!

Андрей резко отодвинул от себя чашку с кофе, встал.

— Надеюсь, Валера, что это в тебе по молодости лет. А чуть повзрослеешь да осмотришься… — Он прошел к книжной полке, достал тонкую синюю книжечку с золотым тиснением: — Ты сказку Экзюпери читал?

— Сказку? — удивился Волчок.

— Да, именно сказку. Про маленького принца. А ты что, не знаешь, что известный летчик писал сказки?

— В первый раз слышу.

— Тогда тебе будет очень полезно почитать эту сказку. Особенно то место, когда маленький принц рассказывает летчику о своей крохотной планете. Понимаешь, каждое утро он начинает с того, что выпалывает баобабы. И если бы он не выполол хотя бы несколько баобабов, они бы разорвали его планету. Вот и нам надо выпалывать свои «баобабы».

11

Валерий возвращался домой с раздвоенным чувством. С одной стороны, Аргунов, конечно, прав: кому-то надо делать работу и в рукавицах. С другой же стороны, хотелось чего-то большего… Иначе зачем он вообще пошел в испытатели, бросив инструкторскую работу? Там и то было интересней. А что? Учить салажат первым полетам, чувствовать себя нужным кому-то! А здесь… Как это Андрей Николаевич сказал? «Выпалывать баобабы…» Смешно, ей-богу. Экзюпери, прославленный летчик, не раз смотревший смерти в лицо, — и вдруг какие-то там сказочки. Что-то тут не вязалось, а что именно — Валерий понять не мог.

В квартире был полнейший беспорядок: недавно купленная стенка стояла нераспакованной, письменный стол за неимением кухонного был заставлен чашками и тарелками. В тарелке плесневел недоеденный кусок колбасы.

— Пора, пора ехать за женой, — сам себе сказал Валерий, — хоть бы навела в доме порядок.

Оксана и сама рвалась к нему, в каждом письме спрашивала: когда же? когда? Валерий все медлил. Сначала из-за квартиры: не везти же жену в гостиницу, потом из-за того, что решил сначала обставить квартиру, теперь… А теперь просто-напросто некогда. Разве повернется у него язык попросить недельный отпуск, когда на ЛИС столько работы?.. Значит, другие за него должны отдуваться?

И все-таки нужно было что-то предпринимать. В последнем письме Оксана так и заявила:

«Не хочешь приехать за мной, так и признайся. Значит, я тебе больше не нужна…»

«Глупенькая… Еще как нужна! Каждый день без тебя, как пытка…»

Валерий закрыл глаза, и тотчас же Оксана встала перед ним, как наяву: маленькая, толстенькая, черноглазая. Ямочка на левой щеке. Вот смешно-то: на правой щеке ямочки нет, только на левой. И оттого кажется, что рот у нее кривится немножко вбок, когда она улыбается. А уж когда смеется! Она так заразительно умела смеяться, что могла в любой момент рассмешить его, в каком бы мрачном настроении он ни был. Вот так руками зажмет виски и закатится смехом.

Зазвенел телефон, и Валерий с неохотой поднял трубку: отвлекли от приятных воспоминаний.

В трубке послышался рокочущий басок Струева:

— Ты где это пропадаешь, Волк? Целый вечер звоню…

— Зашел к Аргунову.

— Тебе не хватает его на службе? Небось опять устроил разнос?

— Да нет, просто поговорили за жизнь.

— С ним поговоришь… А звоню я тебе вот по какому поводу… — Он, наверное, прикрыл трубку рукой, потому что стало плохо слышно. — Тут у меня гости. Вернее, одна гостья… Одна, но хорошенькая. Если ты придешь, и другую пригласим. Ну как?

— Да нет, что-то не хочется.

— Чудак человек, все же по-джентльменски: посидим, послушаем музыку, попьем кофейку. Ну и глоток коньячку, если, конечно, захочется…

— Завтра ведь летать.

— Ну и что? Ты как будто только на свет родился. В допустимых нормах все возможно. Так что пользуйся моментом, пока жена не приехала. Кстати, когда она приезжает?

— Я сам за ней собираюсь.

— Не торопись. Наше дело такое… С женой, брат, не разгуляешься. Заставит по вечерам нитки разматывать.

— Какие нитки? — не понял Валерий.

— Обыкновенные. Из которых носки вяжут. Теперь, понимаешь, у них такое поветрие: все жены вяжут мужьям носки.

— А вы откуда знаете?

— Слушай! — вдруг вскипел Струев. — Миндальничай со своим Аргуновым! А со мной давай на «ты»! Так придешь ты или нет?

— Не знаю…

— Я за тебя должен знать? Записался, понимаешь, в монахи… Приедет жена, она тебя закрутит…

— Нет, ты мою жену не знаешь… Она не такая.

— А какая? — насмешливо переспросил Струев.

— Не знаю, как объяснить… — замялся он, — ну, понимаешь, люблю я ее очень!

— Ну и люби себе на здоровье! — удивился Струев. — Люби и приходи. Убудет от тебя, что ли? — И он положил трубку.

Валерий в волнении заходил по комнате. Конечно, предложение Струева было заманчивым. К тому же он боялся предстать в его глазах этаким слюнтяем. Но тут же вставало и другое: а как Оксана? Он привык ничего не скрывать от нее, все-все рассказывать. Как наяву представился ему сейчас тот памятный день, когда они в первый раз встретились.

…Тишина. Покой. Беспредельный покой. А всего лишь минуту назад в ушах дико свистел ветер и в лицо наотмашь жгуче били тугие холодные вихри. Быстро мелькали перед глазами то земля, то небо, но Валерий рванул за красное кольцо, его тут же что-то вздернуло за шиворот, и он повис в воздухе.

Волчок запрокинул голову, увидел над собой празднично-нарядный купол, удовлетворенно подумал: «Порядок». В небе торопливо уплывал куда-то вкось двукрылый самолет Ан-2. Вы, мол, как хотите, а я как знаю… Ну, да твое дело понятное — поднял, вынес на боевой курс, сбросил, а там разбирайтесь сами…

Волчок посмотрел вниз, увидел белые, словно из сказки выплывавшие полукружья: фарфорово-белые, медузообразные, бесшумные… Они отчетливо выделялись на пестро-зеленом фоне земли.

— Один, два… пять, шесть… — считал Волчок и вдруг запнулся: седьмым был он. Как самый легкий, он покидал самолет последним и потому находился сейчас выше всех. А это не так уж плохо. Сидишь себе как на высоченных качелях, тебя слегка пошатывает чуть влево, чуть вправо, а ты чувствуешь себя птицей, что парит над землей. Вся земля перед тобой как на ладони, лишь раскинь руки и обними ими от горизонта до горизонта весь мир.

Нет, это все-таки здорово — тренировочные парашютные прыжки! Век бы прыгал! Жаль, скоротечно уж очень это птичье парение! Пройдет всего лишь несколько минут — снизу станут кричать в мегафон: «До земли сорок — пятьдесят метров. Ноги! Не забывайте — ноги!» А приземлился — и все, кончилась сказка…

Но тут Волчок заметил, что белые купола, еще недавно маячившие под ним, потащило куда-то в сторону, да так быстро, словно это были легкие одуванчики, подхваченные порывом ветра. Он удивился, но уже в следующую минуту понял, что все как раз наоборот, потащило не их, а его самого стало относить воздушным потоком прочь от аэродромного поля. И вот уже уплыла последняя стоянка самолетов, бетонированная дорога, опоясывающая дугой дальнюю окраину аэродрома, потянулся симметричный массив колхозного сада, а его все несло и несло…

Валерий обеспокоенно заерзал на жестких ремнях подвесной системы и уже прикинул: если так будет продолжаться и впредь, то, пожалуй, не миновать ему купаться сегодня в Днепре. А что? Очень даже может быть! Ведь случилось же однажды с одним парашютистом на международных соревнованиях. Тот попал в восходящий поток и около часа болтался в воздухе, пролетев за это время ни мало ни много, а верст сорок.

То — сорок, а до Днепра — и вовсе рукой подать: каких-нибудь пять-шесть километров. Бр-р… Вода-то холодная, даже представить себе страшно. Что же делать?

Решение пришло внезапно: надо скользить!

Валерий ухватился руками за лямку и что было сил потянул ее на себя. Стропы напружинились, как струны, вот-вот лопнут! Купол парашюта накренился, вздрагивая, и скорость снижения возросла. Весело засвистел в ушах ветер. Азартно трепыхался оранжевый край шелковистого полотна.

Волчок с таким усердием гасил высоту, что о земле подумал лишь в самый последний момент, когда увидел ее прямо под собой. С перепугу он рванул на себя лямку парашюта, пытаясь подтянуться, — и это облегчило его участь.

Нет, о ногах он не думал в тот момент, ему просто стало на мгновение страшно…

Удар о землю был настолько силен, что он почувствовал резкую боль в ноге, подумал: «Все, сломал», но уже в следующее мгновение забыл и про ногу. Его, лежащего на боку, с силой потащило куда-то волоком. Он с трудом дотянулся до стропы, натянул ее, как вожжи.

— Тпру, родимая!

И «родимая» остановилась. Надутый ветром купол парашюта мягко улегся на землю, покрыв собой круглые кочаны капусты. «Вот тебе раз…» Только теперь Валерий понял, что попал на чей-то огород.

— Вот чучело гороховое, — ругнул он себя, — не мог поаккуратней приземлиться.

Он снял с себя ремни подвесной системы, сел, осторожно подтянул ногу и потрогал лодыжку. Больно. Вот незадача. Что же все-таки делать?

Оглянувшись, он увидел, как от белой хатки, утопающей в зелени, к нему бежит девушка в синем коротком платьице, с черной косой через плечо.

— Вам что, аэродрома мало? — крикнула она, сверкая своими круглыми черными глазищами. — Всю капусту помяли…

— Простите за непрошеный визит, — пробормотал Валерий, — но такая уж у нас работа: появляемся там, где нас не ждут.

— Вот именно, не ждут. Что вам тут надо?

Девушка тряхнула косой, закидывая ее за спину, и вдруг улыбнулась — на левой щеке вспыхнула ямочка.

— Как что? — воскликнул Валерий (девушка ему с первого же взгляда понравилась). — Свататься к тебе прилетел.

— Вот еще…

Она нахмурилась и выдернула из земли капустную кочерыжку.

— Убирайся сейчас же! Не то…

Валерий попробовал встать на ноги, но застонал и снова упал на землю.

— Что с вами? — подскочила к нему девушка и закричала на весь огород: — Мамо! Мамо!

На ее крик выбежала из хатки моложавая женщина в красном переднике, увидела лежащего на земле Валерия, заохала:

— Ох ты, ясынька, что с тобой, родимое?

— Ногу, кажется, подвернул.

— А зачем же ты сюда прыгал?

— Да вот вашу дочку как увидел, так и прыгнул. Когда сватов засылать?

Женщина засмеялась, потом стала поспешно вытирать руки о передник.

— Давай ногу-то посмотрю. Может, вывихнул?

Она взялась за ногу, осторожно повернула вправо, влево и вдруг с силой дернула.

— Ой! — вскрикнул Валерий. — Так вы меня и калекой сделаете!

— Ничего, ничего, кость, как вижу, цела, растянул маленько. Ты на ногу-то встать можешь?

Женщина подхватила его под мышки и приподняла.

— Ну, стоишь? А теперь обопрись на ногу. Осторожней, осторожней. Вот так. Значит, ничего страшного, до свадьбы заживет.

— До нашей свадьбы, — уточнил Волчок и выразительно посмотрел на девушку.

Та прыснула:

— Подрасти маленько, солдат!

— Не солдат, — обиделся Валерий, — а старший лейтенант. Летчик-инструктор первого класса.

— Не первого, а скорей последнего! — засмеялась девушка. — Летчики-инструкторы на чужие огороды не садятся…

— Но я же сказал: тебя увидел. Не веришь?

— Вам поверь…

Валерий обернулся к женщине:

— Мамаша, попить бы чего-нибудь. В горле пересохло.

— Оксана, живо! Квасу! — распорядилась она, и девушка быстро метнулась к дому. Через минуту вернулась, запыхавшись, протянула ему глиняный горлач:

— Откушайте на здоровьичко.

Валерий с жадностью припал к горлачу, залпом выпил половину его и, блаженно облизываясь, перевел дух.

— Спасибо, невестушка. Никогда в жизни такого вкусного квасу еще не пивал. Забористый квасок!

— Это батька сахару сыпанул, вот он и забродил.

Стоять на ушибленной ноге было больно, и Валерий подобрал ее. Оксана так и зашлась в смехе:

— Как аист!.. На одной ноге!.. Ой, лишенько!

…Снова зазвонил телефон. Волчок машинально потянулся рукой к трубке, но тут же и отдернул ее. «Наверное, опять Струев. Никак не дождется… Вот пристал, честное слово…»

Волчок схватил топор и начал распаковывать стенку. А телефон все звонил и звонил.

Когда стенка была уже собрана и поставлена на предназначенное ей место, опять раздался звонок. Волчок поглядел на часы: половина двенадцатого. «Неужели все еще слушают музыку?» Он поднял трубку, но телефон молчал. Оказывается, звонили в дверь. «Ага, понятно, не дождавшись меня, сами в гости пожаловали…» Он быстро подобрался, мельком взглянул на себя в зеркало — все-таки гости — и открыл дверь.

— Вам телеграмма, — проговорила женщина, закутанная в платок так, будто у нее болели зубы, — срочная.

«Встречай воскресенье, поезд сто пятый, вагон восьмой. Твоя Оксана».

12

Дома Ларису ждал гость.

— Вадька? — удивилась она и замерла у порога, обескураженная. Потом, точно не веря своим глазам, взглянула на мать и снова смятенно уставилась на худощавого длинноволосого парня. Тот переминался с ноги на ногу, сдержанно улыбаясь, молчал. — Здравствуй, Вадька! Какими судьбами? Надолго?

Вадим облегченно рассмеялся:

— Сколько сразу вопросов! Отвечаю в порядке поступления. Здравствуй. Еду на преддипломную практику. В резерве у меня одни сутки.

— Это хорошо, — сказала Лариса.

— Что одни сутки? — обиделся Вадим.

— Нет, вообще… А ты подрос, возмужал.

Вадим посмотрел на мать Ларисы. Та поняла — прошла на кухню. Воспользовавшись моментом, он обнял Ларису, чмокнул в щеку:

— Как я соскучился по тебе!

— Понятно. Поэтому так долго и не писал?

— Некогда было: много занимался.

— Знаю твои занятия: театры, девушки.

— Что ты, Лорка! — Он снова прижал ее к себе. — И дня не проходило, чтобы о тебе не вспоминал. А в театре тысячу лет не был.

Лариса легонько отстранилась:

— Сейчас мама войдет.

— Ну и пусть входит. Знаешь, для чего я приехал? Просить твоей руки. Сейчас же и попрошу! Так, мол, и так, дипломчик почти в кармане, отдайте за меня свою единственную дочь!

— Но прежде не мешало бы и меня спросить…

— Разве ты против? Мы же с тобой еще в прошлом году договорились…

— В прошлом году… Знаешь, сколько воды может утечь за год?

— Надеюсь, ты шутишь? — спросил Вадим.

— Нисколько…

— Но как же так, Лорка?! Не верю, не хочу верить! — Он наклонился к ней и все старался заглянуть в глаза, но Лариса отводила взгляд. — Ты меня любишь? Ну скажи, любишь? Хотя что я спрашиваю. Ты ведь сколько раз говорила мне это. Конечно любишь!

— Ты так думаешь? — От ее слов дохнуло колодезной стынью.

— Да, ты изменилась, — понял наконец Вадим и надолго замолчал.

Был он строен и свеж, кареглаз и улыбчив, с мягкими женственными чертами лица, и Ларисе припомнилось, как все девчонки из ее класса были влюблены в него, тогда уже выпускника школы, а он никого не замечал. Так и уехал в университет, в Москву, не осчастливив своим вниманием ни одну из своих тайных поклонниц.

А в прошлое лето Лариса увидела его на танцплощадке в городском парке, куда каждую субботу бегала со своими подругами. Он отрастил длинные волосы, спадавшие почти до плеч, и, тихий, с грустными, мечтательными глазами, казался ей необыкновенным, не похожим ни на одного из парней.

Она первая отважилась пригласить его на танец, он обрадовался, а потом, на зависть подругам, до конца вечера танцевал только с ней одной. Когда танцы кончились, Вадим и Лариса далеко за полночь прогуливались по аллеям парка и опустевшим улицам.

Она жадно расспрашивала его о Москве, об учебе в университете, о его жизни вообще, и он с удовольствием рассказывал. Говорил о том, что есть перспектива остаться в столице, о заманчивой возможности учиться дальше в аспирантуре, потому что он решил посвятить свою жизнь науке. Собственно, он и сейчас уже занимается разработкой одной важной проблемы, о которой, правда, распространяться еще преждевременно, но все равно он своего добьется. Ей было и лестно, и страшновато, что она, наверное, выглядит в его глазах провинциалкой. Боялась даже рот раскрыть, чтобы не выдать своей ограниченности, и только слушала, а ему, видимо, пришлась по душе эта почтительная робость девушки.

Бойкий, острый на язык, Вадим оказался довольно робким в любовных делах, потому что ни в первый, ни во второй вечер даже не сделал попытки поцеловать ее.

Лариса первая поцеловала его. Это ему понравилось, и теперь, встречаясь с ней, любил больше целоваться, чем разговаривать. Он стал частым гостем в их доме и нравился Надежде Павловне своей скромностью. Ведь она, как все матери, ревниво оберегала свою единственную дочь; остерегаясь, как бы какой-нибудь шалопай не сломал ей жизнь…

Но прошел год, и в жизнь Ларисы ворвался Аргунов. Ворвался так неожиданно, почти случайно — и бурное половодье затопило, закружило, укачало, обрушило все берега: не выплыть, не вылезти из этого половодья ей теперь, мчаться, нестись, кружиться!..

— Что с тобой, Лариса? Ты такая бледная.

«Вадька, Вадька, знал бы ты…»

Из кухни показалась Надежда Павловна.

— Лора, приглашай гостя к столу.

— Проходи, Вадим, — сдержанно произнесла Лариса, а сама подумала: «Меня же Андрей ждет».

Вадим покорно поплелся к столу, сел, как-то жалко ссутулился. В его позе появилось что-то глубоко подавленное, тоскливо-безысходное.

Ларисе стало жаль его. Но как объяснить ему, что понравился ей другой человек, полюбился — и все тут! Любовь ведь это как бездонный омут: втянул, поглотил в себя — и никакими силами не вырваться… Впрочем, она и не хотела вырываться.

«Пойми, не та я, не та… Ведь чувствуешь. А раз чувствуешь, будь мужчиной — встань и уйди».

Пожалуй, острее восприняла их отношения Надежда Павловна. Нет, не такой предполагала она встречу своей дочери с этим умным и спокойным человеком, заранее радовалась, что судьбе суждено было свести их, Ларису и Вадима. Дочь немного ветрена, мать знала об этом и боялась за нее. А Вадим… Он и школу с отличием окончил, теперь вот университет заканчивает. Чем не зять?

Вздыхала мать. Господи, хоть бы дочке счастье выпало, раз самой не удалось собственное счастье уберечь. Но прошлое не воротишь, сама во всем виновата. Красива была в молодости и считала, что уже за одно это ее должны любить. Вот и получилось, что хороший человек, отец Ларисы, однажды сказал ей, Надежде Павловне: «Видать, не пара я тебе, не твоего полета птица». Собрался и ушел. Ушла с ним, как оказалось, и судьба. И когда однажды дочь спросила: «А почему ушел мой отец?», мать не стала выгораживать себя, все рассказала без утайки. Дочь ни о чем больше не расспрашивала, и к этому разговору они никогда уже не возвращались.

Потому-то и была такой ревниво-настороженной Надежда Павловна — боялась, как бы Лариса не повторила ее ошибку.

Лариса как бы скопировала яркую девичью красоту матери. Иной раз, перебирая старые фотографии, удивленно восклицала:

— Неужели, мам, ты такой была?

— Бы-ла, — грустно вздыхала мать.

Лариса смотрела то на фотографию, где заразительно смеялась тоненькая и гибкая, как прутик, девчушка с толстыми, до пояса, косами, то на постаревшую, располневшую, печально вздыхавшую рядом мать. Как-то принесла эту фотографию на работу и показала женщинам. Те напустились на нее:

— Дура ты, Лорка, такую косу обрезать!

Лариса рассмеялась:

— Это же мама!

— Ну да? — не поверили ей: уж они-то знали ее мать, работавшую в парикмахерской в дамском зале — перед праздником многие из них ходили к ней делать прически. Надежда Павловна была дородная, расплывшаяся женщина с пышной копной волос.

— Посмотрим, какие вы станете лет через двадцать, — обиделась за мать Лариса.

С матерью Лариса дружила, откровенно делилась с ней маленькими девичьими тайнами, рассказывала, с кем ходила в кино, на танцы. Но в последнее время Надежда Павловна стала примечать, что с ее дочерью происходит что-то неладное. Замкнулась в себе, дома стала реже бывать, по вечерам долго задерживалась где-то и вообще отбилась от рук. Пробовала расспрашивать — усмехнется в ответ: сама ли молодой не была?.. В душу ей не влезешь, хоть и родная кровинка. Вот и сейчас сидит, словно воды в рот набрала, не улыбнется, не посмотрит ласково. Уж Вадим и так и сяк к ней, коробку конфет принес: «Лорочка, Лорочка…» А она… Смотреть тошно.

Чтоб как-то замять невнимание к нему дочери, Надежда Павловна сама обхаживала Вадима: подливала и подливала ему в чашку ароматного чая, угощала тортом, конфетами.

«А может, я им мешаю?» — вдруг подумала она и прошла в комнату, включила телевизор. Шел многосерийный детектив, и она вскоре так увлеклась, что совсем забыла про Вадима и Ларису. Вспомнила, когда фильм уже кончился. Из кухни не доносилось ни звука. Надежда Павловна робко постучалась.

— К вам можно?

Вадим сидел за столом один и курил.

— А где Лорочка?

— Ушла.

— Куда?

— Не знаю. Сказала: «Мне нужно».

— Но она скоро придет?

— Тоже не знаю…

Надежда Павловна укоризненно посмотрела на Вадима:

— Какой же ты кавалер?.. Уж я бы на твоем месте…

Вадим угнетенно молчал. Надежда Павловна пригласила его к телевизору, и они стали коротать вечер вдвоем.

 

— А я все равно у тебя!

Лариса ворвалась в комнату раскрасневшаяся, возбужденная.

— Почему все равно?

— Кошки мышку сторожили, а мышка убежала.

— Ты сегодня как Эзоп. Баснями объясняешься. Нельзя ли яснее?

— Тебе все равно не понять.

— Я похож на индюка?

— Поцелуй меня лучше, — попросила Лариса.

Андрей действительно ничего не понимал. Прибежала вся запыхавшаяся, точно за ней гнались, повисла на шее и зашептала исступленно, как заклинание:

— Люблю! Люблю! Только тебя единственного люблю!

— Подожди, подожди, отдышись хоть…

Андрей сварил кофе — единственное, что более или менее сносно получалось у него по кухонной части, — принес и осторожно поставил наполненные до краев чашки. По комнате разлился тягучий аромат.

— Андрей, ты правда меня любишь? Или так?

Он усмехнулся, делая вид, что сосредоточенно рассматривает рисунок на фарфоровой чашке.

— Молчишь. Значит, просто так, — вздохнула Лариса. Она резко отодвинула от себя чашку: — Не хочу. Ничего не хочу.

— Что с тобой сегодня?

— А что?

— Ты будто не в себе.

— А, ладно! Все трын-трава…

— Но что случилось? Скажи!

— Ничего не случилось. Просто я сейчас внезапно поняла: как плохо человеку, когда его не любят…

— Это я тебя не люблю?!

Андрей подхватил ее на руки и закружил по комнате. Все мелькало у нее перед глазами: окно, книжный шкаф, фотография на стене.

— Пусти, у меня голова закружилась.

Андрей бережно опустил ее на диван и зарылся лицом в ее светлые щекочущие волосы.

— И откуда ты взялась такая, не понимаю…

— Какая?

— Желанная.

«А меня ведь Вадька ждет, — вспомнила она. — Ну и пусть ждет. Распустил нюни. Разве это мужчина?»

С ней был Андрей — уверенный, сильный, такой мужественный и такой нежный. И она целовала и целовала его в твердые, чуть солоноватые губы…

 

…Лариса вернулась домой в полночь. Мать не спала и встретила ее в прихожей.

— Хороша, ничего не скажешь. К ней приехал друг, можно сказать, жених, а она от него наутек.

Лариса прошла в спальню, не сказав ни слова.

Надежда Павловна поспешила за ней.

— Где ж ты была?

Лариса молчала.

— Что за фокусы ты вытворяешь? Я должна сидеть с молодым человеком, развлекать его, а тем временем дочь где-то гуляет… Где была? Говори!

— У подруги.

— Врешь!

— Мама, ну ладно тебе…

— С каким-нибудь шалопаем связалась? От собственного счастья бежишь?

— Никуда я от счастья не бегу и вообще не хочу на эту тему говорить.

— Посмотрим, как ты завтра будешь перед Вадимом отчитываться!

Лариса наконец не выдержала:

— Я и не собираюсь перед ним отчитываться! И вообще ни перед кем!

— Что ты сказала? Собственной матери…

Лариса уже сняла с себя платье и сидела на кровати в одной сорочке. Надежда Павловна заметила, как налились ее груди — они, казалось, рвали сорочку.

— Пора тебе замуж, доченька, пора. А лучшей партии, чем Вадим…

Лариса расхохоталась:

— Вот именно партии… Да не люблю я его, мама! Ну что мне делать, не люблю!

— А кого любишь? Я ведь вижу, чувствую…

— Мама, — сказала Лариса, — я очень устала и хочу спать. Не знаю, что ты чувствуешь, но я счастлива. Счастлива, понимаешь?

Последние слова она произнесла, уже уткнувшись в подушку.

Андрей лежал на тахте в глубоком раздумье. Уже пошел второй месяц этого удивительного, нежданно свалившегося на него счастья. Лариса затмила весь мир, теперь, где бы он ни был, что бы ни делал, он жил ею одною, только ею, все остальное — занятия, совещания, мелочь повседневных дел — проносилось мимо, не затрагивая душу.

По утрам он просыпался только с одним желанием — поскорее увидеть ее. Но его ждала работа, и он шел на завод совсем не с таким настроением, как раньше, и весь день только и думал о ней, сделался рассеянным и безразличным даже к полетам.

Сегодня пришло письмо от Ольги. Собирается возвращаться из Ташкента. Хватит, нагостилась. Не может она быть с бабушкой и дедушкой, когда знает, что он один. Письмо озадачило Андрея, как бы встряхнуло, заставило подумать, что надо что-то предпринять, решиться наконец на серьезный, обстоятельный разговор с Ларисой. Да вот беда — как только он начинал этот важный разговор, она почему-то замыкалась. И непонятно было, то ли продолжать настаивать на своем, то ли опустить поводья — куда кривая вывезет. Его пугала эта неопределенность, и он со страхом ожидал, что в один прекрасный день Лариса не придет.

Прочитав письмо от дочери, он понял, что откладывать разговор нельзя, но пришла Лариса, обласкала, зацеловала, замутила разум, и опять не поговорили…

13

Аргунов проснулся и, еще не открывая глаз, по какому-то внутреннему беспокойству вдруг понял, что проспал.

По комнате вовсю гуляло солнце, пробиваясь сквозь тонкие шторы, чертило на полу квадраты окон, резко ломалось в дверцах буфета. Раньше, когда он просыпался, солнце в комнату еще не заглядывало. Скорее, скорее! Где носки, где куртка? Никогда еще Андрей не опаздывал на работу и вот сегодня… Как же это могло случиться? Забыл завести будильник? Но и без будильника он всегда просыпался вовремя. «Ах, Лариса…» Она ушла уже в полночь. И сколько Андрей ни упрашивал ее остаться, все равно настояла на своем. «Мама будет волноваться. И не провожай меня. Не надо».

Но сколько же так может продолжаться?

Он не успел ни побриться, ни позавтракать — летел на аэродром, как на пожар. Еще издали услышал: ревели реактивные двигатели, их обвальный грохот разносился далеко окрест. Привязанные к бетону стальными тросами, как нетерпеливые чудовища, дрожали блестяще-белые сверхзвуковые истребители, изрытая из сопел раскаленное пламя. В звукозащитных наушниках деловито сновали по стоянке техники.

Привычная, знакомая картина. Но почему сегодня готовят так много самолетов одновременно?

И тут Андрей вспомнил: предстоит перегон.

Завод сделал свое дело, и летчики-перегонщики из строевого полка не сегодня-завтра должны были прибыть за своими самолетами. Значит, уже прибыли.

Востриков встретил Андрея в коридоре.

— Сегодня отправка, — сообщил он.

— Вижу.

— А вы опаздываете. Ай, ай, ай, как нехорошо получается. Вы готовы?

— Для чего готовы? — переспросил Андрей.

— Перегонять.

— Но почему мы? Есть же летчики-перегонщики.

Востриков почесал в затылке.

— Понимаешь, их прибыло четверо, а самолетов-то больше.

— Ну если надо, поможем, конечно.

— Да уж не посчитайте за труд, Андрей Николаевич. А я со своей стороны…

— Что вы меня агитируете? — Андрей уже прикидывал в мыслях: кого из испытателей взять на перегон? Струева? Волчка? Суматохина? Волобуева? Но кого-то же и здесь оставить надо. Кого?

Востриков точно прочитал его мысли.

— На ЛИС сегодня работы для вас не предвидится. Отгоните самолеты — и сразу домой. С вами пойдет лидер с соседнего аэродрома. С ним мы уже договорились.

— Тогда летим все, — решил Андрей.

Летели парами, на десятиминутном интервале, как и полагалось, чтобы не было опасного сближения в воздухе.

Вначале, пара за парой, ушла четверка военных летчиков. Затем — Волобуев с Суматохиным. После них — Струев с Волчком. Андрей пристроился к последней паре замыкающим.

Во время постановки задачи на предполетной подготовке не обошлось без споров.

Струева возмутило, что первыми вылетают не они, испытатели, а эти лейтенантики, которые и неба-то как следует не нюхали. Суматохин помалкивал, хотя, видно по всему, он тоже был не прочь быть в числе первых, а Волчок так и распетушился:

— В самом деле, почему не мы, а они? Кто из них испытатели?

Строевые же «лейтенантики» (старшим среди них был капитан) скромно сидели в уголке штурманского класса. На груди у них, у всех до единого, внушительно голубели значки с цифрой «1» — военный летчик первого класса!

— Пускай они нам дорогу показывают! — свел все к шутке Аргунов и скомандовал: — По самолетам!

Давно уже небо не казалось Андрею таким необыкновенным. То чистое, бездонное, то затянутое неподвижно окаменелыми, как глыбы-айсберги, белыми кучевыми облаками, в оцепенении нависшими над землей, то подернутое мглистой хмурью серых туч, медленно приближавшихся навстречу, оно, казалось, хотело удивить летчиков сюрпризами. Только разве их чем удивишь?!

Легко, будто играючи, истребители пробивались через циклоны и антициклоны, приближаясь к пункту посадки.

Где-то далеко позади тащился лидер — транспортный самолет Ан-8, груженный чехлами, заглушками и прочим имуществом, предназначенным для истребителей. Он же должен был доставить испытателей обратно домой.

Аргунов шел последним, зорко следя за предыдущей парой.

Струев выдерживал курс уверенно, радиообмен вел правильно, без лишних слов, кратко, не засоряя эфир. Он вовремя становился на новый курс, справлялся, как и положено ведущему, об остатке горючего у самого крайнего самолета, то есть у Аргунова.

Молодцом был и Волчок. Только очень уж старался — держался в строю крыло к крылу.

«На длительном маршруте это не обязательно, — думал Андрей, — не на параде ведь. Достаточно лететь на зрительной связи. И устаешь меньше, и самостоятельную ориентировку производить легче. Надо будет потом сказать ему об этом, чтоб знал на следующий раз».

А вот и рубеж снижения.

Ослепительно белая, слегка всхолмленная равнина облаков приветливо сияла внизу, напоминая пустынную заснеженную тундру, облитую нестерпимо ярким солнцем, и в эту кажущуюся твердь нацеливалась тройка маленьких, будто игрушечных, самолетиков.

Первая пара истребителей уже давно сидела на земле. Кто-то, наверное, только заруливал, кто-то ходил по кругу, а замыкающей тройке еще предстояло пробивать толщу облаков, прежде чем приземлиться.

Сподручнее было бы снижаться поодиночке, разомкнувшись и перейдя на индивидуальное пилотирование машиной, но так поступать сейчас не позволяло самолюбие, да и, чего греха таить, хотелось посмотреть Аргунову, на что способны были его ребята. И себя проверить не мешает: не разучился ли летать строем в облаках?

Аргунов и Волчок вплотную пристроились к самолету Струева и в боевом порядке «клин» погрузились в облака.

В кабине сразу наступил полумрак. Нос самолета Струева скрылся из виду, и только половина его крыла, точно обрубленная лиловой темнотой, просматривалась из густого тумана. Начало потряхивать — усилилась болтанка. Шумел на сбавленных оборотах двигатель, напряженно молчал эфир, и казалось, не будет конца этому дурацкому состоянию, когда летишь не летишь, а лишь пялишь глаза на дюралевую, в заклепках, плоскость самолета ведущего, стараясь не выпустить ее из поля зрения. И малейшая твоя промашка — облака проглотят это спасительное крыло. Тогда мгновенно переключайся на пилотирование по приборам, иначе — потеря пространственной ориентировки, беспорядочное падение, гибель.

— На месте? — вполголоса, не называя позывного, спросил Андрей у Волчка.

— На месте.

И опять тишина в эфире.

— Удаление шестьдесят, — подсказали с земли.

— Высота семь, — коротко отозвался Струев.

— Увеличьте глиссаду снижения.

— Понял.

«Ведущему все же легче, — подумал Андрей, — у того — приборы. А тут, черт побери, даже представления не имеешь, в каком положении твой самолет».

Но даже на секунду нельзя отвести взгляда от крыла ведущего, чтобы посмотреть на приборную доску: недолго и столкнуться с ним.

Пот нависал на бровях и уксусом въедался в глаза, но Андрею некогда было даже утереться. Физически он уже давно потерял ощущение пространства: ему казалось, что он то лежит на спине, то летит вниз головой. Время точно остановилось.

— На месте?

Это уже запросил Струев.

— А куда ж мы денемся? — бодро воскликнул Волчок.

— Давай тащи нас, — подал голос и Аргунов.

— Да уж недолго осталось.

Андрей увидел самолет ведущего весь целиком: рядом — еще один.

«Уф, наконец-то».

Темнота исчезла. Земля, ржано-зеленая, мокрая и уютная, размахнулась внизу во всю ширь. А впереди блестела бетонка.

Андрей опять перестроился вправо, и теперь тройка истребителей стлалась в плотном строю «пеленг».

Андрей отер тыльной стороной ладони вспотевший лоб, и ему вдруг захотелось сейчас сотворить пару горизонтальных бочек, но он тут же решительно осадил себя. Кого сейчас удивишь в авиации? Что они, бочки не видели, эти первоклассные строевые летчики? Еще и посмеются снисходительно: нашел-де чем удивлять!

На стоянке, куда зарулили, было полно народу — летчики, техники, механики.

Молодой подтянутый полковник с небесно-голубыми глазами, приветливо улыбаясь, шел к вылезшему из кабины Струеву, очевидно приняв его за старшего из группы испытателей.

— Спасибо за помощь, — донеслось до Андрея.

— Стоит ли благодарности? — отмахнулся Струев. — Это для нас как семечки.

Андрей подошел к полковнику, представился:

— Старший группы Аргунов.

— Командир полка Клевцов, — назвался полковник и вежливо поинтересовался: — Как летели?

— Нормально.

— Рад. А теперь — в столовую.

— Не успели проголодаться.

— Не знаю, не знаю! Какие бы мы были хозяева, если бы с дороги не накормили гостей! Тем более такой сюрприз сегодня мне преподнесли.

— Какой сюрприз? — спросил Аргунов.

— Да с инструктором я встретился! — по-мальчишески вскричал полковник. — С первым своим инструктором! С Георгием Марковичем!

— И впрямь тесен мир!

Только теперь увидел Андрей, как расцветало лицо у Волобуева.

— Тесен, тесен. А поэтому после обеда отдохнете чуток — и ко мне.

Андрей вздохнул:

— Не получится. За нами лидер идет — домой надо.

— Бесполезно, товарищи. Я кто здесь? Командир. И начальник гарнизона. — Полковник повел рукой на широкие степи, окружавшие аэродром, и видневшиеся невдалеке каменные дома. — Только шепну на метео — сразу штормоповещение выпишут. Так что со мной не спорьте. Лучше вы мне вот что скажите, если это, разумеется, не тайна. Скоро вы нам новую технику поставите?

Испытатели переглянулись.

Полковник зорко перехватил их взгляд.

— Мы в курсе немного, не смотрите, что вокруг нас степь беспредельная…

— Еще курочка в гнезде… — хотел было отшутиться Андрей.

— А мы подождем, — перебил его полковник. — Только не очень затягивайте: мои пилоты в восторге — наслышаны, черти, о данных нового самолета.

Андрей пожал плечами:

— Пока ничего определенного сказать не могу. Самолета в металле нет — только в чертежах.

— Но ведь в КБ есть?

— Есть, — ответил Андрей, — но ведь это в КБ.

— Ну хорошо, — сказал полковник, — об этом после поговорим, а сейчас марш на заправку!

Накормили их вкусно, будто готовились к встрече: домашнее жаркое, блинчики с вареньем.

Волобуев, по своему обыкновению, молчал, уминал одно блюдо за другим и только к концу обеда просительно взглянул на Аргунова.

— Андрей, может, погостим денек, а?

— Нельзя, Жора, нельзя. Ты, если хочешь, останься.

— Еще как хочу! — обрадовался Волобуев. — А тебе за это не влетит?

— Влетит, конечно. Но ты не волнуйся: не так уж часто может встретиться инструктор с бывшим своим курсантом, ставшим командиром полка. За такое и пострадать не грех.

— Ну спасибо. Век не забуду…

Андрей был бы не прочь и сам остаться здесь до завтра, в этом отдаленном гостеприимном гарнизоне, не прочь бы поговорить с летчиками и техниками, вспомнить свою боевую молодость, но ведь Востриков строго-настрого приказал сегодня же возвратиться домой: нельзя оголять ЛИС.

После обеда, несмотря на долгие уговоры полковника, испытатели вылетели домой, оставив на пару дней погостить лишь Волобуева.

 

Домой прилетели вечером.

Из Ан-8 вышли четверо испытателей с защитными шлемами в руках, а транспортный самолет, не выключая двигателей, взревел и пошел на взлет.

К испытателям подбежал Востриков, довольный, что все получилось как по нотам.

— Ну и быстро же вы обернулись, а я уж беспокоился: завтра работенка есть. — Вдруг он осекся. — А где Волобуев?

Андрей хотел было объяснить, но Суматохин опередил его. Он как-то странно всплеснул руками и вскрикнул:

— Батюшки-светы, забыли!

— Что — забыли?

— Не что, а кого. Волобуева. Зарылся в чехлах, как сурок, и уснул, а мы разбудить его забыли! — Суматохин набросился на Волчка: — А ты где был? Вместе ведь с ним дрых!

Волчок моментально сообразил, что к чему, и глуповато раскрыл рот:

— Да я ведь тоже спросонья…

Востриков метнул взгляд вверх — самолет уже заканчивал первый разворот — и, крикнув: «Тюхи вы!», побежал на СКП, вырвал из рук обескураженного Денисюка микрофон, крикнул:

— Борт, борт, у вас в чехлах посторонний предмет!..

Ан-8 сделал круг над аэродромом, — видно, искали «посторонний» предмет.

— Ничего не обнаружили! — доложили оттуда.

— Да Волобуев же! — вырвалось в сердцах у начальника ЛИС.

— Что вы нам головы морочите! — сердито ответили с Ан-8. — Он остался на пункте посадки.

Востриков выскочил из СКП и, увидев хохочущих испытателей, сразу понял, что его разыграли.

— Дети малые!

Андрей подошел к нему.

— Не сердись, Семен Иванович, ну пошутили малость. Понимаешь, Волобуев своего бывшего курсанта встретил, теперешнего командира полка. Ну я и разрешил…

— А разве я против? — смягчился Востриков. — Правда, работы много…

— Ничего, справимся.

Краем глаза Аргунов отметил, как передернулся Струев: дескать, за других я вкалывать не собираюсь. Зато Волчок откликнулся с готовностью:

— Семен Иванович, я облетаю машину Волобуева!

— Молодец! — похвалил его Востриков. — Дружба — в любом деле подмога. А в нашем — тем более.

Из СКП выскочил Володя Денисюк.

— Ребята! Прилетели?! А я уж, признаться, затосковал…

— А ты чего домой не ушел? — спросил его Аргунов. — Знал ведь, что полетов не будет.

— Так ведь вас дожидался!

— Зачем?

— Просто так… — замялся Денисюк и, обиженный, отвернулся. — Тогда я пойду?..

— Подожди, пойдем вместе.

Аргунов уважал Володю Денисюка за его преданность летному делу. Бывший летчик гражданской авиации, Денисюк был списан с летной работы по состоянию здоровья. Налет его исчислялся довольно внушительной цифрой — шесть с половиной тысяч часов, правда не на истребителе, а на тихоходном Ан-2.

«Надо иметь чертовскую выдержку, — думал Аргунов, — чтобы по шесть-семь часов в день не выпускать из рук штурвал. Недаром летчики, прошедшие школу полетов на Ан-2, становятся впоследствии пилотами первоклассных межконтинентальных лайнеров».

Володе же Денисюку не повезло — заболел радикулитом…

Они возвращались с аэродрома, и, хотя Аргунов видел, что Денисюку не терпелось расспросить о перегоне, он молчал, ждал, что Андрей сам расскажет.

— Долетели нормально, никаких ЧП, — не выдержал Аргунов.

— У вас всегда все нормально, Андрей Николаевич. Даже скучно, ей-богу! Мне бы на ваше место!

— Ну и что бы ты сделал на моем месте?

— Да нет, просто так… интересно. За один день побывать чуть ли не на другом конце страны и вернуться обратно. А вы — нормально… Как она с воздуха, наша земля-то?

— Земля? — переспросил Аргунов и задумался. — Большая, — наконец произнес он.

— Да ну вас! — обиделся Денисюк. — Я лучше Суматохина расспрошу.

— Вот-вот, а еще лучше — Струева. Он тебе наговорит, что было и даже чего не было. Ну, бывай! — Андрей пожал руку Денисюку и заторопился домой — ведь дома его ждала Лариса.

14

— Знаешь, Андрюша, я какая-то странная стала. Раньше встаю — солнышко. Радуюсь, как маленькая…

— А то ты большая…

— А теперь уже солнышку не радуюсь. Встаю — дождь. Вот, думаю, хорошо, значит, ты не полетишь.

— Глупенькая, если надо, мы в любую погоду летаем.

— Поэтому ты вчера и не позвонил?

— Некогда было.

— А я уж не знала, что и думать…

— Не надо, не думай ни о чем плохом, главное, мы вместе. Разве этого мало?

— Мало! Мало! Мало!

Лариса один только раз сказала ему «люблю», зато от него каждый день требовала таких признаний. Но что там признания, когда глаза, руки тянулись к ней, не могли оторваться!..

Аргунова не узнавали на ЛИС. Весть о его романе с молоденькой девушкой из СКО облетела всех, и над ним подтрунивали. Но он не обижался.

На днях, выходя из дому, Аргунов нос к носу столкнулся с Гокадзе. Оба торопились: один — домой, другой — на свидание.

От зорких глаз Сандро не укрылось ничего: и темный костюм, и белая рубашка, и модный галстук на Аргунове, и вообще весь вид его — чисто выбрит, начищен, наглажен — говорил о том, что он спешит уж конечно не в магазин за хлебом.

— К ней? — спросил Сандро.

— А куда же еще?

— М-м, — простонал Сандро, — не девушка — персик! Сам бы приударил, да нельзя: подчиненная.

— Ты поосторожнее, — предупредил Андрей.

Гокадзе рассмеялся:

— Ох уж эти влюбленные! Ревнивые, как дети! Да я ж по-хорошему. — И он обнял Аргунова за плечи: — Завидую тебе, Андрей.

— Завидуешь?

— Ну конечно, вторая молодость у тебя. Как у нас на Кавказе: иногда яблони цветут и осенью!

«Цветут и осенью, — думал Андрей, — но как бы морозцем их не прихватило».

В последнее время он замечал за Ларисой какие-то перемены: она стала нервной и раздражительной. Вдруг ни с того ни с сего вспылит, наговорит бог знает что и замкнется в себе. Но он терпеливо выдерживал ее капризы. Боялся одного — равнодушия. Не раз он уже предлагал ей:

— Давай поженимся.

Она смеялась:

— Зачем? Заштампованная любовь? Это не для нас! Мы — выше. — И грустнела: — Когда я тебе надоем — скажешь. И будешь свободен.

— Но я не хочу такой свободы!

— А ты, оказывается, собственник.

Так смешками да шутками и отделывалась.

А сегодня Лариса пришла и заявила:

— Знаешь, кажется, у меня будет ребенок.

— Это правда? — обрадовался Андрей. — Но почему у тебя? У нас! — поправил он ее.

— Нет, у меня…

— Хватит… Сейчас же пойдем в загс!

— Подожди! — Лариса остановила его. — А может, не надо ребенка?

— Ты с ума сошла! Что ты говоришь? — Он отошел к окну, закурил.

Лариса подскочила к окну и распахнула его.

— Пора бы тебе уже заметить, что я не выношу дыма!

— Прости, — смутился Андрей. — Но с каких это пор ты не выносишь дыма?

— С тех самых… Не понимаешь? Конечно, тебе все равно, как я себя чувствую… — И Лариса заплакала.

Андрей виновато глядел на ее вздрагивающие плечи и не знал, что сказать, чем утешить, и только бережно гладил ее руки.

Всхлипнув напоследок, она уткнулась лицом ему в грудь:

— Прости, Андрюша, я плохая, наверное…

— Это ты меня прости. Недогадливый я пень!

— Ладно, прощаю. А теперь давай помечтаем. Как ты думаешь, кто у нас будет? Я хочу, чтоб сын.

— Конечно сын! На рыбалку будем ходить вместе!

— А если дочка? — Будто только сейчас вспомнив, Лариса встревоженно взглянула на него: — А как же Ольга?

— Я думаю, она нам не помешает.

— Нет, я не про то. Что она скажет?

— Она девочка добрая. Мне кажется, она поймет… — Так он сказал, чтоб успокоить Ларису, а у самого невольно заныло сердце: поймет ли? Он прилег на диван.

— Устал? — ласково склонилась к нему Лариса. — Отдохни, пока я что-нибудь приготовлю поесть.

Аргунов закрыл глаза.

День был напряженный, шумный, нервотрепный. Изучали конструкцию нового самолета, спорили с макетной комиссией, уточняли профили испытаний, делали последние приготовления к лидерным испытаниям.

Хотелось заснуть, забыться… Но не тут-то было. Подумал о дочери. Как он любил, придя с работы, вот так же прилечь на диван! И тотчас же рядом с ним оказывалась Ольга. Она прижималась к нему своим худеньким тельцем и лепетала, лепетала.

Как-то будет теперь? Уживутся ли они с Ларисой?

Раньше Андрей никогда не говорил с дочерью о женитьбе, да и не думал он об этом. Но как-то однажды зашел к ним Суматохин и вроде бы в шутку сказал:

— А давай, Ольга, женим твоего отца!

Ольга вспыхнула, как от пощечины, и убежала в другую комнату. Правда, вечером она подошла к отцу и с удивившей его серьезностью сказала:

— Папа, ты не думай, я не запрещаю тебе жениться. Я ведь все понимаю. Что с тобой поделаешь, женись, пожалуйста. Только прошу тебя: никогда не уговаривай меня называть ее мамой. Слышишь, никогда!

…Через приоткрытую дверь кухни Андрей видел, как хозяйничала там Лариса, хрупкая, тоненькая, как девчонка.

«Какая мама? — уже почти засыпая, подумал он. — Они как подружки будут. Вот только подружатся ли?..»

— Му-уж, — кокетливо окликнула его Лариса, — омлет готов, вставай! Ах ты, засоня! Сейчас я тебя расшевелю! — Она подскочила к нему, затормошила и стала щекотать его своими проворными пальцами: — Проснулся, соня? Вот, запомни: связался со мной — никогда не дам тебе спать! А то ишь, чуть что, сразу на бок!

Андрей поймал ее за руку, прижался шершавой щекой к ее мягкой ладошке:

— Повтори, а? Ты так хорошо сказала: «Муж». Слушай, — он рывком привстал с дивана, — а как твоя мама? Она ничего не знает?

Лариса беззаботно рассмеялась:

— Не-е.

— Непорядок это, непорядок. Тут где-то наша недоработочка. Я сегодня же пойду просить у нее твоей руки.

— Нет-нет! — Лариса отшатнулась в испуге. — Я сама… Так будет лучше. Ты не знаешь моей матери!..

— Ну как хочешь, — согласился Андрей.

 

В тот же вечер, собравшись с духом, Лариса объявила дома:

— Я выхожу замуж.

Надежда Павловна медленно повернула от телевизора голову с пышной копной волос и, растягивая слова, с иронией в голосе спросила:

— Н-да? И кто же этот молодой человек?

— А он не молодой.

— Ах, не молодой? Это еще приятней. Кто же он? Престарелый вдовец? Или женатый холостяк, безумно влюбленный в глупую девчонку. Интересно, сколько у него детей?

— Одна девочка.

— Вот как?

— Ей тринадцать лет.

— А ему?

— Сорок. Или тридцать девять. Точно не знаю, не спрашивала.

— А ты хоть имя-то его знаешь?

— Андрей.

— Да ты серьезно? — вскричала Надежда Павловна, поняв, что дочь не шутит. — Сколько вы хоть встречались с ним? День? Два?

«Мама, мама… Знала бы ты, что у меня скоро будет от него ребенок, — улыбалась в полумраке Лариса, — ты бы не так всполошилась! Но ничего я тебе сейчас больше не скажу, на первый раз с тебя и этого довольно, а то ты спать не будешь…»

Но Надежда Павловна не унималась:

— А Вадим такой хороший: скромный, вежливый… И в тебе души не чает…

— Мам, ты опять за свое? Да нисколечко он не нравится мне, твой Вадим! Будь он хоть распрекрасный!

Надежда Павловна обиженно поджала губы:

— Ну а кто он… этот твой?

— Мужчина…

— Ах, ты еще издеваешься надо мной? Телефон у него есть?

— Все у него есть! — засмеялась Лариса. — И телефон, и квартира, и дочь, и я!

— Эх, девчонка, — вздохнула Надежда Павловна, — сейчас смешки, зато потом наплачешься… Ну, не нравится тебе Вадим, у меня другой жених есть на примете. Нашей парикмахерши сын: не пьет, не курит…

— Мама, как ты можешь? — Лариса с укором посмотрела на мать. — Замужество по протекции… Да в каком веке ты живешь?

— Век тут ни при чем! — обиделась Надежда Павловна. — Или ты считаешь меня такой древней, что я и понять ничего не могу? Я понимаю…

— Ничего ты не понимаешь… И не мешай, пожалуйста, мне! Я сама знаю, что делаю! — Лариса нервно заходила по комнате.

— Глупая ты, вот что я тебе скажу, — продолжала Надежда Павловна. — Тебе девятнадцать всего, и в людях ты еще не разбираешься. А я, слава богу, уже пожила. Кто хоть он по профессии?

— Летчик.

— Летчик? Да ты соображаешь, что делаешь?

— Соображаю, — ответила Лариса, — он же не простой летчик, а испытатель.

— Испытатель! Час от часу не легче. Да ты понимаешь, какой это риск? Молодой вдовой хочешь остаться?

— Мама, замолчи! — закричала Лариса. — Сейчас же замолчи! С ним никогда ничего не случится! Слышишь, никогда!

Надежда Павловна ушла в другую комнату и долго оттуда не появлялась. Лариса уже засыпала, когда почувствовала, что мать подошла и бережно укрыла ее одеялом.

— Глупая, глупая, — шептала она, — ох какая же ты у меня еще глупенькая!..

Лариса рывком села в кровати:

— Почему это я глупая?

— А потому, что он тебе в отцы годится. Ну, сейчас это незаметно, а пройдет пять — десять лет… Что ты со стариком будешь делать?

— Мама! Если ты сейчас же не замолчишь, я встану и уйду. Навсегда уйду! Так и знай!

— Уйти — дело нехитрое. Горячность свою показать? А подумала ли ты о том, что значит воспитывать чужого ребенка? Взвалить на себя такую обузу! Что, у тебя своих не будет? Добро, была б какая-нибудь уродина… которой деваться некуда. А ты! Ну посмотри на себя — молодая, красивая. Да такую любой возьмет!

— А мне не нужен любой! Я его люблю!

Надежда Павловна сидела рядом с дочерью, гладила ее по голове, ворковала нежно и просительно:

— Это пройдет, поверь мне, пройдет. Ну, увлеклась, ну, замутился разум, с кем не бывает. Все мы в девках такие. А когда одумаешься… Да ведь девчонке-то целых тринадцать лет! Невеста! Она тебе такую жизнь устроит! И про любовь забудешь! Нет, дочка, что ни говори, а нет тебе моего благословения!

— Ну что ж! В таком случае обойдусь и без благословения!

 

Лариса понимала, что прежде всего надо будет подружиться с Ольгой. Девочка она, как сказал Андрей, добрая, не в пример другим, скромная. Когда она вернется из Ташкента? А может, насовсем останется у бабушки с дедушкой?

Волновало Ларису и другое — Андрей мало уделял ей внимания: работа, работа. Только и видишь его по вечерам, уставшего, замотанного. Придет и завалится спать. А она-то думала, что они будут ходить в кино, в театры, в рестораны. Оказывается, и у летчиков такая же скучная жизнь, как и у других смертных. Правда, сам Андрей этого не чувствовал. Лариса уже не раз спрашивала у него:

— Тебе не скучно?

— Что ты! Когда ты рядом…

— А когда не рядом? С некоторых пор я замечаю: ты не торопишься с аэродрома. Тебе там интересно?

— Еще как!

— А ты расскажи как.

Андрей задумывался.

— Об этом не расскажешь. Это надо чувствовать, — наконец проговорил он.

…Нет, Лариса не могла проникнуть в его мир, как ни старалась. И тогда она нервничала, злилась, упрекала Андрея:

— Ты меня не любишь! — и уходила домой.

Хорошо, что матери не было дома — она уехала на курорт лечиться, — а то бы не миновать скандала. Лариса ложилась в кровать и подолгу глядела в потолок. Свет она не выключала: в темноте одной было почему-то страшно, хотя раньше она никогда ничего не боялась. Она старалась ни о чем не думать, просто лежала, и все, но мысли, одна страшнее другой, теснились в голове.

Как-то Лариса не приходила к нему несколько дней.

«Как он там один? А может, уже не один?» Лариса не выдержала и побежала к Андрею. Подойдя к двери, она вдруг услышала голоса — мужской и женский. Сердце обмерло. «Все правильно, не напрасно я боялась». Причем, отметила Лариса, голоса были очень веселые. «Может, повернуться и уйти? Должна же быть у человека гордость! Но нет, — тут же решила она, — будь что будет!» И с шумом распахнула дверь.

С первого взгляда ей показалось, что Андрей испугался, как-то нелепо задергал руками и заморгал, но уже в следующее мгновение лицо его расплылось в улыбке.

— Вот хорошо, что пришла. Знакомьтесь.

Только теперь Лариса заметила в глубине комнаты рослую худенькую девочку в брюках и белой кофточке. Широко открытыми глазами она со страхом и удивлением смотрела на нее.

— Папа, кто это?

— Видишь ли, Оля, это твоя… Это моя жена. Понимаешь?..

— Жена? — недоверчиво прищурилась Ольга. — Почему же ты ничего мне не сообщил?

— Я не думал, что ты так внезапно приедешь. Даже не дала телеграмму.

— Значит, ты не хотел, чтобы я приезжала? Написал бы: не приезжай, — и я бы не приехала… — Ольга говорила тихо, еле сдерживая слезы, и глядела то на отца, то на Ларису. — А теперь что же? Я вам… Я тебе не нужна? Тогда я пойду…

— Ольга! — Андрей оставил Ларису и подошел к дочери, положил свои большие руки на ее худенькие плечи. — Как тебе не стыдно? Что значит — не нужна? Мне ты всегда нужна — самая близкая, самая родная. Олюшка!

— Прости меня, папа… Я ведь не знала. И вдруг врывается… Я даже перепугалась. Мало ли что можно подумать… — Она сняла с плеч отцовские руки, вытерла слезы и приблизилась к Ларисе: — Простите меня, если что не так…

Лариса протянула руку:

— Думаю, мы с тобой подружимся. Во всяком случае, я хочу этого.

Ольга ничего не ответила, молча пожала протянутую руку и виновато оглянулась на отца:

— А я тебе меду привезла.

— Вот и отлично. Сейчас все вместе будем пить чай. С медом. Горный медок. Вкусный.

«Поздно уже», — хотела было возразить Лариса, но Андрей заспешил на кухню. Следом за ним выскользнула из комнаты и Ольга.

«А как же портрет?» — Лариса вдруг вспомнила, что два дня назад сняла со стены портрет матери Ольги. Сняла и положила в шкаф. Хорошо еще, что Ольга не заметила. Нужно сейчас же повесить его обратно. Но где же портрет? Где он? Лариса судорожно шарила на полках шкафа, выбрасывая вещи, но портрета не находила. «Куда я его положила, куда?» Она все время оглядывалась на кухонную дверь, боясь, что Ольга сейчас войдет и спросит: «Что это вы здесь делаете? Почему роетесь в чужих вещах?» Или еще хуже: увидит портрет матери в чужих руках. Что же делать? Что делать? Позвать Андрея?

Лариса в растерянности оглянулась и увидела… портрет на стене, на том самом месте, где он висел раньше. Но ведь она точно помнит, что спрятала его в шкаф. Значит, Андрей успел-таки вернуть его на место!

— Уф! — будто сто пудов тяжести свалилось с ее плеч. Лариса в изнеможении опустилась на стул и закрыла лицо руками. Ей вдруг стало стыдно, так стыдно перед Андреем! Разыскал спрятанный ею тайком портрет, возвратил на место — и ни слова упрека. «Прости меня, Андрюша…»

Из кухни показался Андрей:

— Ну что же ты? Идем пить чай.

— Сейчас, сейчас… — А сама не могла подняться с места, ноги ослабли, и закружилась, затуманилась голова.

Андрей подошел и помог ей встать.

— Не волнуйся, все будет хорошо. Ты видишь, какая она добрая!

Потом они все вместе пили на кухне чай, заваренный необыкновенно пахучими травами, и раскрасневшаяся Ольга возбужденно рассказывала, как она собирала эти травы и один раз чуть не сорвалась со скалы в ущелье.

— Хорошо, что на мне был плащ. Зацепилась полой за корягу и повисла. А внизу река бурлит, так страшно сделалось. Спасибо, дедушка близко оказался. Снял меня со скалы и отшлепал.

— И правильно сделал!

Андрей, распаренный, размякший от третьей чашки горячего, обжигающего чая, счастливо улыбался, глядя то на дочь, то на Ларису. Ему было хорошо. Так хорошо, что слезы навертывались на глаза. Он даже не слушал, о чем они говорили потом, ему было достаточно слышать их голоса. А что будет дальше — стоит ли об этом загадывать? Вот они сидят, пьют чай, смеются, печалятся, самые родные, самые близкие на земле люди, и от этого, кажется, молодеет душа.

Андрей уже не помнил, когда ему было вот так же радостно, как сегодня, как сейчас. Может быть, поэтому и не хотелось говорить. И все же, допив чай, он произнес:

— Теперь уж, Олюшка, я никуда тебя не отпущу. Будешь жить дома.

15

Над широкой луговиной аэродромного поля, от которой серой холстиной под самый горизонт убегала бетонированная полоса, сияло васильково-синее, совсем не осеннее небо. Сегодня оно было такое чистое, неповторимо свежее, такое приветливое и манящее, что поневоле отрешишься от всего суетного, обыденного.

Андрей глядел в яркое небо и чуть улыбался краешками губ. В последнее время редко наплывала на него беспричинная радость. Собственно, не беспричинная. Полеты всегда доставляли ему удовольствие.

От самолета отъехал топливозаправщик, длинный, неуклюжий. Подошел тягач.

Пора собираться и Аргунову. Он спустился в гардеробную и густым басом прогремел с порога:

— Игнатьич, давай-ка мои доспехи!

— По какому профилю пойдешь, Андрей Николаевич?

— На потолок[8].

— Сей момент! — Игнатьич появился с высотным снаряжением в руках.

Андрей с трудом натягивал на себя тесный высотнокомпенсирующий костюм. Когда с этим делом было покончено, он присел на круглый вертящийся стульчик.

— Тяжко? — посочувствовал Игнатьич.

— Легче три полета сделать.

— Тоже мне скажешь… Полет — не прогулка.

— Это верно. Но с моей комплекцией — и в такой смирительной рубашке… Из-за одного только высотного костюма скоро на пенсию попросишься.

— Ну да, на пенсию! А кому же тогда работать?

Андрей надел на голову гермошлем, надвинул на глаза «забрало». К ноге он пристроил наколенный планшет, куда будет записывать показания приборов и свои замечания. На руки натянул черные компенсирующие перчатки — вот теперь готов. Перед выходом на поле он зашел к диспетчеру и расписался в полетном листе.

Задание обыденное, знакомое до мельчайших подробностей. Вруби форсаж — и за каких-нибудь десять минут машина доставит тебя на ту наибольшую высоту, которая называется потолком. Обычная работа заводских испытателей…

Еще издали, приближаясь неспешными шагами к ожидавшему его самолету, Андрей по привычке цепким, придирчивым взглядом окидывал машину, отмечая, что на ней нет ничего лишнего: матерчатый трап снят с крыла, красная заглушка тоже снята со входного сопла, все лючки закрыты.

Люди, завидев его, оживились и подобрались, как солдаты при подходе командира.

— Самолет к полету готов, — доложил механик.

— Спасибо, — поблагодарил Андрей и пожал механику руку.

Тысячи взлетов за плечами у Андрея, но — странное дело — каждый раз он чувствовал себя новичком.

Машина рванулась вперед, дрожа от избытка мощи. Секунда, другая, третья. Сейчас ее подхватят окрепшие крылья и понесут ввысь. Но что это? Истребитель вдруг словно споткнулся на одну ногу, и стремительно мчавшаяся навстречу бетонированная полоса заелозила из стороны в сторону, заскребла под днищем.

Андрей молниеносно убрал обороты турбины. Машина резко припала набок и, чертя крылом по бетону, стала быстро заворачиваться влево. Он до отказа дал правую педаль и изо всех сил зажал тормоз. И тут почувствовал, что самолет отрывается от земли, но не так, как обычно, а поднимая хвост и зарываясь носом. Догадка обожгла, заставила невольно вжаться в кресло. «Капотирую…»

Еще мгновение — и многотонная махина прихлопнет его, как маленькую букашку. И ничто уже не поможет ему — ни опыт, ни мастерство, ни сверхтитанические усилия…

В последний момент он подумал об Ольге…

Спустя минуту, оглушенный непривычной тишиной, расслабленный и отрешенный от всего, он сидел недвижимо, откинувшись к спинке сиденья, медленно приходя в себя. С ужасом он подумал о том, что могло произойти. Спасла его счастливая случайность: той доли секунды, когда он успел выключить двигатель, оказалось достаточно, чтобы предотвратить беду. Нет, самолет не перевернулся, он как бы завис в воздухе и, пропахав по земле носовым колесом и левой консолью, остановился.

Андрей сидел так несколько минут. Затем открыл фонарь и вылез из кабины. Машина лежала, припав на крыло, точно подбитая птица, и в ее неестественной позе, казалось, читался упрек: «Бросил меня, бросил…»

Сконфузившись, Андрей вернулся, обошел вокруг самолета, увидел оставшуюся на пропаханной земле изжеванную покрышку. Лицо его исказилось от ярости: «Бр-ракоделы!..» Он снова подошел к самолету и, как бы успокаивая его, погладил по горячему фюзеляжу:

— Ах ты бедолага.

Внутри фюзеляжа медленно остывал двигатель.

Странную слабость почувствовал Андрей. Хотелось одного — лечь и заснуть. Он опустился на землю рядом с самолетом. Хорошо было лежать, ощущая спиной твердую упругость земли, вдыхать горьковатый запах нагретой солнцем поблекшей травы, чувствовать, как сухая былинка щекочет щеку. Даже с закрытыми глазами он видел над собой синее небо. То небо, свидание с которым так внезапно оборвалось… Добро еще, что не навечно… Не навечно… Не навечно…

Разбудило его рычание подъехавшего аварийного тягача.

Андрей приподнялся.

Светило солнце, ослепляло своей яркостью, колыхалось под ветром травянистое поле аэродрома, и на нем сверкал обшивкой самолет с задранным хвостом.

Аргунова обступили летчики, механики, мотористы.

— Ну и взлетец ты нам показал!

— Высший класс!

— Заглядение!

Андрей попробовал отшутиться:

— Я бы и лучше взлетел, да стойка оказалась нестойкой.

— Это она твоего веса не выдержала!

Прикатил на «Волге» и сам директор завода. К тому времени мелкие обломки, оставшиеся от колеса, стащили к самолету, и все это хозяйство разложили на брезенте.

Копытин долго ощупывал стальную болванку, напоминавшую корпус от длинного снаряда, потом велел ее погрузить на тягач и отправить на исследование в лабораторию. Андрея похлопал по крутому плечу, сказал:

— Виновника отыщем и привлечем к ответственности. А ты отдыхай.

Легко сказать: «Отдыхай». А причина аварии? Кто виноват? В чем дело?

Ни о каких полетах, разумеется, не могло быть и речи, пока на остальных самолетах не проверят «ноги». Кропотливая, трудоемкая работа…

Андрей видел, как люди в белых халатах, с наушниками на головах копошились под самолетами со своими приборами, походившими на миноискатели. Тут же находились и главный инженер завода, и главный технолог, и главный контролер — все заводское начальство.

Кто-то тронул испытателя за локоть. Он обернулся — рядом стоял директор завода Копытин.

— Заварил ты нам кашу, Андрей Николаевич, — сказал он. От его обычно жестких глаз веером разбегались веселые лучики.

Андрей удивился: «Шутит? Значит, чем-то доволен».

— Я уж думал, всю партию стоек забраковать придется, — продолжал директор. — Оказалось, единичный случай.

— Хорошо, что единичный!

Копытин, прищурившись, глядел на Аргунова:

— А чему ты радуешься? Тебе хватило бы и единичного.

— Значит, не судьба…

— Идем со мной. Послушаем, что скажут эти бракоделы на собрании.

Андрей осторожно пробирался вслед за директором по длинному залу, пригибаясь под проводами, переступая через черные гибкие шланги, змеившиеся под ногами, и тщетно пытался разобраться в этом сложном хозяйстве. К своему стыду, он не особенно четко знал производство, хотя уж столько лет проработал на авиационном заводе. Правда, основные цеха, такие, как, например, агрегатный, сборочный, он знал, а вот вспомогательные — литейный, механический, заготовительно-штамповочный — знал хуже, забредал туда лишь иногда. Где-то что-то стучит, гремит, стреляет, где-то что-то ухает подобно канонаде на поле боя — попробуй разобраться во всей этой кутерьме! На летно-испытательной станции у Андрея и своих забот хоть отбавляй, и никто не спросит, никто не осудит его за то, что он не знает, как из болванок и всевозможных заготовок — из тысячи мелочей — постепенно рождается самолет: округляется фюзеляж, поднимается киль, вырастают крылья. И вот уже он важно выплывает на волю из распахнувшейся громады ворот сборочного…

Потом этот новехонький истребитель, поджарый, остроносый, узкокрылый, попадает на испытательную станцию. Там к нему приладят двигатель, снова все тщательно проверят, прозвонят электрические цепи, укомплектуют приборами, заправят топливом, кислородом, поставят в кабину катапультное кресло, опробуют все самолетные системы, еще и еще раз перепроверят. К тому же надо оформить документацию. Ведь на каждый новый самолет заводится свидетельство о «рождении», как и на человека, с той лишь разницей, что человеку выдается одна бумажка, а самолету — целое дело: формуляры, паспорта, описания, карты обмера, служебные записки… И только уж потом его отбуксируют на линию старта.

И оживет именинник, оглушающе, торжествующе загрохочет, поднимаясь в небо. И каждый раз, уходя в первый испытательный рейс, невольно чувствует себя немножко именинником и пилот. Как жаль, что последние именины так неожиданно сорвались…

Они шли по цеху. Тут и там ярким, обжигающим глаза синюшным пламенем полыхала электросварка. Сердито шипел на стыках шлангов сжатый воздух, остро чувствовался запах раскаленного горелого металла. И непонятно было, что сваривали эти маги — повелители электрической дуги, люди в грубых брезентовых робах, прячущие лица за черными щитками.

Словно из дыма и пламени вырос высокий, медвежьего вида, человек.

— Здравствуйте, Георгий Афанасьевич!

— А-а, Брылев! — Копытин подал ему руку. — Знакомься, это тот самый летчик-испытатель, которого вы хотели убить.

— Ну зачем вы так говорите? — Незнакомец повернулся к Аргунову и представился: — Начальник цеха Брылев.

Стараясь не глядеть на раскаленные брызги металла, Андрей поднимался по гулкой железной лестнице. Вскоре все трое очутились в красном уголке.

Андрей огляделся. Во всю стену красовалась Доска почета. В блестящих никелированных рамках — фотографии лучших рабочих. Одна рамка пустовала.

— Оперативно, — насмешливо заметил директор.

— А как же! — тотчас отозвался Брылев и обернулся к Аргунову: — Понимаете, Петрович очень квалифицированный специалист. По высшему классу работает!

— Как же тогда мог проскочить такой грубый дефект? — резко спросил Копытин.

— Ума не приложу. И человек-то он — каких поискать!

— Испытателю от этого не веселей!

— Это понятно, — подхватил Брылев, — но я к тому, что мы ни на что не посмотрели: ни на заслуги, ни вообще… Провинился, значит, по всей строгости…

В красном уголке уже собирались рабочие. Поглядывали на хмурого директора, на неестественно оживленного начальника цеха, на испытателя со спокойным, непроницаемым лицом и тихо рассаживались.

— Кажется, все собрались. Разрешите начинать? — спросил Копытина Брылев.

Директор наклонил голову.

— Товарищи, вы все прекрасно знаете, по какому поводу мы собрались здесь сейчас! — громко заговорил Брылев. — Произошло ЧП. И сегодня мы с полной ответственностью должны признать, что еще не все сделано для выполнения высоких социалистических обязательств…

— Конкретней, — тихо попросил Копытин.

— Конкретней мы уже поговорили! — Брылев кивнул на пустующую рамку. Потом снова перевел взгляд в зал: — Кто хочет выступить?

В зале стояла мертвая тишина.

— Давайте-давайте, товарищи! — подбадривал Брылев. — Не будем же мы в молчанку играть.

В зале по-прежнему было тихо, никто даже не пошевелился.

— Я понимаю, трудно признавать свои ошибки, — сказал Копытин, — а надо. Когда от недогляда зависит человеческая жизнь, тут уж особо надо быть самокритичными.

Но люди и к словам директора оставались глухи.

— Ну что ж, тогда попросим сказать летчика-испытателя Аргунова, — предложил Копытин. — Андрей Николаевич, ты заварил всю эту кашу с несчастной стойкой — ты и расхлебывай.

По залу прошелестел смешок.

— Пожалуйста, просим! — Брылев простер руку в сторону трибуны.

Андрей растерянно посмотрел на директора: он вовсе не собирался выступать.

— Давай-давай, — кивнул ему Копытин, — у тебя есть что сказать.

Андрей неуверенно прошел к трибуне и встал рядом. На него выжидательно глядели сосредоточенные глаза рабочих. Все ждали его слова. Что им сказать? Может, то, что летчик лишь тогда спокоен в воздухе, когда твердо уверен, что все, сделанное их руками, сделано надежно, добротно? Но ведь они об этом знают и сами. Потому он стоял, широко расставив ноги, как для упора, и молча смотрел в зал.

Пауза затягивалась. И тогда, будто на помощь ему, из первого ряда поднялся худощавый пожилой человек с серым шарфом на шее.

— Я варил эту стойку, — сиплым голосом произнес он, — меня и наказывайте. Зачем зря отнимать у людей время.

И вдруг зал взорвался как по команде. Заговорили все разом, перебивая и не слушая друг друга.

— У сварщика глаз не ватерпас!

— Стрелочника нашли! А где ОТК был? В тенечке?

— Козла отпущения нашли!

— Петрович не виноват!

Брылев постучал карандашом по графину, призывая к порядку.

Медленно восстанавливалась тишина. Андрей переступил с ноги на ногу и только было собрался говорить, как из дальнего угла кто-то выкрикнул:

— А у вас, у летчиков, разве промахов не бывает?

— Промахов? — переспросил Андрей. — Бывают. Только за промахи расплачиваемся мы сами. Как минеры.

Он снова помолчал, собираясь с мыслями, и начал медленно говорить. Слова давались трудно.

— Испытателю чаще приходится расплачиваться, к сожалению, за чужие промахи. Что ж поделаешь, такая у нас работа. Мы все, здесь присутствующие, трудимся на переднем фронте. И от нас зависит, какое оружие получат наши военные летчики. А их интересует, чтобы истребители отвечали таким требованиям, как надежность, качество и боевая эффективность. Подсовывать в войска брак — это… — Андрей обвел глазами до отказа набитый зал и со вздохом выдавил: — Преступление.

Краем глаза он видел, как при этих словах лысоватая голова Петровича вжалась в плечи, и подбородок утонул в сером шарфе.

— Вот здесь сегодня я услышал, что виновником брака является конкретно всего лишь один сварщик. Казалось бы, что тут воду в ступе толочь, если виновник найден. А так ли это? Как-то у нас на ЛИС произошел такой случай: самолет улетел с незакрытым крыльевым топливным отсеком. Естественно, порядок выработки горючего нарушился и задание было сорвано. За срыв полета начальник ЛИС наказал механика, а я — летчика.

— А при чем здесь летчик? — спросил Копытин.

— При том, что в авиации контроль должен быть двойной. Перекрестный! Это касается как эксплуатационников, так и самолетостроителей. Насколько я понимаю, в цехе есть рентген, и каждый шов на узлах должен просвечиваться. А если в лаборатории не заметили трещину — то грош цена такому контролю!

— Верно! — подхватил Копытин. — Вы будете еще продолжать?

— Я все сказал.

— Тогда позвольте мне.

— Слово имеет директор завода Георгий Афанасьевич, — объявил Брылев и первым захлопал в ладоши.

Копытин протестующе поднял руку.

— У нас не митинг. В общем, так, товарищи! Обстановка у вас в цехе надо хуже, да нельзя.

При этих словах мясистое лицо Брылева стало медленно наливаться краской, на лбу выступила испарина.

— Вы здесь все шишки на одного сварщика свалили, — продолжал директор, — но ведь технологическим процессом, насколько мне известно, занимается слесарно-сварочная бригада, не так ли?

— Так, — глухо отозвался Брылев.

— Почему ж тогда за брак отвечает один?

— Индивидуальная ответственность…

— Лепет! — резко оборвал Копытин. — Кто возглавляет бригаду?

Со скамьи поднялся широкоскулый коренастый крепыш и с вызовом бросил:

— Я!

— Что вы на это скажете, товарищ Смотров?

— А что я скажу, Георгий Афанасьевич? Весь процесс сварки выдержан согласно технологии, как и обычно. Стойку пескоструили, зачистили все наплывы и выплески сварки…

— А перед сваркой узлы обработали? — перебил его Копытин.

— А как же! Ни масла, ни окалины, ни ржавчины не было. Потом сварочные швы осмотрели визуально и стойку, как положено, направили в лабораторию. Оттуда пришло положительное заключение.

— Садитесь, — сказал Копытин и недобро посмотрел на Брылева. — А вы что скажете, начальник цеха? — с нажимом на последние слова спросил директор.

— Промашка вышла. С лабораторией разберемся, виновника накажем.

— Ага, разберетесь, — неожиданно мягким, елейным голосом сказал Копытин. — Сначала разберитесь, а уж потом созывайте собрание. Нечего зря отрывать людей от работы. — Он посмотрел на часы, тихо сказал: — Сегодня в шестнадцать тридцать, товарищ Брылев, совещание у главного. Будем ставить вопрос о вашем пребывании на посту начальника цеха.

 

Возвращались пешком: директор — впереди, Аргунов — чуть отстав.

Копытин быстро шагал, заложив глубоко в карманы длинные руки. Андрею было видно, как ветерок шевелил на затылке его седеющие волосы. Худую шею избороздили глубокие морщины. Обычно прямые, негнущиеся плечи устало опали, и из-под пиджака остро выпирали костлявые лопатки.

Андрей недоумевающе поглядывал на Копытина. Он никак не мог понять, почему директор так сурово обошелся с начальником цеха. Ну, наказал бы тех, кто осуществляет рентгеновский контроль за сваркой, самого электросварщика, наконец! Если уж на то пошло, ведь непосредственные виновники, в конце концов, выявлены. Спросить, что ли? Неудобно. Копытин сегодня выглядел очень уж утомленным, измученным.

«Еще бы, — думал про него Аргунов, — вон какое хозяйство у него на плечах! Не позавидуешь… Говорят, у испытателей работа трудна и сложна. А труд директора? Да еще такого гигантского завода! Какой меркой можно измерить этот труд?»

Копытин будто угадал, о чем он думает.

— Знал бы ты, Андрей Николаевич, как иногда тяжело принимать решение, особенно когда это касается людей. Ведь их у меня тысячи. Ты-ся-чи! Вот и задумаешься подчас: вправе ли генерал думать о каждом солдате, когда идет бой? Не вправе, наверное… У нас ведь тоже бой. Ежедневный, ежечасный. Администрация требует: план, план! Армия требует: качество, качество! Разве за всем уследишь? Вот и полагаешься на помощников — командиров производства. А этот Брылев вздумал меня вокруг пальца обвести. Пыль в глаза пустить… Не выйдет!

— Георгий Афанасьевич, а не слишком ли круто? — осторожно поинтересовался Андрей. — Раз конкретный виновник найден…

— «Конкретный»! — передразнил Копытин. — Когда меня в Москву вызывают, то не спрашивают, кто стойку сваривал или крыло делал. Не обеспечил руководство — вот и весь сказ. Спрашивают именно как с конкретного. А для меня начальник цеха и есть конкретный… А он, видишь ли, самоустранился, Петровичем решил откупиться. Ты что, не слышал, что говорили рабочие? То-то же! Да если смотреть в корень, Петрович не очень-то виноват. Варил он по технологии. А диагностики к своему делу отнеслись спустя рукава. Кто за это должен ответить? Начальник цеха! Вот тебе и конкретный виновник…

Копытин вдруг остановился, будто вспомнив о чем-то.

— А ведь этот самый Петрович еще в ремесленке меня обучал. Честнейший человек. А уж мастер своего дела!.. Многим я ему обязан, очень многим. Чуть было не взгрел его; хорошо, что вовремя разобрались. Вот так и бывает… Зажмешь сердце в кулак и… пишешь приказ. Иначе нельзя. Иначе не завод будет, а балаган.

16

Аргунов вошел в летный зал и объявил:

— Сегодня полетов не будет.

Испытатели и работники аэродромной службы повернули к нему настороженные лица, ожидая разъяснений. Погода по всему району полетов была благоприятная — летать бы да летать! У Волчка даже кончик носа побелел от волнения, он нетерпеливо выпалил:

— В чем дело?

— Все в той же шляпе — тянуть билеты надо. — Аргунов улыбнулся. — Мы, голубки, и так запоздали с зачетами, а ведь не сегодня-завтра нам предстоит летать на новом самолете. Теперь ясно?

— Ясно.

— Итак, через час соберется комиссия. Учтите, никаких поблажек! Все готовы?

— Что за вопрос, Андрей Николаевич! — за всех ответил Волобуев.

К полудню с зачетами было покончено, и Аргунов, довольный, что ни за кого не пришлось краснеть, повел испытателей в ангар, где в дальнем углу стоял новый самолет.

Внешне он почти не изменился, но летчики знали, как выгодно улучшилась его «начинка», и поэтому поглядывали на новый истребитель с почтительным уважением. Хотя и чуточку побаивались: «А как он покажет себя в воздухе? Не доставит ли огорчений?»

Андрей словно прочитал их мысли. Он похлопал самолет по обшивке блестящего крыла и обратился к Волобуеву:

— Ну как, обуздаем конька?

— А разве кто сомневается? — Волобуев с удивлением огляделся вокруг себя и задержал взгляд на Волчке: — Как ты, Валера?

— Сомневался — завалил бы на зачетах.

— Вот это ответ! — похвалил Андрей. — Но позвольте, братцы, вам посоветовать: не спешите с машиной фамильярничать. Особенно тебя касается, Валера, ты — парень-ухарь, а это в нашей работе не годится. Да и вас, Лев Сергеевич, нелишне предупредить. Осторожней с нею будьте, особенно на первых порах. Центровочка чуть назад смещена. Так что на посадке можно машину уронить на хвост. Валера, лезь в кабину, погоняю тебя по особым случаям.

Волчок молниеносно взлетел по стремянке и юркнул в кабину. По обе стороны от нее навалились на борт его товарищи. На серо-голубоватом фоне приборной доски объемно и отчетливо бросались в глаза приборы, кнопки, выключатели, лампочки контроля.

— Валера, твои действия перед посадкой в кабину? — спросил Андрей.

— Убедиться, что в ней никого нет! — бойко отчеканил Волчок.

— Ну ладно, я вижу, ты настроен на шутливую волну. Тогда еще вопрос: какая главная деталь у самолета?

— Летчик! — не моргнув глазом, ответил Валерий.

— Верно. Закрывай глаза… Где указатель высоты?

Рука Волчка безошибочно ткнулась в высотомер.

— Указатель скорости?.. Авиагоризонт?.. Гирокомпас?.. Ты смотри! — удивился Аргунов и добавил: — Молоток.

Он перевел взгляд на Струева.

— Кого еще погонять?

Струев сделал вид, что внимательно рассматривает щиток радиооборудования. Шея его покрылась багровыми пятнами.

«Не бойся, не стану щекотать твое самолюбие», — подумал Аргунов и подмигнул Суматохину:

— Федя, а ну давай в кабину!

Но в это время снизу позвали:

— Андрей Николаевич, вас к телефону.

Вернулся Аргунов через несколько минут сияющий и заметно взволнованный.

— Братцы, Русаков летит! — объявил он.

— Возвращение блудного сына?

— Он что же, нас выпускать будет? — оживились летчики.

— Выпускать он будет меня. А вас — я, — пояснил Аргунов.

— А кто он такой, Русаков? — спросил Волчок.

— О, это человек! Сейчас он на фирме генерального. А когда-то был заводской.

— Между прочим, твой тезка и такой же маленький, как ты, — добавил Волобуев. — Поглядите, начальник жалует. Да не один.

Окруженный неизвестными людьми, Востриков торопливо подходил к самолету.

— В принципе машина хоть сейчас готова к подъему, — объяснял он им на ходу. — И мои летчики — тоже. Андрей Николаевич, вы закончили тренаж?

— Почти, — отозвался Аргунов, спускаясь вниз по стремянке.

— Наш шеф-пилот, — представил его Востриков.

К Андрею потянулись с рукопожатиями.

— Через полчаса сядет Русаков, слышал? — спросил Востриков.

— Слышал, Семен Иванович.

— Значит, завтра начнем. Как моральный дух?

— На высоте.

— Отлично! — И, улучив момент, шепнул: — Представители из министерства.

Андрей понимающе кивнул.

— Встретишь Русакова сам.

— С удовольствием.

Через полчаса на стоянку зарулил Як-40, и по трапу легко сбежал маленький светловолосый человек в кожанке; не замечая встречающих, он бросился к стоявшему чуть поодаль Аргунову:

— Андрей!

Они обнялись, и к ним разом кинулись Волобуев и Суматохин.

— Жорка! Федя! Черти вы полосатые! — Русаков радовался, как ребенок.

— Спасибо, не забываешь нашу провинцию, — сказал Суматохин, когда схлынули первые восторги. — Как там на фирме?

— Идут дела. А у вас, гляжу, — заметил он среди летчиков Струева и Волчка, — новенькие?

— Это наши испытатели, — представил их Аргунов.

— Рад, очень рад, — пожимая поочередно руки, повторял Русаков. На Волчке задержал мимолетный взгляд: — Кто такой?

— О, это наша восходящая звезда Валерий Волк!

— Тезка, значит?

Ветер откинул полу кожаной куртки, и на груди у Русакова сверкнула Золотая Звезда.

«Герой? — удивился Волчок. — А такой простак».

— Ну что, прилетел сливки снимать? — обратился к нему по-дружески Аргунов.

Волобуев с Суматохиным понимающе переглянулись.

— И на вашу долю достанется, — отшутился Русаков.

На следующее утро на летно-испытательной станции собралось почти все руководство завода, чуть ли не в полном составе конструкторское бюро, представители из министерства. Аргунов заметил среди присутствующих и первого секретаря горкома партии.

На самом видном и почетном месте стоянки сверкал серебром обшивки новехонький истребитель, десятки раз проверенный и перепроверенный специалистами всех служб: самолетчиками, двигателистами, радистами. Все ждали испытателя. Пустынно серела гладкая, как зеркало, бетонированная полоса аэродрома — тоже ждала своего часа, чтобы принять на свои ладони нового громогласного первенца авиационного завода.

Лисовский «рафик» подвез к самолету Русакова. С балкона кабинета Вострикова, куда набилось все начальство, было видно, как испытатель, приняв доклад механика, осматривал самолет, и, когда наконец низким басом заговорила турбина, все оживились, задвигались. Из заводских корпусов высыпали люди.

— Безобразие, рабочее время, а они… — возмутился кто-то на балконе.

— Кто «они»? — не оборачиваясь, переспросил директор завода Копытин. — Они делали самолет, пусть теперь полюбуются на свою работу.

А самолет, мягко покачиваясь на стыках бетонных плит, уже выруливал на старт.

Тысячи взлетов наблюдал Аргунов за свою летную жизнь, но каждый раз, видя, как машина устремляется в небо, он как бы сам переносился в кабину. Да и какого же летчика оставит равнодушным взлетающий самолет! Словно сверяя свои мысли, Андрей искоса посмотрел на Волчка — тот жадными глазами, ничего не замечая вокруг себя, впился в крохотный, прижавшийся к земле, как для прыжка, истребитель. Вот словно раздался взрыв — это включился форсаж, и самолет плавно тронулся с места.

— Пошел! Пошел! — зашумели люди.

Скорость нарастала почти вдвое быстрее, чем на обычном самолете, — это видел наметанным взглядом Андрей, — и машина, оторвавшись, с крутым углом набора, умчалась в небо, растворилась в синеве.

Все облегченно вздохнули, но ведь еще предстояла посадка, и никто не уходил, внимательно вслушиваясь в динамик.

Показался самолет. Он шел примерно на высоте круга, пятьсот — семьсот метров. За хвостом тянулся темный шлейф дыма — это всех насторожило.

— У вас в кабине все нормально? — спросил летчика руководитель полетов.

— Вроде нормально.

— Сзади небольшой черный дымок, — как можно мягче предупредил Денисюк, но в голосе его прозвучала плохо скрываемая тревога.

— Тогда я заберусь повыше на всякий случай.

Копытин быстро наклонился к представителю моторостроительного завода.

— Ничего страшного, эти движки всегда коптят, — успокоил его тот, — такая у них особенность.

— Надо предупредить летчиков.

Самолет походил, походил по большому кругу и сел. Машину стали готовить на потолок.

Балкон скоро опустел, начальники разъехались по своим рабочим местам, и на ЛИС от былой торжественности не осталось и следа, теперь здесь властвовала обычная рабочая деловитость.

Русаков вернулся из второго, высотного, полета заметно возбужденный и, как был в скафандре, в гермошлеме, с шумом ворвался в кабинет Вострикова.

— Вы с ума посходили! — закричал он прямо с порога. — Как вы отрегулировали конус воздухозаборника? Хотели движок в помпаж[9] вогнать? — Двигателисты принялись было что-то объяснять, но он нетерпеливо потребовал: — Карандаш!

Он набросал формулу, рядом нарисовал график, отодвинул от себя исписанный листок.

— Полюбуйтесь, если не верите! Дайте кто поперханочку!

Несколько рук потянулись к нему с сигаретами. Русаков затянулся, поймал на себе встревоженный взгляд Аргунова.

— Мне ведь на разгон не идти, — тихо произнес Андрей.

— Я понимаю тебя, но пойми и ты меня…

Инженеры возвратились с кислыми физиономиями.

— Валерий Константинович, вы правы, мы не учли…

— Ладно, — перебил их Русаков, — регулируйте.

Назавтра первым вылетел Аргунов. Вторым выпустили Струева. Следом Суматохина и Волобуева. Русаков ни во что не вмешивался, но цепко присматривался, не упустил ли чего старший летчик-испытатель, и готов был в любой момент прийти на помощь.

Почти все подопечные Аргунова в этот день побывали в небе.

Не повезло лишь Волчку. Он должен был вылететь последним, но двигатель неожиданно дал резкий заброс температуры, и Аргунов, следивший за процессом запуска, категорически скомандовал:

— Выключай!

Самолет отбускировали на газовочную площадку, и им занялись двигателисты, а Волчок, чуть не плача от досады, хмуро раздевался в гардеробной.

— Не унывай, что за беда, завтра вылетишь, — утешал как мог Аргунов.

Волчок едва дождался следующего дня — настолько острым было его нетерпение. Товарищи снисходительно посмеивались над ним, а когда, сияющий и счастливый, возвратился он из полета, поздравили с успехом. Особенно долго жал ему руку Русаков и, отозвав в сторонку, сказал:

— Узнаю, тезка, в тебе свою молодость.

— Вы, по-моему, и теперь не стары, Валерий Константинович, — ответил Волчок.

— Не говори, раньше я был, как живчик. Вчера мне просто было жаль на тебя смотреть: ты весь испереживался. Это хорошо, что так свое дело любишь.

— А кто летать не любит?! — возразил Волчок. — Вот и Аргунов, и Струев!

— Струев? — думая о чем-то своем, переспросил Русаков и неожиданно спросил: — А он разве от вас не уходит?

Волчок удивился:

— Куда уходит?

— Не знаю. Может, мне так показалось, — сказал Русаков. — Вчера заваливается ко мне в гостиницу и спрашивает: как, дескать, у вас на фирме со штатами? Нельзя ли?.. «Да испытателей, — говорю, — хватает… Особенно тех, кто испытывает нужду в городской прописке…»

— Ну нет, Струев не такой! — вскинулся Волчок.

— А какой?

— Пилот экстра-класс!

— О, да ты, вижу, влюблен в него?

Они сидели в летном зале одни, и никто не мешал им вести неторопливую беседу.

— Валерий Константинович, разрешите спросить?

— Разрешаю, — улыбнулся Русаков.

— За что вы получили звание Героя Советского Союза?

— За лихость.

— Ну уж, не говорите! За лихость обычно наказывают. Меня, например, от полетов уже отстраняли. Вам же — звезда.

— Эх ты, — сказал Русаков, — у меня ведь много разного бывало, всего и не упомнишь! Трижды на вынужденную садился, два раза катапультировался. Вел тему «Инерционное самовращение на сверхзвуковом истребителе». В курсе, что это такое?

— Только теоретически. Интенсивное вращение машины вокруг трех осей на больших числах «м».

— Можно и так сформулировать, — согласился Русаков, — а сущность одна. У меня тогда от перегрузок в глазах сосудики полопались. Думал, ослепну. Там, понимаешь, перегрузки знакопеременные: то положительные, то резко отрицательные. Садился, как вслепую. Э, да что там! Ты бы лучше у Аргунова расспросил: у него столько бывало разного!

— Все мы летчики.

— Все? Ну, не скажи… Иная курочка яичко снесет, а раскудахтается на весь белый свет. Андрей же молчун, у него лишнего слова за рубль не выпросишь, но испытатель — каких мало. Ты приглядись к нему получше. Верный человек. Настоящий товарищ. Так что тебе, я считаю, повезло с шеф-пилотом… А это очень важно, особенно в молодости.

В дверях — легок на помине — показался Аргунов.

— Валерий, который Александрович, — тебе пора на вылет, — сказал он.

В другое время Волчок сломя голову кинулся бы за шлемофоном, но теперь он почему-то медлил. Русаков поднялся:

— Иди, тебя самолет ждет. Да и мне пора.

— Как? Вы разве улетаете?

— Моя работа закончена.

— Но ведь мы… мы сегодня у меня собираемся, хотим отметить первый вылет…

— Знаю, мне Андрей говорил.

— Останьтесь, Валерий Константинович! — Волчок умоляюще глядел на него.

— Не могу, тезка, не могу. На фирме много работы накопилось. Бывай. Новых стартов тебе и… гладкого аэродрома!

— Как же так? — Волчок, не скрывая досады, поплелся было за Русаковым, но тот остановился в дверях, как будто что забыл, и, продолжая прерванный разговор, с улыбкой сказал:

— Держись Аргунова!

— О чем это вы? — спросил Андрей, когда Волчок вышел.

— Да так, учил молодого да раннего уму-разуму. Ты сам-то как? Все тянешь, как та рабочая лошадь?

— Тяну.

— Эх, Андрей, Андрей, быть бы тебе уже давно на фирме… заслуженным летчиком-испытателем… А ты…

— Каждому свое…

— Самолюбия тебе не хватает, вот что я тебе скажу, — продолжал Русаков. — Довольствуешься малым.

Ему припомнилось, с каким трудом удалось вытащить Аргунова в центр для сдачи экзаменов на первый класс. Он буквально в каждом письме донимал Андрея одним и тем же вопросом: когда приедешь сдавать на первый испытательский класс? Пока, мол, я член квалификационной комиссии, все же какая-то поблажка будет. Дополнительный вопросик подкину попроще.

Аргунов отшучивался: «Успеется, какие наши годы!» Наконец отважился: «Еду».

И вот тут-то произошла небольшая заминка.

Разбирая представление на Аргунова, председатель комиссии, известный летчик-испытатель, насторожился:

— Второй класс вы получили восемь лет назад?

— Так точно, восемь.

— И что же, после этого даже попытки сдавать на первый не делали?

— Нет.

— Ну и ну! — председатель удивленно покачал седой головой. — Впервые вижу летчика, который не стремится повысить свою классность. — И, повернувшись к сидящему рядом Русакову, тихо прошептал: — Наверняка в теории плавает. Уж я его погоняю до седьмого пота!

Он действительно засыпал Аргунова вопросами, один другого каверзней, заковыристей, а тот, стоя у доски, испещренной формулами и графиками, огромный, кряжистый, в полурасстегнутой неизменной кожанке, неторопливо объяснял, доказывал. Он вообще держался с завидным самообладанием, хотя иные испытатели при виде светил аэродинамики, кандидатов и докторов технических наук, буквально терялись и, отвечая, порой входили в такой словесный штопор, что никакими силами выбраться из него уже не могли…

Председатель комиссии с нарастающим интересом слушал ответы Аргунова.

— Ну хорошо! — сказал он наконец. — А что вы знаете о конфигуральном управлении?

Русаков нетерпеливо заерзал на стуле.

В прошлом году на этом дополнительном вопросе погорел один испытатель.

Ах какая досада! Надо было бы проконсультировать Андрея заранее. Дело это принципиально новое и, естественно, еще малоизвестно, не получило среди летного состава широкой огласки.

Аргунов медлил с ответом, и тогда Русаков, как когда-то в школе, подсказал жестом — он украдкой от председателя комиссии повернул ладонь кверху. По едва приметному движению посветлевших глаз Андрея понял: догадался.

— Это управление непосредственно углами атаки, — помедлив, сказал Аргунов.

— Правильно! — Русаков хлопнул по столу ладонью и быстро, не давая председателю опомниться, попросил: — Разрешите, Степан Алексеевич, мне задать вопрос?

— Я считаю, вполне достаточно, — мягко остановил его председатель и, смеясь одними глазами, довольный, тихо произнес: — Н-да, седьмого пота выжать не удалось.

…Они вспомнили сейчас об этом и дружно расхохотались.

— Если б не я, — сказал Русаков, — ходить бы тебе и по сей день со вторым классом, тюха-матюха.

— Это ты про подсказку?

— Какую подсказку? Про твою леность, батенька, про леность. Ну ладно, не обижайся. Дома-то как?

— Зашел бы лучше, чем спрашивать. Сам бы увидел. С женой познакомил бы…

Русаков отвел глаза: вот этого он как раз и не хотел — уж слишком хорошо он знал Светлану и любил ее, как родную сестру.

— Как-нибудь в другой раз. Сам ведь видишь — некогда. — И он показал на поджидавший его на краю аэродромного поля самолет Як-40.

— Я понимаю…

— Андрей Николаевич, Андрей Николаевич! — К ним бежала диспетчер Наташа и размахивала полетным листом. — Вам же вылет!

— Тьфу черт, забыл!.. — И Аргунов, даже не попрощавшись, заспешил к самолету.

Через несколько минут аэродром задрожал от грохота взлетающего истребителя.

Русаков долгим взглядом проводил тающий в синеве неба крохотный самолетик и вздохнул: нехорошо получилось у них с Андреем. Не поговорили толком и даже не попрощались. Улететь? Обидится. И в общем-то будет прав. Зазнался, подумает, все позабыл.

Русаков подошел к трапу самолета, но медлил, будто чего-то ждал. Он знал, что Андрей прилетит скоро, и надо бы все-таки попрощаться. Но самолету уже дали разрешение на вылет. Его ждала фирма, ждала работа.

Русаков оглядел стоянку с истребителями, вокруг которых хлопотали люди, посмотрел на ангары и здания цехов, на распростертую к самому горизонту взлетную полосу, напоминающую огромное полотно, — посмотрел на все то, с чем было связано его прошлое, и вдруг почувствовал щемящую грусть. Он понял, что ему не хочется никуда отсюда улетать, да он и не улетит, пока еще раз не увидит доброе, верное лицо друга. И летчики тоже поняли Русакова. Командир экипажа Як-40 спустился по трапу и как бы ненароком обронил:

— Куда спешить, подождем.

Он отошел в сторонку и присел на траву, чтобы не мешать Русакову побыть наедине с собою, со своими мыслями.

«Андрюха ты, Андрюха, — думал Русаков, — не зазнался я, нет, и ничего не позабыл. Все помню, как будто только вчера было».

…Спецшкола Военно-Воздушных Сил.

Юные подростки в новенькой, с иголочки, авиационной форме слонялись по огромному двору. Зеленые фуражки с лакированными козырьками, скрипящие кожаные ремни со сверкающими медными бляхами, нарядные ботинки. Точь-в-точь как самые настоящие летчики, только до летчиков еще шагать да шагать…

Впереди уйма дел: закончить восьмой, девятый, десятый класс, потом — летное училище, а уж потом на плечи лягут погоны с двумя звездочками. Долог путь, но ничего, главное — сделан первый шаг: поступили в спецшколу ВВС.

Валера Русаков подошел к забору и заглянул через щель на улицу — там ходили люди в гражданской одежде.

Еще вчера и он был штатским: в узеньких, в дудочку, брюках, вытянутых на коленях, в застиранной рубашке, в выгоревшей почти добела кепочке, — маленький, худенький парнишка. Еще вчера он не верил в свое счастье, как, впрочем, не верили в него и однокашники. «Тоже летун! — посмеивались они (в классе он был меньше всех и уж очень неказист с виду). — Да тебя из-за одного роста отметут!»

Этого-то и боялся пуще всего Валера, а когда на медицинской комиссии у него стали измерять рост, он привстал на цыпочки.

Угрюмый человек в белом халате неодобрительно проворчал:

— Куда щука, туда и рак с клешней.

— Я еще подрасту, дяденька! — взмолился, испугавшись, парнишка.

Врач придавил его худенькое, костлявое плечо своими лапищами:

— Стой как положено!

И неизвестно, чем бы кончилось это, не окажись рядом председатель медицинской комиссии.

— Ничего, не летчиком, так техником станет. Бывает, мал золотник, да дорог.

Это и спасло его…

О, как хотелось ему тогда, когда надел он форму, на зависть ребятишкам, пройтись по городу! Шутка ли, почти летчик!

Смешной он был, этот новый Валеркин знакомец Андрюха Аргунов. Бывало, на спортплощадке физрук прикажет:

— Курсант Аргунов, к снаряду!

Андрей неторопливо выйдет к турнику, примет гимнастическую стойку: ноги расставлены на ширину плеч, руки — назад.

— Выполните подъем разгибом. Склепку, значит.

Андрей ухватится за перекладину своими ручищами, на мгновение зависнет и вдруг разом, без маха, взлетит вверх. Чистейшим силовым приемом.

— Не так же! — морщится физрук и показывает, как надо, приговаривая: — Качок — ноги к перекладине, рывок — и тело взлетело вверх. Понял?

— Понял.

И снова: полумах, полужим, не разберешь, что к чему, — а он уже наверху и улыбается оттуда.

— Ну тебя! — отмахивается физрук. — Медведя и то легче научить.

Андрея любили все, особенно Валерка. И когда на следующий год пришла пора летних каникул, когда спецшкольники чистились и гладились, плясали перед зеркалом в предвкушении желанной встречи с родными и близкими, один лишь Андрей никуда не собирался и грустно смотрел на суетливую толкотню. Валерка удивленно спросил:

— А ты чего?

— Мне ехать некуда.

— Как некуда?

— Детдомовский я.

— И у тебя никого-никого нет?

— Никого.

— Так поехали к нам! — тут же предложил Валерка. — Вместе каникулы проведем! Знаешь, какое у нас село — во всей округе такого не сыщешь! Речка, рядом лес. Рыбачить будем, загорать. Поехали!

Андрей счастливо заулыбался:

— Ну что ж, поехали!

С тех пор все каникулы они проводили вместе — в семье у Валерки.

…Русаков встряхнулся от дум. К нему шел Аргунов, и глаза его светились радостью.

— А я думал, ты улетел.

— Не попрощавшись? — Русаков пожал ему руку и сказал: — Бывай, Андрей.

— Бывай, Валера.

17

Волчок влетел в дом как на крыльях.

— Жена, поздравляй! — закричал он, высыпая на стол свертки и кульки, затем подхватил ее на руки и закружил по комнате.

Оксана, полная, круглолицая, с черными живыми глазами, звонко смеялась, просила:

— Осторожнее, ты что, забыл? Сын закружится!

— Пускай к перегрузкам привыкает! — крикнул Волчок, однако послушался и бережно опустил жену на пол.

— Так с чем тебя поздравить?

— Я сегодня обуздал такого зверя, перед которым все тигры и медведи — ничто! — Волчок торжественно развернул обернутую в бумагу бутылку шампанского: — Я вылетел на новом самолете!

— Страшно было?

— Ничуть! — Волчок хвастливо вздернул свой узкий подбородок. — Неужели ты до сих пор не поняла, что для меня страхов не бывает?!

— Хвальбушкин! — рассмеялась она. — А помнишь, как ты от жабы тикал? У мамы в Чернигове, когда мы в подвал за картошкой лазили. Летчик-испытатель, а безобидной твари испугался.

— Даже великим людям простительны маленькие слабости, — философски изрек Валерий. — Что смеешься? Погоди, ты еще в газетах прочтешь указ о присвоении летчику-испытателю, нет, заслуженному летчику-испытателю Валерию Александровичу Волку звания Героя Советского Союза. А пока…

Хлопнула в потолок пробка.

— Жена, прошу!

Оксана перестала улыбаться, темные глаза ее сделались серьезными и озабоченными.

— Я выпью за тебя, — просто сказала она. — И за нашего сына. Но пусть он будет не такой бесшабашный, как ты.

Не чокаясь, Оксана отхлебнула маленький глоток, задумчиво уставилась в золотой искрящийся напиток, словно пытаясь проникнуть в тайну рождения воздушных пузырьков, которые возникали на дне, спешили один за другим вверх и лопались, лопались, заканчивая свою стремительно короткую жизнь.

— Оксана, ты чего? — Валерий потянулся к ней.

— Ничего, сейчас пройдет. — Она отвернулась.

Волчок бережно обхватил ладонями ее голову, испытующе всмотрелся в черную глубину глаз, увидел, как в зеркале, себя и еще увидел что-то такое, что усилило его тревогу, — затаившийся страх.

— Оксана, ну что ты?..

Губы ее дрогнули.

— Валера, будь осторожен, я тебя очень люблю. А ты… ты порой такой сумасшедший. У тебя… такая работа… Такая работа! Обещай мне, ладно?

— Я ведь не враг себе.

— Ясень мий! — Оксана прижалась к нему и вдруг стала целовать в щеки, в глаза. — Вот тебе! Вот тебе!

— Караул! — дурашливо заорал Волчок. — Ну, теперь берегись!

Оксана кинулась от него на кухню, он припустился за нею.

— Ага, попалась? Ну, что с тобой сделать? Могу отпустить, могу распорядиться по собственному желанию. Выбирай, пока я добрый.

— Распорядись по собственному желанию! — засмеялась она.

Он поцеловал жену:

— Скорей бы сын родился. Никак не дождусь.

— Не торопись, всему свой срок.

— И назовем его Александром, в честь моего отца. Ладно?

— Александр… Санечка… Я научу его быть ласковым…

— А я сделаю из него мужчину: научу ловить рыбу, спать под открытым небом, а когда ему исполнится семь лет, мы уедем в Чернигов и там он будет учиться.

— К тому времени я тебе еще одного рожу.

— Может, лучше дочку? А? Для разнообразия.

— Нет уж, пусть сыновья будут. И забегают по комнате Волчата. А Волк-папа будет сидеть в кресле, важный такой, заслуженный летчик-испытатель, да еще Герой Советского Союза! — давилась от смеха Оксана.

— И рассказывать им о самолетах, которые к тому времени безнадежно устареют и в космосе появятся ракетопланы, а Ту-144 не будет уже никого удивлять…

Раздался звонок.

Они подхватились и наперегонки кинулись в коридор.

— Андрей Николаевич! Лариса! Входите! — обрадовался Волчок. — Вот хорошо, что к нам зарулили!

Андрей прошел в комнату, увидел на столе раскрытую бутылку шампанского, заговорщически подмигнул Волчку:

— А мы, оказывается, кстати!

Лариса между тем прихорашивалась перед зеркалом. На ее узком, щедро нарумяненном лице проступали коричневые пятнышки, а просторное платье не скрывало полноту в талии, и Лариса смущенно и ревностно оглядывала в зеркале свою отяжелевшую фигуру.

— Заметно? — обернулась она к Оксане.

— Ни капельки! Наоборот, ты такая красивая! — простодушно восхитилась Оксана, откровенно любуясь ею. Рядом с Ларисой она в своем домашнем халатике выглядела простушкой.

— Ну, не скажи. Видишь, как я располнела!

— Это тебе идет!

Лариса одарила хозяйку благодарным взглядом и, успокоенная, протянула авоську с апельсинами.

В коридоре снова раздался перезвон.

— Ой, кто-то еще! — Оксана шмыгнула мимо Ларисы, и из прихожей послышался ее изумленный голос: — Валера, к нам Волобуевы!

Возле грузноватого Волобуева возник маленький Волчок.

Волобуев стащил со своих могучих плеч пальто и пыхтел, развязывая на ботинке шнурок. Жена его, под стать мужу, такая же полная, протянула Оксане туго набитую хозяйственную сумку.

Оксана растерянно оглянулась на Аргунова:

— Сговорились, да?

— Проницательная у тебя, Валера, жена! — пробасил Андрей. — А может, ты проболтался?

— Да вы что?! — возмутился Волчок.

— Жулик! — догадалась Оксана.

— Не сердись на него, Оксанушка, — смеясь, вступился за Волчка Андрей. — У нас событие! Мы все вылетели на новом самолете. Такое дело грех не отметить.

— Что вы, разве я против? Только почему он не предупредил? Застали врасплох.

Оксана убежала переодеваться.

Потом женщины уединились на кухне, готовя закуски, а мужчины вышли на балкон покурить, поговорить о делах.

— Что-то Струева долго нет, — сказал Волчок.

— И Суматохины задерживаются, — взглянул на часы Аргунов.

— Федя с Полиной сейчас подойдут, — успокоил всех Волобуев. — Он мне звонил.

— Жаль, Русаков улетел, — вздохнул Волчок.

— Ты же знаешь, его срочно вызвали на фирму, новую машину поднимать, — сказал Андрей.

— Говорят, Струев на фирму генерального перебирается? — спросил Волобуев.

— Не знаю, не слыхал, — солгал Волчок. — Враки, наверное. А если и перебирается, что в том плохого?

— Да ничего плохого нет, только зачем же обходными путями? И от нас скрывает. Боится, что ему кто-нибудь дорогу перебежит? Не по-товарищески это — тайком от друзей.

— А почему вы сейчас об этом говорите? — вскипел Волчок. — Вот он придет, ему и скажите.

— А что? Думаешь, не скажу? Но и тебе не мешает зарубить на носу, а то ты в последнее время больно с ним носишься: Струев, Струев.

— Напрасно вы так, Георгий Маркович, — обиделся за товарища Волчок, — человек как человек…

Струев появился, когда все уже сели за стол.

Женщины стали наперебой ухаживать за единственным в компании холостяком: кто подкладывал в его тарелку ломтик телятины, кто — кусочек сала, кто — маринованных грибочков.

Струев великодушно позволял женщинам ухаживать за собой.

Андрей тайком поглядывал на Струева: неужели и правда задумал перебраться в центр? А как же завод? Ведь и так испытателей не хватает. Работы прибавилось. Особенно теперь, когда начали выпуск нового самолета. Теперь уйти — все равно что предать. Предать дело. Предать друзей. Хотя какие у него друзья! Всех сторонится. Вот разве что с Волчком сдружился… А этого как раз Андрею и не хотелось: жаль было Валеру…

Струев первым поднялся из-за стола и занялся магнитофоном.

— Хор-роший сегодня денек! — все восторгался Волчок. — Такую технику оседлали! Просто приятно вспомнить!

— Самолет что надо, — поддержал его Суматохин, щуря от дыма глаза.

— Суперсамолет! — вскричал Волчок. — Двигун — зверь! Набор на форсаже — почти с вертикальным углом!

— Валера, ты, по-моему, излишне эмоционален, — пытался урезонить его Андрей. — Слов нет, техника могучая, но лидерные испытания только начались… И кумир твой, Лев Сергеевич, не в восторге, говорят, в центр даже решил сбежать от нашего нового суперсамолета.

Струев не отреагировал на реплику, промолчал.

— Мужчины, вы опять за свои полеты? — возмутилась Лариса. — А ну марш танцевать!

Суматохин и Волобуев вышли на круг со своими женами. Лариса подхватила Струева.

К Аргунову подскочила Оксана:

— Прошу вас.

Волчок, довольный и благодушный, как индийский божок, сидел на диване, по-домашнему поджав под себя ноги, и плавно взмахивал руками в такт музыке. Он чувствовал сегодня необыкновенный прилив счастья, ведь это так здорово — ощущать, что ты свой, нужный, полезный человек, что самолет, который так и хочется назвать не иначе как суперсамолет, уже доверился тебе и оправдал те надежды, которые возлагали на него конструкторы, рабочие, летчики.

Позже подошел и Володя Денисюк, хотя на приглашение испытателей отужинать вместе с ними ответил грустно: «А при чем тут я? Это ведь у вас праздник». Волобуев взял его за плечо: «Ты особо не ершись, а делай, как тебе говорят!»

Жена Денисюка оказалась довольно миловидной. Оксана на правах хозяйки усадила ее рядом с собой, стала потчевать варениками.

Много танцевали и пели, и больше всех веселился Волчок, беспрестанно напевая:

А я лечу, лечу, снова я лечу…

В порыве чувств он увлеченно рассекал воздух кулаком, никого не замечая, и эта его увлеченность передавалась остальным, и все подхватывали дружно и слаженно:

А я лечу, лечу!..

Лишь один Струев сидел скучающий и непричастный ко всему.

Его, видимо, не трогали ни песня, ни компания. Он и исчез незаметно, когда все пустились в пляс.

В общем, веселились от души. И вдруг в самый разгар этого буйного, суматошного веселья Волчок тряхнул своим разбойным чубом и предложил:

— Давайте послушаем песню, мою любимую.

Он разыскал пленку, и в притихшей тишине грустно и проникновенно зазвучал голос Бернеса. Пел он о солдатах, которые превратились в летящих над землей журавлей, пел так просто и естественно, как будто и не пел вовсе, а рассказывал о своей судьбе.

Песня затихла, и в комнате тоже стало тихо. Только электрический самовар устало бормотал что-то непонятное, никелированная крышка его мелко-мелко подрагивала, и тоненькая струйка пара свечой вырывалась вверх.

Но пить чай уже не хотелось. Хотелось просто посидеть, поговорить.

И они еще долго говорили о полетах, о пережитом, делились радостями и печалями, и Валера, глядя на лица своих друзей, думал: «Что для них сделать доброе и приятное?»

Когда гости расходились, он опять включил магнитофон и настежь распахнул окно.

Друзей провожала его любимая песня:

И в том строю есть промежуток малый,

Быть может, это место для меня…

18

Лариса скучала. Андрей все время на работе, с Ольгой не поговоришь — молчунья. Впрочем, она и не знала, о чем с ней говорить. Как идут дела в школе? Может показаться слишком назойливо. О нарядах? Но Ольгу это еще мало интересовало. А еще о чем? Пробовала Лариса пригласить ее в кино. «Некогда». А то: «Я с девчонками». В общем, никак не могла она подобрать к душе Ольги заветный ключик. В конце концов сдалась: пусть живет как хочет. У нее и своих забот хватает: обстирать, накормить семью. К тому же надо готовиться в институт.

С работы Лариса ушла. Хоть и хороший у нее начальник, но все-таки надоело быть вечно на побегушках. В заявлении она написала:

«Прошу уволить по собственному желанию. Хочу продолжить свое образование».

Гокадзе как-то хитро посмотрел на нее, но ничего не сказал и заявление подписал. Правда, подавая ей уже подписанное заявление, он все же спросил:

— А не пожалеешь?

Да, Сандро Вартанович как в воду глядел: уже через несколько дней ничегонеделания Лариса пожалела, что ушла с работы. Там хоть не скучала — был коллектив. А дома? С ума можно сойти от одной тишины. Попробовала заниматься — ничего на ум не шло. Да и какой институт, когда будет ребенок!

И вот она слонялась из угла в угол целыми днями, поджидая с работы Андрея. Он приходил, и все в доме сразу преображалось. Она кидалась ему на шею, обнимала, целовала, но, даже целуя мужа, Лариса все время почти физически ощущала за собой прикрытую дверь Ольгиной комнаты.

Ольга выходила немного спустя, молча убирала отцовские ботинки, относила на вешалку куртку, иногда ворчала:

— Ты, папка, как маленький, все разбросал.

Так было и сегодня.

Лариса услышала его шаги еще на лестнице, не дожидаясь, пока он позвонит, открыла дверь и обвила руками ему шею.

— Почему ты задержался? Ты сегодня какой-то усталый. Много летал, да?

— Нет, всего один полет.

— А обо мне ты там думал?

— Где «там»?

— Ну, в небе.

— Там некогда думать.

— Значит, не любишь.

— Ну что ты, глупенькая. — Он обнял Ларису, прижал к себе: — Вот как сильно люблю!

Скрипнула дверь. Тихо вошла Ольга, остановилась посреди комнаты и спросила:

— Папа, ну как?

Андрей увидел дочь в нарядном платье. Платье ему что-то напомнило. «Неужели Светланино?»

— Я тут немного укоротила, — виновато сказала она.

— Что это ты так вырядилась? — удивилась Лариса.

Ольга посмотрела на нее, улыбнулась, но ничего не ответила.

— Пап, я пойду? — повернулась она к отцу.

— Куда?

— Там девчонки собрались. У меня ведь сегодня день рождения.

Андрей растерянно глядел на дочь.

— Как же это? Какой сегодня день?

— Мой, — ответила Ольга.

Он ударил по лбу кулаком:

— А, ч-черт, совсем зарапортовался!

— И ты молчала? — упрекнула ее Лариса. — Зови сейчас же своих девчонок сюда! А торт?… Сейчас я сбегаю в магазин.

Лариса быстро оделась и ушла.

— Вот видишь, какая она внимательная, — сказал Андрей дочери, — а ты ее не любишь.

— Ну, почему не люблю. Разве я не слушаюсь?

— Слушаться одно, а любить…

Ольга, потупившись, молчала.

— И меня стала дичиться. Никогда ничего не расскажешь. Как у тебя в школе?

— Нормально.

— А по математике как?

— Ты же знаешь, не люблю я математику. Но, может, на четверку и вытяну. Так я пойду? Торт сами съедите.

Он посмотрел на нее укоризненно и ничего не сказал. Тогда Ольга подошла к нему, провела ладошкой по его жесткой щеке:

— Зарос. Ты сегодня хоть брился?

— У меня, доченька, борода из-под лезвия растет.

— А тетя Лариса этого не любит.

— Ну ладно, ладно, сейчас побреюсь. А ты — марш за девчонками! И никаких разговоров! Сейчас дедушкин чай соорудим.

— Без «фронтовичка» не получится, — улыбнулась она и достала из карманчика листок: — Почитай.

«Дорогая внученька, поздравляем с днем ангела, счастья тебе, здоровья, пятерок! Ждем не дождемся, когда приедешь. Бабушка, дедушка».

— Вот. Они не забыли. Андрей повторил:

— Беги за подружками.

Вместе с девчонками пришли и два мальчика.

— Пап, ты не возражаешь? — спросила Ольга.

— Ну что ты! А молодежь не возражает, если и мы с вами побудем?

— Молодежь будет рада.

— Значит, порядок в летных частях. Все уселись за стол.

Ольга, ставя на середину стола самовар, вдруг вспомнила о чем-то и убежала в свою комнату. Показалась она в дверях буквально в ту же минуту, горделивая и статная, будто сразу повзрослевшая, и Лариса заметила на ногах у нее новые, с золотистыми застежками, туфли. Ольга шла осторожно, боясь, как бы туфли не слетели.

— О, да ты у нас невеста! — воскликнула Лариса, а Андрей пошутил:

— Невеста месила тесто, а хлеб не выпекла.

— Да ну вас! — обиженно надула губы Ольга и крутнулась на каблуках: — Ну правда же красиво?!

— Как на выставке.

Андрей заварил чай и разлил по чашкам.

Мальчишки сначала держались робко, но, видя, с каким старанием отец Ольги ухаживает за ними, осмелели и попросили гитару.

Ольга развела руками:

— Гитары, к сожалению, нет, но есть пианино. Кто умеет играть?

Мальчишки единодушно указали на маленькую курносую девчушку:

— Наташа у нас музыкальную кончает.

Наташа села на круглый стульчик, откинула крышку и уверенно пробежалась пальцами по клавишам.

— Давай нашу!

Наташа заиграла что-то быстрое. Танцевать никто не выходил. Тогда Лариса скомандовала:

— Мальчики, скатать ковер!

Стол отодвинули в сторону, и началась пляска. Вместе со всеми плясала и Лариса, даже Андрей встал в круг девчонок. На плечах у него повисла Ольга и благодарно зашептала на ухо:

— Спасибо, папка, а я и не знала, что ты у меня такой.

— Какой — такой?

— Ну, такой… Веселый!

Потом, отдыхая от суматошной пляски, снова пили чай, кто-то все-таки раздобыл гитару, и мальчишки исполнили «гимн десятиклассников». Андрей слушал, не вникая в смысл слов: ему было просто радостно смотреть на детей. Он видел разгоряченное лицо дочери, ее смеющиеся глаза с открытым взмахом бровей, и в эти минуты вдруг особенно остро почувствовал свой долг: он обязан сделать все, чтоб Ольга была счастлива.

Лариса вышла в прихожую. За ней кинулась Ольга:

— Вы куда?

— Принесу еще торт.

— Не надо, я сама сбегаю, отдохните… — Ольга накинула на плечи куртку, подхватила авоську, и тут ее взгляд упал на то место на стене, где висел портрет матери. Портрета не было.

— Папа, а где портрет мамы?

Андрей тоже взглянул на стену, повернулся к Ларисе.

— Я тут убиралась… — начала она оправдываться, и лицо ее заполыхало. — Он запылился. Ну я и спрятала пока в шкаф…

Ольга стояла бледная, глаза наполнились слезами.

— Как вы могли? — глухо произнесла она, не глядя на Ларису, а уставясь глазами куда-то в пол. — Ведь это моя мама… Мама!

Она швырнула авоську и, зарыдав, убежала к себе. С минуту в комнате было тихо. Потом, словно опомнившись, девчонки бросились вслед за Ольгой:

— Оля, открой! Олюшка!..

19

Аргунов прохаживался босиком по ковровой дорожке, устилавшей пол. На душе было покойно и раздольно — так чувствовал он себя, когда отдыхал у тестя на пасеке. Но мощный хор турбин, проникавший сюда даже сквозь толстые стены, звал в полет.

— Андрей Николаевич, агрегат к полету готов, — с улыбкой доложил, войдя в гардеробную, механик.

— Я тоже.

С помощью Игнатьича он быстро облачился в высотный костюм, надел на голову гермошлем и, прихватив наколенный планшет, направился к выходу.

Взлет нового самолета — всегда волнующее событие, особенно для тех, кто корпел над чертежами, кто вытачивал каждый винтик и собственными руками собирал сложнейшие приборы. Они провожают машину с чувством гордости за себя, и мало кому в эти минуты приходит мысль о том человеке, кто, находясь в кабине, венчает их труд и чья судьба напрочь спаяна, неразделима с судьбой самолета. Оба они, человек и машина, зависимы друг от друга, и в испытательном полете поддерживают друг друга, как солдаты, идущие в атаку.

Смотрел в окно и Валерий Волчок. Его распирало от гордости, что он тоже участвует в головных испытаниях, что ему поверили и доверили, как Аргунову и Волобуеву, Струеву и Суматохину.

Валерий уже знал эту машину, он в первом же полете привязался к ней, влюбился в нее и все дни ходил под впечатлением той же мощи и легкости, какую почувствовал в новом истребителе.

За первым полетом пошли второй, третий… пятый… седьмой… И все пока без сучка, без задоринки. Поэтому Волчка и удивляла настороженность Аргунова, вызывала в душе глухое раздражение. А на днях Аргунов так прямо и заявил ему:

— Запомни, Валера, ты хоть и лихой, но пока еще сыроватый летчик.

Волчок взорвался:

— Сыроватый?! Я? Да если хотите, я уже весь пилотаж на новой машине делал!

— Знаю, — спокойно ответил Аргунов.

Волчок даже опешил на мгновение, но в следующую секунду догадался: а почему бы и не знать, если вся машина напичкана контрольно-записывающей аппаратурой, которая, как шпион, фиксирует любую скорость и высоту, любую перегрузку, любой маневр самолета, — и расшифровать весь полет не представляет трудности.

Его поразило другое: знал, но молчал.

Что ж, тем лучше! Но почему «сыроватый»?

И, уже не помня себя от незаслуженной обиды, вскипел:

— А вы… вы все на одном месте топчетесь!..

Андрей покачал головой.

— Птицу видно по полету, а добра молодца — по соплям! — насмешливо резанул он и ушел, предоставив Волчку самому разобраться в себе.

Теперь Волчок наблюдал за взлетом машины Аргунова. Ничего особенного, можно бы и поэффектней. Короткий разбег, плавный отход от земли и не очень крутой набор высоты.

— Тоже мне взлет! — проворчал Волчок.

— Осторожничает, — раздалось за спиной.

— А, это ты? — узнав Струева, обрадовался Волчок.

— Аргунов, кажется, отлетал свое, — будто сожалеючи, добавил Струев.

«А может, и правда! — подумал Валерий. — Как тормоз. То нельзя, это нельзя…. Может быть, потерял интерес? Тогда уходил бы, не мешал другим…»

— Трудно с ним работать, — продолжал Струев. — И я тебе советую не терять своего лица. У каждого должен быть свой почерк. Не люблю обезлички.

Его слова задели Волчка, но он промолчал.

— А вы тянетесь перед ним, как солдафоны!

— Слушай, Лев, подбирай выражения! — Волчок резко развернулся и пошел прочь.

«А ведь Струев, пожалуй, прав. Ну уж дудки! Я себя покажу: на мне где сядешь, там и слезешь».

Злой и рассерженный, вбежал Волчок в диспетчерскую.

— Ну, заяц, погоди! — прыснула в кулак Наташа, увидев его задиристо взлохмаченный чуб.

— Самолет готов? — оборвал ее Волчок.

— Минут через десять. Полетный лист я вам уже выписала. Задание прежнее: простой пилотаж! — скороговоркой доложила девушка, поняв, что Волчок не в духе.

Валерий едва не выпалил: «Ну уж черта с два — простой пилотаж!», но вовремя прикусил язык.

Теперь он знал, что будет делать. Петли! Восходящие бочки! Боевые развороты! И не где-нибудь тишком, в зоне, а над аэродромом. На глазах у всех! Надо утверждать себя! Пускай Струев удостоверится, что он не солдафон и ни перед кем на полусогнутых ходить не собирается. Ни перед кем! Даже перед Аргуновым!

Он нервно расписался в полетном листе и выскочил из диспетчерской.

 

Аргунов разогнал скорость до тысячи километров в час и перевел машину в набор высоты. Самолет понесся вверх, оставляя за собой темноватый след размытого дымка.

Достигнув заданной высоты, Андрей уменьшил скорость и тут заметил, что авиагоризонт все время уходит от центра. Вначале на полдиаметра, затем на диаметр, наконец, на целых два диаметра. Почему-то наступало скольжение и приходилось давать правую ногу, чтобы загнать шарик обратно в центр, выравнивая самолет.

Наверное, какая-то недоработка в управлении. Надо будет предупредить пилотов, особенно бесшабашного Волчка, чтобы был всегда начеку.

Вернувшись из полета, Аргунов сразу поднялся в летный зал, где его с нетерпением ждали, взял дефектную ведомость и стал записывать все, что ему не понравилось в машине и что должно быть выправлено, чтобы военный летчик строевой части — не сильный и не слабый, средний летчик — мог без особого усилия выполнить в боевой обстановке любое задание.

Это было его твердое убеждение, к которому он пришел за восемнадцать лет летной работы. Ведь прежде чем стать испытателем, он изрядно послужил в строевой части, где много летал на перехваты и воздушные бои, на стрельбы по летящим целям и наземным, на разведку. Он часто ввязывался в спор, подмечая, что́ в самолете для повышения боевой эффективности следует изменить.

Когда его отправляли на испытательную работу, командир полка, немолодой, опытный авиатор, дружески напутствовал на прощание:

— Будь всегда осторожен. И помни: нам плохие машины не нужны…

Исписав дефектную ведомость, Андрей встал.

— Волчок давно улетел? — спросил он по селектору.

— Давно, скоро будет садиться.

— Передай, Наташенька, пусть потом в летный зал поднимется.

— Хорошо, Андрей Николаевич, но у него еще одна машина.

Аргунов взглянул на часы. Ровно три.

Лариса, наверное, волнуется. Надо позвонить, может, она захочет вечерком куда-нибудь сходить. Не мешает развеяться…

Горячка на ЛИС, неполадки в новой машине сильно утомляли его.

— Ох и работка у тебя! — вздыхала Лариса, а когда он начинал рассказывать, какое это чудо — самолет, который он сейчас испытывает, она нервно обрывала: — Перестань, посмотри лучше, на кого ты стал похож со своими самолетами!

«Светлана бы так не сказала», — думал он и замолкал.

«Она бы так не поступила… Так бы не сделала…» — все чаще и чаще лезли в голову непрошеные сравнения.

Странное дело, чем дальше в прошлое уходили дни, тем чаще вспоминалась ему Светлана. А в последнее время все снилась ему по ночам. Но сейчас не надо об этом.

Мысли его снова вернулись к машине.

«Производственный дефект? Исключено. Видимо, просчет кроется в самой конструкции планера самолета: центровка более задняя плюс к тому скольжение на пилотаже. Как только Волчок сядет, надо собрать испытателей и поговорить на эту тему: пусть повнимательнее будут».

Навстречу Аргунову попался Струев, уже в высотном костюме и в гермошлеме.

— Раздевайся, не полетишь, — сказал Аргунов.

Тот неприязненно посмотрел на Аргунова.

— Почему?

— Надо кое в чем разобраться.

Струев недовольно скривился, но смолчал и вернулся в гардеробную.

Андрей вышел на улицу и зябко поежился.

Холодновато. Бетонированная полоса блестела от недавнего дождя. Торопливо пролетел косяк уток и скрылся за полукруглой крышей высокого ангара. В сыром воздухе трепетно вздрагивали голые сучья тополей.

Андрей прошелся по мокрым листьям, устилавшим землю, хотел присесть на скамью, но она тоже была мокрая.

Скоро зима. Будет первая пороша, когда так и тянет, перекинув через плечо ружье, уйти в лес, поискать зайчишку. А как хорошо зимним деньком податься на лыжную базу «Снежинка» и покататься на лыжах! Ядреный, родниково-чистый воздух, звонкие голоса, сияющее солнце, гулкий лес — все это освежает и заряжает бодростью на всю неделю.

Ревущий звук взрывной силы оглушил его.

От неожиданности Андрей вздрогнул.

В небо уносился самолет.

«Волчок!» — понял Аргунов, погрозил ему вслед огромным кулаком и невольно залюбовался: ничего не поделаешь, чисто пилотирует! Впился глазами в тающую точку, — не оторвать! — а самолет скрылся за облаком и снова вынырнул оттуда, круто пикируя и ввинчиваясь, точно собираясь пробуравить земной шар насквозь.

Нисходящие бочки! И опять — вверх!

— Ну, погоди! Только сядешь, я задам тебе жару! — вскипел Аргунов. — И Денисюку перепадет, что не запретил пилотаж над аэродромом.

Вдруг в верхней точке петли самолет неожиданно сделал резкую полубочку и, уже не подчиняясь никаким законам аэродинамики, стал падать, быстро кружась, как лист, слетевший с дерева.

«Штопор!»

— Выводи! — в ужасе закричал Аргунов и тут же понял, что Волчок ничего не успеет сделать со взбунтовавшейся машиной: высота была катастрофически мала. Понял он и то, что ему не успеть добежать до диспетчерской, чтобы хоть что-нибудь предпринять, да и вряд ли он сможет чем-то помочь.

Теперь все зависело только от самого летчика. Решит и успеет ли он катапультироваться?

— Валера, прыгай! — закричал Аргунов.

«Почему он медлит, почему?» И тут стало предельно ясно почему. Самолет падал прямо на гигантский сборочный цех, где трудились, ничего не подозревая об опасности, сотни людей. Рядом со сборочным был механический цех, а еще чуть поодаль лаборатория — и везде люди, люди…

Оцепенев, Андрей ждал исхода.

Все-таки летчику удалось отвернуть от завода.

Когда до земли оставалось совсем немного, от падающего самолета отделилась маленькая точка. Распалась на две части — человек и кресло, — вспыхнул и тут же погас парашют. Белый купол его застрял в ветках деревьев. А самолет ударился плашмя о землю совсем неподалеку от серого здания цеха.

К месту падения устремились автомобили, бежали люди.

Ревущие сирены пожарных машин будоражили нервы.

Все, кто был на летно-испытательной станции, битком набились в автобус и мчались туда же.

— Где летчик? — крикнул, задыхаясь, Аргунов, как только выскочил из автобуса.

— Увезли.

— Жив?

— Живой.

У Аргунова отлегло от сердца: «Обошлось… А самолет? Да черт с ним, с этим самолетом!..»

Главное, Волчок жив! Хоть и зол он был на него, но сейчас было не до этого. Жив-то жив, а здоров ли? Парашют почти не наполнился воздухом, и удар, наверное, был такой, что косточки затрещали. Только бы не совались к нему сразу с расспросами: что да как? Ведь человек, побывав на краю гибели, обычно впадает в состояние шока, в такие минуты его лучше не трогать.

Аргунов еще раз окинул взглядом место падения машины и поразился внезапному открытию. Даже если специально рассчитывать, вряд ли можно угодить так, чтобы не врезаться ни в одно из зданий. И хотя Волчок боролся до конца, Андрей понимал: машина не подчинилась ему полностью. Случилось чудо, и это чудо спасло жизнь сотням людей.

Машина упала метрах в двадцати от сборочного цеха. Она не взорвалась (на удивление), хотя и загорелась, обдав угол цеха керосиновой гарью, но подоспевшие пожарники быстро потушили огонь.

На черной «Волге» подъехал директор завода. Вылез, огляделся. Заметив Аргунова, быстро подошел к нему.

— Вы видели, как это произошло? — спросил Копытин.

— Видел.

— Как?

— Самолет попал в штопор.

— Что, летчик не справился с управлением?

«Вот оно… начались кривотолки!» — возмутился про себя Аргунов и сказал, как отрезал:

— А этого я не знаю!

Копытин разом сунул руки в карманы и отвернулся от испытателя. Лицо его потемнело от промозглого сырого ветра, сделалось отчужденным и злым.

«Не хотел бы я сейчас попасть ему под горячую руку», — зная крутой характер директора, подумал Аргунов.

— Поедем! — сказал Копытин и, не вынимая рук из карманов, двинулся к автомобилю. — В больницу! — приказал он шоферу и обернулся к Аргунову: — Волк без сознания. Перелом обеих ног, что-то с позвоночником.

В приемном покое они встретили врача летно-испытательной станции Колесову. Вид у нее был встревоженный. На немой вопрос директора она торопливо ответила:

— Вызвали профессора.

— Надежда есть? — властно спросил Копытин, глядя врачу прямо в глаза.

— Почти никакой. Очень маленькая… — поправилась Колесова. — Простите, я сейчас. — И она поспешно скрылась в дверях.

Копытин ходил из угла в угол, шумно пыхтел. Внезапно остановился у стола, на котором лежали разрезанная куртка и окровавленные ботинки.

— Это его?

— Его.

— Хоть бы прикрыли чем.

Колесова появилась на пороге бледная, сделав шаг, покачнулась.

Андрей поддержал ее.

— Что с ним? — выдохнул, он, почуяв недоброе.

— Кажется, все… Наступила клиническая смерть. — И, уже не сдерживаясь, зарыдала.

— Перестаньте! Вы же врач! — прогремел директор. И потише добавил: — Возьмите себя в руки.

Окрик Копытина неожиданно подействовал. Махнув вялой рукой на плотно прикрытую дверь, Тамара Ивановна сказала:

— Я пойду туда…

Копытин шагнул к выходу:

— Поедем, Андрей Николаевич, к себе на завод.

На летно-испытательной станции собралось много народу. По коридорам слонялись как потерянные механики и контрольные мастера.

Волобуева и Суматохина Аргунов разыскал в штурманской комнате. Они хмуро и сосредоточенно дымили сигаретами.

— Что там?

— Нет больше Валеры, — еле слышно произнес Аргунов. — Клиническая смерть уже наступила.

В комнате стало очень тихо.

— Так я и знал! — в сердцах рубанул рукой Суматохин.

— Секундой бы раньше прыгнул — остался бы жив.

— Что теперь об этом, — опустил голову Аргунов. — А где Струев?

— В кабинете у Вострикова. Сви-де-тель! — мрачно процедил сквозь зубы Суматохин.

— Свидетель? Я ведь тоже все видел, — сказал Андрей.

— Да ну? Неужто действительно штопор?

Аргунов долго молчал, словно свыкаясь с горькой правдой.

— Это был плоский штопор. Сначала Валера сотворил несколько восходящих бочек, затем петельку, а в верхней точке фигуры вдруг свернулся… Самолет падал, кружась, ну точно как в замедленной съемке! Высота была что-то около трех тысяч метров. Мне сразу стало ясно: выводить бесполезно. Он, по-видимому, еще пытался отвернуть как-то в сторону… Не знаю, может, это ему и удалось, а скорее счастливая случайность. Катапультировался метрах в сорока от земли. Купол, мне показалось, наполнился…

— Обвинят пилота, — убежденно сказал Волобуев. — Как пить дать обвинят.

— Ему теперь уже все равно.

— Узрят ошибку на петле.

— Вполне возможно, — устало согласился Андрей. — Вдобавок Волчок дисциплину полета нарушил, теперь всплывет. Что ему, зоны мало было — над точкой резвиться вздумал!

— От Струева нахватался.

— А где я был? Пресечь надо было такую партизанщину. Вот до чего моя беззубость довела!

— Брось, Андрей. А мы где были? Если уж на то пошло, все мы виноваты. На наших глазах безобразия творились, а мы… А, да что там говорить!

— Кто ж знал, что Волчок сложный пилотаж вытворять вздумает? — сказал Суматохин.

— Я знал! — жестко отрубил Аргунов. — Мне бы, старому дюриту, отстранить его от полетов да взгреть как следует за самовольство, а я все с ним нянчился. Как же, думал, поймет! Понял…

— Да, рановато Валера с машиной на «ты» разговаривать стал. Вот и поплатился.

В комнату заглянул Володя Денисюк.

— Нашли самописец, — сообщил он.

— Цел? — в один голос спросили испытатели.

— А что ему — он ведь в бронеколпаке! Арестован до приезда аварийной комиссии. Нашли и летную книжку Волчка. — Денисюк повернулся к Аргунову: — Его документация в порядке?

— Конечно.

Появился Востриков — волосы, как всегда, взъерошены, галстук набок.

— Андрей Николаевич, а я тебя по всему ЛИС разыскиваю, с ног сбился! — рявкнул он прямо с порога. — Там тебя жена по телефону настойчиво добивается. Она в курсе?

— Не знаю. — Аргунов вышел.

Секретарша протянула ему трубку.

— Я слушаю…

— Наконец-то! — раздался облегченный вздох на другом конце провода. — Я чуть с ума не сошла. Услышала, что катастрофа, а с кем — не знаю.

Аргунов стиснул в руке трубку:

— Волчок…

— Тогда я побегу к Оксане…

— Не надо, — сказал Андрей. — Мы сами…

Он вернулся в штурманскую.

Товарищи сидели молчаливые, подавленные и выжидательно смотрели на него.

— Надо идти к Оксане, — сказал Аргунов.

— А что мы скажем? — вскочил Суматохин.

— Скажем все как есть.

— Ты что? Она ведь ждет ребенка.

— Ее подготовить надо, — заметил Волобуев.

— Тогда скажем, что ничего опасного. Дескать, легкая травма…

— Может, женщины это сделают лучше? — осторожно предложил Волобуев.

Суматохин презрительно фыркнул:

— Раскудахтаются, как куры!

— Мы сами поедем! — решительно подытожил разговор Аргунов. — Вы тоже с нами, Семен Иванович?

— Нет, нет, вы, пожалуйста, одни. У меня дел по горло. — Востриков поспешно вышел.

— Сходи, Жора, позови Струева.

— Струева?!

— А как же!

— Воля твоя, Андрей, но я с ним не поеду.

— И вообще, пусть он катится к чертям собачьим! — махнул рукой Сумахотин. — Это из-за него Валерка…

— Суматошный ты, Суматохин. — Андрей устало закрыл глаза.

— А ты как толстовец. Все прощаешь. Нет, я скажу! Все выложу этому чистоплюю! Я долго копил в себе! С меня хватит!

Вмешался Волобуев:

— Федя, я прошу… Сейчас не до этого.

 

Трое мужчин тяжело и медленно поднимались по лестнице.

— Кто там? — отозвался на звонок за дверями веселый голос.

Оксана стояла в шлепанцах, в домашнем платье и сияющими, чуть удивленными глазами смотрела на Аргунова.

— Это вы? А Валера еще не пришел.

За Аргуновым молча переступили порог Волобуев и Суматохин.

Еще совсем недавно они были в этом доме, и Валера с азартом пел:

— А я лечу, лечу, лечу…

Отлетался…

— Вы что, опять сговорились? — Оксана заглядывала за спины входивших в надежде увидеть мужа. — Вы пришли меня поздравить с днем рождения? Ну, Валерка! Ведь договорились — не раньше семи.

— Какой… день рождения? — У Аргунова пересохло в горле.

— А разве Валера не сказал? — Глаза Оксаны обиженно заморгали.

— Давай, Оксана, присядем, — тихо произнес Андрей.

Огромные испуганные глаза ее недоуменно остановились на нем.

— А где Валера?

Волобуев окаменело уставился в пол. Суматохин торопливо полез в карман за сигаретами. Страшно захотелось курить и Аргунову.

— Можно… мы покурим?

— Конечно. Но что случилось? Вы от меня что-то скрываете!

— Понимаешь, Оксана… — Андрей глубоко затянулся и закашлялся. — Проклятый дым… глаза ест. Дело в том, что Валера сейчас в больнице. У него нога…

— Какая нога? Да говорите же яснее, что с ним? — Глаза Оксаны наливались ужасом.

— Вывихнул, а машина упала… — Андрей почувствовал нелепость своих слов.

Оксана уже начинала понимать страшный смысл их прихода. Уцепившись за рукав Аргунова, она закричала:

— Нет, нет, это неправда! Это неправда! Неправда!!!

20

В больнице между тем делали все для спасения жизни летчика-испытателя.

Профессор Иван Петрович Зайцев, срочно вызванный в операционную, узловатыми, костлявыми руками без устали массировал грудную клетку распростертого на операционном столе летчика. Проходили одна за другой секунды.

На завод позвонили: нужна кровь первой группы. Вскоре в лаборатории выстроилась целая очередь — летчики, мотористы, механики, рабочие цехов.

Иван Петрович обливался потом: сестра не успевала менять тампоны. Когда капли пота заплывали в глаза, он недовольно фыркал и продолжал работать. Взмахом руки показал: «Дайте стул». К нему пододвинули больничную каталку. Он устало опустился в неудобную, с подлокотниками, каталку, седой, бледный, бледнее, пожалуй, лежащего перед ним больного. Опустился и тут же вскочил: некогда отдыхать! Он массировал остановившееся сердце. Верил: не может оно не откликнуться. Ему только нужно помочь.

— Но и ты помоги нам, — говорил он сердцу, — видишь, я слабею. Как-никак мне уже семьдесят, а ты здоровое, сильное. Только ленивое. Почему бы тебе не поработать еще хотя бы годов тридцать — сорок? А?

Он уговаривал сердце, как внука, с которым только что был на прогулке.

Дежурный врач участливо склонился над профессором:

— Иван Петрович, вы устали. К тому же все это… бесполезно.

— А ты… Чтоб духу твоего тут не было! — Профессор продолжал массировать сердце.

Пожилая тучная женщина, реаниматор, не поверила собственным глазам: неужели ожило? Неужели молчавшее сердце вдруг клюнуло, как цыпленок, пробивающий яичную скорлупу. Цыпленок просился на свет: пустите!

— Давай, милый, давай, — неизвестно к кому обращаясь, проговорил профессор и засмеялся. А руки делали свое дело: они мяли, давили, сжимали ребра, заставляли сердце еще раз клюнуть. Ну хоть один только раз, разочек!..

И сердце послушалось. Оно стукнуло раз, другой и третий… Снова остановилось.

— Шприц! Быстро! — это приказал уже дежурный врач, потому что профессору было некогда. Он забыл обо всем на свете, руками, кожей, нервами пальцев ощущая, как трепещет где-то внутри маленький комочек — сердце. Трепещет, бьется, хочет и никак не может наполниться кровью, чтоб вытолкнуть ее разом, с силой.

— А еще молодое, — упрекнул профессор, — куда уж тебе!..

Сердце как будто не вынесло такого упрека. Оно забилось слабо, с перерывами, но с каждым ударом все уверенней и уверенней, словно радуясь, что может еще биться.

Операционная сестра не выдержала, всхлипнула.

— Замолчите! — резко кинул профессор и уже мягче добавил: — Что вам, в первый раз, что ли? Пора бы привыкнуть.

Он приказал сделать еще два укола. Затем его руки опустились, тело устало сползло в глубь каталки. Успел подумать: «Ну ничего, остальное сделают автоматы».

— Камфару, — прошептал он.

Сестра быстрым, едва уловимым движением сняла с его лица маску.

— Но ведь ему только что…

— Не ему — мне!

Врачи, сестры, все, кто был в операционной, метнулись к профессору.

— Назад, — собрав силы, приказал он, — у вас есть кем заниматься! — И шепнул замешкавшейся возле него операционной сестре: — Не надо камфару… Лучше рюмку коньяку…

— А где взять? — так же шепотом ответила сестра.

— Вот я у вас и спрашиваю: где? На то вы и старшая сестра…

Коньяк в конце концов раздобыли, но он мало помог профессору, и из операционной его увезли, как больного, на каталке.

А следом за ним везли забинтованного с головы до ног, покалеченного, но живого летчика-испытателя Валерия Волка.

 

…Волчок открыл глаза лишь на пятые сутки. Увидел над собой белый, треснувший в нескольких местах потолок, подумал: «А почему оно не голубое? Опять нет погоды?»

Потом увидел белые стены, белые кровати, белые бинты на руках и ногах, белую косынку на голове сестры. Удивился: «Что это со мной?» И тут только вспомнил: рука судорожно впилась в штурвал, пытаясь вывести машину из штопора. Но машина, всегда такая чуткая и послушная, на этот раз окончательно взбунтовалась и никак не хотела подчиняться. Только в бешеной круговерти мелькали и пестрели, смазываясь и сливаясь в единый клубок, дома, море, аэродром.

Виток, еще виток, еще!

Мертвой хваткой держал Волчок рули на вывод. С каждым новым витком машина будто бы начинала слушаться, поднимала нос почти до самого горизонта, а потом вдруг предательски делала резкий клевок. Так продолжалось долго, бесконечно долго. Волчка то вжимало в сиденье, то кидало на борт, то подбрасывало вверх, точно какие-то могучие силы задались целью измотать, лишить сил, выбросить его из кабины.

«А что, если в самом деле сигануть?» Лишь на один короткий миг представились безмятежность и покой под куполом парашюта. «А самолет?»

Машина, будто услышав пилота, дернулась носом вверх, к горизонту: «Не бросай меня!» Волчку даже почудилось, что вращение замедлилось, и маленькая, чуть вспыхнувшая искра надежды толкнулась ему в сердце, но уже в следующую секунду самолет снова клюнул носом. Волчка кинуло вверх, и, если бы не тугие привязные ремни, он расшиб бы себе голову о фонарь кабины.

Нет, он был бессилен что-либо сделать. Неотвратимо надвигалась земля.

«Прыгай!» — кричало в нем все.

«Прыгай!» — кричали красные рычаги катапульты.

«Нельзя — внизу люди».

Машина тряслась — вот-вот разлетится на куски.

«Нель-зя-а-а-а-а!»

…В палату вошел профессор:

— Сестра, как больной?

— Мне показалось, что он приходит в себя… И вот опять… Все шепчет: «Нельзя».

— Ничего, ничего, теперь выкарабкается. Можно пустить на минутку жену, когда он придет в себя. А сейчас положите ему на голову лед.

— Хорошо, Иван Петрович. Я сейчас.

— Нет, попросите другую сестру. А сами не отходите…

— Так уж пятые сутки не отходим.

— Надо будет, и десять не отойдем!

Иван Петрович недовольно засопел: «Ну и кадры… Когда-то, в войну, не считали суток… Падали от усталости, а дежурили».

Он открыл Волчку глаза, заглянул в их светлую пустоту с чуть теплеющим где-то в глубине темным живым зрачком, вздохнул и вышел.

Потянулись минуты, часы, дни. Волчок то приходил в себя на мгновение, то снова надолго впадал в забытье. И тогда он, здоровый и невредимый, шел по залитому цветами лугу, срывал ромашки, дрему, колокольцы, бросал их в подол Оксане.

Оксана сидела на цветущем лугу в ярком ситцевом платье и сама была похожа на диковинный цветок. Она ловила в подол цветы и смеялась — влажно и зовуще блестели зубы. А над ней так же властно и зовуще блестело небо, и ему казалось, что они чем-то неразрывно связаны между собой. Оксана и небо. Недаром же он в первый раз увидел ее, спустившись на парашюте с неба. Значит, судьба. И он сыпал и сыпал на нее цветы. Кидал их, пока Оксана не взмолилась:

— Пожалей меня.

— Нет, это ты меня пожалей. Сколько еще времени ты будешь меня мучить?

— Мучить?

— Да, мучить. Ведь ты знаешь, что я люблю тебя, а молчишь…

— А ты разве спрашивал меня?

Оксана высвободилась из-под цветов и пустилась наутек, а он бежал за ней и кричал:

— Вернись! Я люблю тебя!

— Любишь? Вот и хорошо. Вот и ладненько, — сказала сестра и заглянула в лицо Волчку. — Очнулся, милый? Ну и люби себе на здоровье. А я сейчас Ивана Петровича позову. Профессора. Который тебя от смерти спас. Он давно уже хочет с тобой потолковать…

Волчок долго, пристально вглядывался в ласковое лицо профессора с большим — картошкой — носом, с большими добрыми губами, вглядывался, словно хотел что-то припомнить и не мог. Иван Петрович помог ему.

— Вот мы и живем, — сказал он и улыбнулся своей тихой, усталой улыбкой. — Здравствуй, орел!

— Здравствуйте, — разжал пересохшие губы Волчок.

— Как самочувствие?

— Да вот, никак из штопора не выйду.

— А ты не думай об этом. Постарайся не думать.

— Я не думаю. А как глаза закрою — так и пошел…

— Не сметь закрывать! — приказал профессор. — Слышите, я вам запрещаю! — И вдруг по-отечески добавил: — У вас, кажется, скоро будет ребенок?.. Вот и думайте о нем. О сыне, о жене. А может, ждете дочку?.. — Своей корявой старческой рукой Иван Петрович дотронулся до круглой, как мячик, забинтованной головы Волчка: — А славно все-таки мы поработали. Можно сказать, собрали тебя из деталей. И мотор завели. Так уж ты не подводи нас — живи. Ладно?

— Ладно, — сказал Волчок и вздохнул радостно, — теперь уж смерть пусть меня подождет! Так запросто я ей не дамся.

21

Собрание было назначено на десять. Аргунов пришел раньше и теперь без дела слонялся по аэродрому, каждый раз обходя то место, где упал Волчок. Но как ни старался он, взгляд его то и дело натыкался на свежезабетонированное огромное пятно чуть в стороне от сборочного цеха.

Да, работа испытателей — это постоянный риск, невесело думал он, каждую минуту, каждую секунду надо быть готовым к схватке со смертью. Правда, многие испытатели выходили с честью из этих схваток, но опасность вновь и вновь подстерегала их…

Чкалов, Бахчиванджи, Гарнаев, Аметхан Султан, Шкурат, Гудков. Сколько их, этих бесстрашных рыцарей неба, которые ради дела отдали свои жизни! Один сгорел, другой взорвался, третий, спасая опытную машину, предпочел выбрать оптимальный вариант…

Волчок, очевидно, тоже выбрал оптимальный вариант.

Но тут было и другое. Другое? А что — другое?

Да, самолет падал, падал неуправляемый, в самой страшной для сверхзвуковой машины фигуре — в перевернутом штопоре. А чтобы вывести из штопора такой самолет, нужна при очень хладнокровных и грамотных действиях летчика значительная высота… Только летчику-испытателю, наверное, понятна та дьявольская борьба нервов и мыслей, которая овладевает человеком в критический момент.

На глазах Аргунова свершалось непоправимое: самолет штопорил.

И тогда он закричал:

— Валера, прыгай!

До сих пор собственный крик стоит в ушах. Закричал, осознав неотвратимость случившегося. Но уже в следующий миг понял и другое: Волчок не сделает этого, как не сделал бы и сам Аргунов, — внизу были цехи завода.

В отличие от обычных аэродромов с полосами подхода в стороне от населенных пунктов, заводские аэродромы чаще всего располагаются в черте города, и летчик в аварийной ситуации вынужден думать не только о том, как спасти машину, но и о жизни тех, кто находится внизу.

Так случилось, например, с прославленным испытателем Виктором Шкуратом.

За свою короткую летную жизнь он дважды садился вынужденно на лед, спасая людей и машину. А спасти машину — значит дать возможность разобраться в причинах, приведших к отказу…

И снова рвался в небо!

Аргунов близко знал этого бойкого чернявого человека, некоторое время ему посчастливилось даже летать вместе с Виктором. Знал Андрей и Гарнаева, и Гудкова. И вот их уже нет…

Но, теряя друзей по крылу, Аргунов никогда не раскаивался в том, что он избрал своим ремеслом испытание самолетов, лишь становился более собранным и внимательным в полете. А Волчка этому не научил…

И вот началось собрание.

Пришли все: и члены аварийной комиссии, и администрация завода, и представители заказчика, и, конечно, испытатели. Не было только Волчка.

Прозевал, прозевал я его, запоздало сокрушался Аргунов. А ведь в нем был заложен талант исследователя. Талант? Да, именно талант, только еще не раскрывшийся, мечущийся. Каждый испытательный полет — поиск. И Валеру отличала именно эта черта поиска, хотя иной раз он и срывался, за что в конце концов и поплатился. Его надо было вовремя одернуть, поставить на место…

Правда, тут было и другое. Индустрия производства порой настолько безжалостна…

План, план, план. Надо, надо, надо.

Струев тоже откалывал номера, да такие, за которые его следовало бы отстранить от полетов и взгреть как следует. Его и отстраняли, но, когда план прижимал, снова допускали к полетам. Ограничивались словами, полумерами.

Волчок, понятно, все видел и, как старательный ученик, быстро усваивал: раз Струеву все сходило с рук, почему ему не сойдет? Зато весь на виду. Ахтунг, ахтунг, в воздухе — Волчок!

Не чересчур ли рано он попытался взять быка за рога?

Аргунов понимал, что дело не в ошибке. Волчок был слишком пилотажным летчиком, чтобы допустить на петле грубую ошибку. Тут таилась какая-то другая причина. Но какая?

На пилотаже машина вела себя не совсем понятно: скольжение, более задняя центровка — все это и создало предпосылку для срыва машины в штопор. Возможно, так оно и случилось. Но даже если Волчок и допустил ошибку на пилотаже, то грош цена боевому самолету, если он такой «строгий». В строевой части ведь на нем придется летать не испытателям, а рядовым летчикам.

Теперь что скажет комиссия!

Все затаенно ждали, а пожилой, с аккуратной бородкой человек неторопливо раскладывал на столе бумаги.

Это был председатель комиссии Климов. Перед ним лежал протокол комиссии, но читать он не стал, а заговорил ровным, чуть глуховатым, бесстрастным голосом:

— Расследование обстоятельств аварии мы провели довольно быстро и, я бы сказал, успешно. Сохранились остатки самолета и, что самое главное, самописец. Ценные показания дали и очевидцы. Самолет прошел на высоте пятьдесят метров со скоростью девятьсот тридцать километров в час и пошел на петлю. В верхней точке фигуры у него была зафиксирована скорость четыреста двадцать пять километров в час. Затем самолет сделал левую полубочку и вошел в плоский штопор. В верхней точке петли зафиксирован повышенный коэффициент подъемной силы, значит, испытатель перетянул ручку управления, и это явилось причиной попадания на закритический режим. За две с половиной секунды до столкновения с землей двигателю были даны полные обороты, и на высоте сорок метров летчик катапультировался. Комиссией установлено, что отказа в работе материальной части не было. Причина аварии — ошибка летчика в технике пилотирования.

«Вон оно что, перетянул ручку», — пронеслось в голове Аргунова.

А Климов продолжал:

— Сопутствующие причины: организация летной работы на ЛИС поставлена недостаточно четко, а дисциплина полета оставляет желать лучшего. Самолет совсем новый, мало знакомый даже испытателям конструкторского бюро, а летчики завода выделывают на нем выкрутасы. Отмечаю полную несостоятельность руководителя полетов Денисюка. Кроме того, летно-испытательный комплекс не отвечает требованиям документов, летная служба захирела, авария, таким образом, уже назревала.

Потом один за другим выступали представители служб, высказывая наболевшее.

— Мне кажется, нас должен насторожить сам самолет, — сказал главный инженер завода. — Где-то недоработочка чисто конструкторского порядка. В этом еще разобраться надо…

— В случившемся есть доля вины и моей группы, — признался начальник летно-эксплуатационной группы. — Я, как начальник, не вошел в контакт с испытателями. Также бездействовал и методический совет.

Несколько раз поднимал руку Суматохин, пока ему не дали слова.

— Руководитель полетов? — с места в карьер начал он. — Нашли-таки стрелочника! Но ведь не он делает погоду на ЛИС! Ему, как ни странно, у нас отвели роль диспетчера: он дает только взлет-посадку. Всем же остальным напропалую командует Востриков. «На старт!» — и поехали. Нет ли, есть ли погода… И еще: раз самолет сорвался в штопор при скорости четыреста двадцать пять километров в час, то возникает вопрос: почему? На прежнем самолете я в верхней точке петли видел скорость двести — и ничего, самолет прощал. Я лично считаю, что первопричиной срыва все-таки является более задняя центровка, не гарантирующая безопасности пилотажа вообще…

«Да, вероятно, машина запущена в серию поспешно, а возможно, и преждевременно. И вот она, первая горькая ягода», — думал Андрей.

— Кто еще хочет высказаться? — обратился к присутствующим Климов.

— Я скажу.

Откровенно говоря, Андрей не хотел выступать. Он еще не совсем разобрался в случившемся, но знал и другое: как старший летчик-испытатель, он больше всех ответствен за своих товарищей, и эти товарищи ждали теперь его слова.

— Во-первых, я хочу быть правильно понятым. В том, что случилось, больше всего виноват я. Но… — он помолчал и долгим взглядом обвел всех присутствующих, как бы привлекая особое внимание к тому, что он сейчас скажет, — мы, испытатели, уже не раз заявляли: машина сырая. К кому, как не к летчикам, надо в первую очередь прислушиваться? Так нет же — давай, давай… Конечно, мы все понимаем: план. Но и план надо выполнять разумно. Я не оправдываю Валеру, простите, Волка. Валера молод. Его бы предостеречь от бесшабашности, что, впрочем, я и пытался сделать. Да, видимо, плохо пытался. — Он выразительно посмотрел на Вострикова, и тот съежился под его колючим взглядом. — Впрочем, — добавил Аргунов, — я не оправдываю и себя. В общем, моя вина. — Он сел.

Слово взял директор завода Георгий Афанасьевич Копытин. Грузно поднявшись, ои заговорил властно, с нескрываемым раздражением:

— Поймите и меня правильно. Разговор идет не об экономических делах, хотя машина стоит немало. Расследованием установлен ряд кричащих безобразий в летной службе. В частности, беззубость руководителя полетов. И не только руководителя полетов! — Копытин бросил взгляд на Аргунова. — Нам, товарищи начальники, следует занять по отношению к конструкторскому бюро более твердую позицию. Но вместе с тем мы не должны впадать в панику, мы всегда связаны с риском, такая наша работа.

Он передохнул и поочередно поглядел на всех, будто оценивая, правильно ли поняли его.

— Вот тут выступал Суматохин, — продолжал он. — Возможно, он прав — центровка на самолете действительно несколько смещена назад. Но об этом знают в конструкторском бюро, они, естественно, уже предпринимают кое-какие меры. Искусственно утяжеляют носовую часть самолета. Но это не выход из положения, нельзя возить на самолете бесполезный груз. Во многом прав и шеф испытателей Аргунов, но теперь это уже звучит запоздалым эхом. В общем, выводы. Приказом по заводу за проявленную бездеятельность руководителя полетов Денисюка с занимаемой должности снять и впредь на ответственные посты не назначать. Заместителем начальника ЛИС по летной части вместо Андрея Николаевича Аргунова назначить… — он наклонился к Вострикову.

— Струева, — подсказал тот.

— Струева, — закончил директор.

— Парадокс! — во всеуслышание бросил Суматохин.

Директор еще строже сдвинул брови и с нажимом в голосе продолжал:

— А вам, начальник ЛИС товарищ Востриков, за попустительство воздушному хулиганству объявляю выговор. Что же касается Волка… Он сам расплатился за свою недисциплинированность и, понятно, к летной работе больше не вернется. Все. Я кончил.

Удрученно слушал директора завода Аргунов. То, что его понизили в должности, — не беда. И поделом: уж очень мягок был по отношению к своим подчиненным. Но почему вместо него назначили Струева? Не Волобуева, не Суматохина, а этого выскочку! Нет, здесь вопрос не в самолюбии — от этого будет страдать общее дело. Но ничего, время покажет, со временем разберутся, а вот Володю Денисюка жаль…

Аргунов вдруг порывисто поднялся:

— Я против!

— Против чего? — повернулся к нему Копытин.

— Меня вы можете наказать, а руководитель полетов здесь ни при чем.

Директор завода пристально поглядел на Аргунова.

— Все! Прения окончены. Все по местам!

Собрание закончилось, но люди не расходились, курили, высказывали друг другу наболевшее.

Гокадзе перехватил двинувшегося к дверям Аргунова:

— Не панимаю, Андрей, ты что, блаженный? Ударили по левой щеке, подставляешь правую! Почему не защищаешься?

Аргунов ничего не ответил.

— Извини, дорогой, — вступился за него Суматохин. — Ты человек горный, гордый. Он — равнинный, русский. Душа у него открытая, и попробуй разбудить в нем зверя. Доверчив уж больно…

В стороне от всех молча и сосредоточенно курил руководитель полетов Володя Денисюк.

«Уже чужой», — взглянув на него, подумал Аргунов. Было нестерпимо обидно за Володю. Для него уход с ЛИС — тяжелый удар. Это была, можно сказать, последняя ниточка, связывающая его с небом. Андрею не раз случалось наблюдать, как преображался Денисюк, когда над стартом проносилась сверхзвуковая машина и, круто изменив траекторию полета, устремлялась прямо в зенит. В такие минуты Володя прямо-таки расцветал. Счастливыми глазами провожал он машину и, не выдержав, кричал в микрофон:

— Пять с плюсом!

Денисюка всегда тянуло к летчикам. Он с удовольствием носил кожаную куртку, подаренную ему когда-то Аргуновым, берег ее, как дорогую реликвию. Он жил той атмосферой, теми мыслями, что и испытатели. И вдруг такой удар — увольнение с летно-испытательной станции. Надо было знать Володю Денисюка, чтоб понять, что это для него значило.

Андрею хотелось подойти к нему, сказать что-нибудь утешительное, но что? Денисюк докурил сигарету, медленно обвел взглядом лица друзей, как бы прощаясь с ними, и направился к выходу. За ним потянулись и Волобуев с Суматохиным.

Аргунов догнал их у проходной.

— Ну, что головы повесили? — бодрясь, спросил он.

— А чему радоваться? — отмахнулся от него Волобуев. — Нестыковка получилась, вот что.

— Галиматья какая-то, — начал закипать Федя Суматохин. — Кого действительно нужно наказать — на белого коня водрузили.

— Не надо… И вообще, давайте помолчим, — сказал Андрей, но сам же и не выдержал: — Проморгали мы человека!

— Это Струев-то человек?

— Я о Валерке говорю.

— Согласен, — ответил Федя. — Но согласись и ты, что Волчок, кроме всего прочего, жертва поспешности! Классическая схема: испытания на фирме — и уже серийные, на заводе. Эта схема нарушена? Нарушена. А ты говоришь! — махнул он рукой.

— Федя, ты ломишься в открытую дверь, — остановил его Аргунов. — Или ты не понимаешь? Сам темп жизни подстегивает нас. Пока боевой самолет будет проходить через эту классическую схему — он устареет морально. Я, конечно, не оправдываю недоработки в конструкции, но и мы обязаны быть более требовательными к себе, а Волчок этого, к сожалению, не хотел понимать. Летчик он сильный, а вот для испытателя не совсем созрел. К званию «летчик» приставка «испытатель» не сразу прикладывается.

— Да знаем мы это! И что теперь толковать… Можно по домам?

— Я теперь не командую, — сухо ответил Аргунов. — Может быть, новое начальство нас собрать надумает.

Суматохин рассвирепел:

— Пошел он к дьяволу, этот Струев! Я с ним теперь даже здороваться не стану! И вообще… летать с ним вместе отказываюсь!

— Летать, допустим, не откажешься, не надо пылить. Полеты здесь ни при чем. — Аргунов плечом подтолкнул Суматохина: — Не вешай нос, Федя, жизнь ведь не остановилась.

— В самом деле, — оживился Волобуев. — А ты чего раскис, Володька? Да бог с ней, с этой работой, другую подыщем!

Денисюк, оглядывающий аэродром, самолеты, ангар, обернулся:

— Разве в этом дело? Без работы, разумеется, не останусь… — Не договорив, пошел быстрыми шагами.

Суматохин хотел догнать его, но Аргунов остановил:

— Не надо. У него и без того муторно на душе. Пусть побудет один.

22

Простившись с друзьями, Андрей пешком отправился домой через городской парк. Шел, ничего не замечая вокруг себя. Перед его глазами, как в кошмарном сне, стояло видение: осенним листом падающий самолет… Он мог поклясться, что истребитель и в самом деле падал, как лист, медленно и плавно, хотя на самом деле скорость была сумасшедшая…

«Не думать об этом, не думать!» Он старался как-то отвлечься от навязчивых, тягостных мыслей и не мог.

Под ногами что-то заскрипело. Снег! А он, оказывается, и не заметил, что пришла зима. Деревья стояли, отягченные инеем, над ними ярко и густо горели в морозном воздухе звезды. А на душе было пусто и темно. Странное безразличие овладело им и горечь, горечь… Куда податься? Сходить бы в больницу к Валере, но к нему никого не пускают. И лежит он там один и, может быть, смотрит в окно на те же самые звезды…

Страшно хотелось курить, но сигареты, как назло, кончились. «А не бросить ли к черту вообще это курево? Ведь давно собирался… Нет, только не сегодня…»

Домой идти не хотелось: начнутся расспросы, что да как… Вспомнился вчерашний разговор. Если его, конечно, можно назвать разговором…

Андрей пришел домой поздно, когда уже все спали. Есть не стал, лишь выпил стакан холодного чая. Потом на цыпочках подошел к дверям комнаты дочери, заглянул в нее. За окном плыла луна и, наверное, тревожила своим светом Ольгу: она неспокойно металась на кровати.

Андрей прошел к окну и наглухо задернул штору. В комнате сразу стало темно, и Ольга успокоилась. Он постоял над ней, смутно различая белеющее на подушке лицо, подобрал свесившуюся с кровати руку: «Спи, и пусть тебе привидится сегодня хороший сон…» Лишь после этого отправился к себе в спальню. Лариса не спала.

— Где ты был? — встретила она его упреком.

— Как — где? — расстегивая рубашку, переспросил он.

— Вот именно, где! Другие мужья как мужья, вовремя уходят, вовремя приходят, а у меня не муж, а государственный деятель. Министр без портфеля!

— Угомонись, что на тебя сегодня нашло?

— А то! Посадил в четырех стенах — сиди! В домработницу превратил. А меня такая жизнь не устраивает. Не устраивает, понял?

Андрей медленно стягивал через голову майку. К подобным вспышкам Ларисы он уже привык и всегда старался отмолчаться. Но на этот раз будто кто подтолкнул его.

— Какая жизнь тебя устраивает? — вполголоса спросил он.

— Не хочу сидеть дома!

— Так не сиди. Ходи в кино, в театр — я тебе, по-моему, не запрещаю.

— Работать хочу!

— Но ведь ты сама ушла с работы.

— Мне надоело быть на побегушках!

— Пошла бы в другое место.

— Куда? Куда я пойду? Тебе, конечно, легко так говорить, а что я умею? Что?

— Почему же ты меня в этом упрекаешь?

— Я не упрекаю… Об институте мечтала… А теперь кто я? Кто?

— Жена, — сказал Аргунов.

— Он еще шутит! Не мог собственную жену на приличное место устроить…

— Слушай, Лариса, — он старался унять раздражение и не мог, — я не отдел кадров и устраивать никого никуда не собираюсь. Но можешь ты наконец понять и мое состояние! Можешь понять, что и мне не сладко! На работе нервотрепка, домой придешь — то же самое.

Лариса нервно рассмеялась:

— А все потому, что ты тряпка… Да-да! Ты распустил своих летчиков, вот они и хулиганят в воздухе. Ты никогда не делишься со мной, а я все равно все знаю. Другие все рассказывают своим женам! А ты как бирюк! И вот попомни мое слово: выгонят тебя с работы! Как пить дать выгонят!

Стиснув зубы, Андрей молча плюхнулся в кровать. Лечь, заснуть, забыться!

Сон долго не приходил. Андрей ворочался, укрывался подушкой, пробовал считать, сбивался, опять считал, мысли путались, перескакивали с одного на другое. Сказалось напряжение последних дней, а тут еще и Лариса со своими причудами… «Брошу все к чертовой матери! Уеду!.. Куда? Куда ты уедешь? К отцу на пасеку. Будем рыбу ловить да уху варить. Но нет, от себя не убежишь, ни на какой пасеке не отсидишься…»

После того страшного случая, разыгравшегося прямо на его глазах, и до сегодняшнего дня он еще крепился, но вот минуло это сумбурное собрание, на котором позиция аварийной комиссии ему показалась какой-то странной, а выводы совсем уж непонятными — и Андрея будто выбило из седла.

Нет, оправданий себе Аргунов не искал: кто-то ведь должен же понести наказание! Но горько было другое: до истины так и не добрались. Комиссию интересовали факты, и только факты. А моральная сторона дела? Что, в конце концов, предшествовало нарушению задания испытателем. Разве не знал тот же Востриков, кто всячески потворствует Волчку на его скользкой дорожке? Разве не отстранял Струева от полетов директор?

А комиссии что? Ей бы фактов побольше.

«А, хватит об этом! — махнул рукой Андрей. — Спать. Спать. Завтра трудный день. Надо во всем разобраться, со всеми поговорить. Аварию будут разбирать на собрании…»

 

Андрей возвращался со службы поздно.

У подъезда своего дома он заметил худенькую фигурку — Ольга. Она нервно прохаживалась перед дверью, кутаясь в большой пуховый платок.

— Ты почему здесь? — удивился он.

— Тебя жду.

— А что случилось?

— Папа, ты только не пугайся, — сказала Ольга и прижалась головой к его груди, — тетю Ларису в больницу увезли.

— А что с ней?

— Как что? Ты вроде маленький… Не понимаешь.

— Но ведь еще рано! — воскликнул Андрей.

— Врач сказала: преждевременные.

— Но почему, почему?

— Она так нервничала… Звонила на ЛИС. Собрание давно кончилось, а тебя все нет и нет…

— Тьфу, черт бы меня побрал!

Ему стало стыдно, нестерпимо стыдно за свое поведение. Он готов был сквозь землю провалиться.

— А куда ее увезли?

— Как — куда? В роддом…

Андрей резко повернулся и побежал обратно к остановке автобуса.

— Папа, ты куда? Туда ж не пускают! Я уже ходила… Сказали: справляйтесь по телефону…

По телефону ответили, что пока ничего определенного сказать не могут. Ждите.

Ольга помогла отцу снять куртку, расшнуровала ботинки.

— Ложись отдохни, папа.

— Какое тут — отдохни?

— А что у тебя, на работе неприятности?

— Да ну их! — Андрей махнул рукой. — Там каждый день то одно, то другое…

— А как Волчок?

— Понемножку поправляется.

Ольга подошла к отцу, погладила его по волосам:

— Вот и прекрасно, а все остальное…

Андрей покраснел: собственная дочь его утешает.

— Ну ладно, ты иди спать, ведь завтра рано в школу.

— Могу же я пропустить хоть один денечек?..

— Зачем?

— А к тете Ларисе? Ты ж опять уйдешь на целый день…

— Не волнуйся, не уйду. Спи спокойно.

Всю ночь через полчаса Андрей звонил в роддом, но выслушивал каждый раз неизменное:

— Ждите.

Заснул только под утро. И тогда Лариса сама к нему пришла, улыбающаяся, счастливая. С ее загорелого тела стекали капельки воды, будто она только что вышла из моря. Андрей тянул к ней руки и просил:

— Подойди, подойди ко мне, не бойся.

— А вот это? — смеялась Лариса и протягивала ему портрет в черной рамке. А с портрета, как живая, смотрела Светлана и тоже смеялась…

Разбудил его настойчивый, долгий телефонный звонок.

— Ты еще дома? — раздался в трубке голос Феди Суматохина.

— Угу! — Андрей взглянул на часы, которые так и не снял с руки. Было без четверти десять.

— Тут новое начальство собирается совещание проводить, — с иронией в голосе сообщил Федя, — организационное…

— Сейчас приду… Хотя… А без меня нельзя?

— Ты что? — воскликнул Суматохин. — Как это — без тебя? Хочешь, я за тобой подскочу?

— Давай.

Андрей взял с туалетного столика бритву, подошел к зеркалу. Оглядев свое заросшее лицо, грустно усмехнулся; «Сдал ты, батенька, сдал».

Выглядел он действительно плохо. От серых, с прожелтью, глаз разбегались к седоватым, точно присыпанным пеплом вискам частые морщины, а от прямого носа к краешкам твердо сжатых губ тянулись две глубокие, как рытвины, складки, придавая его лицу угрюмое выражение.

«А еще хочешь, чтоб тебя любили…» Внезапно он вспомнил о Ларисе: «Батюшки, совсем замотался… Забыл, что жена рожает…»

Он позвонил в роддом, ему тотчас же ответили:

— Ждите.

— Но сколько же можно ждать? — возмутился он.

— А как фамилия вашей жены?

— Аргунова. Лариса.

В трубке долго молчали: видно, сестра ходила за справкой.

— Аргунова? Я же сказала, что еще не родила. А может, и совсем не родит.

— Как это? — испугался Андрей.

— Но у нее же преждевременные. А теперь схватки прекратились.

— Почему? — допытывался Андрей.

— Папаша, — засмеялась сестра, — это же хорошо! И что вы так, ей-богу?.. Значит, родит вовремя. А вы волнуетесь…

— Мне можно навестить жену? — спросил Аргунов.

— Ни в коем случае! — Сестра снова тихонько рассмеялась: — Как вы не можете понять, что ей сейчас не до вас! Мужья называются…

Андрей положил трубку и выглянул в окно: у подъезда уже стояла темно-вишневая «Волга» Феди Суматохина.

23

Струев сидел за письменным столом штурманской и терпеливо ждал, пока соберутся все.

Он видел холод и отчуждение своих товарищей, но не понимал их. В чем, собственно, его вина? В том, что его назначили шеф-пилотом? Ну не его, так назначили бы Суматохина или Волобуева: свято место пусто не бывает. Кто-то ведь должен нести нелегкий крест заместителя начальника ЛИС по летной части. Судьба остановила свой выбор на нем, Струеве. Чем же он виноват перед товарищами? Конечно, на этом месте хотел бы оказаться Федя Суматохин. Но ведь начальству-то видней, кого назначать.

Лев Сергеевич вскинул руку, посмотрел на часы, которые он носил на тыльной стороне запястья: да, запаздывают. Ну и дисциплина!.. Ничего, ничего, он наведет здесь порядок. Дайте только срок. Он всех приберет к рукам: и Суматохина, и Волобуева, и Аргунова… Вот Валеру жаль. Эх, Валера…

Поначалу Лев Сергеевич был твердо убежден, что в аварии целиком виноват сам Волчок: самолет хоть и сыроват немного, но на то, как говорится, и щука, чтоб карась не дремал. Но постепенно, слушая на собрании выступающих, он изменил свое мнение. Действительно, на кой дьявол нужна в строевых частях такая машина, которая даже при незначительной ошибке летчика на пилотаже может привести к срыву в штопор? Надежность боевой техники — вот самое главное!

И за надежность он, Струев, будет бороться, будет нещадно пресекать расхлябанность подчиненных в любых ее проявлениях. Он покончит на ЛИС с благодушием. Конечно, у каждого свое самолюбие, свой гонор, но ради такого дела надо поступиться всем.

Снова вспомнился Волчок. Жаль его. Очень жаль. Если и выживет, то останется калекой. Путь в небо ему заказан. А ведь случись это в зоне — он прыгнул бы… Машина, если уж на то пошло, — металл. Зато сам был бы здоров. И летал бы себе на здоровье!

Наконец все собрались, и Струев открыл совещание. Он встал, медленным взглядом обвел присутствующих.

— Я собрал вас, чтобы посоветоваться по ряду наболевших вопросов, — начал он, продолжая ощупывать глазами каждого. На какой-то миг натолкнулся на твердый непроницаемый взгляд Аргунова и торопливо перескочил дальше. И, как бы беря реванш за мимолетную робость, Струев заговорил жестко, отрывисто: — В работе ЛИС накопилось немало мусора, и его надо выгребать сообща. Прошу высказаться с предложениями и рекомендациями. Все вы люди здравомыслящие, каждый соответствует своей должности. Недостатки, которые отметила комиссия, вам прекрасно известны. Кто хочет высказаться?

— Я, — подал голос Суматохин.

— Пожалуйста.

— Прежде чем мы начнем выгребать мусор, как ты выразился, ты должен нам ответить: что ты сделал с Валеркой?

Струев криво усмехнулся:

— Я? А при чем здесь я? Ты что, не был на собрании?

— Был, — ответил Суматохин, — сидел напротив тебя и все думал: заговорит в тебе совесть или нет? Не заговорила.

— И теперь ты должен нам ответить… — это уже вступил в разговор Волобуев.

Но Струев не дал ему договорить:

— Что это? Суд?

— Да, если хочешь. Суд товарищей.

Суматохин подскочил к столу, за которым сидел Струев. Казалось, он сейчас кинется на него.

Андрей сделал предостерегающий жест.

— Погоди, Андрей! — Суматохин жег глазами Струева: — Не ты ли старался удивить всех, не ты ли занимался показухой? Ты на это и Валерку подбил! Вспомнил? Или память коротка? А теперь все шишки на Аргунова да на Денисюка!

— Тормози! — Струев поморщился. — Никто на Аргунова шишек не валил. И не время сейчас разбирательством заниматься. Надо наметить дальнейший план нашей работы…

— А пошел ты со своим планом! Ты чуть не угробил человека, а судить тебя, подлеца, нельзя…

— А я ведь могу и обидеться, — тихо, но отчетливо проговорил Струев. — Ты, Федя, говори, да не заговаривайся. Почему это я должен отвечать за Волчка? Что, у него своего ума не было?

— А почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? — вскипел и Волобуев. — Он, слава богу, жив!

— Вот и прекрасно! — ответил Струев. — Представляю, что бы вы со мной сделали, если б он погиб… Вернется Волчок из больницы, сам все расскажет. А ваш суд я не признаю, понятно? И хватит разводить базар! Я не потерплю, чтоб у нас на ЛИС… — Он твердо, в упор, поглядел на Аргунова. — Так что придется вам всем, — он подчеркнул это «всем», — приспособиться к иному стилю руководства. А сейчас — по местам! Работа не ждет.

 

Испытателям сверхзвуковых истребителей приходится выполнять самые разнообразные задания — от высшего пилотажа и «прыжков» на потолок до длительных полетов на предельную дальность. Приходится стрелять из пушек и ракет, отрабатывать самые различные перехваты, а когда в этом назревала необходимость, и перегонять самолеты в боевые полки.

Федор Суматохин не умел летать ровно. Да он и не признавал таких полетов, где все должно быть как по ниточке: чтобы стрелки пилотажных приборов стояли как вкопанные, чтобы никакой перегрузки не было и чтобы лишь двигатель напоминал, что ты в воздухе, а не на земле. Не любил он маршрутные полеты, особенно на выработку топлива. Иногда Федор клянчил у Волобуева:

— Жора, сходи вместо меня по маршруту, а? Ну что тебе стоит?

Волобуев обычно не отказывался, да и как откажешь Суматохину, который хотя и взрывчат натурой, но друг надежный, никогда не подведет.

Суматохин мрачно ходил с кием вокруг бильярдного стола и с ожесточенностью вгонял в лузы шары. Волобуев только что вернулся из полета и сидел, развалившись на диване, в ожидании, когда его самолет подготовят к очередному заданию.

— Что невеселый? — спросил он у Суматохина.

Тот отмахнулся:

— Посмотрел бы я на тебя, как бы ты веселился, если б тебе пришлось лететь вместе со Струевым…

— Уж я бы его покатал!.. — сквозь зубы процедил Волобуев.

— Ну и я покатаю!

В это время по селектору прозвучало:

— Федор Иванович, ваша машина к полету готова!

Суматохин рванулся к двери.

Аргунов, слышавший этот разговор, поспешил за Суматохиным. Он нагнал его у диспетчерской:

— Федя, давай я вместо тебя слетаю.

— Это еще зачем?

— Боюсь, нервишки у тебя…

— Ничего, выдержат!

— Ну, смотри…

Обычно, когда предстояло лететь на спарке, испытатели шли вместе переодеваться, вместе заходили в диспетчерскую, вместе торопились на стоянку.

Струев переоделся и ушел к самолету раньше. Впрочем, Суматохин не огорчился. Чем шагать рядом, слышать его тяжелое дыхание и видеть, как Струев морщит, будто чем-то недовольный, свой нос, — лучше уж одному!

В Струеве Федора раздражало все: и пятна на шее, когда тот был не в духе, и привычка тяжко вздыхать, и даже его уши, маленькие, точно обкусанные сверху. А с тех пор как Струева «водрузили на коня», как с горечью шутил Волобуев, у него даже манера говорить изменилась — теперь он выражал свои мысли подчеркнуто неторопливо, обдумывая каждое слово, как бы остерегаясь, что его могут, не дай бог, поправить.

Суматохин от негодования скрипел зубами.

Аргунов тоже все видел — чересчур заносит Струева, — но понимал: в данной ситуации обижаться на него не стоит.

— Побереги, Федя, свои нервы для особого случая в полете, — успокаивал он Суматохина.

— Это и есть особый случай! — кипятился Федор. — Особый случай в жизни! Как ты, Андрей, можешь быть таким хладнокровным? Ведь Струев, чуть что, как прокурор: в Воздушном кодексе, параграф такой-то, страница такая-то, сказано… И давай молоть языком! А вы с Жоркой словно воды в рот набрали. Эх, перевелись летчики!

Такие взрывы у Суматохина в последнее время повторялись все чаще. А сегодня он так и заявил Аргунову:

— Уйду я от вас! Брошу директору на стол заявление — и на все четыре стороны!

— Успокойся, — сказал ему Андрей. — Никуда ты не уйдешь.

Федор еще издалека увидел, как Струев медленно, со значимостью, поднимался по стремянке, как он занес через борт ногу, будто позируя перед объективом, как неторопливо сел, позволяя механику привязать его ремнями.

«Посиди, посиди, дружок! — злорадно думал Суматохин, приближаясь к самолету. — Ты хоть и начальник, а командир-то экипажа на этой спарке я…»

Он выслушал доклад механика о готовности самолета к полету, и хотя не в его обычае было справляться о заправке горюче-смазочными материалами, однако, чтобы «потянуть резину», спросил нарочито громко («Пусть Лев Сергеевич знает, какой я пунктуальный»):

— Какая заправка?

Механик удивленно посмотрел на испытателя:

— Полная, Федор Иванович.

— А сколько масла?

— Под завязку.

— А ну открой пробку.

Присутствующие авиаспециалисты переглянулись: что это с Суматохиным?

— Ну, если не доверяете… — обиженно пробормотал механик и, достав из кармана отвертку, полез на крыло.

— Доверяй, но проверяй.

— Это ваше право.

Федор без интереса взглянул в горловину бака, махнул рукой:

— Закрывай.

Струев нетерпеливо постукивал пальцами по борту кабины: сколько, дескать, можно ждать?

«Ничего, подождешь», — ухмыльнулся, отвернувшись, Федор.

Потом он осматривал самолет так, как это требовалось по инструкции, с такой скрупулезностью, которая приводила в изумление наземников: какая муха укусила Суматохина?

Расписавшись в ведомости, Федор еще постоял, вглядываясь в черные облака, проронил озадаченно:

— Видать, грозовые.

— Скоро ты? — не выдержал наконец Струев.

— Не на свадьбу, успеем.

Он неторопливо забрался в кабину.

— Доложите погоду, — попросил руководитель полетов, когда машина взлетела.

— Понял, — ответил Федор.

Самолет летел под облаками, едва не задевая их фонарем кабины.

— Докладываю. Нижний край триста метров. Облачность десятибалльная. Видимость три километра. Вхожу в облака.

— Передайте вертикальный разрез, — прозвучало в наушниках.

— Понял, перехожу в набор.

В кабине с первых же минут стало мрачно, как в сумерки. Усиливалась болтанка.

Струев, до сих пор хранивший молчание, подал голос:

— Давай вниз.

— Зачем?

— Не нравится мне эта погода. Как бы в грозу не угодить.

— Какая гроза? Ты слышал доклад метеобога?

— Синоптик мог ошибиться.

— А карту-кольцовку смотрел?

— Я тебе говорю — вниз! — Струев повысил голос.

— Не могу. Руководитель полетов просил доложить вертикальный разрез.

Самолет будто запутался в угрюмой толще облаков, его бросало с крыла на крыло, но Федор, не отрывая взгляда от авиагоризонта, продолжал упрямо набирать высоту. Только на десятикилометровом удалении от земли облака как бы расступились и выпустили из плена спарку.

Струев нажал на кнопку внешней связи:

— Я — 607-й, докладываю погоду. Нижний край двести девяносто метров. Видимость под облаками три километра. Верхняя кромка облаков десять тысяч метров. Ложусь на курс.

— 606-го понял, — отозвался руководитель.

— Доложил 607-й, — поправил Струев.

С земли не ответили.

Через полтора часа спарка возвратилась на аэродром.

— Какие замечания? — спросил Суматохина механик.

— Машина удачная.

Федор стянул с себя шлемофон — легкий ветерок окатил его слегка вспотевшее лицо. Суматохина догнал Струев. Федор покосился на своего шеф-пилота:

— Высунулся?

— Что это значит?

— А ничего. Просто я еще раз убедился, что ты командовать любишь, где надо и где не надо. Неужели я сам не в состоянии вести радиообмен? Командир-то экипажа на сегодня — я.

— Ах вот оно что! — протянул Струев. — Тогда надо будет у тебя зачеты по знанию Воздушного кодекса принять.

У Суматохина на скулах напряглись желваки.

— А там, между прочим, сказано, — продолжал Струев, — что старшим на борту является не командир экипажа, а его начальник.

— Ты ошибаешься: не начальник, а инструктор, если уж на то пошло. Но инструктором тебя, кажется, еще не назначили.

— Я исполняю обязанности старшего группы летного состава. Я и отвечаю за безопасность полета. А в следующий раз отстраню от полетов, понял?

Федор рванулся к Струеву, огромной своей пятерней схватил его за плечо, но переборол себя, тут же разжал побелевшие пальцы.

— С-слушай, н-начальник… — заикаясь, чего раньше с ним никогда не было, проговорил он, — в с-сле-дующий раз…

Через несколько минут на стол Вострикова легло заявление Суматохина с просьбой освободить его от занимаемой должности летчика-испытателя по собственному желанию.

Востриков вызвал Струева.

— Как это понимать? — кивнул он на заявление. — Очень уж рьяно ты взялся, Лев Сергеевич. Боюсь, что таким макаром ты всех испытателей разгонишь. С кем я буду план выполнять?

— Ну и пусть катится на все четыре стороны! Без него справимся! — отрезал Струев.

— Нехорошо, нехорошо так, Лев Сергеевич. А что скажет Копытин? Я и сам горяч, но все-таки надо знать меру. А то только на коня — и давай шашкой рубить…

— Так что мне делать? — хмурясь, спросил Струев.

— Поговорить с Суматохиным. Так, мол, и так, оба мы погорячились. Давай на мировую.

— Ни за что!

Востриков надел очки и сквозь них долго смотрел на своего заместителя, потом снял очки, должно быть, понял, что его не переломить.

— Ладно, иди, пришли сюда Аргунова.

— Зачем? — встрепенулся Струев.

— Попрошу, чтоб он поговорил с Суматохиным. Раз ты сам не в состоянии справиться.

…Андрей узнал о заявлении Суматохина сразу же, как только вернулся из полета. Об этом ему сказала Наташа.

— Андрей Николаевич, как же так? — Она чуть не плакала. — Волчка потеряли, Володю Денисюка, а теперь и Федора Ивановича?..

— Где он, этот кипяток? — спросил Аргунов.

— В летном зале. Нахмурился, как сыч, ни с кем не разговаривает. Сам с собой в бильярд играет.

Аргунов, не раздеваясь — его ждала еще одна машина, направился в летный зал. Суматохин был один, но не играл в бильярд, а расхаживал из угла в угол, злой и сосредоточенный.

Аргунов подошел к Федору, положил ему на плечо руку.

— Ты хорошо все обдумал?

— Обдумал.

— Горячку порешь, Федор. А нам с тобой это не к лицу.

— Да пошел ты! — ругнулся Суматохин. — Христосик нашелся. А я с ним больше работать не буду!

— Разве ты только с ним работаешь? — спросил Аргунов. — А со мной? А с Жорой? Волчок вернется…

— Он не вернется.

— А ты почем знаешь?

— Вот увидишь. Не тот у Валерки характер.

— Ну, хорошо. С Волчком дело особое. А мы с Жорой уже не в счет? Да, Федя, короткая у тебя память.

— При чем тут память?

— Как при чем? Не ты ли говорил: «Ребята, что бы ни случилось, давайте всегда держаться друг дружку!» Вспомнил?

Суматохин не успел ответить, как в дверь вломился Сандро Гокадзе.

— Вы только пасматрите! — закричал он с порога и двинулся на Андрея. — Сидит, панимаешь, как голубок, мирно беседует. И это вместо того, чтобы бежать за коньяком? Дай-ка я хоть обниму тебя, чертяку! — Он сграбастал Андрея в охапку и попытался приподнять, но не тут-то было. — Да, такого бугая разве поднимешь? Качнем его, ребята!

Привлеченные громким голосом Гокадзе, в летный зал набилось много народу. Техники, механики. Они подхватили Аргунова и стали подбрасывать его.

Андрей, как мог, отбивался:

— За что, ребята?! Что я вам сделал?

— И он еще спрашивает: за что?! — загремел Гокадзе. — Придется шесть раз подбросить, а пять раз поймать! Сын у тебя родился — вот за что!

— Ты шутишь? — спросил Андрей.

Гокадзе снисходительно улыбнулся:

— Нет, вы только на него пасматрите! Разве может Сандро Вартанович шутить такими вещами?

— Но откуда ты знаешь?

— Дочка сказала. Я тебе домой позвонил, а она: «Поздравьте меня с братиком!» Так что беру свои слова обратно.

— Какие слова?

— Что ты бракодел. Сын — это уже кое-что. А там, глядишь, и другого закажешь…

Андрей с радости не знал, что делать. Кинулся к Суматохину, стал тормошить его.

— Ты представляешь, Федя? Сын… И так неожиданно…

— Поздравляю, Андрей, от всей души поздравляю!

— Ну, тебя подбросить? — спросил Гокадзе.

— Куда? — обернулся к нему Андрей.

— Как — куда? К жене. Или ты совсем ошалел от счастья?

Андрей дошел уже до дверей, на ходу стягивая с себя высотный костюм, но вдруг остановился:

— У меня ведь еще одна машина!

— Ладно, — сказал Суматохин, — иди. Я за тебя слетаю.

— Спасибо, а вечером ко мне. Идет?

— Идет.

24

Город утопал в снегу. Чистый, нарядный снег шапками лежал на крышах, белым одеялом укутывал скверы, сверкающей бахромой свисал с телеграфных проводов, слепя глаза и радуя душу.

Андрей смотрел на улицы, по которым они проезжали, и не узнавал их. Было что-то ликующе-тревожное в этой первозданности снега, в этом застывшем безмолвии деревьев над шумливыми потоками тротуаров, в этом воздухе, настоянном на морозной свежести.

Гокадзе говорил бурно, горячо, то и дело нажимая на сигнал, высовывался в окно и ругался с прохожими. Андрей не слушал. Он в уме сочинял записку Ларисе. Как хотел бы он сказать ей много добрых, ласковых, нежных слов, таких, какие — он чувствовал — жили в его душе, а вот наружу вырваться боялись. Стеснялись кого, что ли?

«Милая, родная, девочка моя… Как я виноват перед тобой… И как тебе пришлось нелегко… А я в это время… даже ничего не почувствовал. Почему тебе одной?.. Почему? Это несправедливо. И я с радостью взял бы на себя хоть половину твоих мук… Родная моя… А как сын? Здоров ли? Ведь прежде времени… Береги себя и его…»

Так он сочинял записку, а когда подъехали к роддому и Гокадзе с готовностью протянул ему ручку, Андрей повертел ее в руках и на листе бумаги написал одно только слово: «Спасибо».

Нянечка ушла с запиской на второй этаж и долго не возвращалась. Андрей уже перечитал все списки новорожденных, вывешенные на стене. Нашел и свою фамилию.

«Аргунова Лариса Федоровна, сын, рост 49 см, вес 1 кг 900 г»..

«Боже мой, какая кроха!»

Андрей давно мечтал о сыне, еще когда была жива Светлана. Но Светлана подарила ему дочку. И вот спустя столько лет родился мальчик. Мужчина! Продолжение его самого. Как назвать? Может, Валеркой? Нравится ему это имя… Наверное, потому, что Русаков — Валера. Да и Волчок…

Вернулась нянечка.

— Придется подождать, — заявила она, — мамаша сейчас кормит.

— Хорошо-хорошо, я подожду!

Нянечка с интересом взглянула на такого рослого папашу, сравнила, очевидно, с крохой сыном и стала что-то записывать в тетради, потом опять как-то очень пристально, будто что-то припоминая, посмотрела на него. Андрей перехватил ее долгий взгляд. И вспомнил…

Был теплый день бабьего лета. Андрей стоял в коридоре с охапкой цветов, а к нему навстречу шла вот эта самая нянечка, только тогда еще молодая, с приветливым миловидным лицом. На руках она держала завернутую в одеяло девочку, а за нею, счастливо улыбаясь, медленно двигалась бледная Светлана.

— С доченькой вас, папаша! — мягким окающим говорком произнесла нянечка и передала ему новорожденную.

— Спасибо, хозяюшка. А это вам. — Андрей протянул ей цветы.

…Как торопится время!

Помнится, они все трое — Андрей, Светлана и Оленька — отъезжали от подъезда роддома на русаковском «Москвиче», низком, кургузом, самого первого выпуска, и Светлана все боялась за дочку: машина была очень тесной.

Видя нетерпение Аргунова, нянечка отложила тетрадь и отправилась снова на второй этаж. Вскоре она вернулась с запиской.

«Милый, — писала Лариса, — у нас теперь есть Виталька. Правда, он такой маленький: ни волос на голове, ни ноготков на пальцах, — но кричит басом. Вылитый ты. Даже родинка под мышкой такая же, как у тебя… Врачи говорят: ничего страшного, что преждевременный. Для семимесячного он — богатырь. Я чувствую себя хорошо. Как вы? Как Волчок?»

Андрей покраснел: Лариса даже здесь в таком состоянии помнила о Волчке, а он забыл…

Сандро Гокадзе терпеливо поджидал его в машине.

— Домой?

— Нет, ты поезжай. Мне нужно к Волчку. Как он там один?

 

…А Волчок был не один. Возле его кровати сидел Волобуев и молчал. Он вообще принадлежал к тем великим молчальникам, из которых слово хоть штопором вытаскивай. Мало кто на заводе знал, что Волобуев — мастер самолетного спорта. Перешел он на испытательную работу пять лет назад, а до этого обучал курсантов искусству пилотирования самолетом в Высшем военном авиационном училище летчиков.

— Как там дела? — слабым голосом спросил Волчок.

— Нормально.

— Летаете?

— Угу.

— Наверно, костят меня?

— Нет, жалеют.

Волчок лежал в отдельной палате, и возле него круглосуточно дежурила медсестра. Когда к нему приходили товарищи, она предупреждала, чтобы не утомляли его разговорами, и ревностно следила, выполняется ли ее просьба. Самым желанным посетителем, на которого можно положиться, она считала Волобуева — умеет молчать. Зато с Суматохиным глаз да глаз нужен. С три короба наговорит: «Сестричка, милая, буду нем как рыба!», а чуть отлучишься — закипел, расшумелся. Неуравновешенный какой-то…

Медсестра взяла со стола графин и пошла за водой, решив про себя: «Не буду им мешать».

Едва дверь за ней закрылась, Волчок преобразился. Куда девалось его напускное безразличие!

— Жора, я сегодня всю ночь не спал. Думал…

— О чем?

— Неужели все? Неужели отлетался?

Волобуев усмехнулся:

— Лепет.

— Если так… — Волчок сделал попытку привстать, но рука его подвернулась, и он бессильно опустил голову. Глаза его наполнились слезами. — Лучше б и я вместе с самолетом…

— Хватит! — оборвал Волобуев. — Человек не дешевле железа.

— Без неба — разве это жизнь?

Волобуев нахмурился:

— Что ты в жизни понимаешь?

— Теперь начинаю понимать.

— Вот то-то…

Валерий немного помолчал.

— Вам-то что, вы в таких переделках небось не бывали.

— Да уж где нам! — лениво процедил Волобуев.

— И все-таки, — горячился Валерий, — неужели с вами никогда не было никаких ЧП?

— Да вспоминать об этом…

Медсестра принесла графин, поправила на тумбочке салфетку, посмотрела на Волобуева:

— Вы еще тут помолчите, а я в магазин сбегаю, ладно?

— Хорошо.

Валерий поерзал на кровати.

— А все-таки я вам не верю. Я видел вашу летную книжку. В разделе «Летные происшествия» написано: «Авария».

— Было, — протянул Волобуев.

— Расскажите.

— Неинтересно.

— Скучный вы человек! — Волчок обиженно отвернулся.

— Ладно, — помолчав, сказал Волобуев, — все равно медсестру ждать. С курсантом горели.

— Горели? Как?

— Обычно. Дым. Огонь.

— Ну а дальше?

Волобуев, казалось, не слышал.

— Закурить бы…

Волчок безнадежно махнул рукой:

— Иди ты, Жора, домой. Молчать мне и без тебя тошно. Лежишь здесь, как в могиле…

— Ну ладно, слушай. Летим мы, значит, в зону, скребем высоту. Когда смотрю: горит лампа «Пожар». Да вдобавок и температура подскочила. Сделали змейку — за хвостом дымище. Что делать? Докладываем руководителю полетов, а с земли нам командуют: выключить двигатель и покинуть самолет.

— Я бы лучше на вынужденную пошел! — перебил Волчок.

— Вот… Выключили мы, значит, движок. Спрашиваю: «Что ж ты не прыгаешь?» А он: «Катапульта отказала». Это уж позже по обломкам обнаружили, что техник забыл предохранительную чеку вытащить. Ну а тогда медлить было некогда — пошли на вынужденную. Не оставлять же курсанта одного на погибель. Управление беру на себя, да только из второй кабины обзор — сам знаешь. «Сбрось фонарь», — приказываю, а сам все внимание — как бы самолет на поле приладить. Приладить-то я его приладил, да не совсем удачно: канава подвела. Полный капот! Перевернулись, горим. Висим вниз головой. «Жив?» — спрашиваю. «Жив, а как вылезти?»

«Ты фонарь, — спрашиваю, — сбросил?» — «Нет», — «Ну и молодец. Гореть вместе будем». Керосин льется, дым, гарь. Сейчас, думаю, как ахнет! Помощи ждать неоткуда — когда еще люди подъедут! Одни головешки останутся. Начал я потихоньку свой фонарь открывать, а он — ни туда ни сюда. Перекосило. Ну тут я и разозлился! Ах ты, черт! На земле погибать? Как рванул фонарь! Вылез. Смотрю: хвост самолета горит, огонь уже к задней кабине подбирается. Надо скорей курсанта вызволять. А как? Был хотя бы топор. Спасибо, булыжник под рукой оказался. Схватил его и давай колотить по плексигласу. Разбил. Выкрашиваю дырку в фонаре. Все руки искромсал — кровища. Под ногами керосин. Вот-вот произойдет взрыв. От дыма задыхаюсь, да и у курсанта, смотрю, голова болтается. Как я его выволок, до сих пор не понимаю. Схватил в охапку — он совсем мальчишка, — и ходу от самолета! Только отбежал — как ахнет!

— Взорвался все-таки?

— На мелкие куски.

— Повезло вам.

— Еще как! — Волобуев разговорился, глаза его смеялись, на лице заиграла улыбка. — А дальше уже комедия пошла. Лежим это мы с курсантом у кустиков, ждем, когда за нами с аэродрома подъедут — я ведь успел сообщить, куда садился. Смешно. Оба чумазые, куртки изодраны. А в теле такая слабость — руки не поднять. Видим, санитарная машина подъезжает, а самолет уже догорает. Первым выскочил мой комэск, фуражку с головы — и об землю. Молчат. А меня смех разобрал: над живыми шапки снимают…

— Чему вы смеетесь? — раздался голос Аргунова.

Волобуев оглянулся:

— А, это ты, Андрюха!

— Андрей Николаевич! — обрадовался Волчок и попытался привстать.

Но Аргунов удержал его:

— Лежи, лежи. Так о чем речь?

— Да вот, вспоминаем… — Волобуев опять сделался неразговорчивым.

— А как курсант? — поинтересовался Валера. — Наверное, после этого он уже не летал?

— Полковника Клевцова помнишь?

— Кому мы тогда самолеты перегоняли?

— Ага. Вот он-то и был тот курсант. А ты — отлетался, отлетался!

Аргунов перевел взгляд с Волобуева на Волчка, покачал головой:

— Ты мне брось такие слова. Паникер. У тебя сейчас одна задача: поменьше обо всем думать. А ты тоже молодец, Георгий Маркович, рассказываешь всякие страсти.

— Какие страсти? — слабо оправдывался Волобуев. — Что он, красная девица? Между прочим, курсант Клевцов больше трех месяцев в госпитале после того случая провалялся, а ничего — оклемался. Зато сейчас какой ас! Полком командует!

— Бравый полковник, — подтвердил Андрей. — Жаль, не удалось с ним тогда после перегона посидеть.

— Еще встретимся, какие наши годы, — сказал Волобуев. — Я слышал краем уха, что первую партию новых машин будем поставлять ему. Это правда, Андрей?

Аргунов хитровато прищурился:

— Откуда у тебя такие сведения?

— Да так… — неопределенно пожал плечами Волобуев. — Земля слухом полнится.

Волчок снова заволновался.

— Много у вас работы? — спросил он.

— Хватает. Да ты не беспокойся, и на твою долю останется, главное — выздоравливай, — успокоил его Аргунов.

— А признайтесь, Андрей Николаевич, здорово вам за меня влетело?

Аргунов быстро взглянул на Волобуева: проговорился? Но тот чуть заметно качнул головой.

— Да ты что, Валерий? Ничуть мне за тебя не влетело.

— И Денисюку ничего?

— Ну, пожурили малость…

— А я так переживал…

— Тебе сейчас только этого не хватает — за других переживать…

Волчок отвернулся к стене и долго молчал. Может, заснул? Волобуев начал осторожно продвигаться к двери. Встал и Аргунов.

— А как там Струев? — спросил Волчок, и в голосе его послышалась еле сдерживаемая обида. — Летает?

— А что ему делается? Летает, конечно.

— Привет ему от меня. А впрочем, не надо. Я сам с ним поговорю, как только выйду отсюда…

— О чем? — насторожился Волобуев.

— Это наше с ним дело. Личное.

Запыхавшись, вбежала в палату сестра:

— Товарищи, товарищи, да вас уже тут двое! Как можно? Не дай бог, профессор зайдет…

Аргунов тихонько закрыл за собой дверь, но тотчас же снова заглянул в палату:

— Валерка, а у меня сын родился. Надеюсь, и у тебя скоро…

— Я тоже надеюсь.

25

Струев знал, что созданная аварийная комиссия не ограничится только разбором аварии, будет копать глубже. А раз так, то нужно обеспечить тылы… Если начнут шерстить, то, вероятней всего, начнут с бумаг, вот и надо прежде всего привести их в порядок.

Он нажал кнопку вызова диспетчера.

— Слушаю, — ответил по селектору мягкий женский голос.

— Наташа, почему не выполнили мое указание?

— Какое, Лев Сергеевич?

— Я просил, чтобы летные книжки лежали у меня на столе.

— Они и так на столе.

— Где?

— В штурманской.

— Тьфу! — Струев чуть не выругался: «Никак люди не понимают». — Сейчас же неси в кабинет начальника ЛИС! И пора бы давно знать…

Наташа принесла стопку летных книжек, положила их на стол и хотела уйти.

Но Струев задержал ее:

— Минуту.

Она вопросительно глядела на него, а он неторопливо раскрыл наугад первую попавшуюся книжку, и и по его лицу, минуту назад строгому, насупленному, пробежала едкая усмешка.

— Так я и знал. Вот полюбуйтесь… — Он швырнул на стол книжку: — Безобразие!

— А в чем дело, Лев Сергеевич? — Наташа недоуменно посмотрела на него.

Струев ткнул пальцем в пустой лист:

— Где поденная запись налета?

— Лев Сергеевич, это же в конце месяца заполняется…

— А летаем ведь каждый день.

— Всегда так делали, — пожала плечиками Наташа, — и Андрей Николаевич ни разу…

— Что мне Андрей Николаевич? — вскинулся Струев. — Теперь всю жизнь будете на него ссылаться? Выполняйте мои указания!

— Хорошо, буду заполнять поденную запись. Если успею, конечно. Сами ведь знаете — работы у меня и без этого хватает…

— Меньше будете по телефону трепаться. Телефон служебный, понятно? И предназначен для деловых разговоров, а вы — про кофточки, про сапожки…

— Лев Сергеевич, как вы можете? Я никогда…

— Было, было. Сам слышал. А теперь отвыкайте. Я не потерплю на ЛИС разгильдяйства и разболтанности. Идите!

«Ничего, ничего, — сам себе сказал Струев, когда девушка выскочила от него с навернувшимися на глаза слезами. — За требовательность меня никто не упрекнет. А может, еще и похвалят: дескать, держит людей как надо!»

Заложив руки за спину, он прохаживался по кабинету, припоминая, что он еще должен сделать, чтобы никакой комар носа не подточил… Копытин насквозь все видит. Его не проведешь…

К директору Струев испытывал двоякое чувство: уважение и страх.

Многое дал бы он, чтобы добиться его расположения, но как, какими средствами найти путь к сердцу этого немногословного сурового человека? Вечно у Копытина насупленные брови и отчужденное лицо, никогда от него слова ласкового не услышишь, хотя бывали моменты, когда теплели его плотно сжатые губы. Но это было так редко.

Струев считал, что Копытин все же уважает его. Как летчика уважает!

Даже отстраняя его от полетов за воздушное трюкачество, Копытин незлобиво говорил:

— Походи-ка по земле, остудись малость…

Директор был нередким гостем на летно-испытательной станции. Да что там нередким! Почти каждый его рабочий день начинался с ЛИС, особенно под конец месяца, когда от испытателей зависело выполнение плана.

Встречаясь со Струевым, он непременно здоровался с ним за руку, интересовался:

— Как дела, испытатель?

— В норме, Георгий Афанасьевич. Стараемся.

Приятно щекотало самолюбие, что директор не обходит его своим вниманием. Не у Волобуева или у Суматохина спросит: «Как дела, испытатель?», а обязательно у него, у Струева, а иной раз по имени и отчеству назовет. Совсем же недавно на общезаводской конференции по качеству директор назвал Струева в числе лучших летчиков-испытателей завода.

Струев уважал директора, но не понимал его. Герой Социалистического Труда, кандидат технических наук, депутат Верховного Совета… Да с таким авторитетом!.. Неужто завод — его потолок? Имея такие козыри в руках, шагать бы и шагать ввысь! Его и приглашали в министерство. Отказался. Ну не чудачество ли?.. Да, завоевать расположение такого человека… Надо стараться, очень стараться! А там, глядишь…

«Что еще проверить? — вспоминал Струев и вспомнил: — Медицинское обеспечение. Все ли там ладно? Заполняется ли как надо журнал медосмотра?»

Осененный этой мыслью, он прошел по коридору в дальний угол и толкнул дверь с надписью: «Врач».

Тамара Ивановна даже не оглянулась, чтобы посмотреть, кто вошел. Она перевязывала палец мотористу. Едкий запах йода вперемешку с запахом керосина наполнял кабинет.

Струев поморщился.

— Вы мне срочно нужны! — бросил он на ходу и скрылся в смежной комнате, где обычно проходили медицинский осмотр испытатели.

Через пять минут туда вошла и Колесова.

— Я вас слушаю, Лев Сергеевич.

— Что за богадельню вы здесь открыли? — резко спросил он.

— Не понимаю вас.

— Слушайте, бросьте ваши шуточки. Я не в бирюльки пришел сюда играть! Я вас спрашиваю: есть у нас на территории завода поликлиника?

— Конечно есть.

— Почему же, чуть что, люди сюда бегут?

— Ну и что из этого? Я врач, и мой долг оказывать помощь каждому, кто в ней нуждается.

— А я запрещаю, чтобы сюда ходили посторонние!

— По-моему, работники ЛИС здесь не посторонние.

— Вы слышали, что я сказал? Ваша обязанность — следить за здоровьем испытателей…

— Они у меня здоровы…

— А Суматохин?

— Лев Сергеевич, — мягко заметила Тамара Ивановна, — вы же сами знаете, радикулит — серьезное заболевание, и я не в силах что-либо…

— Короче! — перебил ее Струев. — Чтоб завтра Суматохин был на рабочем месте!

— Завтра! Нет. Не раньше чем через недельку…

— А самолеты облетывать кто будет? Дядя?

— Не знаю. Меня это не касается.

— А что вас касается? Что? Не слишком ли много на себя берете? Где ваш журнал медосмотра? Почему не все графы заполнены?

— Лев Сергеевич! — Колесова прямо и открыто посмотрела на него. — Что вы придираетесь? Хотите, чтоб я подала заявление «по собственному желанию»? Так и скажите. Работать на ЛИС тоже не сладко…

Струев усмехнулся:

— Почему не сладко? Сами же говорите: все у вас здоровы.

— Вот в том-то и дело. Какая у меня здесь работа? Измерить давление, записать в журнал? С этим любая медсестра может справиться. Зачем же тогда я шесть лет училась? Поработаешь год-два — и совсем дисквалифицируешься… Хорошо хоть, другие обращаются за помощью. А вы запрещаете…

— Да, запрещаю! — Струев захлопнул журнал и бросил его через стол Колесовой. — Во всем должен быть порядок! Пусть не приучаются, идут в поликлинику! А если вам делать нечего, — он развел руками, — ничем, как говорится, помочь не могу!

Тамара Ивановна постояла немного, подумала и вышла. Через несколько минут она снова вошла в кабинет и молча положила на стол заявление об уходе.

— Ну что ж, не возражаю, — сказал Струев и размашисто подписал заявление — он не мог простить Колесовой того разговора, когда она заявила: «Вам нужен не доктор, а ветеринар».

Пусть теперь покусает локти, раз такая работа ей не нравится. Пусть подыщет другую, более трудную…

До конца рабочего дня Струев наводил порядки, занимаясь «обеспечением тылов»: рылся во всевозможных документах, проверял, просматривал. Если находил хоть малейший непорядок, тут же, на месте, распекал виновных. Он понимал, что люди недовольны, даже слышал за спиной едкие, колючие намеки: дескать, чтобы по-настоящему узнать человека, нужно дать ему в руки власть, — но ни на что не обращал внимания. Время покажет, кто виноват, кто прав. А лучше уж с первых шагов дать понять, что новый шеф-пилот шутить не намерен.

Струев уже собирался уходить, как вдруг к нему вбежал Востриков:

— С каких это пор вопросами кадров занимаются?..

— Семен Иванович! — не дав ему договорить, воскликнул Струев. — Присядьте! Отдохните! Да галстук поправьте, вечно он у вас на боку…

— Ты галстук оставь! — закричал Востриков. — Зачем подписал заявление Колесовой?

— Ах, вон оно что… Зачем я подписал заявление? — Струев сделал ударение на «я». — Так ведь хотел, как лучше. У вас такие заботы на плечах: и служба наземников, и гараж, и вся наша станция — весь комплекс! Не хочется лишний раз вас беспокоить. Отрывать по пустякам. Ваше дело — завести механизм, а шестеренки пусть сами крутятся!

— А что она? — уже миролюбиво спросил Востриков — ему понравилось про механизм.

— Кто?

— Да эта… Колесова.

— Капризничает. Да вы не беспокойтесь, Семен Иванович, завтра одумается, прибежит, будет опять к нам проситься. Так всегда при новом руководстве: свой гонор хотят показать. Главное тут — проявить принципиальность. После сами одумаются. Суматохин ведь взял назад заявление? Взял. А будете каждому потворствовать — они вам на голову сядут.

— Это верно, — вздохнул Востриков и умоляюще глянул на Струева: — Но ты уж впредь не превышай свои полномочия, а то нестыковочка какая-то… Прежде чем что-то сделать, посоветуйся. Вместе решим…

— Нет уж, Семен Иванович, увольте…

Струев посмотрел в беспокойно бегающие за стеклами очков глаза Вострикова и решил пойти ва-банк.

— Кому мне сдать свой портфель?

Востриков передернулся.

— Э-э! Совсем того? — Он покрутил пальцем у своего виска. — Ох, не твой я отец, я бы тебе такую баньку задал за такие слова! Не ошибается тот, кто ничего не делает, понял?

— Я вас понял, но если я не оправдываю вашего доверия…

Востриков нетерпеливо повел плечами:

— Да ладно тебе…

— Нет, раз задели за живое, так выслушайте до конца. Мне этот портфель — тьфу! Я летчик! Понятно? А какой — судите сами. Вы вспомните, хоть раз в жизни я поломал самолет?

— А ты не хвастайся! — неожиданно вскипел Востриков. — Просто тебе везет. У тебя никогда еще не случалось в воздухе критических моментов! Еще неизвестно…

— Неизвестно! — перебил его Струев. — Разные ЧП случаются с теми, кто не умеет летать!

— Ну, Лев Сергеевич, это ты загнул. Что ж, по-твоему, Аргунов не умеет летать? Или Русаков?

Струев смутился, но тут же снова заговорил:

— А вы вспомните, я когда-нибудь летать отказывался? Смотрел на погоду? Капризничал?

— Хватит! — В голосе начальника летно-испытательной станции послышался металл. — Разве я тебя в чем упрекаю? Потому и взял к себе в заместители. А ты петушишься… Эх, молодо-зелено. Ну ладно, спустим на тормозах. Я тебе ничего не говорил, и ты мне тоже. Иди домой, отдохни…

— Слушаюсь! — по-военному прихлопнул каблуками Струев.

26

— Ты уже слышал? — вопросом вместо приветствия встретил Аргунова директор завода Копытин.

— Что?

— Русаков погиб.

— Не может быть! — прошептал Андрей, сжимая кулаки и чувствуя, как тяжелеет голова и тело наливается свинцом, как при перегрузке на пилотаже. — Не может быть!

Он вспомнил, как дней десять назад рано утром раздался длинный телефонный звонок.

— Алло, это квартира Аргуновых? Андрей, ты? Что у тебя там случилось? Почему молчал?

Андрей сразу узнал голос Русакова, звонившего из центра. Ответил сдержанно:

— Хвалиться нечем. Ты уже в курсе?

— Немного.

— Ну так слушай… Валера упал… Постой не горячись. Живой! — поспешил успокоить друга Андрей. — Тут другое… А, да это не телефонный разговор! Как-нибудь при встрече…

— Понял. Через недельку заскочу к тебе. Сейчас работы по горло.

«Через недельку…» Тогда он, помнится, подумал, что теперь уж так скоро, как в прошлый раз, он не отпустит Валерку Русакова домой, познакомит с Ларисой, похвастается сыном. Посидят вечерок, поговорят, повспоминают.

Столько накопилось в душе — все излить надо как на духу перед другом! И они припомнят первого инструктора, о котором Валерка, в ту курсантскую пору увлекающийся сочинительством стихов, написал: «И небо с багряной зарею инструктор, как знамя, вручил!», вспомнят первый самостоятельный вылет на легком, изящном самолете Як-18, который целому поколению летчиков проложил путь в небо. И уж, конечно, поговорят о сегодняшнем, о Волчке, о Струеве.

О себе Андрей скажет безжалостно, как открываются только перед другом. О том, что он, Андрей, совершил непростительную ошибку, из-за чего и поплатился Волчок…

«Поговорили… Повспоминали…»

— Крепись, Андрей Николаевич, — проговорил Копытин, — я знаю, Русаков был тебе другом. Что поделать? Такая у вас работа…

— Как это случилось? — тихо спросил Андрей.

— На полигоне при стрельбе эрэсами заглох двигатель. Надо было катапультироваться, а он решил спасти машину. Пошел на посадку, ну и…

— Когда?

— Вчера.

Андрей прошел в летный зал, опустился на диван. Он сидел, опершись о низкий столик, и сжимал руками голову.

Как больно терять друзей! Ни одна клеточка разума не верит в это, не хочет принять страшную весть.

Нет Валерки…

Руки нащупали в кармане смятую пачку сигарет. Андрей закурил, жадно втягивая в себя табачный дым, закашлялся.

— Русачок ты мой, — прошептал он.

Кто-то приоткрыл дверь, но, увидев одиноко сидящего Аргунова, тотчас же поспешно прикрыл ее. В коридоре раздавались шаги и приглушенный говор — это собирались работники летно-испытательной станции. Они наверняка уже знали о трагическом случае, но никто из них не смел нарушить одиночества Аргунова, все знали, что Русаков был для него больше, чем друг…

 

…Поезд еще не успел остановиться, как они спрыгнули на платформу тихого безлюдного полустанка и отправились в деревню.

Домик, где жили родители Валерия Русакова, находился у самой речки, на высоком крутом берегу. Он утопал в зелени, издали была видна лишь коричневая крыша и часть белой стены.

К подходившим к домику друзьям откуда-то из-под ворот черным комочком выкатилась лохматая собачонка и кинулась Валерке под ноги.

Он подхватил ее на руки:

— Дамка, Дамка, узнала!

Навстречу, причитая и охая на ходу, семенила старушка в цветастом фартуке.

— Это моя бабушка, — шепнул Андрею Валерка и отпустил собачонку, которая начала носиться по двору, переполошив всех кур.

Из окна выглянула худенькая моложавая женщина, как две капли воды похожая на Валерку, и вскрикнула:

— Сынок!

Юркнула обратно и выбежала на крыльцо, бросилась к сыну. Обняла, заплакала:

— Приехал, слава богу, приехал! — Спохватилась, заметив стоящего в стороне и неловко переминающегося с ноги на ногу Андрея: — А это кто? Твой друг? Вот и хорошо, вот и хорошо. Проходите в хату.

Друзья с дороги умылись, привели себя в порядок, и вскоре их позвали к столу.

У Андрея даже голова закружилась — так аппетитно пахло борщом. Аромат исходил из черного чугуна, стоявшего на краю стола. Домашний борщ!..

Никогда ничего вкуснее не ел Андрей в своей жизни: в детдоме хоть и неплохо кормили, но он не наедался, в спецшколе тоже ходил вечно голодный. Другим хоть посылки из дому перепадали с домашними гостинцами, а он даже писем ни от кого не получал.

С тоской примечал Андрей, как обнажалось дно чашки, жаль, хороший был борщ, но добавки, конечно, он ни за что не попросит.

Он наклонил набок чашку, чтобы аккуратно собрать ложкой последние остатки, но бабушка поспешила с добавкой:

— Давай, милок, еще подолью.

— Не надо, — неуверенно произнес Андрей и с удовольствием увидел, что его слова остались без внимания: чашка вновь наполнилась наваристым борщом.

Потом ели мамалыгу, щедро сдобренную свиным салом, а мать и бабушка даже не притронулись к еде, с нежностью наблюдали, как ловко уплетали кукурузную кашу их Валера и его товарищ. Ишь молодцы какие! Раньше у Валерки в чашке всегда оставалось, а сейчас и добавку подчистил. Видать, в дороге проголодались, а может, в военной школе кормят неважно.

— Как вас там кормят? В чашке остается? — полюбопытствовала бабушка.

— Ага, остается, но мы и остатки доедаем, — облизывая ложку, беззаботно ответил Валерка.

— Ой ли! — не поверила бабушка. — Ты же никогда не ел толком. Вот Андрюша, видать, хорошо кушает и в школе вашей, и дома. Потому и справный такой.

— У него дома нет, — объяснил Валерка.

— Как нету? — испуганно в один голос спросили мать и бабушка.

— У него родители при бомбежке погибли.

Мать подошла к Андрею, положила ему на голову руку:

— И нашего папку немцы убили. А ты живи у нас. Приезжайте всегда с Валериком, места хватит.

Ночью Андрей плакал. Никогда ему не было так жаль себя, никогда так остро не чувствовал он потери самых дорогих на свете людей, как сегодня. Он даже не предполагал, как это хорошо, когда есть родной дом, чугунок с борщом, когда тебя любят и жалеют.

— Ты чего, — к нему пододвинулся испуганный Валерка, — сон плохой увидел?

— Ага, сон… Если б сон.. А то один на всем белом свете!

— Не надо, ну не надо же, — растерянно уговаривал его Валерка, поняв, что творится на душе у друга. — У меня ведь тоже батяню… а я, видишь, не плачу. — А сам, не замечая того, тоже плакал.

— У тебя хоть мама есть, бабушка…

— И у тебя будут! Ты ведь мне теперь как брат. Понимаешь? — Валерка порывисто обнял Андрея, но, застеснявшись, тут же и отодвинулся от него. Помолчав немного, он с обидой в голосе произнес: — Тебе-то хорошо, ты вон какой здоровый, а я…

— Ничего, зато ты смекалистый. Вот и давай всю жизнь держаться вместе: твоя смекалка, моя сила.

— Давай!

Валерка привстал на кровати.

— Ты веришь мне, Андрей, веришь? Я стану летчиком, обязательно стану! Не техником, а именно летчиком! Добьюсь своего! Поймаю свою звезду!

— Конечно поймаешь…

— Понимаешь, я всю жизнь мечтаю об этом. Как только себя помню. У нас тут училище неподалеку, каждый день самолеты летают. А я лягу на траву и все смотрю, смотрю в небо. Готов, бывало, весь день пролежать. Бабушка у меня чудная. Как-то присела рядом со мной и спрашивает: «И когда они работают? Все летают и летают». «Это и есть, — говорю, — их работа». Не поверила: «Ты наговоришь». А в это время самолет вошел в пике — все ниже, ниже. Бабушка как закричит: «Ой, падает!» — и руки расставила, будто поймать хочет. А он выровнялся — и на петлю пошел. Бабушка аж за сердце схватилась: «Ох, думала, и вправду падает!» — Валерка вздохнул: — А в прошлое лето упал один. За речкой. Мы купались. Как припустились туда! Я быстрее всех прибежал. Гляжу — лежит на земле «ястребок». Весь целехонек. Только на пузе лежит. А рядом — я даже глазам своим не поверил — паренек, почти такой же, как я, прохаживается. Вид такой важный, а сам — цыпленок цыпленком. Комбинезон на нем, как на вешалке, болтается. Увидел меня, взгромоздился верхом на фюзеляж, как на коня, и смеется: «Видал наших!» Я по сторонам зырк — нигде вроде летчика не вижу. Неужели вот этот самый шкет и есть летчик, который с минуту назад кружился в небе?.. Только после этого, Андрей, я и понял, что тоже смогу летать. В тот же вечер дома заявил: стану летчиком! Бабушка так и ахнула, а мама, та не поверила: «Куда тебе такому!»

В ту ночь они долго не спали, рассказывая друг другу разные случаи из жизни, пока Андрей не взмолился:

— Ладно, летчик, давай на боковую.

Чуть свет Валерка толкнул Андрея в бок своим остреньким кулачком:

— Вставай, лежебока.

— Куда в такую рань? — недовольно пробормотал, приоткрыв один глаз, Андрей.

— Вставай скорей, чудо проспишь.

Они быстро оделись и убежали на речку.

Речка была маленькая, ее можно было запросто перепрыгнуть, но в одном месте она делала крутой изгиб, и там образовалось что-то вроде омута. В его темной воде плескались и колобродили мелкие рыбешки.

— Да ты не туда, не туда смотри! — крикнул Валерка и показал рукой на алеющий восток: — Сейчас пойдут!

— Кто пойдет? — не понял Андрей.

— Увидишь!

И будто по заказу, из-за леса вынесся самолет. За ним — второй, третий, и вскоре все небо наполнилось ревом, гулом, и, точно разбуженное самолетами, ударило по глазам выкатившееся из-за дальних бугров солнце.

Валерка, забыв о друге, жадно следил за самолетами, такими маленькими и юркими, походившими на игрушечные. Они весело купались в синем небе, выделывая самые разнообразные фигуры: петли, виражи, бочки, боевые развороты…

Так продолжалось до тех пор, пока солнце не поднялось в зенит. Потом все стихло так же внезапно, как и началось. Андрей обескураженно взглянул на Валерку.

— Ничего, скоро опять пойдут, — знающе объяснил тот. — В две смены работают. А мы пока пойдем попрыгаем в воду.

Андрей согласился.

Над омутом росло суковатое дерево, разбросав по сторонам свои корявые ветки. Здесь обычно и собирались мальчишки со всего села. Они хватались за толстую веревку, подвешенную за сук, разбегались, раскачивались и, разжав руки, прыгали в воду.

Валерка тоже прыгнул разок, хотя это занятие ему вовсе не нравилось.

— Не то, — сказал он и полез на дерево. С криком «Знай наших!» он солдатиком прыгнул в воду.

Андрей решил тоже попробовать, чтобы не отстать от друга, но когда он глянул сверху на зеленоватую воду, то понял, что напрасно залез: смелости не хватало разжать руки. Он внезапно обнаружил в себе боязнь перед высотой.

— Чего же ты, прыгай! — кричал снизу Валерка.

— Расхотелось, — как можно равнодушней, стараясь не обнаружить страха, сказал Андрей.

— Прыгни, ну прыгни! — просил, умолял и чуть ли не плакал Валерка, но у Андрея кружилась голова, и он никак не мог решиться.

Высота пугала, высота смеялась над ним… Нет, это смеялись мальчишки, свидетели его позора. «Ну и пусть!» Он молча спускался по дереву.

— Эх ты-и, а я-то думал, тоже летчиком станешь! — Валерка презрительно отвернулся.

— Надо же кому-то и техником быть, — слабо оправдывался Андрей.

— Самолетам хвосты заносить?

— А чем не работа? Силенок у меня хватит…

— Да как ты не понимаешь! — с болью в голосе закричал Валерка, и его худенькие, подгоревшие на солнце плечики затряслись.

«Плачет?» — удивился Андрей, и, странное дело, в него словно влилась отвага.

— Я ведь пошутил, Валера, — сказал он и быстро полез обратно на дерево. — Смотри! — С тяжелым вздохом Андрей полетел вниз.

Когда он вышел на берег, у Валерки блестели счастливые глаза.

— Ну если б ты не прыгнул…

Андрей снова, не давая себе опомниться, полез на дерево. Руки у него дрожали, когда он смотрел вниз, но теперь высота не казалась такой уж страшной, как в первый раз.

«Может, хватит, а?» — шевельнулось в голове, но он зашептал, как заклинание:

— Нет, прыгну, нет, прыгну! — и опять бросился вниз.

— Вот это молодец! Вот это по-нашенски! — бегал вокруг него Валерка. — А если б не прыгнул, так и знай, — дружбе конец! Терпеть не могу трусов!

27

Волчок нерешительно приоткрыл дверь летного зала.

— Можно?

Голос его прозвучал тихо, неуверенно и виновато, но все, как один, услышали его.

— Братцы, Валера вернулся! — радостно воскликнул Суматохин и, опережая всех, первым бросился к Волчку.

Валерию жали руки, обнимали его, целовали.

— Сейчас мы тебе намнем косточки! Волчок, как мог, отбивался, просил:

— Пожалейте. Я еще не в форме. — И показывал толстую палку, на которую опирался.

Прошло уже больше трех месяцев с тех пор, когда он в последний раз был здесь, на ЛИС. И кажется, ничего не изменилось. Та же мягкая зеленая, как луг, ковровая дорожка, те же диваны, бильярд. И так же, как и раньше, Федя Суматохин сунул Волчку в руки кий и предложил:

— Сгоняем партийку.

— Да я уж, наверное, и разучился.

— Значит, снова надо обретать форму.

За эти месяцы много событий произошло в жизни Волчка: ему дважды делали операцию — сначала в местной клинике, потом в Москве. Там же, в московской больнице, он узнал о рождении сына. Нежные, трогательные, покаянные письма слал он домой — жене и сыну, — просил только об одном:

«Крепитесь. Я вернусь и заживем по-новому. На аэродром теперь — ни ногой».

А как выписался из больницы, то заскочил домой лишь на минутку — взглянуть на сына, ведь он его еще даже не видел.

— Ну как, Санька, летчиком будешь? — подмигнул он, склонясь над детской кроваткой.

Оксана заплакала:

— Только не летчиком.

— Ладно, жена, не нам это решать. Вырастет — сам себе дорогу выберет.

Он наспех поел, поцеловал жену и сына и отправился на аэродром.

— Ты же обещал! — напомнила ему Оксана.

— Надо ж мне хоть медицинскую книжку сдать.

А самому не терпелось увидеть друзей, самолеты, почувствовать себя в родной стихии. Друзей-то он увидел, но не всех.

— А где же Володя Денисюк? — спросил он, оглядываясь.

— Ты разве не знаешь? — удивился Струев. — Он ушел от нас.

— Как — ушел?

— Вернее, его «ушли».

— За что?

— Ну, не тебе об этом спрашивать.

Волчок повернулся к Аргунову:

— Андрей Николаевич, а вы ведь мне сказали, что все в порядке.

Только теперь Волчок заметил, что и сам Аргунов держится как-то неуверенно, зато Струев… Значит, он теперь шеф-пилот? А ребята даже и не намекнули… Конечно, жалели его. Не хотели волновать. А вон как обернулось…

К Волчку подошел Струев и покровительственно потрепал его по щеке:

— Искренне рад твоему возвращению в строй.

— Спасибо, только какой же строй? — Волчок сильнее налег на палку.

— Ничего, ничего, палочка не помешает. Руководителем будешь… — Лев Сергеевич многозначительно помолчал, — полетов. Специально для тебя берегли должность.

В ответ Волчок лишь развел руками:

— Как еще на это дело врачи посмотрят.

Струев отошел от него.

— Летный состав, остаться, остальные пока свободны! — приказал он.

Андрей увидел, как вздрогнул Волчок при словах Струева: «Летный состав, остаться…» Сутулясь и осторожно переступая ногами, точно остерегаясь оступиться, он выходил последним.

— Валера! — окликнул его Андрей.

Волчок обернулся, лицо его пылало.

— Вернись, тебя это не касается.

Струев быстро глянул на Аргунова, пробежался взглядом по потемневшим лицам летчиков и, как бы делая одолжение, сказал:

— Да, если хочешь, останься.

— Не хочет, а должен! — поправил Суматохин и с вызовом повернулся к Струеву: — Понял?

— Разве я против? Пожалуйста…

— «Пожалуйста». Он еще делает одолжение.

— Ну что вы из-за меня бурю поднимаете? — произнес Волчок. — Я ведь уже как-то свыкся со своим положением — обратно дороги нет. — И вышел.

Зайдя в штурманскую, он присел к окну, откуда была видна взлетная полоса, и стал ждать. Чего? Как полетят другие?

Через несколько минут он увидел, как из гардеробной неспешно вышел Аргунов — в высотном костюме, в гермошлеме, — за ним припустился рысцой Суматохин, тоже одетый для полета. Немного спустя в том же направлении, к стоянке самолетов, проследовал Волобуев.

Сейчас они сядут в свои машины и взлетят в небо. В небо! А Волчку уже никогда, никогда…

Затуманенными от слез глазами смотрел Валерий на взлетающий самолет. По почерку узнал — Аргунов.

«Ах, Андрей Николаевич, Андрей Николаевич, тоже ведь из-за меня пострадал, а ни слова упрека… Наоборот, утешал: «Ничуть мне из-за тебя не влетело…» А Струев?.. «Не тебе об этом спрашивать». Вот и разгадай человека. Правильно говорят, что вместе надо пуд соли съесть, а потом уж судить… О том же, что сам меня взвинтил перед полетом, — теперь молчок. Конечно, лучше сделать вид, что ничего такого не было. Ведь не докажешь… И не стану я никому ничего доказывать. К чему?»

Уши снова резануло грохотом взлета. Суматохин пошел! Самолет так плавно отошел от земли, что даже не покачнулся.

Валерий вцепился руками в подоконник, как в штурвал. Ему казалось, что это вовсе не Суматохина, а его вдавливает в пилотское кресло, не на Суматохина, а на него обрушиваются многократные перегрузки. И вот перед глазами уже распахнулся необъятный небесный простор — без конца и края, без конца и края…

Волчок застонал: эта пытка гораздо мучительнее, чем на операционном столе. Нет, хватит! С него довольно. И в самом деле, обратной дороги нет. Так уж лучше разом и навсегда!

В дверях штурманской он столкнулся со Струевым.

— Ну, так идешь к нам руководителем полетов?

Он так и сказал: «к нам».

— Нет! — отрезал Волчок.

— Что так? — Струев улыбнулся и обнял Валерия за плечи. — Хотя я тебя отлично понимаю. На твоем месте я поступил бы точно так же. Ну кто ты теперь здесь? Кто? Отставной козы барабанщик? Так уж лучше подальше от авиации.

— Вот и я решил…

— Правильно решил! — подхватил Струев. — Это поступок настоящего мужчины. Да что я — мужчины? Настоящего летчика! А видеть каждый день, как другие летают!..

— В сочувствии не нуждаюсь, — сухо проговорил Волчок.

— А я разве сочувствую? Наоборот, я восхищаюсь тобой! Ну вот что, давай пиши заявление, а я к Вострикову. Провентилирую этот вопрос. Ведь как-никак начальство…

В кабинете Вострикова не было.

— Наташа, где Семен Иванович? — спросил по селектору Струев.

— Не знаю, Лев Сергеевич, может, в ангаре…

— «Может», «может»! Точно надо знать!

— Но ведь он мне не докладывает…

В ангаре Вострикова не оказалось. Где же он? Нужно обязательно переговорить с ним, прежде чем Волчок подаст заявление. Еще уговаривать кинется…

Встревоженный, метался Струев по аэродрому. В конце концов поймал его в лаборатории.

— Семен Иванович, — как можно равнодушнее проговорил Струев, — там Волчок заявление пишет, так вы уж не возражайте.

— Какое заявление? — испугался Востриков.

— Уходит от нас. Совсем.

— Это еще почему? Я — против!

Струев взял Вострикова под руку, отвел в сторонку:

— Как вы не понимаете, Семен Иванович? Волчок будет выступать в роли страдальца. Обиженного. А мы должны будем плясать под его дудку. А в таком случае мы с вами никогда не наведем порядка на ЛИС. Я прав?

— Прав-то прав… — замялся Востриков, — но неудобно все-таки…

— Нужно думать не об удобстве, а о пользе общего дела!

— Нет, Лев Сергеевич, не могу. Что мне другие скажут: Аргунов, Суматохин. Да и директор как на это дело посмотрит?..

Струев снисходительно оглядел маленькую фигурку начальника ЛИС:

— В таком случае выбирайте: или Волчок, или я. Да не протирайте вы свои очки! Я слов на ветер не бросаю.

И, круто развернувшись, Струев пошел прочь. Востриков сначала опешил, потоптался на месте, но тут же побежал догонять Струева.

— Погоди, Лев Сергеевич! Что ты как капризная девица, ей-богу! Обмозговать надо…

Он зашагал рядом со Струевым, заискивающе снизу вверх поглядывая на него.

— Ну а кто будет руководить полетами? Без запасного руководителя, сам знаешь…

— Запасным пока я побуду. Если хотите, Волобуева подключу. Поочередно.

— Это не выход из положения, — показал головой Востриков.

— Временно. А нового руководителя полетами я подыщу, — пообещал Струев. — Из-под земли откопаю.

— Смотри, заварил кашу — сам и расхлебывай.

 

После полета Аргунов ушел в комнату отдыха, включил приемник.

Тихо звучала музыка, настраивая на грустные размышления. Снова вспомнился Русаков. Теперь Андрей знал все подробности его трагической гибели.

Программа испытаний опытной машины подходила к концу. Осталось всего два-три полета, и Русаков со спокойной совестью мог бы поставить свою подпись.

Беда подстерегла в самый неподходящий момент.

На полигоне при стрельбе по наземной мишени остановился двигатель. О том, чтобы прыгать, и мысли не было. Нет, высота еще позволяла это сделать. Но погибнет самолет, и не какой-нибудь, а опытный… Погибнет вместе с самолетом и коварная тайна. И тогда весь труд фирмы — насмарку.

Только на вынужденную! Спасти машину!

О своем решении Русаков передал по радио.

Возражать было поздно, да и бесполезно: в таких случаях испытателю лучше не мешать.

Русакова нашли в кабине мертвым. Он погиб при ударе о землю.

А самолет был цел: лишь незначительную вмятину обнаружили впоследствии внизу на фюзеляже. Раскрыли и причину остановки двигателя: не сработал клапан сброса оборотов турбины в момент залпа реактивных снарядов, и двигатель, работавший на полную мощь, «задохнулся» от дыма эрэсов…

В дверях показалась лобастая голова Суматохина. Вслед за ним протиснулся и Волобуев.

— Вот ты где? Музыкой, значит, наслаждаешься? А того не ведаешь, — Волобуев — руки в бока — по-медвежьи навис над Аргуновым, — что Волчок уходит от нас.

— Ну да? — не поверил Андрей.

— Заявление написал «по собственному желанию». А Востриков подписал это заявление.

— Где Волчок? — вскочил с дивана Аргунов.

— Дома.

— Давайте к нему! Ты когда летишь? — спросил Андрей у Суматохина.

— Моя машина будет готова к обеду.

— Я тоже полечу не раньше.

— Берите «рафик» и поезжайте, — посоветовал Волобуев. — Я бы тоже с вами, но меня самолет ждет.

— «Рафик» не возьмем, а то Струев хватится, — сказал Суматохин. — Поедем на моей…

28

Натягивая на себя тесный высотный костюм, Струев недовольно ворчал:

— Полет на полчаса, а одеваться целый час нужно. Не могут придумать ничего более удобного…

Игнатьич молчал, как всегда старательно прилаживая на летчике высотную одежду.

— Ну скоро вы там? — нетерпеливо прикрикнул на него Струев.

— Сейчас, сейчас, замок только застегну.

— Застегнешь, когда вернусь…

— «Вернусь», «вернусь»! — пробормотал Игнатьич. — А ну плюнь через левое плечо!

Струев расхохотался ему прямо в лицо:

— Вот уж не знал, Игнатьич, что ты у нас такой суеверный…

— При чем тут суеверный, не суеверный! А судьбу дразнить не надо. Она и отплатить может…

— Ладно, заканчивай, некогда мне с тобой вступать в дискуссию, — уже миролюбиво произнес Струев.

Но Игнатьичу, как говорится, наступили на любимую мозоль, и теперь он уже не мог остановиться:

— Все вам некогда… Все торопитесь. А того не понимаете, что на тот свет всегда успеть можно. Туда опозданий не бывает…

Струев шел к самолету, все еще посмеиваясь про себя над занятным стариканом. Он знал, что до недавнего времени в авиации прочно существовало суеверие. Иные летчики перед полетом старались не бриться, другие избегали летать в понедельник и, как от прокаженных, шарахались от фоторепортеров.

Струев принадлежал уже к тому поколению авиаторов, которые не верили ни в бога, ни в дьявола. Он верил в себя, и только в себя, в свое несокрушимое здоровье, в свою счастливую звезду. Особенно он уверовал в нее с того памятного случая в училище.

…Готовились летать в зону для очередной тренировки. Экипаж уже занимал свои места в кабине, как вдруг к самолету подкатил зеленый «газик» и оттуда выскочил молоденький чернявый лейтенант.

— Товарищ командир, комэск приказал мне лететь вместо курсанта Струева, в строй после отпуска вводиться! — доложил он.

Пришлось Струеву спуститься по стремянке опять на землю: против приказа, известное дело, не попрешь. Сел он на чехлы, грустными глазами смотрел, как тяжелая машина, натужно взревев мотором, уходила на взлет. Хуже нет, когда готовишься, настраиваешь себя, а тебе команда: «Отставить!»

Рядом опустился на чехлы и техник самолета, пропахший бензином и маслом, сказал утешающе:

— Не горюй. Я вон каждый день на земле остаюсь, так что, мне теперь волком выть? Вернется самолет — и ты полетишь.

А самолет не вернулся…

Помнится, он подробно описал этот случай в письме к матери, и от нее тут же получил ответ:

«Милый Львенок, так и должно быть, ведь ты у меня в рубашке родился…»

Может быть, поэтому Струев и летал так смело, размашисто, не раз позволяя себе в воздухе даже лихачество. Смотрите, мол, на меня, мне сам черт не страшен! «Ахтунг, ахтунг, в воздухе Струев!»

Червячок сомнения стал заползать в его душу лишь с тех пор, как Востриков ему заметил: «А ты не хвастайся. Просто тебе везет. У тебя никогда еще не случалось в воздухе критических моментов! Еще неизвестно…»

— Неизвестно! — перебил его тогда Струев. — Разные ЧП случаются с теми, кто не умеет летать!

Струев верил в это свято, так же свято, как и в свою счастливую судьбу. И лишь иногда что-то вроде нехорошего предчувствия закрадывалось ему в душу. Он чутко прислушивался к себе в такие минуты и каждый раз откладывал полеты, ссылаясь то на недомогание, то на что-нибудь другое.

Но сегодня никакого предчувствия он не ощутил. Как всегда, спокойно сел в кабину, закрыл фонарь…

Полет проходил на потолке. Отсюда земля казалась таинственной и необитаемой, теряющейся в голубоватой дымке. Очертания рельефа были неясны, размыты, как в акварели, казалось, что это вовсе не земля с ее реками и озерами, с ее многочисленными обитателями, а мертвая, застывшая лава.

Вскоре высотомер показал двадцать тысяч метров, но в маленькой кабине было по-домашнему тепло, и даже не верилось, что там, за тонкой прозрачной перегородкой фонаря, лежит иной мир — мир пустоты, вечного безмолвия и леденящего холода.

«Человек ко всему привыкает, — думал Струев, — и к стратосферной выси, и к невероятным скоростям, и к жестоким перегрузкам, способным изломать, раздавить, стереть в порошок. Но на то он и человек! Он создал своеобразный микроклимат там, где отсутствует всякая жизнь».

Бортовые часы показали, что с начала взлета прошло десять минут. Значит, скоро надо начинать…

Голос штурмана наведения с наземного локатора прозвучал чисто, словно человек был совсем рядом:

— Вы в зоне обстрела, работать разрешаю.

— Понял вас, нахожусь на боевом курсе, — доложил Струев и нажал на кнопки зарядки пушек.

Механизмы стали на взвод, и загорелись малиновые сигнальные лампочки: оружие к стрельбе готово.

Отстрел оружия на потолке — пустяковое дело для Струева. Это очень несложно — взлететь, выстрелить в белый свет, как в копеечку, и — на посадку! Просто надо проверить, как ведет себя двигатель при стрельбе из пушек на предельно большой высоте. Ни пилотажа тебе, ни скрупулезной обременительной работы с аппаратурой в кабине, когда с величайшей точностью необходимо выдержать, например, скорость, высоту, курс.

Струев еще раз оглядел показания приборов и указательным пальцем нажал на боевую гашетку.

Очередь казалась нескончаемо длинной, машину трясло в неуемной дрожи, и, когда, по расчетам испытателя, снаряды уже были на исходе, раздался совсем безобидный негромкий хлопок, и в следующее мгновение, не успел Струев даже ни о чем подумать, все тело его сдавила какая-то непонятная внешняя сила, противиться которой он, к своему удивлению, не мог. Одновременно из маски гермошлема в лицо под большим давлением хлынул чистый, прохладный кислород.

«Сработал высотный костюм, — догадался Струев. — Но почему? Неужели разгерметизация?»

А в кабину уже рвались тугие леденящие вихри воздуха, они бушевали вокруг него, наотмашь хлестали по плечам, груди, забирались к самым ногам и норовили вытянуть его из кабины, но привязные ремни, врезавшись в плечи, цепко удерживали его в кресле.

Струев посмотрел вверх и вместо прозрачного, чуть желтоватого плексигласа фонаря увидел над собой зияющую темно-фиолетовую пустоту.

«Неужели я забыл закрыть замки фонаря? — обожгла внезапная мысль. — Неужели? Да нет, не может быть, я делал все, как всегда…»

Рука инстинктивно потянула на себя рычаг оборотов двигателя. Он выпустил тормозные щитки и перевел машину на снижение. Только после этого он нашел время взглянуть на приборную доску, но ничего не увидел. Приборную доску лихорадило, и все стрелки метались как сумасшедшие. Ничего нельзя было разобрать.

Струев попытался сообщить на землю о случившемся, но едва открыл рот, чтобы сказать, как задохнулся от сильного напора кислорода. С трудом, напрягаясь всей грудью, ему удалось выдавить единственное слово:

— Сорвало…

— Что? Что сорвало?! Кто передал? — донеслось до него.

— Фо… о… нарь…

Дальше отвечать не хватало сил. Скорее, скорее вниз!

Холод пробирал насквозь. Незащищенная, открытая всем ветрам кабина походила на аэродинамическую трубу, через которую пропускали под большим давлением воздух. От сквозняка некуда было деться.

«Не хватало еще замерзнуть. Превратиться в сосульку… Вот тебе и в рубашке родился…»

Он почувствовал, что леденеет не только тело, но и все внутри. Сердце подкатилось куда-то к горлу и мешало дышать. А по щекам, несмотря на адский холод, скатывались мелкие струйки пота.

Сколько минут так продолжалось, Струев не знал, он потерял ощущение времени и действовал скорей машинально, чем осознанно.

Постепенно с груди спадали удушающие обручи, дышать стало свободней.

Ух! Теперь-то хоть можно объяснить земле, что все-таки у него произошло.

— У меня сорвало фонарь… Иду на посадку… Обеспечьте немедленно.

— Поняли вас, аэродром к приему готов.

От холода у Струева леденели руки и ноги, перехватывало дыхание — хоть прыгай из машины! А до аэродрома еще почти восемьдесят километров. Минуты тянулись мучительно, но приходилось тащиться на самой маленькой скорости, чтобы завихрения воздуха были не так значительны.

Вот наконец аэродром. Онемевшей рукой Струев с трудом выпустил шасси, затем посадочные закрылки. Когда машина, плюхнувшись на бетон, покатилась, он торопливо стянул кожаные перчатки и стал ожесточенно тереть руки.

— Тормози, выкатишься! — подсказали со стартового командного пункта.

«Ах да, еще тормозить…» — Струев так хватанул рычаг, что самолет клюнул на нос — и запахло горелой резиной.

На стоянке его уже дожидались люди, и посыпались обычные в таких случаях, когда все обошлось благополучно, шуточки:

— Без фонаря обзор, наверно, лучше?

— И не жарко, а мы тут паримся.

День действительно был теплый, но Струев не ощущал этого. Выскочив из кабины, откуда, как из холодильника, клубился еще морозный пар, он припустился бегом вокруг самолета. Странно было видеть его, такого неуклюжего, в высотном скафандре и в кожаной куртке, в круглом, как белый шар, гермошлеме, прыгающим, приседающим на корточки, размахивающим руками. Наконец он остановился, и его окружили. Расталкивая всех, к Струеву протиснулся Игнатьич.

— Как, сработал ВКК? — деловито осведомился старый кислородчик.

— Сработал.

— Выходит, пригодился костюмчик-то высотный?

— Еще как пригодился! Этот удав, можно сказать, жизнь мне спас.

— То-то! — самодовольно протянул Игнатьич. — А вы все недовольны. Дескать, обуза…

29

И снова пришла весна. В этот год она была ранняя, шумная, и, хотя снегу накопилось немного, он двинулся как-то разом, забурлил талой водой по оврагам, наполнил воздух бодрящей свежестью.

— Садись, подброшу до дому, — предложил Суматохин, распахивая дверцу своей «Волги».

— Спасибо, но я лучше пешочком. Давно не ходил…

— Смотри, дело хозяйское…

Аргунов шел знакомой дорогой — через городской парк, — и на душе у него было радостно. Радостно оттого, что прожит еще один рабочий день, и прожит он честно, что ничего, слава богу, в этот день не случилось плохого, а, наоборот, хорошее. И хорошее это было в том, что с самого утра позвонил Володя Денисюк.

— Андрей Николаевич, я слышал, Волчок из больницы вернулся?!

— Уже дома.

— И как у него со здоровьем?

— Вроде бы ничего.

— Уговорите его к нам на работу. У нас в аэропорту хорошие ребята подобрались.

— Спасибо, Володя. Обязательно переговорю с ним. А ты молодец, старых друзей не забываешь.

«Зайду на минуту домой — и к Валерке, — решил Андрей. — Только пойдет ли он в аэропорт? Опять ведь самолеты…»

Под ногами хлюпало, ботинки скоро намокли, и знобящая сырость подползла к ногам, но даже это не могло разрушить хорошего настроения. «Приду домой, и меня встретит Виталька. Улыбнется своим беззубым ртом, распустит пузыри… А какая забавная родинка у него на шее! Точь-в-точь, как у Ларисы…»

Огорчало Андрея только то, что в последнее время к ним в дом зачастила мать Ларисы — Надежда Павловна. Сменив гнев на милость, она так рьяно стала опекать дочь и внука, а заодно и зятя, что Аргунов забеспокоился. Каждый раз, приходя с работы, он заставал в доме какие-нибудь перемены. Сначала исчезло пианино.

— Мы его продали! — гордо заявила Надежда Павловна. — Зачем в квартире пианино, если на нем никто не играет?

Через неделю вместо пианино появился цветной телевизор.

— Лорочка и так нигде не бывает. Пусть посмотрит на красивую жизнь хоть по телевизору…

Правда, чаще не Лариса, а сама Надежда Павловна смотрела на эту «красивую жизнь». Досматривалась до того, что боялась поздно возвращаться домой и оставалась на ночь. Тогда Ольге приходилось спать на раскладушке.

Дочь не жаловалась, но Андрей видел, как с каждым днем она становилась все замкнутей и отчужденней. Записалась во Дворце культуры в кружок английского языка и теперь целыми вечерами пропадала там. Наверное, не потому, что так уж нравился ей английский язык. Андрей не раз пробовал поговорить с ней по душам, но она уходила от откровенных разговоров.

— Да ладно, пап, у тебя своих забот хватает…

И все-таки однажды Ольга не выдержала. Это было в тот вечер, когда Андрей очень поздно возвратился домой. После срыва фонаря на самолете Струева снова заседала комиссия. И хоть обнаружилось, что дефект был чисто производственный, обоюдным претензиям цеха-поставщика и ЛИС не будет, казалось, конца: факт был достаточно серьезным.

В доме уже все спали. Раздевшись, Андрей осторожно подошел к детской кроватке, чтоб полюбоваться на сына.

Спит малыш, разметав пухлые ручонки. Зайчик, точно часовой, чутко сторожит его сладкий, крепкий сон. Медвежонок лежит рядом, согревая бок мальчика своим плюшевым бочком. Кривляка мартышка ухмыляется в полутьме.

Наглядевшись на Витальку, Андрей на цыпочках ушел на кухню, полазал по кастрюлям, обнаружил холодную гречневую кашу.

В дверях показалась заспанная Лариса:

— Что так поздно?

— Комиссия работала.

— Какая комиссия?

— У Струева фонарь сорвало.

— Фонарь? — Она не совсем ясно представляла, что это такое, но поняла: раз уж работала комиссия, то, наверное, произошло что-то серьезное. Лариса пытливо посмотрела на Андрея: — Точно у Струева? Не у тебя?

— Нет, не у меня. Разве я тебе когда-нибудь врал?

Она порывисто обняла мужа, заплакала:

— Андрюша, береги себя. Что мы будем с Виталькой делать, если…

— Никаких если! А насчет того, чтоб беречь себя… На меня и так некоторые косятся, что я летаю слишком осторожно.

— Ну и пусть косятся, а ты не обращай внимания.

В спальне заплакал сын. Они оба разом кинулись к нему. Андрей подхватил сына на руки:

— А почему Виталька плачет? Ну ясно, опять мокренький. А кому нравится лежать в мокром? Одним лягушкам разве?!

Андрей приговаривал, сменяя на сыне ползунки, а Лариса счастливо и грустно улыбалась, глядя на них.

Он ходил, прижимая к себе успокоившегося сына, и все говорил, говорил:

— Смотри, Виталька, запоминай: вот твоя кроватка, вот телевизор, подрастешь — хоккей вместе смотреть будем.

Малыш внимательно, будто понимая, вслушивался в слова, пока наконец Лариса не вмешалась:

— Ну хватит, Андрюша, а то сон у него развеешь…

Андрей уже хотел лечь в постель, как услышал за стеной всхлипы. Он вошел в комнату дочери:

— Олюшка, ты чего?

Ольга только всхлипывала и ничего не говорила, пряча лицо в подушку.

— А ну выкладывай, кто тебя обидел?

— Никто…

— А чего ты тогда плачешь?

— Эх, папка, папка, — прошептала Ольга, размазывая по щекам слезы, — ничего-то ты не видишь… Ходишь как слепой… А она уже мамины книги распродает: дескать, зря место занимают…

— Кто? — спросил Андрей, хотя и без этого знал кто…

Крепко он поговорил тогда с Надеждой Павловной. Она обиделась и больше недели не приходила. А вчера заявилась снова.

— Шикарные ползунки внуку купила, — как ни в чем не бывало сказала она и заворковала над малышом: — Негоже нам в простых ползунках ходить. Мы ведь не кто-нибудь, а сын летчика-испытателя…

«Капроновые ползунки, — думал Андрей. — Что-то она сегодня еще придумает?»

Открылась дверь — на пороге стоял тесть.

Аргунов обескураженно хлопал глазами.

— Отец, ты какими судьбами?

— Заскучал один на пасеке. Взял и махнул к внучке. С самого утра здесь гостюю.

Аргунов подозрительно покосился сначала на дочь, затем на тестя?

— Сговорились?

— А хоть бы и так. Не прогонишь?

— Что ты, отец. Пойдем, с женой познакомлю.

— А мы уже знакомы.

Только теперь Аргунов обратил внимание на убранный стол. Посреди стоял блестящий самовар, рядом с ним аппетитно желтели яблоки и дыни, в огромной чаше золотился мед.

Аргунов раздевался и украдкой поглядывал на хлопотавшую у стола Ларису. Для нее Дмитрий Васильевич — человек все-таки чужой. Не выкинула бы какого-нибудь номера… Нет, вроде ничего… Зато дочь, обычно сдержанная, вся так и сияла. В шелковом ярком халатике, она быстро носилась из кухни в гостиную, из гостиной на кухню, помогая накрывать стол.

Тесть чувствовал себя несколько скованно, хотя и старался держаться молодцом. Вынув старый расписной кисет, он стал старательно набивать трубку. Одет он был в защитного цвета костюм, сшитый из офицерского габардина, который подарил ему Аргунов, когда еще служил в армии. Костюм этот тесть берег ревностно, как крестьянин, знающий цену любой вещи, надевал только по великим праздникам. На лице старика особенно выделялись брови, густые и будто снегом припорошенные. Они устало нависали над глазами, в глубине которых теплилась добрая, ласковая усмешка.

— Постарел, Дмитрий Васильевич, постарел, — с грустью отметил Аргунов.

Тесть вскинул на зятя мохнатую бровь:

— Ничего не попишешь — годы.

— А в газете писали, что человек будет жить двести лет! — воскликнула Ольга.

— Двести? Но ведь человек не машина, запчастей ему не дано.

— Ты, дедушка, скептик. Врачи пересадку сердца делать научились, искусственную почку создали!

Дмитрий Васильевич одобрительно крякнул:

— Ишь ты, забодай тебя комар, остра на язык! Пойдем-ка, Андрюша, покурим, пока тут хозяйка мудрствует. — И, поднимаясь, мягко сказал Ларисе: — А ты, доченька, особо не усердствуй, и так уже понаставлено всего.

Польщенная таким обращением, Лариса благодарно улыбнулась старику:

— Все уже готово, прошу к столу, пока не остыло.

— Значит, перекур отменяется, — охотно согласился Дмитрий Васильевич.

Гостя усадили во главе стола, рядом с ним села счастливая Ольга, и чаепитие началось.

После первого стакана Дмитрий Васильевич просительно взглянул на Ларису:

— А можно, я из «фронтовичка»?

— Что? — не поняла Лариса.

— Чайничек у меня есть такой, «фронтовичок», всю войну с ним прошел. Я сейчас! — Он бочком вылез из-за стола, достал из чемодана алюминиевый чайник, наполнил его водой, поставил на плиту. Затем снова полез в чемодан.

Все с интересом наблюдали за ним: что он хочет делать?

А Дмитрий Васильевич вынул холщовый мешочек, извлек из него пучок сушеной травы, помял в горсти и высыпал в закипевшую воду.

Кухня наполнилась запахами меда.

— Душица? — догадался Аргунов.

— Она самая.

— Вся пасека сюда перекочевала.

Дмитрий Васильевич принялся угощать:

— Пробуйте, только с медом, так еще вкуснее. — И с шутливой гордостью произнес: — Наш горный, фирменный чаек!

Раньше всех «отведал» дедушкиного чая Виталька, Лариса держала его на коленях и не заметила, как он сунул палец в дедов стакан и с ревом выдернул его обратно.

Лариса бросилась за аптечкой, но Дмитрий Васильевич повелительным голосом остановил ее:

— Соды!

Обожженный палец густо обсыпали содой, завязали бинтом, и вскоре малыш успокоился, а вместе с ним и Лариса. Теперь она с удовольствием пила чай, нахваливала, и Аргунов исподтишка наблюдал за нею: надолго ли хватит ее приветливости? Давно в этом доме не было такого дружного, семейного обеда.

Наконец Дмитрий Васильевич перевернул пустой стакан вверх дном:

— Спасибо, хозяюшка, славно почаевничали.

— Что вы, это вам спасибо за гостинцы! Я такого меда в жизни не пробовала.

Ларисе старик понравился.

Улучив минуту, она повернулась к мужу:

— Знаешь, какой чудной Дмитрий Васильевич?! Я ему: «Проходите, проходите!» А он: «Не-е, я по деньгам ходить не стану». Это, значит, по ковру-то. Насилу затащила его в гостиную!

Сейчас она любезничала со стариком, не зная, как ему угодить.

— Чем бы вас еще угостить?

— Наугощался! — Дмитрий Васильевич оглядел гостиную. Удовлетворенный, произнес: — Всего-то у вас вдосталь…

Лариса как-то странно повела плечом, Аргунов насторожился: как бы не сорвалось с ее языка: «Кроме машины!» Она уже не раз говорила: «Почему ты не заберешь свою «Волгу»?» Но он твердо решил оставить машину тестю, а себе со временем купить новую.

На этот раз пронесло: Лариса смолчала.

С шумом ввалилась в прихожую Надежда Павловна:

— Что ж вы телевизор не смотрите? Шестую серию показывают!.. — Увидев незнакомого человека, она с удивлением уставилась на него: — У вас гости?

Андрей поспешил познакомить их:

— Мой первый тесть и… вторая теща.

Надежда Павловна обиженно поджала губы, но тут заметила завязанный палец у внука и кинулась к нему:

— Стоит мне отлучиться, как обязательно с мальчиком что-нибудь натворят! Ну иди ко мне, иди, моя лапушка. Обижают тебя, обижают горемычного…

Аргунов видел: тесть что-то скрывает, недоговаривает. Сказал:

— Давай начистоту, отец. С чем приехал?

— Начистоту — значит начистоту, — ничуть не удивившись крутому повороту, согласился Дмитрий Васильевич и покосился в сторону Ларисы. — Вот я и говорю, всего у тебя вдосталь. И сын у тебя вон какой бутуз, и жена, и теща… В общем… Ольгу я забираю к себе.

Андрей взглянул на дочь — та покраснела и отвернулась. Немного спустя, улучив минуту, она ушла в свою комнату. Следом за ней вышел Андрей.

Ольга стояла у окна и смотрела на улицу. Лишь кулачок, сжимающий край шторы, мелко дрожал, выдавая ее состояние.

— Ольга, мы поругаемся, — сказал Андрей.

— Ничего папа, — она повернулась к нему, — поругаемся и помиримся, мы же свои.

— Я тебя когда-нибудь обижал? — спросил Андрей.

— Зачем ты, папа?

— Но ты же знаешь, что мне без тебя будет плохо. Да и ты сама заскучаешь по Витальке…

— А вы к нам в гости приезжайте! — сказала Ольга и улыбнулась отцу. — К тому же я не сейчас уезжаю, а когда школу закончу.

— Значит, ты все уже решила?

— Решила, папа. И не сердись на меня, пожалуйста. Тебе же будет спокойнее. — Она прямо посмотрела отцу в глаза: — Согласись, три женщины в доме на одного мужчину — это уже слишком, не правда ли?

— Почему на одного? — хотел свести все в шутку Андрей. — А Виталька на что?

Но Ольга не приняла шутки.

— Мне жалко тебя, папа, — сказала она, — поэтому я и уезжаю.

30

Аргунов тихонько, чтобы не разбудить Волчка, вылез из моторной лодки, помахал руками, затем сделал несколько энергичных приседаний, чтобы разогреться.

Предутренняя свежесть и комары заставляли постоянно двигаться.

Чуть светлела крутая излучина протоки. Течения здесь почти не было, и оттого глухая тишина была разлита во влажном воздухе, лишь летающие кровососы назойливо и заунывно тянули свою песню.

Обозначился было ранний восток и снова затянулся плотным пологом тумана. Стало прохладно и неуютно. Купы ив сливались с темным небом, только редкие звезды тускло подмигивали сквозь них, потом и они попрятались. Даже матово-серая, почти стальная гладь воды и та скрылась из виду.

Рассвет точно раздумал наступать.

В полумраке Андрей отыскал удочку и банку с червями. С вечера рыба не ловилась — было ветрено, а может, менялось атмосферное давление, а рыба, известно, к перемене погоды весьма чувствительна. Сегодня же, судя по всему, рыбалка должна быть: утро тихое, росистое — к хорошему дню!

Андрей размотал леску, достал из банки червя и долго нанизывал его на крючок. Червяк извивался, сопротивляясь с упорством обреченного. Когда наконец с ним было покончено, Аргунов услышал какой-то непонятный звук и поднял голову.

Густой туман окружал его со всех сторон настолько плотно, что ни звезд, ни деревьев, ни воды не было видно, хотя ночная темень уже рассеивалась. Воздух, казалось, состоял из сплошных водяных капель — их холодное прикосновение остро ощущалось на лице и руках.

Странный звук повторился. Он был чистый и отчетливо слышался в этой чуткой тишине прохладного утра, когда всякая лесная живность затаилась в ожидании солнца. Даже синички-жуланчики, эти крохотные лесные мухоловки, и те отсиживались где-то в кустарниках.

Андрей пошел по пружинившему травянистому берегу, выбирая удобное для ужения место. С потревоженных ивовых сучьев на плечи и на спину дождем осыпалась густая роса.

Выбрав место, Аргунов закинул удочку. Поплавок едва различимо маячил на воде.

Непонятные звуки повторялись все чаще, рождая недоуменные догадки.

Что это? Андрей пристально поглядел в безмятежную гладь воды, и вдруг его осенило. Да это же рыба! На воде, под самым берегом, всплывали и лопались пузыри. Играет рыба!

Стало светлее. По воде словно пробежал легкий озноб — и десятки, сотни пузырей покрыли ее. И сразу все стало ясно, исчезла прелесть таинства: роса скатывалась с набрякших веток и цвенькала в воду.

Хрустальная капель словно будила припоздавшее утро.

На воде лежал неподвижный поплавок: ни всплеска рыбы, ни птичьего свиста. Только звон капели: «цвень, цвень».

Снова потянул ветерок — и, точно горохом, сыпануло по воде крупными каплями росы.

В минутном расплыве тумана обозначился белый круг, он быстро менял окраску, как бы накаляясь, — оранжевый, гранатово-красный, — и вдруг, точно лучом лазера, его окончательно рассекло надвое, раздвинуло, и все заалело, засверкало вокруг.

Пронзительно горящий восток, слепящая синева неба, прибрежные зеленеющие заросли кустарников старательно повторились в синей глади воды — утро проснулось.

Тенькнул в кустах жуланчик, отозвался другой, третий. По-старчески хрипло прокричал на лету древний ворон.

Всплеснулась крупная рыба. Видимо, стрельнула по малькам щука. Качнулся и поплыл поплавок.

Аргунов был уже наготове и слегка дернул удочку.

«Началось!» — подумал он, видя, как натянутой струной зазвенела леска.

На траве лениво выгибался карась, жирный, мясистый, медной чеканки.

«Вот это лапоть!» Однако любоваться было некогда. Андрей торопливо насадил на крючок свежего червя. Едва очутившись в воде, поплавок тут же поскользил от берега.

Снова подсечка — и снова приятное волнующее сопротивление…

В лодке заворочалось, зашебаршило. Показалась всклокоченная голова Волчка. Он лениво потянулся, смачно зевнул и, выбравшись из моторки, потрусил к Аргунову.

— Бр-р… ав-в… — знобко поежился он и хрипло, спросонья, спросил: — Который час?

— Тс-с… — Андрей обернулся к нему, держа в вытянутой руке удилище.

В эту секунду поплавок снова качнулся и томительно-медленно стал уходить в сторону.

— Клюет! — сдавленным голосом крикнул Волчок, и вмиг от его ленивого благодушия не осталось и следа: он весь загорелся рыбацким азартом.

— Ку-у-да? — засмеялся Андрей и слегка, как бы осаживая назад, сделал подсечку.

Звенящей струной натянулась леска, тонкий конец удилища изогнулся, и на поверхности воды, взбурунив ее, сверкнула широкая рыбина.

— Ух ты-и! — восхитился Волчок и набросился на Аргунова с упреками: — Не мог разбудить? Такую рыбалку проспал!

— Не переживай, и на твою долю хватит.

— Я побежал за удочкой!

Когда Волчок вернулся, Андрей снова с невозмутимым видом вытаскивал крупного карася.

У Волчка дело не шло. Удочку он забрасывал неумело, бил по воде, поднимая брызги.

Аргунов морщился, с неудовольствием поглядывал на суетящегося Волчка, но стойко терпел ненужное соседство.

Вдруг Волчок вскрикнул.

Аргунов живо обернулся. Валерий тянул удилище, согнутое в дугу. Лицо его выражало отчаяние. Первым желанием Андрея было кинуться на выручку, но он удержал себя: пускай привыкает к самостоятельности, прочувствует… Он только помогал советами:

— Не торопись, помучай ее, помучай…

Раздался хруст — кончик удилища, упав в воду, скрылся из глаз. Рыба, видать, ушла на глубину.

— Сазан, — догадался Андрей, запоздало жалея, что не вмешался.

Волчок растерянно смотрел на Аргунова: в глазах недоумение и обида. Светлые ресницы задергались часто-часто, как у мальца, который вот-вот заплачет.

— Упустил? — сочувствующе спросил Андрей.

— Упустил.

— Ладно, не горюй. Бери в лодке мою пластиковую удочку, уж она-то не сломается.

— Можно, да? — обрадованный Волчок направился к лодке.

Но клев уже кончился: как говорится, лови, пока ловится.

Волчок чуть не плакал: в кои-то веки повезло, и тут сорвалось. Когда такое повторится?..

— Рыбу, брат, ловить тоже надо умеючи, — утешал его Андрей, — а ты сразу и… в штопор.

— Андрей Николаевич!..

— Ну ладно, прости. Принеси-ка лучше хворосту. На уху у нас с тобой хватит.

Костер никак не хотел разгораться: сучья были сырые. Валера долго дул на угли, и хворост наконец занялся слабеньким огоньком.

Андрей зачерпнул из речки воды и пристроил котелок над костром.

— Варить уху буду сам, — предупредил он.

— Вари, — согласился Волчок.

Уха получилась славная — душистая, наваристая, с дымком. Дружно хлебали из алюминиевых мисок, нахваливали, обжигались.

— Что, Валера, на природе-то вкуснее? — глядя на бледное лицо Волчка, спросил Андрей.

— Угу, — промычал тот с набитым ртом.

— Я тебя теперь каждый раз буду с собой на рыбалку брать. Не возражаешь?

— О чем разговор!

Волчок как-то странно посмотрел на Аргунова.

— Слушай, Андрей, а скажи по правде, ты счастлив?

— Счастлив? — переспросил Андрей. — С чего это тебе в голову взбрело?

— Просто так. Только откровенно…

Андрей смотрел в огонь и долго молчал.

— По-моему, счастье — это безошибочно выбрать в жизни свою дорогу. Мне кажется, я ее выбрал. Что ж мне еще надо? А что касается всяких житейских неурядиц… Всяко бывает. Не в них суть. Главное, чтоб духом не падать и не печься только о своих болячках…

— Это верно, — подумав, сказал Волчок. — А вот раньше я не так думал. Чтоб только мне хорошо было. И когда произошла авария, когда меня лишили, кажется, самого прекрасного, я возненавидел весь белый свет. Я задыхался от злости. И даже иногда… Да чего тут греха таить! Иногда просто жалел, что одним махом не свел счеты с жизнью.

Андрей обнял Валерия за плечи:

— Ну, ты скажешь… Жизнь, ведь она… Нет, все-таки хорошо жить!

31

Как на праздник шел Аргунов на работу. Да это и был праздник — ленинский субботник. Стояло теплое, чистое апрельское утро, подсвеченное встающим солнцем, и лишь на западе еще густела темнота, но с каждой минутой, с каждой секундой светлело и там, открывался необъятный простор неба с редкими, потухающими на свету звездами.

Дойдя до поворота улицы, Андрей оглянулся. Его провожали жена и сын. Правда, Виталька спал безмятежным сном в своей коляске, сладко посапывая носом, а Лариса все еще махала рукой: «Мы ждем тебя, ждем». Не было только Ольги: она чуть свет убежала в школу — тоже на субботник.

Рядом с Андреем шли, торопились люди, радостные, оживленные, и все направлялись туда, к заводу, от проходной которого разливалась окрест маршевая веселая музыка. Ее не мог заглушить даже турбинный гул, доносившийся с аэродрома. Гул этот был привычным для всех, и поэтому на него не обращали внимания, и лишь Андрей знал, что это готовят к полету новый самолет. Сначала гул был слабым, на высоких нотах — турбина только начала раскручиваться, — затем стал переходить на все более низкие и мощные тона, и вот уже басовитый грохот заглушил все и вся. Через несколько минут грохот немного спал, перелился в мирное гудение, и наконец все смолкло.

Андрей шел и вспоминал вчерашний разговор с директором завода Копытиным…

— Как самочувствие, Андрей Николаевич? — спросил Копытин, хитро и задорно глядя на вошедшего в кабинет испытателя.

— Спасибо. Пока не жалуюсь.

— Вот и отлично. А у меня к вам просьба…

Они сидели друг против друга через массивный, обитый зеленым сукном стол. На столе — красные, черные, белые телефоны, среди которых один был похож на маленький рояль — с клавишами и кнопками.

Георгий Афанасьевич отодвинул от себя телефоны, облокотился на стол и пытливо заглянул Аргунову в глаза:

— Нужно поднимать новую машину, Андрей Николаевич.

Аргунов удивился:

— А что, разве с фирмы вызывать испытателей не собираетесь?

— Зачем?

— Всегда так делали…

Копытин недовольно забарабанил пальцами по столу.

— А знаете такую пословицу: за морем телушка — полушка, да рубль перевоз?

— Стало быть, экономический эффект?..

— А что? — Копытин слегка улыбнулся, морщинки оживленно задвигались на лице. — И об экономии думать надо. Знаешь, как заказчик за горло взял? Мертвой хваткой. Из-за этого самого экономического фактора. Вот и вертись как белка в колесе. Чтобы и производительность труда повысить и рабочих не обидеть. Как говорится, чтоб и волки были сыты и овцы целы. Но не только поэтому… — Лицо его снова сделалось жестким и строгим: — Хватит нам бедными родственничками прикидываться! А то моду взяли: чуть что, в Москву за песнями… Что у нас, своих песняров не хватает?

Андрей молчал.

— Я так и заявил на фирме, — продолжал Копытин, — а они свое. Машина, дескать, принципиально новая. После аварии мы учли все недостатки. Утяжелили нос за счет электронного оборудования. Доработали управление. Летчики строевых частей за эту машину теперь спасибо скажут. Насчет «спасибо», говорю, еще неизвестно, пусть сначала наш испытатель с ней познакомится, а потом уж начнем в колокола бить. Так что, Андрей Николаевич, завтра за тобой слово.

— Завтра коммунистический субботник, — напомнил Аргунов.

— Вот и прекрасно! — К глазам директора снова сбежались веселые лучики. — Рабочие будут трудиться в цехах, а для вас, так сказать, небесный субботник. Что, не справишься?

Аргунов пожал плечами:

— Не боги горшки обжигают…

— Вот и я так думаю… Значит, по коням?

Андрей уже дошел до двери, обернулся:

— А почему вы мне доверяете, а не Струеву? Он ведь теперь шеф-пилот…

Копытин встал из-за стола, подошел к Аргунову:

— Значит, еще сидит в тебе обида? А я-то думал, что ты выше этого…

Он снова усадил Аргунова на стул.

— Давай поговорим начистоту. Стало быть, ты считаешь, что тебя неправильно отставили?

— Нет, все правильно. Но зачем — Струева? Есть более достойные.

— Например!

— Суматохин, Волобуев.

— А почему не Струев? Что он, плохой летчик?

— Он плохой человек.

— А значит, и летчик?

Аргунов молчал.

— Ну что ж ты? Договаривай. Выходит, плохой человек не может быть хорошим летчиком, так, что ли?

— Не может.

Копытин задумался.

— Максималист, — наконец произнес он.

— А как иначе?

— Ну что ж! Над этим стоит подумать. Но… не сейчас. Как считаешь?

— Просто к слову пришлось…

— Ладно! — Копытин поднялся. — На сегодня ты свободен, Андрей Николаевич. А завтра тебе предстоит трудный день.

— Все дни у нас не легкие…

— Вот это как раз и здорово! — воскликнул директор. — Каждый день тем и хорош, что труден! Не так ли?

…На бетонированной площадке перед зданием ЛИС Аргунов заметил директорскую «Волгу», рядом с ней стояла «Чайка». Никак, большое начальство пожаловало!..

Аргунов, не медля, отправился к врачу. Тамара Ивановна (Струев оказался прав — она вернулась на ЛИС) с готовностью поднялась ему навстречу:

— Как спали, Андрей Николаевич?

— Отлично.

Она измерила давление, посчитала пульс и с удовольствием подняла на испытателя темные ласковые глаза:

— Вас хоть в космос запускай! Неужели вы ничуть не волнуетесь?

— Привычка. А чему волноваться?

— Ну как же? Востриков даже домой не ходил.

— Вострикову это по штату положено, — пошутил Андрей.

— Ночевать в цехе? Ну, знаете…

В диспетчерской, как обычно, шумно и оживленно. Андрей поздоровался, но на него не обратили внимания. Все взоры были обращены на Суматохина: он, как всегда, травил:

— Я как раз был дежурным на СКП. В воздухе шум, гвалт, идут самостоятельные полеты курсантов. И вдруг слышим тихий, слабенький голосок: «Я — 701-й, мотор дает перебои…» Ну, все всполошились, конечно, забегали, а руководитель полетов запрашивает: «Какие обороты?» — «Восемьдесят процентов». — «Температура?» — «Нормальная…» — «Не теряй самообладания». — «Не теряю…» — «Молодец, поставь сектор газа на малый…» — «Поставил». — «Где находишься?» — «На выруливании…» — «Что?! Ну, тогда заруливай!»

Андрей посмеялся вместе со всеми, спросил у Наташи:

— Как дела?

— Самолет готов, полетный лист выписан. Прогноз и фактическая погода вполне соответствуют.

— Ну и отлично. Пошел одеваться.

На выходе Аргунов встретил Вострикова. Вид у Семена Ивановича такой, что краше в гроб кладут: бледный, осунувшийся, с воспаленными глазами. Поднял на Андрея встревоженный взгляд:

— Как здоровье?

— Вы б лучше о своем здоровье побеспокоились, Семен Иванович. Разве так можно, не спавши всю ночь?

— Ладно, — отмахнулся Востриков, — потом отосплюсь.

Андрею стало нестерпимо жаль его: ведь сколько он помнил — Семен Иванович был в вечных заботах. И ему так захотелось сказать этому маленькому озабоченному человеку что-нибудь доброе, утешительное.

— Семен Иванович, не волнуйтесь. Я уверен, на этот раз машина не подведет.

Востриков моргнул и неожиданно улыбнулся. А в глазах, увеличенных стеклами очков, забилась такая радость и ожидание, что и Андрей тоже невольно улыбнулся.

— Ну, я пошел?

— Иди, Андрей Николаевич, машина тебя ждет.

Самолет стоял на самом видном месте, в стороне от всех. Блестящим глянцем отливали на солнце короткие белые крылышки. Пронзительные лучи, струившиеся с высоты чистого неба, косо ударялись о гаргрот — верхнюю часть фюзеляжа и, отражаясь от него, слепили глаза. Прозрачный плексигласовый фонарь был сдвинут назад — кабина открыта и ждет летчика. Прислонясь к стремянке, приставленной к борту кабины, ждал летчика и механик.

— Счастливого полета, Андрей Николаевич.

— Спасибо.

От спецмашины с аккумуляторами — «пускача» — тянулся к истребителю толстый электрический жгут.

Андрей перевел взгляд дальше, увидел, как к полосатому домику стартового командного пункта подкатили санитарная машина и аварийный тягач.

Дрогнула и стала медленно вращаться антенна обзорного радиолокатора.

Все готово к началу полета.

Усаживаясь в кабине, Андрей невольно подумал о том, сколько самых различных служб задействовано для обеспечения одного-единственного полета: руководители на СКП и на станции слепой посадки, операторы на локаторах, механики, мотористы, электрики, радисты, кислородчики, медики, синоптики.

Андрей увидел на крышах приземистых аэродромных каптерок, заводских цехов, на деревьях людей. Их было много, очень много, и все они ждали. Вырулив на линию старта, он представил себе, как на балконе востриковского кабинета собралось все руководство завода, там же и первый секретарь обкома, ведь это его «Чайка» стоит рядом с директорской «Волгой», там же, наверное, сгорает от нетерпения Сандро Гокадзе, там Востриков и, безусловно, Копытин. А друзья-испытатели, конечно, смотрят сейчас из окна летного зала, и каждый завидует ему, Аргунову, как завидовал бы и он, Андрей, другому счастливцу, тому, кто улетает…

Дали разрешение на взлет.

Андрей вывел полные обороты, нажал на гашетку форсажа и, кинув быстрый взгляд по сторонам, мельком увидел приветственно машущие руки.

ОБ АВТОРЕ

Смоленский писатель Александр Демченко — в прошлом летчик-испытатель. Его повести «Голубая симфония», «Серебряные крылья», «Стрелы разламывают небо», «Прерванный взлет», «Буреломный ключ», «Судьбы крутые виражи» и роман «Поднебесный гром» посвящены военным летчикам и летчикам-испытателям.

За яркое художественное отображение героико-патриотической темы в романе «Поднебесный гром» Александр Демченко был удостоен диплома Министерства обороны СССР.

Александр Степанович Демченко

ПОДНЕБЕСНЫЙ ГРОМ

Заведующий Смоленским отделением А. Мельник

Редактор А. Максименков

Художник А. Когановский

Художественный редактор В. Горин

Технический редактор Г. Шитоева

Корректоры Т. Сёмочкина, Л. Сидоренко

ИБ № 3949

Сдано в набор 14.07.88. Подписано к печати 01.12.88. НК 01353. Формат 84X1081/32. Бумага типографская № 1. Гарнитура «Литературная». Печать высокая. Усл. печ. л. 12,60. Усл. кр.-отт. 13,02. Уч.-изд. л. 12,81. Тираж 30 000 экз. Заказ № 3982. Цена 90 коп.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Московский рабочий». 101854, ГСП, Москва, Центр, Чистопрудный бульвар, 8.

Ордена Ленина типография «Красный пролетарий», 103473, Москва, И-473, Краснопролетарская, 16.

1

Бустер — гидроагрегат, облегчающий управление самолетом.

2

СКП — стартовый командный пункт.

3

Блистер — выпуклый иллюминатор.

4

СПУ — самолетное переговорное устройство.

5

СКО — серийно-конструкторский отдел.

6

ВКК — высотно-компенсирующий костюм.

7

Форсаж — дополнительная подача топлива для увеличения тяги двигателя.

8

Потолок — наибольшая высота, которую может набрать самолет.

9

Помпаж — неустойчивая работа двигателя.


home | my bookshelf | | Поднебесный гром |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу