Book: Лютер



Лютер

Гвидо Дикман

«Лютер»

ПРОЛОГ

Лето 1505 года, близ Эрфурта

Мартина с детства приучали опасаться природных стихий — бури, молнии, грома. И темноты. Ведь все знали, что тьма — повелительница ночи. Неподкупнее, чем любой судья или заседатель, была она, отстаивая свои права по отношению ко всякому человеку и всякой твари земной. Люди верили, что она сопричастна всем созданиям и страстям, кои пробуждаются к жизни под ее крылом.

Молодой Мартин не испытывал страха перед силами природы, к которым некоторые относились с предубеждением. Наоборот, ему нравилось, когда контуры знакомых предметов начинали расплываться в сумерках уходящего дня, или когда дождь и ветер гуляли по горам и долинам его родины, принося свежесть и сочность зелени лугов, заставляя желтеющую пшеницу наливаться зрелой тяжестью. Предки его крестьянствовали в густых лесах Тюрингии, и, несмотря на то что семейство Лютеров в силу важной должности отца достигло всеобщего уважения и скромного достатка, Мартин неизменно ощущал где-то в глубинах своего естества выдержку и упорство тех, кто возделывал землю в полном согласии с природой, с благодарностью получая от нее все, что потребно человеку для жизни.

И когда летним вечером 1505 года, навестив родителей, Мартин отправился назад, в Эрфурт, он никак не мог предполагать, что этот одинокий путь по освещенным сумеречным светом полям навсегда изменит его жизнь.

Дорога через холмы и луга никогда не казалась ему обременительной, даже когда надвигалась темнота, ибо парень он был крепкий и на ногу скор. Более того, он от души наслаждался теми часами, которые доводилось ему провести наедине со своими мыслями.

Впрочем, в этот вечер дорога показалась ему намного длиннее, чем обычно. Не успел он миновать башни и стены родного города, как ноги у него начали ныть. Удушающий дневной зной по-прежнему висел в воздухе и донимал его не менее, чем комары, которые зудели над ухом, предвещая перемену погоды. Мартин ощущал усталость и какое-то беспокойство, причин которого не знал. Повинны ли были в этом серьезные беседы с отцом, которые никак не шли у него из головы, или же скорбное, изборожденное глубокими морщинами и все же бесконечно доброе лицо его матери, которая, сжавшись под суровыми взглядами мужа, лишь изредка осмеливалась перекинуться с Мартином словцом, — он не мог толком понять.

Странная тишь разлилась над полями. Все замерло, даже дуновения ветерка не ощущалось. Исчезли и комары, быть может найдя себе новую жертву. Мир словно затаил дыхание в напряженном ожидании.

Юноша нахмурился. Он с беспокойством запахнул полы легкой накидки из беленого льна, доходившей ему до колен, и продолжил путь. И совершенно неожиданно черные тучи башнями вздыбились у него над головой — словно клубящееся дыхание из пасти невидимого чудовища. Мощное гудение прошло по верхушкам деревьев, и листва задрожала. Мартин на мгновение задержал шаг и осуждающе посмотрел вверх, на небо. Он с изумлением обнаружил, что тучи обретают человеческие черты. Там, среди черных глубин, он видел блуждающие, беспомощные глаза, шевелящиеся, словно в мольбе, губы, носы, напоминающие ком глины на гончарном круге. В Мансфельде, где Мартин вырос, старухи уверяли, будто в тучах, предвещающих грозу, можно увидеть лик своей будущей супруги. И если первая молния блеснет после удара колокола на башне собора Святого Георгия, жена до преклонных лет будет мужу желанной и супруги будут жить в мире и согласии. В противном случае придется познать все муки ада еще на этом свете.

Исполненный тревоги Мартин ткнул узким носком башмака рыхлую землю. Хотя визит к родителям был для него делом важным, он сожалел теперь, что так поздно отправился в обратный путь. В харчевне у моста Кремербрюкке с раннего вечера его дожидались лучшие друзья, чтобы сыграть в кости, а отец все рассказывал и рассказывал о том, как трудно ему в составе совета тетрархов в эти неспокойные времена противостоять магистрату города. Счастье еще, говорил Ханс Лютер, что сын-то теперь изучает право и вскорости сможет помочь ему и словом и делом. Старый рудокоп старался не подавать виду, но он гордился сыном, новоиспеченным магистром семи свободных искусств[1]. Он даже перестал обращаться к нему на «ты», и всякий раз, как только официальное «вы» слегало с уст отца, Мартин приходил в чрезвычайное смущение. Но коли уж старик что-то вбивал себе в голову, сыну его было не переубедить. Так было всегда.

В некотором замешательстве Мартин оглянулся на развилку дорог, которую только что миновал. Тропинка, с обеих сторон окруженная колючим кустарником, вела в деревушку Штоттернхайм. Кругом, насколько хватало глаз, не было ни души; он был здесь совсем один. Мартин горько сожалел об этом, ведь крытая повозка или хотя бы компания какого-нибудь бродячего торговца или же ваганта помогла бы ему преодолеть весьма неприятное, тягостное чувство, закравшееся в душу.

Через несколько мгновений начался дождь. Природа, затаившая было дыхание, сделала глубокий выдох. Сперва упало лишь несколько капель, но затем хлынуло с такой силой, что целые водопады стекали у Мартина по вискам, легко просачиваясь под накидку.

Наконец, чтобы сократить путь, Мартин решил сойти с дороги на тропинку, вьющуюся меж холмов, и тут раздался первый удар грома. Ослепительные молнии озарили вечерний небосвод, на котором даже самая суеверная душа не различила бы теперь никаких ликов.

Непогода накрыла холмистую местность.

Торопливо ступал Мартин по нетвердой тропе, которая превращалась у него под ногами в топкое болото. Мягкие кожаные подошвы размокли. Смертельный страх охватил Мартина; сердце бешено колотилось в груди, зубы стучали, и он ничего не мог с этим поделать. В ужасе отпрянул он от крутого откоса, у самого края которого буря раскачивала старую, заброшенную виселицу. Эшафот на черных дубовых столбах. У Мартина перехватило дыхание, когда взгляд его упал на старинное место казни. «Святая Анна, — пробормотал он без памяти от страха, — смилуйся надо мною!» И тут же, смиренно опустив очи долу, осенил себя крестным знамением, ибо случайно наткнуться на виселицу означало для человека невзгоды в будущем. Пусть даже само страшное приспособление обветшало и состоит из пары негодных трухлявых балок да сгнивших веревок — Мартин знал: это знамение.

Не успел он оправиться от испуга, как небо пронзили одна за другой две ослепительные молнии, озарив склон холма мертвенным, призрачным светом. Сдавленный стон слетел с губ Мартина, в неописуемом ужасе отпрянул он назад: от удара молнии старая виселица разлетелась на части. Катящиеся балки стонали, как истерзанная душа, острые щепки со свистом разрезали воздух, подобно граду стрел.

Мартин не медлил более ни секунды. Ничком бросился он в липкую хлябь, прикрывая лицо беретом, стараясь зажать уши, чтобы не слышать ничего. Тело его извивалось в корчах. «Мне суждено умереть, — пронеслось у него в голове, в то время как обломки проклятой виселицы шлепались в грязь слева и справа. — Я умру, не искупив грехов и не исповедавшись. Неужели небу так угодно?!» Оглушительный раскат грома был ему единственным ответом: небеса гневались, они требовали жертвы и в то же время слали ему последнее предупреждение, говоря, что душа его в опасности.

«Помоги же, святая Анна, — сдавленным голосом пролепетал Мартин. — Я… да, я стану монахом!» С этими словами он потерял сознание.

Мир услышал его клятву, но продолжал жить и дышать, словно ничего не случилось.

ГЛАВА 1

День 17 июля 1505 года от Рождества Христова обещал быть теплым и солнечным. Безоблачное синее небо раскинулось до самого горизонта, насколько хватало глаз, если смотреть со сторожевых башен. Воздух был напоен запахом дождя, прошедшего минувшей ночью, и, хотя лужи на Кремербрюкке да раскисшая грязь в кривых переулочках между рыбным рынком и соборной площадью еще напоминали о жестокой ночной буре, жители Эрфурта приветствовали новый день со спокойствием и невозмутимостью.

Мартин всем сердцем пытался вести себя так же, как его соседи и приятели: просто-напросто жить дальше, как будто ничего не случилось, — но он знал, что это невозможно. Буря, застигшая его близ города, на Висельном холме, и подвергшая его жизнь смертельной опасности, как будто утихла, но она не смолкла окончательно. Она запечатлелась во всех уголках его сознания и с неумолимой суровостью вновь и вновь напоминала о том, что с ним произошло. Он дал обет, теперь надлежало исполнить то, в чем он торжественно поклялся.

Некоторое время спустя Мартин, в окружении ближайших друзей, стоял перед массивными, с железными шипами дверями монастыря августинцев, что на Комтургассе. Трижды он порывался войти, умоляя не мешать ему, и трижды спутники останавливали его. Но наконец мольбы и уговоры подействовали, он вырвался и ударил в дверь бронзовым молоточком. Мартин действительно не был еще по-настоящему готов к тому, чтобы стать монахом. Но он готов был исполнить данное им обещание.

Когда брат-привратник, долговязый монах с мрачным взглядом, закрыл за ним дверь и задвинул тяжелую щеколду, шум, наполнявший его уши, зазвучал как настойчивые, глухие удары грома.

Бесчисленное множество людей отговаривало Мартина от намерения оставить мир и затвориться в монастыре. Друзья-студиозусы считали это стремление прихотью, причин которой не могли объяснить. Конечно, кое-кто из приятелей, которые вместе с ним сидели на лекциях да в кабаках, примечали порой его склонность к тяжелой задумчивости, но до сих пор Мартину всегда удавалось утопить свои мрачные думы в кружке-другой вина, декламируя веселые стишки про глупых магистров и городских проповедников. Эрфурт называли городом ста башен, потому что помимо высокой башни кафедрального собора здесь возвышались многочисленные церкви, церквушки, монастыри и часовни. Поскольку профессора в большинстве своем принадлежали к духовным орденам, для студентов посещение богослужения было делом обычным, каждодневным. Как правило, они с нетерпением ожидали того момента, когда их религиозные обязанности были уже исполнены и они могли посвятить себя более приятному времяпрепровождению. И вот теперь не кто иной, как Мартин Лютер, самый изобретательный в забавах и самый общительный из всех, собирался попросту забросить многообещающую карьеру будущего адвоката или чиновника придворной канцелярии, чтобы стать попом?! Ничтожным монахом, бедным как церковная мышь? Ни один из однокашников Мартина не мог взять в толк, как это можно променять уютную студенческую каморку неподалеку от церкви Святого Михаила на тесную монашескую келью. Но Мартин явно всей душой стремился оставить мирскую жизнь. Даже книги, свое главное богатство, он продал. С собою в келью он решил взять только римских поэтов Вергилия и Плавта.

Откровенно говоря, изучение теологии сулило человеку, ощутившему в себе духовное призвание, счастливую жизнь, не говоря уж о немалом доходе. В конечном счете, жизнь, которую вели высокие церковные сановники, трудно было назвать скудной и полной лишений. А если верить слухам, то, невзирая на обеты, им даже не приходилось избегать общения с прелестницами. Правда, Мартин решился вступить в строгий орден, члены которого жили в бедности и, несмотря на свою ученость, с холщевыми мешками за спиной бродили по улицам, собирая милостыню. При всем уважении, которым пользовался в городе настоятель монастыря, его монахи нередко бывали мишенью для насмешек и проказ простого народа.

Приятели Мартина еще немного постояли, сгрудившись у ворот монастыря, а у них за спиной просыпался город. Открывались лавки, куры с кудахтаньем перебегали покрытую соломой булыжную мостовую, тележка мыловара, дребезжа по камням, направлялась к мосту. А взгляды молодых людей были по-прежнему прикованы к воротам монастыря, как будто они надеялись силой страстного своего желания отворить замки и заставить друга повернуть обратно. Но в конце концов они оставили свои надежды и возвратились в университетский квартал.


Отец Мартина, рудокоп Ханс Лютер, был потрясен, узнав об обете сына. В порыве гнева он в клочки разорвал письмо, в котором Мартин пытался объяснить ему причины своего поступка, и бросил его в огонь закопченного очага. «Жалкое отребье! — кричал он, не обращая внимания на увещевания жены. — После всего, что я для него сделал, он меня еще дураком выставляет!» Сердце его судорожно сжалось. Со стоном опустился он на дубовую скамью, с которой виднелся висящий на стене в гостиной деревянный крест. Когда же он заметил, что на улице под его окнами, затянутыми промасленным пергаментом, стали собираться люди — качая головами, они о чем-то переговаривались, — бессильное отчаяние охватило его. «Ведь я-то, я-то все для него делал, — беспомощно шептал он, неотрывно глядя на язычки пламени в очаге, которые давно уж превратили письмо Мартина в бесформенную горстку пепла. — Я отправил его в Магдебург, в латинскую школу, чтобы он стал ученым человеком. И розог не жалел, исправно выполнял свой отеческий долг. А он никогда и не узнает, какие надежды может питать отец, взрастив сына, потому что… — В ярости он вскочил и грохнул кулаком по столу. — Потому что никогда не женится и никогда не сможет завести своих сыновей, во всяком случае до тех пор, пока якшается с этой нищей братией, пока по монастырским галереям бегает да молитву творит каждый час».

Мать Мартина, которая, сжавшись в комок, безмолвно следила за супругом, превозмогла свою робость и встала из-за сукновального станка, за которым сидела с раннего утра, выравнивая влажное сукно, чтобы оно лучше защищало от ветра и холода. Она подошла к разъяренному мужу и мягко положила руку ему на худое плечо. Пальцы ее нащупали небольшую прореху в ткани чуть пониже плечевого шва. Муж наверняка давно заметил эту дырку, ведь с тех пор, как он начал посещать городской магистрат, он не только регулярно ходил к цирюльнику, но и тщательно следил за состоянием своей одежды. И все же не приказал ей зашить прореху. Придется сегодня вечером посидеть подольше в гостиной и, когда муж удалится к себе, привести камзол в порядок. А Мартину ее помощь, стало быть, больше не понадобится, теперь у него будет другое платье: белая шерстяная рубаха, ряса, доходящая до пят, наплечник да капюшон.

— Порога моего дома этот парень больше не переступит, — решительно заявил Ханс Лютер немного погодя.

Словно в подтверждение этих слов он сбросил руку жены со своего плеча и взял маленькую масляную лампу, что стояла на дубовом сундуке.

— Ты идешь, Маргарета?

Она медленно покачала головой и молча указала на кувшины, стоявшие возле каменного водослива, — их нужно было отмыть от остатков пахты.

— Как знать, может, он испытательного срока не выдержит, — вдруг сказала она, когда Ханс Лютер уже ступил за порог. Лицо ее заметно оживилось, и даже впалые щеки немного зарумянились. — Ведь прежде чем дать вечный обет, монах проходит через суровые испытания.

Муж на секунду ошеломленно замер, но потом сказал с невеселой усмешкой:

— Не надо лелеять никчемных надежд, жена. Я своего сына знаю. Если Мартину предстоит выдержать испытание, то нет никаких сомнений, что он его выдержит.


Торжественная процедура рукоположения Мартина Лютера в сан священника состоялась в соборе Святой Марии в Эрфурте через два года после его ухода в монастырь и через год после того, как он дал вечный обет.

День, когда ему выпало впервые служить мессу, был настоящим праздником. Мартин потел от волнения в своем прекрасном облачении. Наконец дрожащими руками он покрыл шапочкой выстриженную на голове тонзуру, — два пожилых монаха суетились вокруг, придирчиво оглядывая его со всех сторон.

— Простите, братья, но у вас такие лица, словно мне место на живодерне, а не у церковного алтаря! — воскликнул Мартин. — Может, с епитрахилью что-то неладно? Не крысы ли край обгрызли? — Тревожная улыбка скользнула у него по лицу. — Лучше скажите мне, родители-то мои уже в церкви?

Монахи пожали плечами, сказав, что не обратили внимания. В этот самый момент зазвучал хор. Гармония проникновенных звуков, подобная ангельскому пению, гулким эхом отражалась от суровых, ничем не украшенных стен церкви. От этих звуков сердце Мартина забилось как-то по-особенному. Братья славили Господа всемогущего, которому он посвятил свою жизнь. Скованность его прошла, и он ощутил необычайную легкость во всем теле. Боязнь, что отец мог не откликнуться на приглашение приехать в Эрфурт, чтобы присутствовать на первом богослужении своего сына, отошла куда-то на второй план. Размеренным шагом Мартин пошел по центральному нефу, не отрывая взгляда от моря горящих свечей в золотых подсвечниках, свет которых мягким сиянием окутывал дароносицу и дивную фигуру Девы Марии. Приближаясь к трем высоким стрельчатым окнам с витражами, которые в вышине обращали пламя свечей в радужное разноцветье, он почувствовал такую легкость, словно его тело воспарило над холодными каменными плитами пола. Одетые во все черное монахи на хорах провожали его доброжелательными взглядами. Они-то понимали его желание служить Господу гораздо лучше, чем его друзья. Лучше, чем его собственный отец. И он благодарно кивнул им.



«Audens gaudebo in Domino…» — зазвучал под сводами церкви, наполненными сладковатым запахом ладана, нежный голос. Сопровождаемый этим голосом Мартин подошел к дубовой скамье напротив ризницы, где ему надлежало дожидаться конца пения хора и знака, который должен был подать главный викарий Иоганн фон Штаупиц. Передние ряды, а также богато украшенные резьбой кресла на хорах были заняты священниками и членами ордена, а позади Мартин разглядел группу состоятельных горожан, богатые, яркие одежды которых создавали явный контраст с черными монашескими одеяниями и выглядели даже слегка фривольно.

Волнение все больше охватывало Мартина, он лихорадочно провел рукой по лбу. Старый монах, вышедший из ризницы ему навстречу, участливо посмотрел на него.

— Первая служба никому легко не дается, брат Мартинус, — пробормотал он. — Вспомни тот день, когда тебе позволено было дать вечный обет.

Мартин заставил себя улыбнуться, но эта его вымученная улыбка могла успокоить разве что братьев, но не его самого.

— Это был замечательный день, — прошептал он, — но то, что предстоит сегодня, эта торжественная служба… И для чего всё? Только для того, чтобы недостойного монаха облечь в сан священника?

Старик смущенно пригладил реденькие седые волосы, торчавшие клочками и не скрывавшие угловатых очертаний мощного черепа. Похоже, он был в некотором недоумении: ведь этот молодой монах все годы, сколько он его знал, являл собою образец усердия, добродетели и послушания.

— На тебя отныне ложится великая ответственность, брат мой, — промолвил он наконец. — Милость Господня даруется тебе, дабы исповедовать заблудшие души, отпускать грехи и совершать таинство святого причастия. — И тут же добавил, мгновенно избавив Мартина от всех сомнений: — Боже, о чем это я? Ты просто вообрази, что церковь пуста и ты… ты беседуешь с Господом, вот и всё!

Монахи всё еще пели, когда Мартин покинул укромный уголок за колоннами и приблизился к алтарю. Старый монах, поддержавший его в трудную минуту, прошел вперед, сложив руки на животе. Опустившись на колени перед распятием, Мартин почувствовал облегчение. Он произнес краткую молитву. Когда он оглянулся, взгляд его упал на мужчину в праздничных одеждах, который был наголову выше остальных. Так он все-таки приехал! Мартина наполнило тихое ликование, когда он узнал своего отца. Но лицо Ханса Лютера было исполнено такой суровости, что радостное возбуждение Мартина тут же угасло. Робко дал он двум старым монахам знак отступить в сторону и повернулся к раскрытому требнику в роскошном переплете, который лежал на подставке в алтаре. Мартин перевел дух и медленно, с достоинством, уверенным голосом начал произносить знакомые, затверженные им наизусть формулы евхаристического канона.

— Deus qui humanae substantiae dignitatem mirabiliter condidisti, et mirabilius reformasti…

Голос его рождал эхо под церковными сводами, подчеркивая важность священного момента. Мартин взял в руки два золотых сосуда и налил в чашу сначала вина, потом — немного воды. Щеки у него раскраснелись — настолько он был сосредоточен, руки едва заметно дрожали, когда он поднимал золотую чашу. Сияющий металл отразил его собственное, слегка искаженное лицо.

— …da nobis per huius aquae et vini mysterium, eius divinitatis esse consortes…

Он вытянул руки с чашей вперед и взглянул вверх, на деревянные своды церкви. Ему хотелось, чтобы своды раздались перед его взором и ему открылся бы кусочек неба. И он смиренно продолжал:

— …qui huminitatis nostrae fieri dignitatus est particeps… particeps…

Мартин в испуге запнулся, чаша в его руках отяжелела, словно пушечное ядро. Он заметил, как какой-то монах толкнул своего соседа. У того уголки рта презрительно опустились вниз. Насторожился и главный викарий. Он ободряюще кивнул Мартину, но и милостивая снисходительность викария не помогла. В голове у Мартина роились сотни мыслей, затуманивая те самые латинские слова, которые еще несколько часов назад столь легко слетали с его уст, словно он всегда только и занимался — превращением обыкновенного вина в кровь Христову. Внезапно руки у него задрожали так сильно, что драгоценное церковное вино стало выплескиваться через край чаши. Оно окропило пальцы Мартина и закапало на белоснежное покрывало алтаря. Один из монахов, следивший за порядком в ризнице, подскочил к нему, чтобы поддержать чашу и предотвратить грозящее несчастье. Но было слишком поздно.

— Jesus Christus, Filius tuus… — сердито зашептал ризничий Мартину. — Слышишь? Продолжай же!

Мартин прерывисто дышал, но все же нашел в себе силы повиноваться.

— Jesus Christus, Filius tuus, Dominus noster; Qui tecum vivit et regnat in unitate Spiritus Sancti…

Не вдумываясь в смысл произносимых слов, Мартин торопливо довершил молитву. Сияние свечей, запах ладана и даже голоса братьев внезапно показались ему незнакомыми и какими-то нереальными. Он обреченно уставился на могильную плиту перед алтарем, где покоились останки одного из знаменитых настоятелей этой церкви. И только уже поднося к губам чашу с вином, он окончательно понял, что с позором провалился.


В укромном уголке ризницы Мартин сорвал с себя длинный стихарь, словно переливающееся всеми цветами радуги роскошное одеяние было объято пламенем. Он задыхался. При мысли о том, что его первый выход в качестве священника был неудачен и он выставил себя дураком перед отцом и перед господами советниками из магистратов Эрфурта и Мансфельда, краска стыда залила его лицо.

Трясущимися руками он наполнил водой глиняную кружку, покрытую голубой глазурью, и, расплескав половику, все же в конце концов сделал несколько жадных глотков. Он все еще чувствовал горечь неудачи, но вода немного освежила его. Внезапно в дверях появился старый монах.

— Отец ваш покинул храм, брат Мартинус, — произнес он с оттенком сочувствия.

Заметив драгоценное облачение, которое молодой священник небрежно бросил на скамью, он поднял его и с безмолвным укором сдул невидимые пылинки с золотой каймы.

Через узкую дверь Мартин вышел из ризницы и в своем длинном одеянии, развевающемся на ветру, поспешил к конюшням, которые примыкали к хозяйственным службам ордена августинцев. Еще издалека он увидел, как трое работников подводят к группе гостей оседланных лошадей. Работники обнажили головы и низко склонились перед господами в ожидании вознаграждения. Мартин торопливо пробежал мимо них, пряча по-прежнему дрожавшие руки в глубоких складках рясы. Среди хорошо одетых господ выделялась величественная фигура отца. Ханс Лютер был в теплом камзоле из сукна темно-красного цвета. На груди были нашиты полоски кожи, а широкий ремень с медной пряжкой в виде ястреба стягивал камзол на бедрах. Черная суконная шапка, закрывающая уши и надежно защищавшая от ветра и дождя, почти полностью скрывала седеющие волосы. Увидев сына, который, бежал к нему, путаясь в полах грубой рясы, Ханс Лютер лишь на секунду замер в нерешительности, а затем быстро вскочил в седло.

— Отец, прошу вас! — в смятении крикнул Мартин. — Может быть, останетесь, по крайней мере на обед?

Он беспомощно смотрел, как сразу двое спутников Ханса Лютера сунули в руки конюхам несколько монет, крикнув, что пора отправляться. Не удостоив взглядом ни Мартина, ни кого-либо из братьев, всадники развернули лошадей перед воротами, где наготове стоял монах-привратник.

— Отец! — Мартин предпринял последнюю, отчаянную попытку остановить человека на вороном коне. — Нам ведь так много надо обсудить!

Проблеск надежды мелькнул у него в глазах, когда Ханс Лютер отпустил поводья и оглядел Мартина с головы до ног. Но каменное выражение лица старшего Лютера, его надменно выставленный подбородок лучше всяких слов сказали Мартину — сказали еще прежде, чем отец успел выпрямиться и расправить плечи, — что он безнадежно упустил последнюю возможность выяснить отношения.

— Обсудить, обсудить! — передразнил его Ханс Лютер. — Во время службы у тебя была прекрасная возможность всё сказать! Но в самый решительный момент ты в штаны наделал со страху. Как мне теперь отцам города в глаза смотреть, они ведь самолично прибыли, чтобы присутствовать на твоей службе! Их злорадные россказни сделают меня теперь посмешищем всего Мансфельда.

Мартин сжался, словно под ударом бича. «Отец стыдится меня», — устало подумал он, когда до него дошло, что тот разговаривает с ним как со школяром. Угрюмо глядя на сына, Ханс Лютер натянул поводья — лошадь нетерпеливо перебирала ногами. Резкий порыв ветра погнал по двору опавшую листву и закрутил ее в дьявольскую воронку, подметая неровную булыжную мостовую.

— Ты хоть раз задумался о том, откуда взялся кашель, который начинает меня мучить каждый год после Дня всех святых?! — в гневе прокричал отец. — Я уж молчу о том, что мне пришлось гнуть спину на медных рудниках, только для того чтобы выучить тебя в латинской школе. И не вспоминаю, как чума наведалась в наш дом и унесла двух твоих невинных братьев, — никакой лекарь не мог им помочь!

Мартин сжал зубы, глаза у него саднило от песка, который летел ему в лицо. Грубую ткань рясы полоскало ветром, она мешала молодому монаху поспевать за шагом вороного.

— Я, может, не так сильно разбираюсь в Священном Писании, как ты и вся твоя ученая братия, — прокричал Ханс Лютер, — но одну из десяти заповедей я знаю назубок: «Чти отца своего и мать свою» — так там сказано. И ты нарушил эту заповедь для того, чтобы сидеть здесь во мраке, взаперти да языком молоть… о божественном!

Монах-привратник, который хорошо расслышал последние слова всадника, смущенно отвел глаза. Он рывком отодвинул железный засов и приоткрыл высокие ворота. Его, наверное, удивило, что человек на вороном гневается. Ведь очень редко случалось, чтобы родственники были недовольны пребыванием их сына или брата в монастыре. Наоборот, многие родители радовались, если представлялась возможность отдать детей под опеку ордена. Монастырю доставались щедрые дары, а сами родители могли быть спокойны, что дети помолятся за спасение их души и усердной молитвой сократят их пребывание в чистилище.

Мартин отпустил поводья, за которые схватился. Отступив назад, он сказал:

— Вы считаете, что я своевольничаю, отец, и в этом вы, может быть, правы. Но уйти в монастырь — это вовсе не мое желание. Господь призвал меня! Спаситель пощадил мое бренное тело, когда смерть у черных дубовых столбов заглянула мне в лицо. Но спасение души моей я еще должен заслужить!

— Да что ты там такое несешь? — Ханс Лютер помотал головой, словно не мог взять в толк, о чем это его сын толкует. — Молния поджаривает тебе задницу, а ты ее знамением небесным называешь? Да это больше похоже на дьявольское наваждение, оно тебя с толку и сбило!

Сердито гикнув, Ханс Лютер пришпорил коня и вырвался за ворота так стремительно, что чуть было не потерял шапку. Мартин едва успел отскочить в сторону и, слава богу, не угодил под копыта. Замерев, смотрел он вслед всаднику, который бешеным галопом мчался в сторону рыбного рынка. Напротив ворот, возле покосившихся лачуг ремесленников и мастеровых, какой-то бродячий жестянщик предлагал свои услуги. Ханс Лютер промчался мимо него и через несколько мгновений пропал в уличной толчее.

— Мой-то отец уже помер, когда я вступил в орден, — услышал Мартин за своей спиной голос привратника. — А братья и их жены слишком заняты были дележом наследства, чтобы навещать меня…

Мартин пожал плечами и пошел прочь от ворот, чтобы не выслушивать историю жизни привратника во всех подробностях. И когда он пересекал двор, направляясь к монастырским спальням, его нагнали те слова, которые с отвращением швырнул ему в лицо отец: дьявольское наваждение. Он услышал их совершенно отчетливо — похоже, ветер поймал их, чтобы издевательски прошептать ему на ухо. Наваждение… Наваждение… Наваждение…

ГЛАВА 2

Если кому-то из братьев и закралась в душу мысль, что Мартин, горюя из-за неудачи на торжественной мессе и упреков отца, начнет пренебрегать своими обязанностями в монастыре, то они жестоко ошиблись.

Молодой монах с невиданным доселе усердием исполнял все, что было должно, как в церкви, так и в зале для собраний. Безупречно выдерживал он обет молчания. Во время общей молитвы он первым оказывался в церкви, и, покуда братья во время ранней утренней службы во славу занимающегося дня едва протирали глаза, сонно глядя перед собой, Мартин истово шептал молитвы, преисполненный надежды, что латинские слова окрылят его душу.

Но когда на исходе дня он в изнеможении падал на соломенную подстилку, воспоминание о том, за что он молился, мгновенно исчезало. Беспокойно ворочался он на ложе, прислушиваясь к равномерному дыханию братьев, доносившемуся сквозь дощатые перегородки дормитория. Мрак окутывал его душу, и он уже испытывал страх, как только взгляд его падал на маленький деревянный крест — единственное украшение его убогой кельи.

Произнося слова мессы, он пребывал в страхе оттого, что предстает пред Господом во всей своей ничтожности. Он спрашивал себя, удавалось ли ему хоть раз подобрать верные слова, обращаясь к Господу. Верные жесты, чтобы доказать ему свою бесконечную покорность.

Во время своих нечастых посещений города, когда Мартин бродил по грязным улочкам, собирая милостыню для бедных и страждущих, он то и дело наблюдал, как крестьяне, слуги и мелкие торговцы обнажали головы и отвешивали низкие поклоны, завидев советников магистрата или людей благородных. На площади он видел портного, который чуть было чувств не лишился только оттого, что к нему подошел один из гиршфельдских рыцарей и соизволил заказать ему шелковый плащ. А кто такой этот рыцарь из захудалого поместья за городской стеной по сравнению с Отцом Небесным?

«А сам-то я кто, — думал Мартин, — чтобы сметь взирать на божественное величие? Я, оскорбивший отца и мать позором своим? Достоин ли я, тварь ничтожная, обращаться к Нему и просить Его спасти мою душу?»

Он не находил ответа на эти мучительные вопросы и начал сомневаться, не прав ли отец в своем суждении, что это дьявол наделил его высокомерием.

Однажды вечером, когда Мартин закончил вечернюю молитву и лег на холодные доски, едва прикрытые соломой, к нему внезапно явился главный викарий. Фон Штаупиц светил ему лампой прямо в лицо. Голубые глаза его поблескивали в тусклом свете. Ошарашенно глядя на викария, Мартин вытер со лба пот.

— Я не ожидал вашего посещения, преподобный отец, — наконец промолвил он.

Ничего другого ему в голову не пришло, потому что доселе не случалось, чтобы почтенный Иоганн фон Штаупиц навещал кого-то из монахов в этот час. Собственно говоря, согласно строгим правилам, которым подчинялись августинцы, прерывать молчание в столь поздний час было запрещено. В кельях разрешалось лишь молиться и проводить время за книгой. Поэтому Мартин пришел в крайнее замешательство, когда старик пододвинул к себе скамью, стоявшую возле пюпитра, и подсел поближе к Мартину. Лампу он поставил на пол, так что слабый свет протянулся по полу едва заметными полосками. Какое-то время главный викарий молча осматривался в келье, что удивило Мартина еще больше, потому что закутки, отделенные тонкими дощатыми перегородками, в которых братья проводили ночные часы до первой службы, были все похожи один на другой. К тому же, не считая кое-каких личных вещей, у монаха и не было ничего такого, что могло бы заинтересовать высокого гостя. Фон Штаупиц нахмурился. Взгляд его задержался на предмете, в очертаниях которого даже при таком тусклом свете ясно угадывалась плетка. Она лежала возле узкого оконца, через которое в келью проникал прохладный ночной воздух. Концы новеньких кожаных ремней были запачканы свежей кровью.

Главный викарий в раздумье покачал головой. Ну что прикажете делать с этим странным молодым монахом, который, сам того не желая, перевернул весь порядок в его монастыре с ног на голову? Не мог же он поставить ему в упрек чрезмерное усердие в истязании собственной плоти! Разве сам святой Павел не призывал укрощать слабую плоть, дабы подчинить ее воле Господней? Братья в его монастыре нередко бичевали себя, доказывая покорность Господу, в этом не было ничего удивительного. Но здесь случай особый. Брат Мартинус бичевал себя не для того, чтобы достигнуть умиротворения. Нет, он хотел изгнать бесов, даже не зная, откуда они взялись. Некоторое время фон Штаупиц, не двигаясь, смотрел на изогнутую ручку плетки, а потом вдруг резко встал, схватил ее и решительно вышвырнул в окно.

— Ты слишком сурово обходишься с собой, брат Мартинус, — сказал он, повернувшись и вновь глянув в бледное лицо юного затворника. — Тягаться с дьяволом бесполезно. Так или иначе, а у него жизненного опыта на пять тысяч лет больше. Поверь, сын мой, ему ведомы все наши слабости!

Мартин потерянно опустил голову. Шея у него занемела, исполосованная кожа на спине саднила немилосердно. К тому же он чувствовал, что его застигли врасплох, его жег стыд, хотя видимых причин стыдиться не было.



— Виноват, — пробормотал он едва слышно. — Я вовсе не хотел…

— Когда ты прекратишь непрерывно извиняться?! Я пришел не для того, чтобы читать тебе проповедь, Мартинус. Дело вот в чем: братья жалуются, что ты не даешь им спать. Еще до заутрени ты бегаешь по келье и колотишь кулаками в стены, как одержимый!

— Я пытаюсь укротить свою грешную плоть, стены здесь ни при чем!

Иоганн фон Штаупиц хотел сдержаться, но лукавая улыбка все-таки промелькнула у него на губах.

— Понимаю, сын мой, но ты большую часть своей жизни проводишь в исповедальне, — с упреком продолжил он. — Вчера ты исповедовался шесть часов, брат Мартинус. Шесть часов! — Глубоко вздохнув, старик скрестил руки на груди. — Воистину непостижимо, что, собственно, может случиться в этих стенах с монахом, который столь ревностно, как ты, принимает послушание, чтобы шесть часов исповедоваться!

Он поднял с пола лампу и поднес ее к лицу Мартина совсем близко. Юноша, ослепленный светом, беспомощно заморгал.

— Тебе кажется, что ты недостоин сана священника, а между тем то, с чем ты борешься, — сущие мелочи. Другие братья приходят в отчаяние оттого, что обет целибата лишает их женщин и детей, или же оттого, что не могу переносить нищеты, в то время как их семьи сидят в своих поместьях да разбазаривают их добро. Между прочим, если пересечешь площадь, где стоит церковь Святого Северина, можно услышать на той стороне много интересного. Люди всякое болтают. Говорят, например, что некоторые женщины в банях да на рынке хвалятся, будто, мол, их услугами пользуются священники. А одну, чернявенькую, из трактира «Тележное колесо», прямо так и зовут все — госпожа деканша, domina decanissa. — Последние слова старик произнес так, словно выплюнул кусок тухлого мяса. И добавил: — Понимаешь, сын мой, за все годы, что ты провел у нас, я не слышал в твоих исповедях ничего такого, что оправдывало бы столь сильное презрение к самому себе. Ни отца своего, ни матери ты не убивал. Да и любовницы у тебя нет. Все проступки, в которых ты признавался, были лишь незначительными нарушениями устава ордена.

Мартин с трудом приподнялся и принялся ощупывать солому, пытаясь разыскать свои сандалии. Слова главного викария эхом отдавались у него в ушах. Разумеется, старик хотел ему добра; все хотели ему добра. Все, кроме Сатаны, который замыслил уничтожить его, Мартина.

— Я… я живу в страхе перед судом Господним, — с трудом выговорил он наконец. — Господь послал мне предупреждение, когда я оказался там, на Висельном холме. Он повелел мне изменить свою жизнь, чтобы…

Фон Штаупиц протянул руку и положил ее взволнованному юноше на плечо. Мартин весь напрягся, стиснул зубы, отеческий жест старика был для него почти непереносим, но он стерпел. Стишком долго сторонился он дружеского участия других людей и отвык от него.

— Да, возможно, Отец наш Небесный и пожелал, чтобы ты изменил свою жизнь, брат Мартинус, — прошептал викарий. — Но он не желал, чтобы это принесло тебе погибель. — Тяжело вздохнув, он продолжал: — Крестьянин, чья нива не дает более доброго урожая пшеницы, оставляет поле передохнуть, чтобы потом засеять его просом или клевером. Но ему никогда не придет на ум затоптать плодородную землю копытами волов только потому, что пшеницы она уже не родит. Ты, сын мой, ничем не хуже пшеничного поля. Ты просто честный малый, только и всего, но тебе надлежит понять, что Бог любит тебя. У Него нет намерения наказать тебя.

— Как мне поверить в это?! — в отчаянии вскричал Мартин. — С раннего детства я слышу, что адский огонь пожрет нас, если мы не будем соответствовать совершенному облику Иисуса. Как мне любить Господа, если Он грозит нам адским пламенем, и пламя это уже полыхает, готовое поглотить нас всех? Все в душе моей восстает против этого. Иногда мне хочется, чтобы никакого Бога вовсе не было. Бог страшнее дьявола, он жесток, ибо истязает и нашу душу; которая должна быть чиста, и тело, которое чистым быть не может!

Фон Штаупиц испуганно вздрогнул. На высоком дереве, крона которого раскачивалась, шумя на ночном ветру, крикнула птица. Голос ее звучал как жалоба испуганного ребенка, одиноко блуждающего во тьме. Где-то в глубине монастырского двора яростно залаяла собака. Главный викарий убрал руку с плеча Мартина. Потом, по-стариковски волоча ноги, прошел к двери и распахнул ее. Выглянув наружу, в безлюдную галерею, он вдруг подумал, что Мартину, несмотря на то что он рукоположен в сан священника, не место в монастыре. Ведомо ли ему вообще, что он здесь, у них, ищет? Словно прочитав мысли старика, молодой монах внезапно воскликнул:

— Бога добросердечного ищу я, преподобный отец! Бога милосердного, которого я мог бы любить и который меня любит, как… как отец должен любить сына своего!

Фон Штаупиц кивнул, и видно было, что он всерьез воспринял слова Мартина. Он пересек тесную келью и снял со стены маленькое распятие, висевшее у изголовья постели. Бережно посмотрел он на распятие, поцеловал его и вложил Мартину в руку.

— Посмотри на Христа, Спасителя твоего, и скажи Ему то, что сказал мне, — твердо произнес викарий. — Он услышит тебя, сын мой. Доверься ему, а не плетке, обагренной твоей кровью. Разве кровь Господа не ради того пролилась, чтобы мы узнали любовь Его? Повтори за мною: «Я принадлежу Тебе, спаси же меня!»

Пальцы Мартина сомкнулись вокруг маленького деревянного тела распятого Спасителя; сначала робко, словно он опасался обжечься, но потом решительно, что было силы стиснул он распятие в своей руке.

— Я принадлежу Тебе, — повторил он вслед за викарием, — спаси же меня!


Через несколько дней фон Штаупиц отыскал приора монастыря, чтобы поговорить с ним о затянувшихся строительных работах в библиотеке и кое о каких других делах ордена.

Они шагали вдоль стены трапезной, откуда открывался прекрасный вид на монастырский сад. Оба наслаждались первыми солнечными лучами, задорно пробивавшимися сквозь листву деревьев. Совсем рядом располагалась небольшая монастырская лечебница, невзрачное строение из обожженных глиняных кирпичей, где брат инфирмарий присматривал за больными и престарелыми монахами. Приор, осанистый мужчина с выразительным лицом, обрамленным густой темной бородой, остановился. Он следил глазами за тоненькими струйками дыма, которые поднимались из каминной трубы и, словно в легком танце, растворялись над крышами монастырских служб.

Возле увитого диким виноградом входа инфирмарий велел поставить небольшую скамью, на которой сейчас сидел монах с миской дымящегося варева на коленях и пытался влить ложку супа в беззубый рот какому-то исхудавшему старику. Старец разевал рот, как птенец, требующий корма. Бескровные щеки надувались, дубленая кожа на них натягивалась, он силился заглотить пищу и тут же выплевывал ее обратно. Терпеливо, спокойно молодой монах вновь и вновь подносил деревянную ложку к его губам.

На лужайке перед лечебницей два помощника лекаря склонились над большими емкостями из рыжей глины, из которых торчали свежие зеленые листья и душистые цветы. Такие же листья виднелись и в глиняных горшках поменьше. Инфирмарий был человеком ученым, его знали все. За долгие годы он накопил обширные познания по части целебных растений. Откуда только не приходили к нему люди за советом, за разнообразными мазями и настойками! Позади лечебницы располагались грядки, обнесенные рамками из досок, — там выращивалась полынь для врачевания падучей и припадков безумия, любисток от подагры и почечных колик, а также лавр, майоран и мыльнянка.

— Это случайно не брат Мартинус? — спросил приор, некоторое время рассеянно понаблюдав за работой помощников, и, пораженный, указал на молодого монаха, который кормил старика. — И кому только могло прийти в голову возложить заботу о наших стариках именно на него! Разве вы не видите, что глаза у него запали? Он ведь на ногах еле держится, вот-вот сляжет! В таком состоянии он ни в коем случае не должен изнурять себя физическим трудом, который вполне по силам нашим братьям-послушникам!

— Почему вас это удивляет? — Фон Штаупиц прислонился к колонне из песчаника и дружелюбно улыбнулся приору, — было заметно, что осуждающая тирада ничуть его не смутила. — Брат Мартинус жаждет покаяния, которое освободит его душу. Быть может, он добьется этого, помогая другим.

Приор недовольно пожал плечами. Он, конечно, давно приметил, что фон Штаупиц с особым вниманием относится к брату Мартинусу, и, если бы речь шла о ком-то другом, разумеется, не стал бы критиковать решение викария направить молодого монаха работать в лечебнице. Но, будучи человеком практичным, который не терпел, когда таланты, способные послужить на благо монастырю, растрачиваются понапрасну, он не мог допустить, чтобы монах в сане священника тратил все свое время на то, чтобы кормить стариков жидкой кашкой.

— Брат Мартинус посещал в Эрфурте университет, не так ли? — поинтересовался он наконец у Штаупица.

Ему в голову внезапно пришла одна идея. Причем идея замечательная, которая могла послужить во славу монастыря. Вот только надо было суметь подать ее так, чтобы викарию этот его план тоже показался соблазнительным.

— Он закончил артистический факультет[2] и приступил к занятиям на факультете права.

Приор сделал шаг в сторону от колонны, отступив в прохладный полумрак галереи. Он в раздумье теребил бороду. И наконец сказал:

— Брат Мартинус не должен тратить время впустую. Нет, не поймите меня превратно, святой отец. Ходить за больными — богоугодное дело, и Небеса вознаградят его за это. Но все же, на мой взгляд, роль духовного пастыря пристала брату Мартинусу куда больше. По этой причине я желал бы, чтобы он продолжил свои штудии и занялся бы изучением теологии в нашей монастырской школе.

Фон Штаупиц ответил не сразу. С некоторой тревогой поглядывал он туда, где его любимец, сняв с себя кожаный фартук, поставил в оконную нишу деревянную миску и подхватил под руки трясущегося старца, который непрерывно бормотал что-то себе под нос. Викарий втайне надеялся, что это новое занятие поможет Мартину прийти в согласие с самим собой, однако лицо молодого монаха красноречиво свидетельствовало о том, что он по-прежнему не изгнал донимавших его демонов.

— Вы правы, святой отец, — сказал, немного помолчав, фон Штаупиц. — Из брата Мартинуса может получиться настоящий ученый. Я обращусь в главный капитул с просьбой, чтобы ему позволили посещать монастырскую школу, и пусть он как можно скорее начнет изучать Священное Писание.


Мартин всем сердцем принял предначертанное, хотя его обуревали разные чувства. С одной стороны, он был благодарен фон Штаупицу, потому что работа с текстами Ветхого и Нового Завета, а также с писаниями Отцов Церкви открывала перед ним мир, который он, несмотря на годы, проведенные в монастыре, до сих пор воспринимал как нечто туманное и расплывчатое. С другой стороны, он столь долго избегал врат учености, что вновь привыкнуть к жизни студиозуса было ему непросто.

Когда настала осень и на старые стены монастыря августинцев набросились дожди и ветра, Мартина начали мучить столь сильные головные боли и приступы головокружения, что, когда он взбирался по крутой лестнице в дормиторий, его бросало то в жар, то в пот. Вернулись к нему и коварные боли в желудке, которые он, казалось, давно преодолел. Он не мог теперь ни есть, ни спать. Мартин писал викарию длинные письма, предупреждая его, что до зимы он может и не дожить, но фон Штаупиц на этот раз был с ним суров. Он отвечал Мартину, что даже на небесах нужны ученые мужи и что он не имеет права злоупотреблять доверием приора и всего капитула. Не раздумывая долго, он направил молодого монаха к брату-инфирмарию, и тот некоторое время пользовал его то холодными, то горячими ваннами и примочками с купырем, вербеной и мелиссой. Когда через несколько недель, показавшихся Мартину бесконечными, у него вновь появился аппетит, брат инфирмарий попросту выставил его за дверь, отметив при этом, что другие братья чувствуют себя много хуже.

Мартин вздохнул с облегчением. Радуясь, что избавился наконец от грубых рук инфирмария, он решил последовать совету своего ментора. Он собрал все силы и заставил себя не идти на поводу у собственных настроений. Поскольку приор, к неудовольствию многих братьев, освободил Мартина от большого числа обязанностей, он с усердием углубился в книги, которые, пылясь на полках монастырской библиотеки, казалось, только и ждали, когда их откроют. Он познакомился с сочинениями Блаженного Августина, которому посвящено было северное окно монастырской церкви, и узнал, что сказал некогда этот ученый муж о связи между справедливостью и милосердием. Часами просиживал он при свете свечи в монастырском скриптории или в знаменитой университетской библиотеке над рукописями, силясь разобраться в доказательствах теоретиков. Прежде всего его интересовали суждения Фомы Аквинского и Бернара Клервоского, который был сторонником учения о мистическом единении Бога с человеком и ратовал в свое время за полное реформирование монастырских порядков.

Но большую часть времени Мартин проводил за изучением Библии и комментариев к ней. Священное Писание, повествующее о деяниях Христа, неудержимо притягивало его к себе. Оно окрыляло его дух сильнее, нежели чтение божественных текстов вслух в зале капитула; даже литургия в монастырской церкви никогда не производила на него такого действия. И совсем скоро его собственные мысли слились со словами Библии в непостижимое единство, и, потрясенный, он понял, что слова древних пророков и евангелистов приносят ему утешение большее, чем исповедальня приора. Ибо в тех повествованиях, что открылись ему, он узрел Бога, который не требовал истязаний плетью, не требовал аскетического умерщвления плоти. Бога, который исцелял болящих и прощал грешников, ничего не требуя взамен.

«Отчего же мне пришлось сначала стать монахом, потом священником и наконец магистром теологии, чтобы меня признали достойным читать эту книгу?» — спрашивал он себя всякий раз, снимая с полок тяжелые фолианты и неся их к своей скрипучей, изъеденной жучком скамье. Он мучительно размышлял о том, делиться ли ему своими открытиями с главным викарием, с братьями, но, подумав, решил оставить пока свои мысли при себе и попробовать разобраться в том, что все это значит для него самого. Он ведь и без того уже достаточно досадил монастырю своими ночными бдениями, долгой болезнью и постоянной меланхолией.

Когда его занятия шли уже к завершению, он почувствовал такое счастье и такую умиротворенность, какой на протяжении всех последних лет ему ощущать не доводилось. Он был почти готов примириться с Богом, с отцом и с самим собой.

ГЛАВА 3

Однажды солнечным вечером, незадолго до дня святого Мартина Турского, который нынче, как и всегда, с большой торжественностью вот-вот должны были отметить на соборной площади, приор призвал Мартина к себе в кабинет.

Мартин озадаченно смотрел вслед худосочному светловолосому монаху-новичку, который передал ему эту весть. Через несколько минут колокол прозвонит к вечерней службе, а до того он собирался успеть взять в скриптории еще одну важную для него книгу. Но он немедленно повиновался. Поднимаясь наверх по каменным ступеням, Мартин ломал себе голову над тем, что могло понадобиться от него приору. У него уже давно появилось чувство, что приор не особенно-то его ценит, потому что в течение всех последних лет он, в отличие от Иоганна фон Штаупица, заговаривал с ним только в случае крайней необходимости.

С другой стороны, Мартин не знал за собою никакой вины, которая могла бы побудить приора к беседе с глазу на глаз. Очутившись наконец перед массивным, обильно украшенным резьбой письменным столом приора, он почувствовал, как сердце у него сжалось в напряженном ожидании.

Некоторое время приор молча сидел, не глядя на Мартина. Наморщив лоб, изучал он развернутый перед ним свиток пергамента, занимавший почта всю поверхность стола и придавленный по углам оловянной кружкой, чернильницей и двумя серебряными футлярами для перьев. Мартин поборол в себе искушение подойти поближе, чтобы разглядеть кроваво-красную печать, ибо приор тут же заметил бы это и мог истолковать его поведение как любопытство и непослушание. Поэтому он опустил глаза долу и стоял неподвижно, пока бородатый приор, сидевший в высоком кресле, не откашлялся и не заговорил:

— Мне и главному викарию стало известно, что ты получил степень доктора теологии, брат Мартинус.

Мартин смиренно сложил руки на груди. Но когда он уже открыл было рот, чтобы ответить, приор резко взмахнул рукой, и слова замерли у Мартина на языке.

— Тебе нет нужды говорить что-либо, — повелительным тоном произнес приор. Его пронзительные глаза под кустистыми бровями, казалось, хотели вобрать в себя Мартина целиком. — Успехи твои говорят сами за себя. Их можно назвать выдающимися, и почтенные магистры, в первую очередь доктор Иоганн фон Пальц, прочат тебе блестящее будущее сентенциария и толкователя Священного Писания, во славу Господа и нашего монастыря.

Мартин зарделся от смущения. Приор был человеком суровым, он часто бранил братьев, но не было случая, чтобы он кого-то похвалил. И строгость эта не вызывала никакого удивления, ибо все хвалы и почести надлежало воздавать одному только Господу всемогущему. Воздавать же почести человеку, и тем более монаху, означало не что иное, как погрязнуть в грехе гордыни. Приор был больше известен своей заботой о процветании монастырской общины в Эрфурте, и, хотя у Мартина никогда не появлялось потребности обратиться к нему со своими печалями и душевными горестями, он знал, что настоятель ордена далеко за пределами монастыря был известен как осмотрительный руководитель и умелый духовный пастырь.

— Благодарю вас за то доверие, которое вы оказали мне, оценив мои труды, преподобный отец, — произнес Мартин, с осторожностью подбирая стопа и втайне надеясь, что человек за письменным столом не углядит в них высокомерия. Но по невозмутимому лицу приора вообще нельзя было догадаться, услышал ли он Мартина.

— Ты ведь часто болел? — Приор непроизвольно приподнялся. Быстрым движением он сдвинул в сторону предметы, прижимавшие края свитка к столу, и тонкий пергамент моментально свернулся в трубочку.

— Сейчас я здоров, святой отец, — ответил Мартин. — Минувшая зима была тяжким испытанием для всякой твари земной.

Приор взглянул на него с почти нескрываемой неприязнью. Губы его превратились в тонкую ниточку, когда он заметил, что внимание Мартина сосредоточено на свитке.

— Главный викарий уверен, что первый этап испытаний ты прошел с честью, брат Мартинус, — холодно сказал он. — При этом он забывает, что я гораздо раньше него принял решение по поводу тебя и считаю, что твои знания слишком обширны для лечебницы и исповедальни…

— Ваше преподобие! — воскликнул Мартин. Он взволнованно помотал головой, но его реакция не произвела на приора ни малейшего впечатления. Он неподвижно стоял у окна и вслушивался в звон колоколов, созывавший монахов на вечернюю службу.

Снаружи, в коридоре, из которого вела лестница вниз, к галерее, заскрипели доски под торопливыми шагами писцов. Скрипторам приходилось спускаться из своих келий на самом верху, и они часто опаздывали к началу службы.

— Не беспокойся, брат мой, — произнес наконец приор, и голос его чуть-чуть потеплел. — Я, разумеется, разрешаю тебе пропустить это богослужение. Тебе в любом случае придется в своей жизни кое-что поменять, когда ты покинешь Эрфурт.

Мартин шумно выдохнул. В первое мгновение ему показалось, что он ослышался.

— Вы… вы отсылаете меня прочь? — с тревогой пробормотал он. — Но я ведь ничем не провинился, святой отец…

— О нет, я этого и не говорил. Но его преподобие главный викарий фон Штаупиц придерживается мнения, что тебе пора повидать свет. Он избрал тебя, чтобы доставить одно очень важное послание в Рим. — Приор взял со стола свиток и постучал им по раскрытой ладони.

В Рим. Его отправляют в Рим. Мартина словно окунули в кипящее масло. Он покинет угрюмые стены монастыря, чтобы увидеть средоточие мира, золотой город святых чудес. Резиденцию Папы. Голова у него слегка кружилась, когда приор вложил ему в руку несколько перевязанных шнуром свитков и мягко подтолкнул к дверям. Может статься, это поручение было ответом на его молитвы и концом его душевных страданий.

Когда Мартин уже отворил двери, приор сказал ему на прощанье:

— Наверное, ты полагаешь, что я ничего не знаю о твоих душевных страданиях, брат Мартинус, поскольку я уделял тебе внимания гораздо меньше, чем наш уважаемый главный викарий. Но ты заблуждаешься. Знай: сомневающийся, который бичует себя вопросами, подвергающими его душу опасности, обречен блуждать даже на золотых улицах небесного Иерусалима.

— Обещаю вам, ваше преподобие, я не запятнаю позором нашего ордена, — пробормотал Мартин и, не оглядываясь, заспешил по сумрачному коридору к выходу во двор.


По желанию монастыря Мартин примкнул к группе паломников, которую вел опытный проводник. Поскольку монахам-августинцам запрещалось путешествовать в одиночку, ему подобрали спутника — молодого монаха, которому предстояло сопровождать его в длительном путешествии через Альпы. Иоганн фон Мехельн был чуть полноватый, добродушный человек, которому при его расположенности к людям не составляло особого труда развлекать своего собрата в пути. Впрочем, очень скоро выяснилось, что, наверное, не было человека менее приспособленного к тяготам перехода через Альпы, чем коротышка-августинец, ибо, хотя рот его почти ни на минуту не закрывался, уже на второй день путешествия он стал всех задерживать. Он то и дело посылал одного из вооруженных охранников, сопровождавших процессию, к проводнику с нижайшей просьбой передохнуть и всякий раз без нужды задерживал паломников. Все были недовольны, и хотя Мартин был тут совершенно ни при чем, он все равно чувство ват себя виноватым. Чтобы гнев паломников не обрушивался всякий раз только на голову его несчастного спутника, он несколько раз брал вину на себя и делал вид, будто сбился с пути. Почему августинцы отправили с ним именно Иоганна фон Мехельна, оставалось для него загадкой, разгадать которую он не мог.

— Я давал обет покоряться воле Господней, — жаловался Иоганн на третий день вечером, ворочаясь на своем ложе, когда пилигримы остановились на ночлег, — но дорога в Рим воистину усеяна терниями. И половина этих терний уже вонзилась мне в ступни!

Мартин, устроившийся рядом в грязном закутке, поднял голову и наморщил лоб.

— Если ты заболел, я сообщу проводнику, что мы пока останемся здесь.

Но толстяк и слышать об этом не хотел:

— Не беспокойся, брат Мартинус. Вот увидишь: завтра мне станет лучше. Как же я могу отпустить тебя одного с этим подозрительным народцем!

Мартин закусил губу, чтобы не рассмеяться. «Подозрительный народец», о котором говорил Иоганн, являл собой горстку доминиканцев, которые направлялись в монастырь неподалеку от Рима, чтобы доставить туда из своего Регенсбурга драгоценные святыни, а также договориться с итальянскими монахами о братском единении их аббатств. Самому брату Иоганну до сих пор не удалось завязать с ними разговор, так как они держались в основном впереди, в голове колонны паломников, а сам он еле плелся в хвосте, и Мартин толкал и тянул его вперед, словно мешок с овсом. Помимо всего прочего Иоганну очень не нравилось, что доминиканцы частенько о чем-то шептались с проводником. А к остальным паломникам они относились с явной враждебностью.

— Зазнайки несчастные! — сказал спутник Мартина, со стоном растирая опухшие ноги. — А ты заметил, что они чураются всех и общаются только между собой? Позавчера я пригласил их главного помолиться вместе с нами, так этот невежа только головой помотал и отвернулся! — Монах махнул рукой, пытаясь прогнать назойливую муху, неотступно кружившую над его тонзурой. — А между прочим, у них тоже нищенствующий орден. Правда, они с самого начала связались со святой инквизицией, и это прибавило им весу.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Мартин, ничего не понимая.

— Ну, поговаривают, будто кто-то из их ордена написал книгу о происках приспешников дьявола. Она называется «Malleus maleficarum» — «Молот ведьм»[3]. Вот уже несколько лет серые братья бродят по городам и весям, таская в суме это безобразие, и… О нет, это невыносимо! — Гримаса страдания исказила добродушное лицо брата Иоганна.

Мартин, почувствовав облегчение оттого, что не придется больше выслушивать россказни об этих доминиканцах и их бессмысленной охоте на ведьм, встал с соломенной подстилки и снял с крюка мешочек, который передал ему брат инфирмарий, заботливо наполнив его сушеными целебными травами. Знак дружбы, которого Мартин никак не ожидал.

— Тебе следовало бы прислушаться к словам нашего проводника, — со вздохом сказал Мартин. — Он же сто раз говорил тебе, что паломничество — это молитва, творимая ногами. Тебе просто обувь нужна покрепче!

Не желая больше слушать стенания монаха, он намочил две льняные тряпицы, разложил на них листья лавра и осторожно обернул ими ступни брата Иоганна.

Когда в утренних сумерках проводник постучал в дверь их хибарки, Иоганн фон Мехельн еще ощущал некоторую слабость, но был вполне способен продолжить путь верхом на муле.

К радости Мартина, паломники добрались до Италии, опередив первые осенние альпийские бури. Путь по просторным равнинам Ломбардии был столь чудесен, что, ко всеобщему удивлению, теперь не кто иной, как Мартин, плелся в хвосте колонны. Не без скрытого удовольствия ловил он на себе осуждающие взгляды доминиканцев, которые явно не поспевали вовремя к цели своего путешествия. С восторгом разглядывал он спелые гроздья винограда в садах, персиковые и лимонные деревья. Даже в это время года все в Италии казалось исполненным света и ярких красок Воздух напоен был ароматом душистых растений и пряных трав. Одним словом, перед ним был новый, чарующий мир, и Мартин твердо решил, что ни брат Иоганн, ни угрюмые доминиканцы не отнимут у него радость новых открытий.

Когда паломники прибыли в Милан, Мартин вместе с братом Иоганном посетил роскошный собор и поставил большую восковую свечу Пресвятой Деве Марии в благодарность за то, что она верной рукой вела их через опасные горы. Он не прочь был еще немного побыть в столице Северной Италии, но остальные паломники не хотели задерживаться. Так уже через несколько дней они оказались на торговом пути, который вел через Кремону, Падую и Флоренцию, где солнце пригревало еще так сильно, что у брата Иоганна даже обгорело лицо.

Однажды к вечеру, как раз когда Мартин собирался подкрепиться кусочком хлеба с козьим сыром, среди паломников раздался протяжный крик Он возник в передних рядах и быстро покатился назад, пока не достиг охраны, которая вместе с Мартином и братом Иоганном шла за повозкой с провиантом.

Какой-то толстый монах с испуганным видом обратился к охраннику:

— Что случилось? На нас напали?

Охранник, смеясь, вытер потное лицо. Вот уже некоторое время дорога шла вверх, поднимаясь на какой-то холм. В жарком воздухе стояли клубы пыли, земля потрескалась.

— Похоже, брат, ты не часто совершаешь паломничество, верно?

Охранник указал своей алебардой вперед, на толпу паломников, которые издавали радостные возгласы и с ликованием хлопали в ладоши. Мартин посмотрел туда и увидел, как проводник в сопровождении молодых паломников торопливо взбирался на вершину холма, за ними клубилось облако пыли. Другие, встав на колени у обочины дороги, целовали свои нательные кресты и четки. Раздался всеобщий вздох облегчения. И после первых восторженных возгласов из уст в уста полетело: Монте-Марио!

Мартин всё понял.

— Мы добрались до цели! — взволнованно воскликнул он. Сердце у него в груди подпрыгнуло от радости. — Монте-Марио находится у ворот Рима. Пошли, брат Иоганн, глянем в долину!

Иоганн фон Мехельн, смеясь, упирался, когда Мартин в крайнем возбуждении схватил его за руку и мимо коленопреклоненных паломников потащил наверх.

— Не лучше ли сначала прочитать молитву, брат Мартинус? — ворчал монах, задыхаясь. Его ряса побелела от пыли. — Если бы приор мог представить себе, как часто мы перевираем слова молитв, он заставил бы нас целую недели пролежать ниц на каменном полу в зале капитула!

— Если я увижу папский дворец и побываю на службе в соборе Святого Петра, я сам, по собственному почину улягусь на каменный пол и пролежу две недели!

Брат Иоганн глубоко вздохнул и осенил себя крестным знамением.

— Ловлю тебя на слове, брат Мартинус, — сказал он.

Потом он поискал глазами доминиканцев, но те как сквозь землю провалились. «Странно! — подумал брат Иоганн. — Готов биться об заклад, они непременно хотели первыми насладиться видом Вечного города». Он пожал плечами и поспешил следом за Мартином.

Теплый вечерний ветерок донес на вершину холма звон колоколов. Они пели чище, чем тяжелые бронзовые колокола, к которым Мартин привык в Эрфурте. Потрясенный, опустился он на колени и с бьющимся сердцем стал ждать, пока пыльная мгла перед его глазами рассеется. Поредела дымка, растаяли облака пыли, и на горизонте возник прекрасный город. Мартин разглядел дворцы из светлого мрамора, которые были свидетельством благополучия, власти и величия. Башни и золотые купола возвышались по соседству с постройками дохристианской эпохи, руины которых сонно стояли там и сям, освещенные солнцем. Среди всего этого голубой лентой извивался Тибр. Река, разбиваясь на узкие полоски, огибала большой остров, и всюду через рукава реки к острову были перекинуты мосты. Это нельзя было назвать одним городом, здесь было много городов, и каждый излучал магический свет, их окружала какая-то сверхъестественная аура.

Мартин глубоко вдохнул. Он впивал впечатления, как истомленный жаждой странник, которому впервые за несколько дней протягивают кружку воды. Большого труда стоило ему оторвать взгляд от великолепной панорамы. Он все стоял и стоял на коленях, в то время как другие паломники давно уж сгрудились вокруг своего проводника, чтобы вместе преодолеть последний короткий отрезок пути до городских ворот.

ГЛАВА 4

Мартин и брат Иоганн остановились на подворье римского монастыря августинцев, недалеко от Пьяцца дель Пополо. Удивительный мир раскрылся перед ними. Братья по ордену приняли их очень сердечно и прилагали все усилия, чтобы после столь тяжелого путешествия окружить путников вниманием и заботой, насколько это позволяли строгие правила нищенствующего ордена. Аббат, наслышанный о главном викарии фон Штаупице, помог Мартину встретиться с секретарем папской канцелярии, и тот обещал передать Папе свитки при первой же возможности.

— Ты никогда не рассказывал мне, почему главный викарий послал с письмами в Рим именно тебя, — с обидой сказал брат Иоганн, встретив Мартина на роскошной лестнице папской канцелярии, где тот беседовал с секретарем. Он закинул голову и посмотрел наверх, на массивные мраморные колонны, подпиравшие бесконечную галерею дворца. В небольшой нише из разинутой пасти бронзового льва струилась вода, падая в круглую чашу из светлого песчаника.

Мартин задумчиво посмотрел на своего спутника. У Иоганна к уголкам губ прилипли крошки от медовых пирожков, которые на каждом углу предлагали торговцы. Похоже, поджидая Мартина, монах времени даром не терял.

— Его преосвященство озабочен теми неурядицами, которые в последнее время происходят в нашем монастыре, — сказал он наконец, пробиваясь сквозь толпу на площади Пьяцца дель Пополо и направляясь наверх, к базилике Сан-Джованни в Латерано.

Брат Иоганн внимательно слушал его.

— Главный викарий выступает за реформирование закоснелых законов ордена. Он собрал вокруг себя сторонников из числа аббатов, которые хотят поддержать его в стремлении поставить дела ордена под единый контроль. За несколько месяцев до начала нашего путешествия Папа издал буллу, которая ставит фон Штаупица во главе всех августинцев в немецких землях.

На лице брата Иоганна отразилась растерянность. Он чудом избежал столкновения с раззолоченным паланкином, который четверо носильщиков несли по Виа Бенедетто.

— Подозреваю, что решение Папы не всем аббатам пришлось по душе, верно? — ухмыляясь, поинтересовался он.

Мартин кивнул:

— По меньшей мере семь монастырей отказались признать папский указ. Фон Штаупицу ничего больше не оставалось, как еще раз обратиться к Папе. Поскольку до ухода в монастырь я изучал право, меня сочли подходящим человеком, чтобы передать Папе послание.

— Я сразу догадался, что мы особенные паломники! — в восторге воскликнул брат Иоганн. — Тебя-то уж во всяком случае привело в Вечный город важное поручение. Мне приор и горшка с медом не доверил бы!

Мартин рассмеялся так громко, что торговка, которая стояла у открытой двери в лавку, где в простых деревянных клетках было полно всяких птиц, и о чем-то спорила с какой-то расфуфыренной дамой, испуганно оглянулась.

— Думаю, наш приор в данном случае не случайно опасается за свой мед, — лукаво сказал Мартин.

Он приветливо кивнул торговке, которая тут же отвернулась и продолжила торг. Брат Иоганн понуро вздохнул, но зла на своего спутника не затаил. Впервые за долгие месяцы совместных странствий он видел Мартина веселым и уверенным и вовсе не хотел омрачать настроение своего собрата.


Сладостные звуки встретили их, когда они ступили под своды базилики Сан-Джованни и, полные благоговения, окропили пальцы святой водой. У входа царил полумрак, но в глубине, ближе к алтарю, сотни душистых свечей из пчелиного воска, рядами горевших в золотых подсвечниках, своим сиянием освещали голубоватый сумрак гулкого пространства церкви.

Группа монахов чинно продвигалась по центральному проходу к алтарю. Молитвенно склонив головы, они пели «Kyrie de angelis». Сильные голоса эхом отдавались среди покрытых алебастром и украшенных росписью стен.

Воздух был влажен и прохладен, но Мартин почувствовал, что в горле у него пересохло. Как зачарованный, шел он, влекомый голосами, звучавшими в стенах великолепной базилики столь непривычно, а ведь латинский текст песнопения был ему хорошо знаком. Его глазам открывалась череда великолепных фресок на библейские сюжеты, и сочные краски отчетливо выступали даже при столь неярком свете. Сам того не замечая, он позволил брату Иоганну увлечь себя вперед. Внезапно они оказались перед бесшумно выступившей из полутьмы группой кардиналов в фиолетовых мантиях, с атрибутами церковной власти, которые направлялись к статуе Девы Марии.

Онемев от всего этого великолепия, Мартин прислонился к колонне в дальней части базилики, а брат Иоганн в это время шепотом беседовал о чем-то с сухощавым монахом-бенедиктинцем, в обязанности которого входило следить за потоком паломников. Когда руки Мартина коснулись холодного камня, по всему телу пробежал легкий озноб. Пение монахов таяло где-то в вышине, среди массивных капителей.

В следующее мгновение в одном из боковых нефов стала собираться толпа. Десятки паломников в широкополых шляпах, монахи различных орденов, люди простого сословия, благородные дамы и господа столпились вокруг реликвария, прикрытого парчовым покрывалом. Рядом с ним на возвышении находился деревянный ящичек. Под присмотром ризничего люди кидали в ящичек монеты и только тогда получали от него позволение приблизиться еще на шаг. Многие в немом благоговении опускались на колени. Слышались всхлипывания и причитания верующих.

— Брат Мартинус! — Пронзительный голос его спутника прервал размышления Мартина.

Он обернулся и увидел, что толстый монах пробирается к нему через толпу, с радостным видом размахивая кошельком.

— Брат, ты что, не слышишь меня? — снова крикнул он. — Вон там, впереди, ты можешь купить спасение для умерших!

Он протискивался сквозь плотные ряды верующих, увлекая Мартина за собой, и тот уже не мог противиться. Паломники невольно отступали в сторону, освобождая дорогу монахам. Под строгими взглядами ризничего никто не решился преградить путь Мартину и брату Иоганну.

— Бенедиктинец объяснил мне, почему народ так ломится сюда, — зашептал Иоганн, одновременно пытаясь справиться с непослушным шнуром и развязать кожаный кошелек с деньгами. — Мощи святого Иоанна Крестителя, который крестил Иисуса в реке Иордан, имеют спасительную силу. Ты бросаешь в ящичек две монеты, и тогда один из твоих близких будет на пятьсот лет спасен от чистилища!

— Замечательно! — сказал Мартин. — И эти мощи святого, надо полагать, знают, кого из родственников я хотел бы спасти?

С каким-то странным чувством приблизился он к волшебному деревянному ящичку. Пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до прорези. Глухое звяканье металла свидетельствовало о том, что паломники старались не упустить возможности купить спасение для почивших родственников и друзей. Следуя их примеру, Мартин и брат Иоганн бросили в ящик монеты.

Пока брат Иоганн изливал на ризничего свое красноречие, Мартин отошел в сторону, уступая место напирающим паломникам. В этот момент в центральной части церкви вновь появились кардиналы, которые все это время находились в маленькой часовне с восточной стороны базилики. Один из них, в пурпурной мантии, степенно вышагивал, неся свое полное тело, и дорогая ткань шуршала при каждом его шаге. Он благосклонным взором окинул толпу паломников и в особенности — деревянный ящичек перед мощами. Кардинал остановился перед алтарем, возле которого один из служителей размахивал внушительной кадильницей. Все кардиналы тоже приблизились к алтарю и подняли руки. Раздался звон золотых чаш для причастия.

Просветленная улыбка озарила лицо Мартина, когда сладковатые волны ладана, минуя фрески на стенах, стали подниматься ввысь, к куполу.


— Как там было прекрасно, в церкви Сан-Джованни, правда, брат Мартин? — возбужденно заговорил Иоганн фон Мехельн, когда они вышли на улицу. Он даже пританцовывал от восторга.

Мартин пробормотал что-то в знак согласия, но Иоганн его уже не слышал: довольный, он запрыгал по ступеням вниз. «Кажется, Рим вдет ему на пользу», — не веря своим глазам, подумал Мартин. Во всяком случае, от многочисленных недугов, одолевавших брата Иоганна на протяжении долгого путешествия, не осталось и следа. Это было похоже на чудо. Мартин наблюдал, как тот, подхватив подол рясы, с видимым вожделением устремился к ближайшей таверне, из распахнутой двери которой доносилось скворчание кипящего оливкового масла и соблазнительный аромат жареного мяса со специями. К огорчению брата Иоганна, Мартин так и не согласился переступить порог таверны. Тогда монах с обиженным видом распрощался с ним и направился к Пьяцца дель Пополо, чтобы поспеть хотя бы к монастырской трапезе августинцев.

Мартин оглянулся вокруг, быстро сориентировался и отправился в путь. Он хорошо понимал, что следует воспользоваться неожиданным мигом свободы, — вряд ли ему в ближайшее время еще раз представится возможность избавиться от общества брата Иоганна. И полный деятельной энергии, он пошел в сторону центральных кварталов города.

Пробираясь по грязной, в глубоких рытвинах улице, рассматривая дома, башни и памятники, он невольно вспомнил слова одного паломника, сказанные за кружкой вина в хибарке, где они останавливались на ночлег по дороге в Рим. Он назвал этот город высочайшими небесами и мрачнейшим адом одновременно. Когда день стал клониться к вечеру, Мартин понял, что имел в виду старик, описывая Рим столь нелестно. В то время как роскошные дворцы римской аристократии и церковных иерархов, храмы и часовни излучали богатство и жизнерадостность, жалкие хижины бедняков тонули в пучине безнадежности. И куда бы ни направлялся Мартен во время своей прогулки по переполненному людьми шумному городу, всюду сталкивался он с контрастами, вселявшими в его душу отчаяние. Похоже, здесь никто не удивлялся тому, что посреди квартала изящных белоснежных палаццо с огромными воротами стояло кособокое дощатое строение, освещаемое. Внутри чадящими смоляными факелами; в его покрытых плесенью стенах два десятка продажных женщин занимались своим ремеслом. Церкви стояли в окружении остатков древних колонн с ионическими, коринфскими или дорическими капителями. И кругом — грязь, в некоторых кварталах доходящая путнику до щиколоток. Казалось, римляне и не вспоминали о каналах и виадуках, которые построили в городе их предки, ибо Мартин мог наблюдать, как в домах то и дело открывались окна верхних этажей и оттуда прямо на улицу вываливали целые корзины мусора и выплескивали помои. Коровы и овцы топтались в собственном навозе, и тут же, в десяти шагах, привалившись к каменной стене, мочились двое пьяных. Ужасающая вонь стояла в кварталах Старого города, и даже легкий освежающий ветер не мог ее одолеть. Губы Мартина скривились от отвращения, он судорожно сжал пальцами итинерарий, маленький свиток с планом города, который дали ему с собой в монастыре августинцев. Но как он ни старался разглядеть что-нибудь на этой схеме, все эти кривые линии, стрелочки и крестики, густо испещрявшие пергамент и указывавшие путь к церквам Святой Агнессы, Сан-Пьетро в Монторио или Санта-Кроче в Джерусалемме казались непостижимыми, и он не мог совместить их с необозримым хитросплетением улиц, площадей или с полуобвалившимися проходами в старых стенах. В лучах заходящего солнца они казались клубком из зловонного камня и гнилого дерева.

Со вздохом свернул он бесполезную карту, сунул ее под рясу и доверился собственному чувству пространства. Брат Иоганн наверняка пустится на поиски, если ко времени общей молитвы Мартин не вернется в монастырь.

В узких, вонючих переулках, отходящих от больших площадей, теснились необозримые толпы, лошади, паланкины, повозки. Вопили, перекрикивая друг друга, торговцы свечным товаром, вином, шерстью. Цирюльники брили клиентов прямо на улице. Нотариусы и бедные поэты с грифельными досками в руках предлагали прохожим свои услуги. Перед порталом церкви Сан-Себастьяно вокруг горящего костра толпились продавцы священных сувениров. Всех, кто пытался проскочить мимо них, они неминуемо останавливали и совали под нос кто медальоны с изображением святых, кто флакончики со слезами Иисуса или маленькие деревянные шкатулки. Бородатый старик с набрякшими мешками под глазами, расставив ноги, преградил путь Мартину. Голову его прикрывал грязный капюшон из мешковины, из-под которого выбивались спутанные седые волосы, и пряди их напоминали шевелящихся змей. Морщинистые щеки старика были похожи на две половинки печеного яблока. От него исходил кислый запах дешевого вина.

— Большой выбор святых, fratello mio! — закричал старик, обнажив остатки гнилых зубов. — Не желаете ли чуда, дорогой брат? Купите святого себе на радость — да и для защиты. Вот, смотрите, это — святая Одилия. Она исцеляет слепых!

Мартин смущенно помотал головой. Жестяные святые должны были творить чудеса, но для обездоленного старика, который их продавал, они явно никаких чудес совершить не смогли. Мартин попытался ускорить шаг и спастись от назойливого люда, что грелся у костра, но от торговца было так просто не избавиться.

— Я вижу, что на глаза вы пока не жалуетесь. А вот будь вы в моем возрасте, вы бы не стали столь легкомысленно отмахиваться от помощи святой Одилии!

— Может быть, и так. А сейчас отпустите меня, прошу…

— А с ногами у вас как? — перебил Мартина торговец, указав на запыленные сандалии молодого монаха. — Монах нищенствующего ордена наверняка частенько стирает ноги в кровь! В таком случае святой Криспиан — это то, что вам нужно! И ноги у вас будут как новенькие. Хоть на всех свадьбах подряд пляшите… Ох, я и забыл, уж простите бедного старого человека! Я забыл, что ведь танцевать-то вам запрещено!

— Я обязательно посоветую купить ваши медальоны моему собрату по ордену, когда мы соберемся в обратный путь, на родину, — уже с угрозой в голосе сказал Мартин, ибо, честно говоря, болтовня старика ему порядком поднадоела. Как вообще смели эти оборванцы заниматься своим подозрительным ремеслом прямо перед собором Сан-Себастьяно?!

Двое молодых священников, не обращая ни на что внимания, спустились вниз по лестнице и исчезли за дверью, обрамленной вьющимися розами. Похоже, торговая суета перед порталом церкви волновала их столь же мало, как кардиналов — натиск паломников, рвущихся к реликварию со святыми мощами в Сан-Джованни.

«Даже священники в это не вмешиваются», — с удивлением подумал Мартин. У него мелькнула было мысль, не делят ли они с торговцами барыши, но тут вдруг пронзительный звук охотничьего рожка заставил его вздрогнуть. Все вокруг пришло в смятение. Торговцы поспешно убирали свой товар. Две женщины с котомками на плечах побежали вверх по лестнице. Огонь тут же погасили. Мартин почувствовал, как рука старика железной клешней сжала ему плечо и потянула вниз, к земле.

— Вместе на колени встанем, брат, — прокряхтел старик, задыхаясь.

Шнурок, на которую нанизаны были жестяные медальоны, он засунул куда-то под свою рваную одежку и бросился прямо в грязь — только брызги полетели. С опаской поглядывал он из-под своего островерхого капюшона на конную процессию, впереди которой бежали с трубами два герольда. Четверо всадников на угольно-черных лошадях — казалось, только самой бледной смерти и скакать на них, — сопровождали убранный красным шелком паланкин.

Несколько конных стражников в пестрых штанах и сияющих латах выскочили из каменных ворот и помчались вперед с пиками наперевес. С яростью пронзали они все, что встречалось им на пути. Срывали медную посуду и масляные лампы, висевшие на крюках по стенам домов; сосуды с вином и глиняные емкости с пшеницей разбивали вдребезги об острые булыжники мостовой. Всадников сопровождала свора разъяренных серых псов. Женщины, подхватив юбки, с воплями убегали, стараясь поскорее укрыться за стенами домов.

— Давай же, поскорее, чучело гороховое! — прошипел старик Мартину. — Ты встанешь на колени или нет?! — Он резко дернул Мартина за широкий рукав. — О святой Иероним! Да ведь это же Его Святейшество Папа Римский!

Слова эти поразили Мартина в самое сердце. Как! Папа едет по городу! Он успел еще рухнуть на колени и, следуя примеру торговцев, согнуть спину и уткнуться лицом в грязь, когда мимо, едва не задев его, промчались всадники с собаками. Несколько псов оторвались от стаи и накинулись на куски сала, сброшенные всадниками с прилавка одного из торговцев. Краем глаза Мартин наблюдал, как стройные черные жеребцы пересекают площадь Сан-Себастьяно. К их седлам были приторочены связки куропаток и диких гусей. Компания с Папой во главе, скорей всего, развлекалась охотой в пойме Тибра.

Мартин обратил внимание на бородатого человека, который ехал на некотором расстоянии от всех. Всадник был сложения воистину богатырского. На плечах у него была меховая накидка, которая волнами спускалась вниз, скрывая круп лошади, а грудь защищал золотой панцирь. Когда лошадь подскакивала на неровном булыжнике мостовой, его широкие плечи распрямлялись всякий раз словно сами собой. Ничто, даже уличная грязь, брызги которой веером летели из-под копыт на головы коленопреклоненных людей, не могло омрачить царственного взора великана. Его глаза, свободные от каких бы то ни было проявлений чувств, были неподвижно устремлены на трепетное пламя факела в руках у рыцаря, который зычным голосом отдавал охране команды очистить дорогу к площади.

Папа Юлий II — наместник Бога на земле.

Когда цокот копыт по мостовой стих, Мартин поднялся. Голова у него гудела, словно в ней поселился целый рой шершней. Но к этому гудению добавились еще и внешние звуки. Отовсюду раздавались вопли и стоны. Не в силах справиться с нахлынувшими чувствами, он ринулся на угол улицы, чтобы еще раз посмотреть вслед удаляющимся всадникам, но смог увидеть лишь облако пыли, за которым скрылись и всадники, и паланкин. Какие-то дети появились из темного провала распахнутой двери, возле которой громоздилась поленница дров. Как вороны, запрыгали они по слякотному переулку и, перешептываясь, принялись копаться палочками в топкой грязи.

— Да-да, брат, ты не ошибаешься, они конский навоз собирают, — услышал Мартин у себя за спиной голос старика-торговца. — Ведь там могут оказаться и конские яблоки, которые обронила лошадь самого Папы!

Мартин невольно оглянулся и увидел неподвижную, согбенную фигуру старика в рваной одежке. Старик поразительно быстро оправился от испуга. Другие торговцы потеряли в грязи под копытами папской свиты почти весь свой товар, а он ловким движением вытащил из-за пазухи свои жестяные побрякушки, чуть ли не с любовью дыхнул на них и стал натирать краем засаленного рукава. Потом достал из кармана маленькую баночку и призывно потряс ею.

— Вы бледны как мел друг мой, — сказал он ухмыляясь. — Ну вот, а ведь мало кто знает, что пудра святого Козьмы исцеляет от любого испуга. По сравнению с нею щепа от стрел, поразивших святого Себастьяна, — сущий пустяк.

Капли пота выступили у Мартина на лбу. С отвращением оттолкнул он торговца и ринулся вниз по улице — подол его рясы развевался на ветру.


Едва Мартин переступил порог трапезной своих римских братьев-августинцев, к нему заспешил брат Иоганн. В руках у него была пожелтевшие, свернутые в трубочку и перевязанные шнуром бумаги.

— Только что был посыльный, брат Мартинус, — задыхаясь, прошептал он. — Оставил тебе вот это послание. Правда, замечательно? Это наверняка ответ Его Святейшества Папы на письмо главного викария!

Мартин ничего не сказал на это; в глубине души он сомневался, что Папа, при обилии разнообразных и занимавших все его время дел, выделил минутку, чтобы вникнуть в суть разногласий между нищенствующими орденами. Но бумаги и вправду оказались из папской канцелярии. Медленно сломав кроваво-красный сургуч на сопроводительном письме, Мартин увидел отчетливо выписанные, обильно украшенные завитками буквы и углубился в чтение.

— Новости-то хорошие? — Брат Иоганн в нетерпении переминался с ноги на ногу.

— Пожалуй, можно складывать пожитки да двигаться в обратный путь! — задумчиво произнес Мартин. — Папская канцелярия нашла соломоново решение. И это далеко не худший результат, главный викарий, наверное, на такое и не рассчитывал. Фон Штаупицу рекомендуют не расширять более сферу своих реформ, но зато в поддержке Папы он и впредь может быть абсолютно уверен. Кроме того, за ним сохраняется право осуществлять общий надзор, находясь во главе ордена августинцев.

— Я очень рад, что для нашего монастыря все закончилось благополучно, — сказал брат Иоганн. — Но теперь-то давай поедим, ведь поздно уже!

И они стали искать себе свободное место за длинным столом, где братья-августинцы в полном молчании сидели за вечерней трапезой. Стоя у небольшой кафедры, на которой в подсвечнике горела свеча, тучный монах, бросая на стол голодные взгляды, читал вслух устав ордена.

— Кто это, интересно, рядом с почтенным аббатом? — прошептал Мартин, стараясь не шевелить губами.

Он имел в виду господина благородной внешности, который стоял на возвышении рядом с аббатом и о чем-то оживленно беседовал с ним. Мартин окинул взглядом дорогие одежды незнакомца, которые тот носил с достоинством патриция. Черная курчавая борода с легкой проседью обрамляла выразительное лицо, проникнутое чистейшей радостью бытия. Нос у него был немного великоват, но это ничуть не портило общего впечатления. Камзол его, из изумрудно-зеленого переливчатого бархата, с разрезными фалдами до колен, был на груди распахнут, так что виднелась рубаха из дорогого шелка. Мартин отметил, что на незнакомце не было ни кружевного, ни складчатого воротничка, как принято было в Германии, зато шею украшали золотые цепочки, а ворот был схвачен тяжелой металлической застежкой. На бедре у него висел кинжал, весь в драгоценных каменьях, и туго набитый кожаный кошель.

Гость с обаятельнейшей улыбкой поднял кубок, приветствуя аббата и жестом выказывая ему уважение. Некоторое время Мартин внимательно наблюдал за ним и пришел к выводу, что незнакомец не похож на жителя Рима, несмотря на то что его темные глаза загорались порой огнем южного темперамента, а на полных губах играла лукавая улыбка.

Брат Иоганн откашлялся.

— Досточтимый аббат пригласил на трапезу нашего земляка, — пробормотал он. — Насколько я понял, он частенько наведывается в монастырь, какие-то дела здесь проворачивает.

— Дела? Так он что, купец?

Спутник Мартина состроил презрительную гримасу:

— Он из тех швабских толстосумов, у которых тут свои конторы — во Флоренции, в Венеции, да и в Риме тоже, — прошептал он. — Ты ведь наверняка слышал о Якобе Фуггере по прозвищу Богатей? Человек, перед которым так рассыпается в любезностях досточтимый аббат, это Ханнес Цинк, представитель и доверенное лицо Фуггера в Риме. Здешний чашник мне рассказал, что у Фуггеров в городе есть палаццо, так обстановка там богаче, чем в папских покоях. Говорят, этот Цинк — тертый калач, огонь, воду и медные трубы прошел. Денежное место за тыщу шагов чует! — Вздохнув, брат Иоганн вновь склонился над дымящейся миской с овощной похлебкой.

Мартин едва сдержал улыбку. Он тоже взялся за ложку и принялся с отсутствующим видом помешивать жидкую кашицу. На пути сюда ему несколько раз доводилось слышать о купцах Фуггерах из Аугсбурга. Истории про их сделки и торговые связи обошли пол-Европы, особенно после того, как Якоб, младший из братьев, возглавил один из самых успешных торговых домов.


— Доктор Мартин Лютер?

Мартин испуганно вздрогнул, увидев прямо перед собой представителя Дома Фуггеров. Краска смущения залила его лицо, он никак не ожидал, что купец покинет свое почетное место рядом с аббатом, чтобы искать беседы с ним, Мартином. К тому же он не привык, чтобы его называли «доктор Лютер». Монахи, сидевшие рядом с ним, насторожились. Они переводили глаза с него на гостя, словно ожидая, что Мартин вот-вот пустится в пляс. Толстый брат-августинец за кафедрой тоже, наверняка, слышал слова немецкого гостя, потому что, читая очередную строчку, он запнулся, начал снова и опять остановился на полуслове.

— Извините, я не имел намерения вас напугать, — вежливо произнес Ханнес Цинк.

Говорил он не по-латыни, а по-немецки. Живя в Риме уже более десяти лет, он по-прежнему не утратил своего южнонемецкого акцента.

— Господин аббат рассказал мне, что здесь, в монастыре, остановились немцы, и я решил не упустить возможности лично поприветствовать вас. Не беспокойтесь, я получил от него позволение на это!

Не дожидаясь ответа, Цинк схватил руку Мартина и с чувством пожал ее. Еще не успев прийти в себя, Мартин молчал. Потом поднялся со скамьи, и тут оказалось, что купец вовсе не так высок, как ему поначалу казалось. Зато его улыбка вблизи была еще притягательнее. Купец тем временем набросил на плечи длинную накидку, подбитую мехом, и всякий раз, когда он поворачивал голову, мех переливался крохотными искорками.

— Вы приехали из Эрфурта? — с интересом спросил Цинк.

Похоже было, что он действительно появляется здесь регулярно и чувствует себя как дома. В Эрфурте никакой гость не позволил бы себе таких вольностей. Мартину очень хотелось узнать, какие такие дела связывают этого человека с нищенствующим орденом, но под суровыми взглядами итальянского аббата он чувствовал себя не столь уверенно, чтобы об этом спрашивать, поэтому ответил только:

— Наш монастырь в Эрфурте послал меня и еще одного из братьев сюда, в Рим, по делам ордена.

Мартин бросил нерешительный взгляд в сторону своего спутника, но брат Иоганн явно не собирался вступать в разговор с представителем швабских богатеев. Мартин мог лишь догадываться, что его спутник, происходивший из состоятельной купеческой семьи, возможно, хранил в памяти далеко не самые лучшие воспоминания о яростной конкурентной борьбе южнонемецких торговых домов.

— Как вам нравится Вечный город, доктор? — Голос Цинка звучал мягко и вкрадчиво, но Мартин уловил в нем легкую насмешку. — Вы наверняка уже видели Латеранский дворец и собор Святого Петра…

Мартин кивнул.

— Могу ли я попросить вас, высокочтимый господин, называть меня брат Мартинус? — обратился он к гостю монастыря.

Ему было неприятно, что незнакомец так внезапно заговорил с ним. Кроме того, молчание во время трапезы пока никто не отменял. Он с тревогой заметил, как густые брови Цинка сдвинулись.

— Извините, но я… — Мартин запнулся, но все же договорил: — Просто меня могут упрекнуть в тщеславии, если я позволю называть себя академическим титулом!

Ханнес Цинк несколько мгновений помолчал, но потом морщины у него на лбу вновь разгладились.

— Разумеется, друг мой, я ведь об этом и не подумал. Под жарким солнцем юга даже братья вашего ордена позволяют себе порой кое-какие послабления в соблюдении монастырских правил.

Мартин улыбнулся в ответ на любезные извинения шваба. Цинк наверняка опирался на тот опыт, который он приобрел в общении с аббатами, прелатами и прочими высокопоставленными лицами церковной иерархии Рима. Однако Мартин сомневался, что упомянутые послабления распространяются также и на простых монахов, таких как он или брат Иоганн.

Они еще некоторое время беседовали, до тех пор пока колокол не отзвонил ко сну. Мартин дождался, когда аббат поднимется из-за стола и монахи начнут расходиться по своим кельям, а потом по просьбе купца отправился проводить его до ворот. Монах у входа, скучая, подремывал.

— Вы мне понравились, друг мой, — неожиданно сказал Цинк, окинув Мартина пристальным взглядом.

Налетел ветерок. Зашумела листва, и стихло пение цикад, затаившихся в траве меж высоких кустов. Ветер принес аромат жасмина, олеандра и дикой сирени, и благоухание разлилось под аркадами монастырского дворика.

— У вас острый ум, это сразу видно, и вы преданы тем, кому служите…

— Я служу одному только Господу нашему, господин Цинк, — осторожно прервал его Мартин.

Руки его непроизвольно сжали четки, которые он носил под рясой. Он смертельно устал, мысли у него путались, и мечтал он только об одном — о соломенной постилке в монастырском доме для гостей. День этот, на его взгляд, и без того принес с собой что-то уж слишком много неожиданностей. И новых сюрпризов ему вовсе не хотелось. В конце концов, у него и своих дел довольно.

— Я не хотел бы вам навязываться, мой добрый брат, — вздохнув, произнес Цинк.

Он извлек из-под камзола мятый бархатный берет с павлиньим пером и надел его. Слуга уже выводил из конюшни оседланную лошадь, которая, едва завидев своего хозяина, тряхнула гривой и заржала.

— Просто мне сейчас пришла в голову одна мысль. Не пожелаете ли вы еще на некоторое время остаться в Риме и помочь мне, ибо я нуждаюсь в ваших удивительных духовных и юридических познаниях. Недавно я сделал своему аугсбургскому господину несколько деловых предложений и хотел бы узнать мнение о них сведущего человека. Вы понимаете меня?

— Думаю, да, господин мой! — отвечал Мартин. Он постепенно приходил в себя от замешательства, вызванного беседой с Цинком. — Только я боюсь, что монах — не самый лучший работник на виноградниках господина Фуггера в Аугсбурге! А теперь нижайше прошу простить меня! Настало время готовиться к общей молитве.

— Ну, как вам будет угодно, брат мой, — с некоторой холодностью в голосе сказал бородатый шваб. — Но что касается монахов, то вы решительным образом заблуждаетесь. Вот уже несколько дней меня плотно осаждает толпа доминиканцев из Регенсбурга, которые, похоже, отнюдь не разделяют ваших сомнений.

Мартин, уже направившийся было прочь, резко развернулся.

— Доминиканцы, я не ослышался? — гневно спросил он. — А позвольте узнать, какого рода те дела, в которых намерен участвовать Дом Фуггеров?

— Сделайте одолжение, брат Мартинус, проводите меня завтра рано утром к Священной лестнице, — с улыбкой сказал Цинк. — Там я и поведаю вам, о чем речь!


Толпы паломников со всех концов света — кто едва переставляя ноги, а кто и вовсе ползком — карабкались по крутым ступеням лестницы в самом сердце Рима. Неумолчный гул голосов разносился повсюду в прохладном воздухе занимающегося дня.

Мартин стоял рядом с Цинком, который велел слугам ждать его и молодого августинца возле кареты, чуть поодаль. Пораженный, смотрел Мартин на бесконечную вереницу людей, которые со словами покаяния на устах двигались к священным ступеням.

— Эта лестница вроде бы перевезена из Иерусалима, — прошептал ему на ухо Цинк. — Утверждают, что она вела к дому Понтия Пилата.

У подножия лестницы за столом восседал кряжистый монах-доминиканец и принимал у паломников деньги. На столе, заваленном свитками пергамента, стояли весы. Цинк пропихнул Мартина сквозь толпу, и они оказались прямо перед монахом. Сидящий рядом с ним писец как раз в этот момент вручал какой-то свиток молодой женщине, взвешивая на весах принесенные ею монеты. Когда женщина наклонилась над столом, доминиканец с благосклонной улыбкой возложил ей на голову пухлую ладонь. Женщина была совсем юная, лет пятнадцати, не более. Волосы ее, заплетенные в косы, были цвета воронова крыла, черные с синеватым отливом, а кожа светилась молочной белизной. Когда она повернулась, Мартин заметил, что глаза ее полны слез — слез облегчения.

— Поторопитесь, друг мой, — услышал он голос Цинка и почувствовал, что толпа прижала его к самому столу. — Теперь ваша очередь!

Доминиканец протянул руку за следующим свитком — их подавал ему писец. Мартин оторопел, не веря своим глазам. Этот человек сразу показался ему знакомым, но теперь он вспомнил, где он его видел. Они же вместе переходили через Альпы! Нынешний продавец индульгенций был среди тех молчаливых монахов, которые вызвали подозрение у брата Иоганна: он считал, что в Рим их направила инквизиция. Мартин, как и его спутник, терялся в догадках, что могло побудить доминиканцев к столь срочному путешествию, но ему никогда бы и в голову не пришло, что он может встретиться с одним из них у подножия Священной лестницы.

Заметив, что. Мартин в недоумении уставился на него, монах резко поднял голову, выставив вперед небритый подбородок.

— Назовите имя усопшего и степень родства с ним! — голос монаха звучал недружелюбно. Ни тени узнавания не промелькнуло в его глазах, он сделал вид, будто никогда ранее с Мартином не встречался. — Вы ведь пришли сюда, чтобы получить искупление земных грехов, верно, брат?

Мартин невольно смутился. Было видно, что люди вокруг, побывав возле этого стола и начиная затем подъем по Священной лестнице, ощущали некое освобождение. Освобождение и радость. Он тут же вспомнил эту милую юную девушку с черными как смоль волосами. Вспомнил слезы, сверкавшие у нее в глазах подобно маленьким искрящимся бриллиантам.

— Напишите: Хайне Лютер, — наконец ответил он, обращаясь к писцу. Его внезапно прошиб холодный пот. — Это был мой дед!

Мартин глянул назад, на пыльную дорогу, но почти все уже разошлись. Исчезла и девушка, ее нигде не было видно. Ханнес Цинк стоял в нескольких шагах позади него, поигрывая рукоятью кинжала и неотступно смотрел на Мартина, не выпуская его из виду. За долгие годы, которые он провел в Риме, ведя торговые дела, он научился читать мысли людей по их жестам и лицам. Способность прощупывать людей взглядом приносила ему успех во всех предприятиях. Но Мартин все же не мог взять в толк, почему шваб не хочет заключить соглашение, например, с доминиканцами.

— Будешь читать «Отче наш» на каждой двадцать восьмой ступеньке, брат мой, — бесцеремонно прервал доминиканец размышления Мартина. — Когда доберешься до верху, твой дед Хайне освободиться из огня чистилища и перейдет в жизнь вечную.

Он взял из рук писца пергамент, присыпал его песком из пузатой баночки и вручил Мартину.

— И передай от меня привет твоему спутнику, брату-августинцу, — со злобой в голосе крикнул он вслед Мартину. — Скажи ему, что, даже впадая в смертный грех обжорства, человек может надеяться на искупление.

Но тут монах сообразил, что проговорился, показав тем самым, что знает, кто такой Мартин, и с угрюмым видом замолк. Он сердито кивнул следующему паломнику, невзрачному юноше, лицо которого скрывала широкополая, украшенная ракушками шляпа.

Мартин медленно подошел к ступеням и встал на колени. Голоса ожидающих и кающихся слились с голосом монаха в один пронзительный звук. Он попытался сосредоточиться. Повинуясь предписанию доминиканца, Мартин начал молитву: «Pater noster, qui es in caelis: Sanctificetur nomen tuum: Adveniat regnum tuum: Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra…»

Когда он произносил эти слова, вдруг раздались громкие стоны. Мартин в недоумении открыл глаза. Совсем рядом с ним какая-то седая женщина судорожно хваталась за ступени, силясь подняться. Руки у нее были распухшие, а длинные пальцы скрючила подагра.

«Panem nostrum quotidianum da nobis hodie: Et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittibus debitoribus nostris…» — попытался продолжить молитву Мартин.

Стоны пожилой женщины стали еще громче. Ей никак не удавалось вскарабкаться выше, а она так стремилась получить искупление грехов, обещанное доминиканцем. Мартин вновь открыл глаза. Увидев отчаяние в глазах старухи, он вдруг почувствовал, как у него перехватило горло. Он собрался уже было подняться с колен, чтобы протянуть руку беспомощно распластавшейся на ступенях женщине, когда между ним и ею встала какая-то фигура.

— Не бойся, я тебе помогу, — произнес по-итальянски высокий, приятный женский голос.

Мартин замер. Незнакомка откинула с лица покрывало, и он узнал в ней ту самую темноволосую девушку, которую приметил еще возле стола с индульгенциями. А девушка ловко подхватила старую женщину под руки и осторожно повела ее вверх по ступеням. Едва держась на ногах, старуха было запротестовала, но девушка не обращала никакого внимания на ее протест. Шаг за шагом продвигались они вдвоем по священным ступеням. Очень скоро белое как алебастр лицо девушки от напряжения покрылось капельками пота. Но она не отступала, терпеливо уговаривая всецело доверившуюся ей старуху идти дальше.

— Эй вы, стойте! — раздался внезапно голос писца, который снизу внимательно наблюдал за женщинами. — Старуха должна сама забраться наверх, или что, может, ты думаешь, тебе удастся на руках внести ее в Царствие Небесное?

— Лестница больно крута, — ничуть не смутившись, ответила девушка. — А ведет ли она в Царствие Небесное, это мы узнаем, когда до верху доберемся! — И она уверенно продолжила свой путь.

Мартин глянул вниз, где сидели сборщики денег. Вокруг маленького столика с весами по-прежнему толпились паломники. Впервые он заметил, как много вокруг него страждущих: он видел оборванного старика с окровавленными коленями, который наверняка отдал доминиканцу последние деньги; видел беременную женщину, которая, растопырив руки, прикрывала от толпы огромный живот; видел калек и слепых с грязными повязками на глазах.

У Мартина внутри все словно онемело. Стоя на лестнице Пилата, он не мог себя заставить произнести слова молитвы до конца.

— Теперь-то, я надеюсь, вы поняли, что я имел в виду, — сердито сказал Ханнес Цинк, когда Мартин вновь оказался рядом с ним посреди шумной улицы. Похоже, Цинк был в ярости. Он подал знак своему слуге, чтобы подавали карету.

— У этого доминиканца душа грубая. Он своими злобными взглядами только отпугивает паломников. Да они могли бы не только ради одного усопшего по этой лестнице подняться, они бы за многих поднялись, просто им надо толково объяснить, какое святое благо приносит отпущение грехов! — В голосе шваба все отчетливее звучал гнев. — Торговый дом Фуггеров не привык удовлетворяться крохами. Если мне удастся уговорить господина Якоба и мы будем участвовать в этом деле с отпущением грехов, то мы наладим его иначе, гораздо основательнее, и это не будет похоже на то, что устраивает здесь этот доминиканец.

Мартин не знал, как ответить Цинку. Разумеется, этот фуггеровский купец прав насчет того, что паломникам никто ничего не объясняет. С другой стороны, весь его интерес тоже сводится только к тому, чтобы побольше заработать на людском горе да на страхе человека перед ужасным огнем искупления. Прежний ужас перед местью Бога разгневанного, Бога карающего вновь когтями впился в сердце Мартина. Он снова вспомнил о девушке на той лестнице. Ее белая рубаха была разорвана на спине, распухшие кровоподтеки, явно после наказания бастонадой, отчетливо выделялись на молочно-белой коже. Она добралась до верхней ступеньки, но едва протянула руку, чтобы уцепиться за нее, как кто-то грубо толкнул ее ногой. Она не удержалась, упала и кубарем покатилась вниз.

— Я ничем не могу помочь вам и вашему торговому дому, господин Цинк, — внезапно произнес Мартин. Он смотрел на Цинка так, словно только что очнулся от глубокого сна.

— Очень жаль, брат Мартинус. А может быть, вы потом, на досуге, еще раз спокойно об этом…

— Нет, господин! Если погода будет благоприятной, я тут же покину Рим. Мне пора возвращаться в Эрфурт. Мое место там!

Ханнес Цинк больше не делал попыток уговорить его остаться. А что касается последних слов Мартина, то Цинк сомневался в том, что монаха так уж сильно влекло назад, в свой монастырь. Цинк хорошо изучил взгляд Мартина. И его сутулую походку тоже. Чуть полноватые губы и сильный, массивный подбородок были признаком решительного характера, а изборожденный морщинами лоб был свидетельством бесчисленных ночей, проведенных в бдении. Этот монах, несмотря на то рвение, с которым он исполнял данный им обет, был гоним. Ни в аскезе, ни во вкушении мирских радостей этот человек не мог обрести счастья. Он был беглецом. И бежал он не от людей, которых вполне способен был разглядеть и оценить, а скорее от бесов, угрожавших его вере. И неважно, где он намеревается теперь проводить дни свои — в Риме или в Германии: Ханнес Цинк был убежден, что бесы эти рано или поздно найдут брата Мартинуса, и тогда ему не поздоровится.

ГЛАВА 5

Эрфурт, весна 1511 года

— Я огорчен от всего сердца, что мне приходится вновь возлагать на вас бремя моих забот, преподобный отец!

Приор эрфуртского монастыря августинцев провел главного викария фон Штаупица, который только что закончил молитву перед статуей Девы Марии, через маленькую, увитую диким виноградом калитку в крытую церковную галерею. Фон Штаупиц оглядел стены из грубого камня. Прямоугольник крыши опирался на изящные колонны, а посередине из серой земли торчали простые надгробные камни и кресты монастырского кладбища. В установленные часы братья гуськом проходили вдоль стен, беседуя с вечностью. Но в этот вечерний час в галерее не было никого. Лучи заходящего солнца рисовали огненные полосы на покатой кровле. В углу за каменной лестницей, ведущей наверх, в кельи, на четвереньках стоял монах, нагнувшись над светлыми каменными плитами. По тихому сопению и равномерному движению рук можно было догадаться, что он пытается оттереть грязные следы башмаков и сандалий. Размашисто летала щетка по холодному камню. Время от времени он окунал ее в чан с колодезной водой и с неменьшим рвением продолжал работу.

— Сейчас вы сами видите, что я имею в виду, ваше преподобие! — в растерянности прошептал приор, неотрывно глядя на спину молодого монаха, которая напружинилась от усердия, как тетива лука.

Фон Штаупиц поспешно набросил на голову капюшон.

— Я вижу молодого монаха, который моет пол в галерее. Но…

— Вы не хуже чем я знаете, что это его усердие уже граничит с одержимостью, — перебил его приор. — Безумный взгляд, дрожащие руки, красные от слез глаза… С тех пор как брат Мартинус вернулся из Рима, он ведет себя словно бесноватый из страны Гадаринской!

— Насколько мне известно, Господь наш изгнал бесов и вселил их в стадо свиней, — снисходительно улыбаясь, сказал фон Штаупиц. — Надеюсь, вы не потребуете, чтобы я совершил подобное чудо, брат мой!

Бородатый приор поморщился. Он терпеть не мог, когда главный викарий прибегал к подобным рискованным шуткам, пытаясь скрыть собственную неуверенность в чем-то. В монастыре не место насмешкам и грубым остротам.

— Я не требую чуда, — с досадой ответил он, — но вашему любимцу не повредит, если вы поговорите с ним по душам, начистоту. Братья начинают побаиваться его. Один из новичков поведал мне вчера, будто бы он слышал, как брат Мартинус в дормитории беседовал с самим дьяволом!

Фон Штаупиц среагировал мгновенно. Заложив руки за спину, он решительно зашагал по галерее обратно к каменной лестнице. Даже если приор преувеличивал, все равно то, что он услышал, вызвало у него тревогу. Сейчас самое время вмешаться, иначе, неровен час, в монастырь наведается инквизиция, а он этого совсем не хотел.

Мартин был удивлен до крайности, когда совершенно неожиданно рядом с ним заработала еще одна щетка.

— Ваше преподобие… неужели это вы?

Главный викарий, встав на четвереньки, принялся драить плиты. Мартин пристыженно смотрел на главу ордена, но потом заставил себя продолжить работу и с новым рвением взялся за мытье.

— Вам никак нельзя быть здесь, ваше преподобие, — прошептал он. — Это не входит в ваши обязанности…

Фон Штаупиц закашлялся.

— Возможно, сын мой, но в твои это тоже не входит. В любом случае эти плиты уже не отмыть дочиста, даже если ты промучаешься над ними всю ночь. — Он на мгновение замер, услышав в галерее звук удаляющихся шагов. — Это приор! — тихо сказал он и улыбнулся. — Теперь он подумает, что мы оба тронулись умом.

— Вам никак нельзя быть здесь, — упрямо повторил Мартин, на этот раз громче. Он до того резко обмакнул щетку в чан, что вода плеснула через край и намочила ему рясу.

— Ты не оставляешь мне выбора, сын мой. Вот уже несколько недель, как ты вернулся, и до сих пор ни словом меня не удостоил, даже на исповеди. В отличие от брата Иоганна. Тот рассказывал мне о вашем путешествии с горящими глазами, говорит восторженные слова.

Лицо Мартина залилось краской. Уголком глаза он следил за двумя воронами, скакавшими меж замшелых могильных камней там, за стрельчатыми арками галереи. Птицы копались клювами в земле в поисках червей. Потом они с карканьем полетели ввысь и сделали несколько чинных кругов вокруг колокольни. Шум прилегающих к монастырю улиц понемногу стихал. Даже из монастырской кузницы и из мастерских доносились лишь редкие удары молота.

— Для брата Иоганна Рим был золотой луной, состоящей из медовых пряников, — с горечью произнес Мартин, немного помолчав. — Но это не его вина!

— Так что же такое, ради всего святого, произошло?! — воскликнул главный викарий.

Он отложил в сторону щетку и с недоумением посмотрел на Мартина. По вискам у него ручьями тек пот. Крупные капли падали на грубую ткань его одеяния.

— Как твой отец во Христе повелеваю тебе говорить!

— Рим — это одна большая ярмарка. Это вертеп! Куда ни глянь — всюду правят менялы. Все продается и покупается. Ночь с размалеванной куртизанкой! Спасение души! Там есть дворцы из белого мрамора с фонтанами в залах, куда приходят клирики, чтобы предаваться похоти. Вы можете себе такое вообразить, высокочтимый викарий?

Фон Штаупиц смиренно воздел руки к небу. Он устал, ему было холодно на каменных плитах. Но он не стал вставать на ноги. Помолчав, он сказал:

— Я очень даже хорошо представляю себе, что это такое. Подобные дома наверняка есть и в Лейпциге, и в Магдебурге.

— А может быть, в Магдебурге есть еще и церковь, где всем напоказ выставлены тридцать серебреников Иуды?! — вскричал Мартин, уже не владея собой. — И если вы каждый из них поцелуете, то гореть в огне чистилища будете на сто лет меньше, а?!

— И ты думаешь, что такого рода реликвиями знаменит один только Рим? Бедный брат Мартинус! Ты никогда ничего не слышал о том, что произошло, когда умер Фома Аквинский? Не успел он испустить дух, как братья из его же ордена набросились на его тело и… сварили его — чтобы добыть его кости. Курфюрст Саксонский во что бы то ни стало хотел обладать самой большой коллекцией христианских мощей, понимаешь?!

Мартин перестал скрести пол. В отупении уставился он на мокрую каменную поверхность, где в грязных разводах его отражение превращалось в бесформенное пятно. Где-то в городе зазвонил одинокий колокол. Не иначе как в церкви францисканцев: тамошний звонарь почти совсем оглох, да и часов не наблюдал.

— Я видел Святейшего Отца, когда он со своей свитой ехал по городу, — строптиво продолжал Мартин. — Люди говорят, что он жесток и кровожаден. Его приспешники сеют в Риме страх и ужас.

Потрясенный своими собственными словами, Мартин судорожно стиснул руки. Холодок пробежал у него по спине. Он сам не понимал, как отважился говорить такое о Папе Римском. Но сказанного не вернешь, увы. Внимательно всматривался Мартин в лицо своего наставника, пытаясь отыскать в нем гнев или осуждение, — и не верил глазам своим. К своему удивлению, он видел перед собой все то же чуть озабоченное, но вместе с тем насмешливое выражение лица, которое свойственно было фон Штаупицу всегда. Неожиданно он засмеялся.

— Брат Мартинус, все эти слухи не стоит принимать так близко к сердцу, — сказал он. — А теперь пойдем во двор. Мне нужно тебе кое-что сообщить.

— А что вам не нравится здесь, в галерее?

Фон Штаупиц, кряхтя, с трудом встал на ноги. Поднявшись, он протянул Мартину руку, и тот взял его под локоть.

— Ну, раз уж ты спросил, скажу. Плиты эти не нравятся… цвет их, что ли… Я люблю, когда здесь, в галерее, чисто. Но все, что мы делаем, не должно вводить братьев наших в смущение. И ежели им не дано научиться столь проворно скрести плита, как это делаешь ты, тогда они поневоле найдут другой способ умалить… сияние дел твоих.

Мартин молча кивнул. Он прекрасно понял, на что намекает фон Штаупиц, и был благодарен ему за это предостережение. Направляясь вместе со своим старшим братом по ордену к воротам, он расправил затекшие члены. Обернувшись, Мартин увидел, как гаснущий свет солнца отражается в капельках воды на каменных плитах галереи.

Фон Штаупиц остановился перед сплетенным из ивовых прутьев пчелиным ульем в форме колокола, который стоял на каменной плите во внутреннем дворе. От костра, который работники поддерживали с помощью еловых шишек и палой листвы, поднимался густой дым. Штаупиц велел Мартину с помощью веревок поднять улей наверх, на большую старую липу.

— Осторожно, брат Мартинус! — со смехом прокричал главный викарий. — А то смотри, ты их ненароком потревожишь. Из доктора теологии, владеющего классическим греческим, пасечник, как я вижу, выходит никудышный. А древние греки медоносную пчелу почитали. Они ценили ее выше, чем всех своих рабов. Вот так, и подтягивай тихонечко, ласково, словно корову доишь!

И тут фон Штаупиц заметил нож, спрятанный в углублении неровной стены. Должно быть, его оставили здесь ремесленники, что трудились на строительстве монастырской библиотеки. Бережно очистил он зазубренное лезвие.

— В университете, да и потом, ты ведь подробно изучал Священное Писание, верно? — тихо спросил он.

Мартин кивнул, не догадываясь, куда клонит викарий.

— Не всякий может этим похвастаться, но в Виттенберге у тебя будет возможность поговорить о том, что ты читал!

— В Виттенберге?!

Фон Штаупиц взял веревку из рук ошарашенного Мартина и закрепил ее на стволе липы. Похоже было, что в разведении пчел он разбирается прекрасно. Вокруг на траве стояли сосуды для очистки меда, лежали защитные сетки и скребки для чистки сот.

— Напряженная обстановка в эрфуртском конвенте нашего ордена не разрядилась и после твоего возвращения из Рима, брат мой, — сказал он, немного помолчав. — Недовольных очень много. И мне кажется, необходимо, чтобы ты на некоторое время покинул город и… Фон Штаупиц умолк Группа монахов появилась под аркой ворот, соединявших оба внутренних двора. Видимо, они направлялись в церковь. Когда монахи заметили Мартина рядом с главным викарием, лица их омрачились. Фон Штаупиц переждал, пока они не скрылись за дверями, и только тогда продолжил:

— Я посылаю тебя к источнику знаний, или, как сказали бы гуманисты, ad fontes. Монастырь в Виттенберге основан совсем недавно, но его светлость курфюрст Фридрих, которого повсеместно называют Мудрым, простер над нашим орденом оберегающую руку. Он печется также и об университете, который там только что появился. Поверь мне, брат Мартинус: в Виттенберге ты встретишь людей, которые по достоинству оценят твои проповеди.

Мартин поднял голову и посмотрел вперед, — там над головой викария высилась башенка церкви, в которой Мартин столь часто молился об умиротворении своей души. Слова викария звучали разумно, но сомнений Мартина они развеять не могли. Даже паломничество в Рим не даровало ему ответов на вопросы, а ведь он искал их, чтобы жить дальше.

А теперь ему предстояло покинуть славящийся своей ученостью монастырь в Эрфурте, чтобы затеряться в безвестном городишке где-то в Нижней Саксонии. Впрочем, с Виттенбергом Мартин был знаком, потому что во время учебы в университете провел там некоторое время, основательно изучая философию морали. Поэтому он знал, что курфюрст назначает профессоров в основном из числа монахов-августинцев.

— Я неуклонно теряю веру, во время молитвы я ощущаю себя уже полным глупцом, а вы требуете от меня, чтобы я перенес свое несчастье в Виттенберг, — сказал Мартин с оттенком невеселой иронии. — Мне нечего делать там, в миру, ваше преподобие. Путешествие в Рим вполне доказало это.

Фон Штаупиц улыбнулся.

— Твое паломничество еще только начинается, брат Мартинус. И вообще, мы ведь убедительнее всего проповедуем то, чему сами страстно желали бы научиться.

— Если я вызвал ваше неудовольствие, то обещаю работать еще усерднее! Клянусь вам, я буду…

— Еще усерднее? Да ты скоро руки все в кровь сотрешь от своего усердия! Нет, Мартинус, это дело решенное. Господь даровал тебе мятежный ум, но и дары милосердия достались тебе в изобилии. В Виттенберге ты сможешь изменить привычный образ мыслей, и у тебя откроются глаза. А ты ведь именно этого хочешь — или я ошибаюсь? Хочешь что-то изменить?

Мартин не отвечал. Нет, конечно он ничего не хотел менять, он хотел, чтобы Небеса раскрылись перед ним, а их милость была сейчас далека от него как никогда. Готовый разрыдаться, смотрел он на ворон, которых приметил еще прежде, на монастырском кладбище. Они опустились на конек крыши и с любопытством поглядывали вниз, во двор.


В то самое время, когда Мартин собирал свои пожитки и прощался с эрфуртским монастырем, который долгие годы был его приютом, в Риме поднималась вверх, к небесам, тоненькая струйка белого дыма.

Толпы людей, собравшиеся на площадях и улицах, прилегавших к папскому дворцу, в священном трепете пали на колени, зазвучали божественные песнопения. Радостная весть — habemus papam — полетела из одного конца города в другой.

Кардиналы, проведшие несколько дней, как и положено, в строгом уединении, поразительно быстро пришли к общему мнению: после краткого безвластия Рим обрел нового Папу.

В соборе, воздвигнутом в честь святого апостола Петра, золотая тиара уже очень скоро очутилась на некой большой лысой голове. Голова эта принадлежала человеку, глаза которого безучастно, почти холодно, наблюдали за церемонией. Пальцы его барабанили по украшенным роскошной резьбой, обильно покрытым листовым золотом подлокотникам трона, сидя на котором ему отныне предстояло вершить судьбы христианского мира. В качестве атрибута власти, которую получал он вместе с этой должностью, ему был вручен увесистый шар из чистого золота, олицетворявший Землю. Человек нехотя оторвал дрожащие руки от подлокотников трона, чтобы принять вожделенный символ.

— Кардинал Джованни Медичи, мы объявляем тебя папой Львом X, епископом Рима и наместником Бога на земле… — Торжественный голос плыл сквозь пряные волны ладана, которые поднимались ввысь из целого моря тихо позванивающих сосудов. — …последователем святого Петра и священным главой Римско-Католической Церкви.

Папа поднял голову. Бархатная улыбка появилась на его губах.

ГЛАВА 6

Городок Виттенберг в Саксонии раскинулся на самом берегу Эльбы. Мощные стены и наполненные водой рвы кольцом окружали улицы и площади. Одиннадцать сторожевых башен, хорошо заметных путнику уже издали, высились над крышами домов и церквей подобно каменным копьям.

Трое ворот вели в город: с запада — Шлостор, с юга — Эльбтор, с востока — Эльстертор. Здесь была резиденция курфюрста, поэтому ремесла и торговля в этом маленьком городишке, находившемся вдобавок на перекрестке двух торговых путей, начали процветать очень быстро.

Близость к реке тоже оказалась не бесполезной. Помимо права чеканить собственные монеты город обладал штапельным правом: ему разрешалось хранить на складах зерно, вина, древесину, сельдь, а также другие товары, доставлявшиеся сухопутным и водным путем. За мзду в тысячу рейнских гульденов курфюрст даже уступал отцам города право вершить суд, и хотя двор оставлял за собой возможность отозвать дарованные права, тем не менее все эти достижения внушали горожанам уважение к самим себе. Советники магистрата, гильдии и цеха демонстрировали свою преданность городу, строя церкви, поддерживая университет и многочисленные монастыри Виттенберга.

Мартин прибыл в город, когда октябрь окрасил золотом листву деревьев. К собственному немалому удивлению он без труда освоился в монастыре августинцев, который располагался в восточной части города. Немногочисленная братия обживала совсем новое здание, которое было построено в традициях нищенствующих орденов и поэтому отличалось крайней простотой и целесообразностью форм. В городе это место прозвали Черный монастырь, но вовсе не из-за цвета его суровых стен, а из-за монашьих ряс. Кроме августинцев, которые обосновались в городе всего несколько лет назад, в северной части Виттенберга имелся еще и монастырь францисканцев, служивший местом погребения членов семьи герцога.

В Черном монастыре Мартин познакомился с братом Ульрихом, которому приор поручил позаботиться о вновь прибывшем. Брат Ульрих был черноволос и внешность имел приятную. Он принадлежал к старожилам монастыря, которые по приглашению курфюрста когда-то поселились в Виттенберге. Как и Мартин, он много времени посвящал изучению библейских текстов, но занимался этим с гораздо меньшим рвением. На самом-то деле между ними было очень мало общего. Ульриху чтение священных книг давалось с большим трудом, в то время как для Мартина часы, проведенные за их изучением, были самыми счастливыми. Зато брат Ульрих славился как проповедник и внимательный слушатель. Он проявлял живейшее участие во всех людях, которые встречались на его пути, и утверждал, что в их судьбах он черпает больше познаний, чем во всех книгах вместе взятых, какие когда-либо выходили из-под пера писца или же из-под печатного пресса. Так что для братьев постарше было удивительно, как это Ульрих так хорошо ладит с молчаливым, не очень-то неуравновешенным новичком из Эрфурта. Скоро Мартин и сам стал искать общества молодого, разговорчивого монаха. Частенько случалось, что они беседовали до рассвета, пока не догорят последние свечи или пока колокол не позовет к заутрене.

Однажды вечером брат Ульрих поджидал Мартина невдалеке от городских ворот. Они договорились встретиться в низинке у реки. Брат Ульрих хотел познакомить Мартина кое с кем из беднейших жителей Виттенберга, с которыми ему придется иметь дело как проповеднику. Ульрих стоял на берегу, подхватив полы рясы. Слева от него суетился какой-то рыбак, держа в руке сачок и камышовые корзины. Он был слепой.

— Погоди, я помогу тебе! — с живостью крикнул брат Ульрих, и несколькими минутами позже они вдвоем вытащили на берег тяжелые сети, в которых трепыхалась рыба.

Чуть дальше, в стороне от тропы, в траве на коленях стояли прачки. Размашистыми движениями они швыряли белье на плоские камни — только брызги летели. Слышалось пение, а какой-то мальчонка подыгрывал певуньям на флейте.

Некоторое время брат Ульрих наблюдал за этой идиллической сценой. Погода стояла прекрасная, башни и зубцы городских укреплений были залиты светом закатного солнца. С западной стороны высился замок курфюрста — вытянутое строение сложной формы, притененное кронами высоких деревьев и зарослями кустарника. Курфюрст придавал большое значение роскоши оформления и разнообразным удобствам. Он нанимал известнейших архитекторов, которые украсили внутренний двор изящными лестницами и причудливыми аркадами. Потолки из ценнейших пород дерева, камины, украшенные гербами, живопись, фламандские гобелены придавали гостиным, спальным покоям и рыцарским залам роскошный вид. Однако все это великолепие было внутри, а снаружи замок производил на всех пугающее впечатление. Маленькие оконца прикрывались деревянными ставнями; они походили на подслеповатые черные глазки, злобно взирающие на окружающий мир. Даже осанистая круглая башня замковой церкви, вплотную примыкающая к западному крылу резиденции, не сглаживала мрачного общего вида.

Брат Ульрих вздрогнул, когда брызги воды неожиданно попали ему в лицо. Две девушки, из тех, что стирали белье на реке, пробежали мимо него и намеренно встряхнули рядом с ним мокрую холстину. Девушки задорно захихикали, в ответ монах с притворной строгостью погрозил им пальцем. Он хотел было уже подойти к молодым женщинам, чтобы поговорить с ними, но тут из-за деревьев показался брат Мартинус. Выглядел он, как всегда, встрепанным и невыспавшимся. Под мышкой у него была книга, с которой он никак не мог расстаться. Брат Ульрих встал руки в боки.

— Я тебя совсем не тороплю! — крикнул он Мартину издалека, увидев, как тот побежал ему навстречу еще быстрее.

— Вижу, я зря беспокоился, вы здесь очень неплохо проводите время! — Мартин иронично приподнял бровь и двумя пальцами стряхнул капельки воды с курчавых волос брата Ульриха, которые непокорными колечками вились вокруг его тонзуры. — Вы рыбачили или же в основном занимались стиркой, дорогой брат? — спросил Мартин с серьезным и честным выражением лица.

Брат Ульрих с наигранным огорчением опустил уголки губ. Низ рясы у него вымок и помялся.

— Видите того человека с камышовыми корзинами, вон там, у реки? Его зовут Гунтер. Если бы я не полез в реку да не помог ему вытащить сети, он потерял бы весь свой улов.

— Конечно, и весь Виттенберг от этого бы пострадал, — с ухмылкой сказал Мартин. — В конце концов, у нас ведь сегодня пятница!

— Верно! Вы удивительно быстро осваиваете местные порядки!

С шутками и смехом монахи отправились домой. Они поднялись по пологому, поросшему кустарником склону и пошли по тропинке к западным воротам. Уже издалека доносился плеск воды: они приближались к глубокому рву возле городской стены. Под аркой ворот, створки которых были широко открыты, тот самый слепой рыбак о чем-то разговаривал с солдатом, что стоял у ворот на страже. Мартин видел, как слепец залез рукой в камышовую корзину, вынул из нее рыбину и стал показывать ее солдату. Стражник перевел взгляд наверх, к брустверу, где лениво грелись на солнышке его товарищи: кто просто сидел, а кто натирал до блеска промасленной тряпицей свои латы. Заметив монахов, стражник поспешно сунул рыбину в бочку позади себя и махнул рукой монахам, а заодно и Гунтеру: мол, проходите. Они вошли в город.

Перед замковой церковью на небольшой площадке, покрытой соломой и камышом, расположились мелкие торговцы — кто за открытым прилавком, кто в маленькой будочке. Подзывая прохожих, они умело расхваливали свой товар: плетеные корзины, глиняные кувшины и кружки, разноцветные ленты, броши, узорчатые пояски. Продавец сукна навязал полоски ткани на длинный шест, и они, как флаги, развевались на ветру. В некотором отдалении кудахтали куры и гоготали гуси, просовывая клювы сквозь прутья клеток. Запах пчелиного воска, хлеба и жареной рыбы заползал во все щели домов и сараев, примыкавших к площади перед церковью. А с задних дворов, которые представляли собой настоящие лабиринты с деревянными галереями и кривыми лестницами, доносился визг пил и шум точильного круга. Хозяйки с ведрами в руках судачили у колодца. Благообразный старец в мантии, явно профессор университета, вышел из придела церкви, у дверей которого пристроился оборванный нищий. Старец развязал маленький кожаный кошелек, висевший у него на поясе, и бросил нищему несколько монет, хотя тот к нему и не приставал.

Брат Ульрих остановился возле торговки хворостом, прислонившейся к стене церкви, подальше от толпы. Мартин с любопытством подошел ближе и посмотрел на женщину. Ее поблекшие серые глаза на мгновение вспыхнули, когда она приметила рядом с Мартином брата Ульриха. От бедности и невзгод женщина явно состарилась раньше времени. Цвет лица у нее был такой же серый, как выступ церковной стены, возле которой громоздились три объемистые вязанки хвороста. Здесь же были навалены еловые шишки и лежал трут. На голове у торговки была пожелтевшая накидка, стянутая шнуром под заострившимся подбородком. С глубокой тоской смотрела она на отливающий зеленью купол башни, вокруг которого торчали оскаленные морды каменных зверей, украшавшие сточные желоба.

— Тебе дров не надобно ли, брат? — обратилась она к Ульриху и с надеждой положила руку на вязанку. От ее ветхой одежды исходил смолистый запах свежей древесины.

Ульрих с улыбкой кивнул:

— Как себя чувствует твоя дочка, Ханна? Уже меньше кашляет?

Женщина робко взглянула на монаха, смущенно пробормотала в ответ что-то неразборчивое и тут же стала обстоятельно отсчитывать хворостины. Да так увлеклась этим занятием, что глаза ее лихорадочно заблестели.

— Тебе целую вязанку или же половину, брат? — спросила она, запутавшись в счете.

Было совершенно ясно, что за все время, пока женщина стояла здесь, у стены, она ничегошеньки не продала. Тут брат Ульрих заметил рыбака, пробиравшегося между прилавков. Он громко стучал палкой, ощупывая перед собой щербатый булыжник. Ульрих подбежал к слепцу, обхватил его за плечи и стал что-то нашептывать ему на ухо. Тот пожал плечами.

— Две рыбины мы тебе даем, Ханна! — радостно воскликнул монах. Он вынул из корзины слепца скромную часть его добычи и бросил к ногам торговки хворостом. — Одной вязанки нам хватит. Ну и поддадим же мы сегодня жару нашим братьям!

Боязливая улыбка осветила изможденное лицо женщины. Она была сообразительна и уловила двойной смысл слов монаха. Брат Ульрих взял небольшую вязанку и тут же передал ее в руки Мартину.

— Глянь, Ханна! Это наш новый священник, его зовут отец Мартинус!

Мартин сказал женщине несколько обычных слов, полагающихся в таких случаях, и брат Ульрих вместе с рыбаком потащили его дальше.

— Эта бедная женщина слегка не в себе, — заговорщическим тоном сказал Гунтер, едва они свернули в сторону от площади. — Она живет с дочкой в заброшенной хижине, в глухом лесу. В полнолуние, когда бесчинствуют оборотни, она выходит из дому за водой…

— Не рассказывай сказки! — грубо перебил его Ульрих. — Какие оборотни? Ты что, хочешь отца Мартинуса до смерти запугать?

Мартин задумчиво покачал головой. Нет, так легко его было не запугать. Ему уже приходилось слышать, что в головах большинства виттенбергцев еще сидели предрассудки, которых священники не в силах были одолеть.

— Призраков я не боюсь нисколько, — тихо сказал он. — Во всяком случае таких, каких вы себе воображаете!

— То ли оборотень, то ли еще нечисть какая, его еще чертовым женихом называют. Кто тут разберет… — Рыбак палкой чертил зигзаги на грязной земле. — Ученые господа лучше в этом разбираются, чем бедный слепой рыбак. Известно только, что хромая Ханна все искала себе хижину в лесу, от людей подальше, ну и нашла. А через девять месяцев ребеночек у нее родился, весь скрюченный, такой, что повитуха три дня слова вымолвить не могла. Муж увидел — от ужаса тут же окочурился. Вот и прячется теперь Ханна со своим дьявольским отродьем там, в лесу.

— Так ты что, хочешь ученого теолога убедить, что правоверная христианка родила от оборотня? — Брат Ульрих многозначительно постучал себе по лбу. Он едва успел оттолкнуть слепца в сторону, когда стайка студентов выскочила из дома с высокой черепичной крышей и чуть было не сбила его с ног.

— Я знаю, тут находится бурса мастера Андреса, — пробормотал рыбак. — Бурсаки, что у него живут, те еще заводилы, им бы только бедокурить!

Мартин удивленно воззрился на старика, а брат Ульрих рассерженно нахмурился и, не удержавшись, сказал:

— Хорошо еще, они не слышали, что ты там болтал про бедную Ханну. Слухи здесь разлетаются быстрее самой быстрой лошади княжеского гонца. Кроме того, уж я-то знаю, почему на самом деле с Ханной случилось несчастье.

— Правда? Вот интересно-то! Ну, расскажи!

Брат Ульрих в возбуждении пробежал несколько шагов вперед, потом развернулся и заявил:

— Муж Ханны завалил в лесу дикого кабана. Тушу освежевали, Ханна мясо закоптила, а потом они это мясо ели… Ели каждый день, а шел Великий пост. Даже в Страстную пятницу они ели это мясо.

— Вы полагаете, что за это Господь скрючил младенца у нее во чреве, а мужа именно по этой причине хватил удар? — поинтересовался Мартин.

Брат Ульрих скорчил рожу и молча многозначительно указал на слепца, которого, казалось, эта история сильно озадачила. Но внезапно он что-то сообразил, и черты лица его мгновенно разгладились.

— Ага, вот оно что! Вы решили одурачить бедного, слепого христианина? Отдайте мне мои котомки! Я слишком много времени потратил на разговоры с господами нищенствующими монахами, а рыба моя сама собой ведь не продается.

Ворча, он запихнул свои сети в камышовую корзину. Не успели монахи опомниться, как он уже заковылял по пыльной площади, направляясь туда, где у стены среди прилавков толпился бедный люд.

Вскоре им попался навстречу молодой парень, который тащил полную кадку строительного раствора, направляясь к дому, сплошь увитому плющом. Мимо него прогрохотала запряженная быками повозка, доверху нагруженная бревнами. Мартин заметил, что в торце здания были установлены леса, на которых суетились плотники и каменщики. На верхней площадке лесов, под самым коньком крыши, работник в грязном кожаном фартуке прикреплял к стене ворот с лебедкой, чтобы поднимать наверх ведра с раствором и обожженные глиняные кирпичи. Громкие крики разносились по всему двору. Брат Ульрих остановил парня, тащившего кадку. Он весь согнулся под тяжестью непосильной ноши.

— Бог в помощь, дружище Томас, — приветливо сказал Ульрих. — Вижу, дело продвигается. А это наш новый приходской священник из Эрфурта, отец Мартинус Лютер.

Работники на лесах, привлеченные громким голосом монаха, свесились через грубые перила и с недоверием уставились на пришедших. У одного из них с мастерка капал жидкий раствор. Никто из них не произнес ни слова. Томас со стоном опустил кадку на землю. Он поспешно кивнул Мартину, вытер блестевший от пота лоб, вновь обхватил кадку и исчез с нею за дверью дощатого сарая. Было заметно, что парню хотелось им что-то сказать, но под враждебными взглядами ремесленников ни Мартин, ни брат Ульрих не решились последовать за ним.

— Буду рад видеть вас в церкви, на службе! — крикнул наконец Мартин, чтобы хоть как-то разрядить напряженную тишину.

Конечно, он не надеялся, что виттенбергцы встретят своего нового пастыря с восторгом и понесут его по улицам на руках, но то ожесточение, которое мелькало в глазах простых ремесленников, стоило им еще издали приметить священнослужителя, поразило его. Неужели люди в Виттенберге испытывали страх перед своими пастырями?

Он пожелал мастеровым удачи, и, когда они вновь принялись за работу, вместе с братом Ульрихом покинул этот двор.

— Можно подумать, что у меня проказа, — сказал Мартин поеживаясь. — Что плохого сделал я этим людям, почему они так ко мне относятся?

Брат Ульрих вдохнул прохладный воздух.

— Ерунда, вы к этому быстро привыкнете, отец Мартинус! Эти парни, поди, подумали, что вы пришли к ним только для того, чтобы стребовать с них десятину. Некоторые цеха и гильдии неплохо зарабатывают при дворе курфюрста, но большинство ремесленников живет впроголодь. Плохие сейчас времена, денег в цеховых кассах совсем нет…

— Они подумали, что я пришел за деньгами?

— Да нет же, они думают, что это Папа охотится за их деньгами. Ведь в некоторых городах на рыночных площадях фонтаны наполняют вином, когда на трон садится новый Папа. Когда появляется новый священник, люди тоже должны платить Папе. Только при этом условии они могут быть уверены, что и в будущем удостоятся Святых Даров. Manus manum lavat, как говорится. Рука руку моет! — Брат Ульрих сложил пальцы так, словно считает деньги. — Но теперь надо поторопиться, нам давно уже пора быть в монастыре!

Мартин уныло покачал головой. Обычаи, о которых говорил брат Ульрих, были ему внове, но одно теперь стало ясно: у виттенбергцев не было никаких причин с восторгом воспринимать его приезд.

ГЛАВА 7

Рим, 1512 год

В просторных гулких переходах ватиканского дворца царила прохлада, особенно приятная после удушающей жары, весь день висевшей над Римом. К тому же здесь не было ни души, за исключением нескольких стражников, которые время от времени проходили по коридорам вдоль стройных рядов подпиравших своды мраморных колонн. Джироламо Алеандр поймал взглядом свет лампы, которую его духовный наставник, кардинал Томас Виво Каэтанский, по прозванию Каэтан, нес впереди, раскачивая ее, как кадильницу. После залитой солнцем площади глаза его должны были привыкнуть к сумеречному свету коридоров папской резиденции. Где-то невдалеке слышались песнопения монахов.

Алеандр неуверенно оглядывался кругом. Это был бледный, уже не очень молодой человек, который получил блестящее образование и вполне мог рассчитывать на великолепное будущее. Всю свою жизнь, во всяком случае сколько он себя помнил, Алеандр находился в близком окружении Папы, ожидая, что в один прекрасный день Святейший Отец обратит внимание на его исключительные способности. Расположенный по натуре своей к серьезным занятиям, щедро одаренный добродетелью терпения, он старался познать мир веры с помощью неустанного его изучения, стремясь составить собственное представление о властителях и слугах этого мира. И хотя сам Алеандр склонен был к осторожности и скромности, он всегда признавал за Церковью право являть полноту своей власти в гордыне великолепия и роскоши.

Погруженный в свои мысли Алеандр последовал за кардиналом в галерею, украшенную портретами бывших Пап. Галерея была ему знакома, но почтительная робость удерживала его от соблазна приблизиться к полотнам в тяжелых золотых рамах. Он не понимал, почему испытывает страх перед маслом и патиной, но застывшие лики усопших, некогда восседавших на троне святого Петра, внушали ему священный трепет.

Кардиналу, судя по всему, подобные чувства были неведомы. Он подолгу задерживался то у одного, то у другого портрета, поднимал повыше лампу, изучая умело схваченные художником, выписанные маслом черты, и тень улыбки пробегала по его губам. Алеандр расправил плечи и приблизился к кардиналу. Краешком глаза он внимательно поглядывал на своего патрона. Каэтан был высок, статен. Долгие годы службы во славу курии посеребрили его волосы. Лицо его отливало бронзой, цветом напоминая крыши римских домов под лучами вечернего солнца, а когда он смеялся, обнажался ряд безупречных зубов, и все это свидетельствовало о том, что он печется о своем здоровье и, в отличие от многих в этом дворце, не предается винопитию и неумеренному чревоугодию.

— Когда много лет назад я прибыл в Рим, мне казалось, что нет ничего благороднее, чем служение Господу, — немного погодя заговорил кардинал. — Папой тогда был тот самый человек, который столь сосредоточенно взирает сейчас на нас, бедных смертных, с этого портрета, — Александр VI.

Он двинулся дальше, пока не остановился, наконец, перед портретом в необычайно роскошной раме. На ней изображен был Папа в ниспадающей волнами пурпурной мантии — казалось, погруженный в молитву. Алеандр по достоинству оценил тонкую работу живописца, искусно изобразившего каждую складочку дорогой ткани, и пришел к выводу, что никогда ранее не встречал столь насыщенного, светящегося пурпура.

— Три любовницы. Пятеро детей. Страстный поборник боя быков.

— Это правда? — не веря ушам своим, спросил Алеандр.

Каэтан рассмеялся. Горящие священным негодованием глаза ученика позабавили его.

— Свое первое приглашение на празднество в папском дворце я получил накануне Дня всех святых. Вы, случайно, не слышали, что рассказывает простой народ об этом вечере?

Алеандр пожал плечами. Смутно припомнились ему обычаи жителей его родного города, согласно которым накануне Дня всех святых изгоняли духов и разоблачали ведьм.

— Я приблизился ко дворцу, — с живостью продолжал Каэтан, — и увидел, что вдоль аллеи слева и справа стоят шеренги живых статуй — обнаженные юноши и девушки, тела которых были покрыты серебряной краской. Огромный зал сиял от света сотен свечей в серебряных канделябрах. В нишах за пурпурными занавесями сидели куртизанки, позванивая браслетами всякий раз, когда кто-нибудь проходил мимо. Его Святейшество был большим ревнителем чувственных радостей. Он придумал вознаграждения для тех гостей, которые окажутся самыми выносливыми, упражняясь в этих радостях.

Каэтан взглянул на Алеандра и удовлетворенно отметил, что тот покраснел.

— Нет-нет, друг мой, — прибавил он, — в этих состязаниях я участия не принимал.

Каэтана позабавила реакция Алеандра. Сомнений не было, Алеандр — очень умный наблюдатель. Как раз такой, какой нужен Церкви, если она не хочет задохнуться без свежего воздуха. Однако ему не повредит, если он заранее познакомится с суровой правдой ватиканских нравов. Кардинал поспешил приподнять лампу, чтобы осветить очередное полотно. Полоса света упала на бородатый лик недавно почившего папы Юлия II.

— Юлий. Здесь он выглядит воистину достойно, не так ли? Словно пастух, присматривающий за стадом доверенных ему овец. Но когда он призвал к себе живописца, в его воображении рисовался совсем другой образ, Он хотел остаться в памяти потомков как грозный воитель — на коне, с мечом в руке, в военном походе против дерзкой Венеции. Вы принимали когда-нибудь участие в его охотничьих вылазках в пойму Тибра?

— Нет, — поспешно ответил Алеандр. Отрицательно помотав головой, он уверил кардинала, что никогда не расположен был к увеселениям такого рода.

Каэтан вздохнул. Он опустил лампу и смерил своего спутника пристальным взглядом.

— У вас по-прежнему есть какие-то тайны, Джироламо, которые вы не хотите мне доверить. Признавайтесь: к чему вы все-таки расположены?

— К служению Господу, ваше высокопреосвященство, — твердо ответил Алеандр. — Трудиться во имя того, чтобы восстановить Господню Церковь, чтобы воссияла она в той чистоте, которой заслуживает!

Кардинал с сомнением склонил голову набок, словно размышляя над ценностью предложенного ему товара.

— Ах вот как! Так, значит, не стоит вводить вас в искушение, — проговорил он. — Что ж, наверное, вы правы. Я сам давно уже жду появления человека, который встряхнет мир христианский.

Сердце Алеандра вдруг забилось сильнее. Никогда прежде Каэтан не разговаривал с ним столь откровенно. Пение монахов во дворе папской резиденции стало громче. Они славили нового папу Льва X, и Алеандр стал размышлять, не на него ли возлагает кардинал свои надежды. Неуверенно последовал он за своим патроном к маленькой дверце, которая вела на балкон южного крыла дворца.


А в Виттенберге в лекционном зале коллегиума на Лангештрасе собрались в это утро студенты маленького местного университета.

Первое время лекции читались в помещении францисканского монастыря, но теперь в распоряжение магистров и студентов, благодаря великодушному покровительству земельного князя, было предоставлено солидное двухэтажное здание с красивым лепным фронтоном и гордой башенкой на коньке островерхой крыши. Здесь было несколько лекционных залов, отделанных деревянными панелями, лаборатории, аудитории для проведения семинаров. Лестница вела наверх, в крохотные каморки студентов. Удобство состояло в том, что в считанные минуты студенты добирались из них вниз, на занятия, и поэтому не опаздывали, но сами каморки были столь же тесны и холодны, как комнатки школяров, обучавшихся в бурсах, разбросанных по городу там и сям. Даже лечебница для бедных на западной окраине города сдавала студентам виттенбергской Лейкореи — так назван был этот университет при его основании — скромные помещения для ночлега. Преподаватели, которые в основном принадлежали к различным монашеским орденам, в жилье не нуждались, они обитали, как правило, в своих монастырях.

— Прошу тишины! — прервал гомон студентов человек в темно-синей бархатной мантии.

Он снял свою шапочку и чинно прошествовал на возвышение, к кафедре, откуда ему хорошо были видны ряды молодых людей, собравшихся на его доклад о церковном праве. Меж залатанных курток и камзолов из дорогого лейпцигского сукна время от времени мелькала грубая ткань монашеской рясы.

— Extra ecclesium nulla salus, — торжественно возгласил магистр Андреас Карлштадт, пытаясь ладонью разгладить мятые листки с тезисами своего доклада. — Вне Церкви нет исцеления. Спор об этом ведется уже более четырнадцати веков. С первых дней основания Церкви.

Он на мгновение замолчал, приметив молодого монаха-августинца, который устроился на дубовой скамье в последнем ряду. Карлштадт удивленно поднял брови — ведь его лекции считались обязательным предметом для студентов, и сюда редко заглядывал кто-либо из его коллег. Вместе с тем монах, которого ему несколько дней назад представили как отца Мартина Лютера, казалось, воспринял его слова с большим воодушевлением.

Карлштадт откашлялся и продолжил свою речь.

— Но теперь Пятый латеранский собор подтвердил изречение святого Киприана. Нет никакой иной возможности избежать бездны ада, кроме как примкнуть к Священной Римской Церкви и стать ее горячим приверженцем!

Студенты воспринимали выступление Карлштадта спокойно, без всяких эмоций. Кое-кто делал записи на оборотной стороне узких полос пергамента. Бумага была дороговата, и книгопечатание мало что изменило. Встрепенулась молодежь только тогда, когда неожиданно слова попросил какой-то монах. Магистр с недоумением взирал на человека в одеянии нищенствующего ордена. Несмотря на то что студентов всегда призывали отстаивать на диспутах свою точку зрения, все же редко случалось, чтобы профессора прерывали во время лекции.

— Профессор Карлштадт! — громко крикнул Мартин, и голос его разнесся по сумрачному помещению. — Вы забыли упомянуть, что и в Восточной Церкви есть люди, которые преданно следуют Христову учению. Что сказано в решении Латеранского собора о наших православных братьях и сестрах?

Магистр молчал. Неприязненно смотрел он на дерзкого нарушителя спокойствия и от души сожалел, что перед ним не какой-нибудь простой студент. Такого юного наглеца он бы живо выставил за дверь, чтобы тот поостудил свою горячую голову на свежем воздухе, а тут он вынужден был отвечать.

— Православные христиане, так называемая греческая ортодоксальная церковь? — проскрипел он голосом, полным презрения. — Очень просто! — Карлштадт принялся лихорадочно рыться в своих бумажках, но потом понял, что они ему совершенно не нужны. — Один из ранних церковных документов ясно говорит о том, что епископ Римский, а вовсе не какой-то греческий патриарх является преемником святого Петра. Вы ведь не будете отрицать, святой отец, что Господь наш Иисус Христос вручил ключи от Царствия Небесного не кому иному, как Петру?

— В таком случае тех святых, которых канонизировала Восточная Церковь, мы должны считать проклятыми? — крикнул в ответ Мартин. — Ведь епископу Римскому они никогда не подчинялись!

Карлштадт сжал кулаки, капельки пота выступили на его высоком лбу.

— Вы… вы не поняли самого главного, святой отец. И здесь не место…

— Но ведь это — неизбежное следствие тезиса Киприана, — не дал ему договорить Мартин. — Тогда православным христианам заказан путь к спасению. А может быть, это предположение опирается на чересчур буквальное прочтение известных слов из Евангелия от Матфея: Es Petrus, et super hanc petram aedificabo ecclesiam meam?

— Спасибо, мы все более-менее знакомы с этими строками, — прервал его магистр.

Он ощущал полную свою беспомощность и понимал, что этот молодой монах испортил ему всю лекцию. Он и студентов, похоже, уже перетянул на свою сторону, ибо его последнюю реплику сопровождал одобрительный гул аудитории. Таких вещей ни в коем случае нельзя было допускать. Карлштадт резко выпрямился и гневно прокричал:

— Я никак не ожидал, что именно представитель уважаемого августинского ордена осмелится поставить под сомнение авторитет церковного собора, доктор Лютер!

Мартин побледнел, чувствуя, что сотни глаз направлены теперь на него.

— Я ничего подобного и не делал, профессор Карлштадт, — медленно произнес он. — Невзирая даже на то, что Четвертый собор признал, что Киприан мог ошибаться, это не исключено…

— Что вы имеете в виду? — спросил какой-то студент, который сидел перед самой кафедрой и усердно записывал каждое слово, звучавшее в споре.

— Ну как же, собор 1215 года постановил, что при определенных обстоятельствах и вне Римской Церкви вполне возможно спасение души, ведь милость Господа нашего Иисуса Христа безгранична!

Студент издал громкий возглас, который мог означать что угодно — от полного согласия до решительного осуждения. Но прежде чем он успел записать последние слова Мартина, магистр выхватил из деревянного ларца, стоявшего на кафедре, маленький бронзовый колокольчик и затряс им.

Поднялся гул, лекция закончилась. По ступеням лестниц застучали башмаки. Карлштадт бросил на Мартина холодный взгляд, подобный пробирающему до костей морозу ранним мглистым утром. Потом положил на место колокольчик, поспешно собрал свои листки, сошел с возвышения и направился по маленькой лесенке, ведущей в домовую часовню. Со смешанным чувством смотрел Мартин на его синюю мантию. Он бросил Карлштадту вызов, и ничего хорошего это ему не сулило. Но разве лучше было промолчать, во имя всеобщего мира и спокойствия, и оставить без внимания шаткие аргументы магистра по одному из важнейших вопросов церковного права, как будто на них и возразить-то нечего?

Пробиваясь наружу через сгрудившихся кучками студентов, Мартин невольно вспомнил о главном викарии. Задумавшись о том, что сделал бы на его месте фон Штаупиц, Мартин пришел к выводу, что ему необходимо встретиться и поговорить с Карлштадтом.

Не успел он пройти к выходу через зал, где был небольшой фонтан, как раздался душераздирающий крик. Пронзительный голос проник ему в самое сердце.

— Боже, кричат на рыночной площади! — услышал Мартин слова какого-то студента. — Это там, где дом строят!

Одолеваемый нехорошими предчувствиями, он бросился к выходу. Выскочив из широких дверей коллегиума на площадь, он стал пробираться сквозь толпу. Еще издали Мартину было видно, что кучка мужчин и женщин со скорбными лицами столпилась возле недостроенного дома, где Мартин побывал вместе с братом Ульрихом всего несколько дней назад.

Немолодая женщина распростерлась на глинистой земле перед дощатым сараем. Рваная головная накидка, некогда ярко-желтая, съехав, обнажила голову, платье все было в пятнах извести, к нему прилипла солома. Рядом с нею стоял один из ремесленников, которых Мартин видел тогда на лесах. Лицо его было белым, как та известка, которой он покрывал оштукатуренные кирпичи между опорными балками фахверка. И все же он находил в себе силы говорить женщине какие-то слова утешения. Она же отталкивала его руку. «Томас, — стонала она сквозь слезы, — Томас!»

Подойдя к выпиравшим наружу балкам сарая, Мартин застыл от ужаса. На одной из поперечин безжизненно раскачивалось на ветру тело парнишки. Это был тот самый юный работник, тащивший раствор, которого брат Ульрих так заботливо расспрашивал. Мартин поспешно перекрестился, а потом бросился к висевшему телу, пытаясь поддержать его, чтобы ослабить на шее петлю. Внизу, возле его ног, валялась разбившаяся бочка. Парнишка, видимо, использовал ее как подставку, а потом, осуществляя свой чудовищный замысел, оттолкнул ее ногами.

— Помогите же мне! — крикнул Мартин стоявшим вокруг. Он шумно дышал, словно его самого что-то душило. — Да перережьте же наконец эту проклятую веревку!

Ремесленник, который все еще стоял возле обезумевшей от горя женщины, молча кивнул и, словно очнувшись от глубокого сна, быстрее ветра помчался к стене сарая и приставил к ней деревянную лестницу. Взлетев на крышу, он лег на поперечину и потихоньку пополз по ней, пока не добрался до узла веревки, перекинутой через балку. Он вытащил нож и сильными ударами перерубил ее. Тело мальчика подалось вниз и осело на руки Мартина. Оно показалось ему поразительно легким. «Легкое и гибкое, как ивовый прут», — подумал он, принимая скользнувшее вниз тело. Глухо, словно уши у него были залеплены воском, снова донесся до Мартина крик женщины. Пока мастер спускался по стремянке обратно, Мартин прилагал все усилия, чтобы голова умершего не коснулась грязи у сарая.

— Пустите меня к нему, святой отец, — невнятно произнесла женщина.

Мартин вздрогнул. Он не заметил, как она приблизилась, она оказалась рядом с ним внезапно. Он не успел даже наложить крестное знамение на глаза повесившегося и прочитать предписанную в таких случаях молитву.

— Пустите, святой отец, — повторила женщина. — Я Тереза, его мать!

Мартин тяжело поднялся. Он заметил, как во двор въехали два всадника в латах, шлемах и с мечами в руках. Солдаты городской стражи, приехавшие разузнать подробности несчастья. Какая-то расфуфыренная служанка, явно знакомая с одним из всадников, а может быть, и с обоими, с готовностью рассказывала им о случившемся, а стражники в ответ только пожали плечами, похотливо оглядели девушку с ног до головы и снова уехали.

— Хороший был парень, — сказал мастер. Он вновь повязал свой бурый фартук, сшитый из кусков грубой кожи, и дал знак своим подмастерьям-плотникам, глазевшим на происшествие, вновь приниматься за работу. — Может статься, я был слишком строг с ним. Я сказал ему, что надо работать и нечего витать в облаках. И о девочках нечего задумываться. Мы ведь люди простые, живем впроголодь, каждый грошик на счету. Но разве мог я знать, что творится у него в голове?

— Почему он это сделал? — шептала Тереза, обезумев от горя. Она крепко сжимала в объятиях тело сына, словно надеялась вдохнуть в него частицу своей жизни. Увидев, что два подмастерья тащат носилки, чтобы унести мертвого юношу со двора, она вцепилась в полу его куртки.

Мастер склонился к уху Мартина. Украдкой, шепотом, чтобы жена не могла услышать, спрашивал он о том, что сейчас его особенно волновало:

— А что Церковь говорит по этому поводу?.. Ну, я имею в виду, если человек с собой покончит?

Мартин хотел было ответить, но громкие рыдания заглушили его слова. Плач доносился из покосившегося домишки, на стене которого были вывешены на просушку связки чеснока. Перед домиком был заросший, неухоженный палисадник, огороженный ветхим забором. Сквозь прутья изгороди торчали спицы сломанного тележного колеса, похожие на скелет околевшей скотины. На мгновение Мартину показалось, что за занавеской он различил силуэт худенькой девушки со всклоченными волосами, но она тут же исчезла во мраке комнаты.

— Вы ведь хотели ему помочь, отец Мартин, — услышал он голос мастера у самого своего уха. Дрожащей рукой несчастный в волнении провел по запыленной щеке. — Вы похороните Томаса?

Мартин тяжело вздохнул. И вновь он вспомнил о своем наставнике фон Штаупице. Мартин как будто услышал его голос, и голос этот советовал ему довериться спасительной милости Господней. Но тем не менее существовали предписания, которым он, как священник, должен был следовать. Церковь требовала от него подчинения. Тем временем вокруг него воцарилась полная тишина. Все смотрели на Мартина, словно ждали его решения. Одна Тереза, казалось, совершенно не интересовалась священником.

Она поднялась на ноги и дала знак работникам, ожидавшим возле носилок, что готова сопровождать тело сына туда, где его будут обмывать.


Вечером Мартин, как затравленный зверь, вышагивал по своей келье взад и вперед. К нему приходил брат Ульрих, чтобы узнать подробности о происшедшем, но Мартин отказался беседовать с ним об этом. Он был слишком взволнован, чтобы связно рассказывать о чем бы то ни было.

Людей, которые работали там, на строительстве, он бросил в беде. Он сбежал, сбежал в тот самый момент, когда они так нуждались в его совете, в его духовной поддержке. Но только что, ради всего святого, мог он ответить этому ремесленнику?! Что церковь налагает на его сына проклятие лишь потому, что он от всех своих страданий покончил с собой? Что душа его теперь погибла и что он, лишенный искупительных Святых Даров, будет похоронен в заброшенном углу возле церковной стены? Если только подручный палача не вывезет его тело за ворота, чтобы закопать тут же, как закапывают вздернутого на виселицу вора прямо у ее подножия.

Мартин медленно подошел к узкому подоконнику и загасил одиноко трепетавшую на нем свечу. Тьма царила в его мыслях, так пусть будет тьма и в скудной комнатенке. «Может статься, я гневлю Господа одним только видом своим», — подумал он, ощутив на пальцах горячий воск. Он опустился на холодный каменный пол и закрыл лицо руками.

— Ты есть любовь, но я не в силах найти тебя, — обреченно прошептал он. — От меня требуют нести утешение детям Твоим, но каждый день подтверждает, что я не могу этого сделать!

На мгновение Мартин замер, прислушиваясь к шороху в коридоре: ему показалось, что кто-то крадется. «Наверное, крысы», — подумал он.

— Я никогда и не утверждал, что знаю ответы на все вопросы, — пробормотал Мартин, уже не обращая внимания на звуки за дверью.

Он внезапно вскочил и в приступе ярости забарабанил по голой стене каморки.

— Я — против тебя! Эй ты, Сатана, проклятое отродье! Я вижу все твои козни! Ты молодого парня свел в могилу! Ты покрываешь позором мать и нашептываешь ей, чтобы она спрятала своего больного ребенка от людей, дабы он уже никогда не смог найти прибежища у Господа!

В неистовстве своем Мартин задел стол, на котором лежали книги и рукописи. Упал кувшин с водой, и она полилась на свитки пергамента. Гневно вскрикнув, Мартин принялся вытирать промокшие листы.

— Vade retro, Satanas! — прошипел он. — Даже здесь ты не выпускаешь меня из своих когтей! Изыди, изыди в адскую свою бездну, погань!

Сердце у него бешено колотилось, готовое выскочить из груди. Пульсирующий шум волнами накатывал, оглушая его, слепой страх сжал горло. Хрипя, упал он на колени и так сильно ударился лбом о сундук из каштана, служивший ему сиденьем, что в голове у него зазвенело. Лицо горело, из раны над левой бровью полилась теплая кровь.

— Я твой, о Господи! Спаси меня! — простонал он, уже не понимая, что происходит. — Если я заблуждаюсь, если жизнь моя одно только дьявольское наваждение, как утверждал некогда мой отец, тогда укажи мне, в чем я заблуждаюсь, Господи. Ты можешь, ты можешь это сделать!

Он стал задыхаться, но, к его великому удивлению, прохладный вечерний воздух вдруг распространился по келье и наполнил его грудь.

— Господи, я твой! Спаси меня!


На следующий день, едва лишь отзвучали последние слова утренней молитвы, Мартин тайком выбрался из часовни. Ничего не объясняя брату Ульриху, удивленно смотревшему ему вслед, он проскользнул через боковую дверцу и, выйдя на улицу, побежал вдоль городской стены, пока не увидел впереди обрамленную высокими деревьями площадь перед церковью Святой Марии.

День только занимался, но на площади и прилегающих к ней узких улочках, возле фахверковых домов и деревянных сараев было уже оживленно. Цирюльник, на доме которого раскачивалась на ветру вывеска, предлагавшая различные целительные процедуры, точил бритву о каменный выступ в ожидании посетителей. Судомойка у дверей трактира опускала в чан деревянные кружки, отмывая их от остатков пива. Она с любопытством посмотрела на Мартина, но ничего не сказала. Зато она громко поздоровалась с суконщиком, который вместе с женой шел по улице. Находясь под бдительным оком супруги, сухопарой матроны, причудливый головной убор которой походил на шутовской колпак со свисающими с двух сторон колокольчиками, суконщик лишь сдержанно ответил на приветствие смазливой служанки и быстрым шагом продолжил путь.

Мартин поспешил дальше, мимо раскрытых дверей лавок, хранилищ зерна и кухонь, где резали лук и чистили овощи. Ноги тонули в грязи еще глубже, чем на улицах в квартале вокруг замка. На каждом углу возле домов лежали кучи навоза, с кудахтаньем бегали куры. Из щелей между булыжниками торчали чахлые стебельки одуванчиков. Соблазнительный аромат корицы и аниса распространялся из пекарни рядом с церковью Святой Марии. Маленькая пекарня прилепилась к серой, приземистой, пузатой пороховой башне, почти слившись с нею. Пекарь выставил на улицу через щель в стене целый противень ароматных крендельков, чтобы их остудить. Запах этот приятно щекотал Мартину ноздри, но у него не было времени остановиться. Он стремился поскорее добраться до кладбища Святой Марии.

Железные ворота в стене, сложенной из нетесаного камня, лязгнули, когда Мартин приотворил их, входя на кладбище. Он стал оглядываться в поисках служителя.

— Отец Марлин? — раздался внезапно голос откуда-то из-за кустов. — Что вы здесь делаете в этот час? Может быть, вы меня ищете?

Могильщик, коренастый человек лет пятидесяти, оказывается, узнал Мартина. Опираясь на лопату, он стоял перед могилой, которую, судя по всему, только что выкопал. По краям ямы были набросаны горки свежей земли. Могилу эту, вне всякого сомнения, заказали ему состоятельные люди, потому что яма была очень широкой и находилась совсем рядом с кладбищенской часовней. Этот храм Господень был построен на средства нескольких богатых семей Виттенберга, и по их заказу в окна вставили дорогое свинцовое стекло, соорудили хоры и увенчали крышу изящной восьмигранной башенкой.

— Вы пришли поговорить со мной о погребении настоятеля лечебницы? — спросил могильщик, наморщив лоб.

Он отступил на шаг назад, словно опасаясь, что новому священнику, не дай бог, придет в голову прикоснуться к нему. Вопреки бытующему в народе мнению, что могильщики якшаются с мертвенно-бледными, бестелесными призраками, которые в полнолуние бродят меж могил, и поэтому похожи на них, виттенбергский могильщик имел весьма представительный вид и осанистую фигуру. Светлая борода была аккуратно подстрижена, белокурые с рыжиной волосы, уже редеющие, расчесаны на пробор. И только грубые ладони его напоминали Мартину о том тяжелом ремесле, с помощью которого он, преодолевая неприязнь и насмешки, добывал себе пропитание.

Мартин встал напротив него, на другой стороне свежей могилы, и посмотрел на кучу земли слева от себя. Какое-то мгновение он колебался, но потом все же начал рассказывать могильщику, зачем он пожаловал на кладбище. Мартин еще не закончил, когда зазвонили колокола церкви Святой Марии.

— Клянусь слезами пресвятой Богоматери, но я не понимаю вас, святой отец! — в недоумении просипел могильщик. — Как это можно? Я не имею права хоронить самоубийц в освященной земле!

Мартин, протестуя, поднял руку. Он знал, что будет нелегко убедить могильщика помочь ему в осуществлении задуманного, но нервы его были на пределе, и он был уже не в силах уговаривать могильщика.

— Никого тебе хоронить не надо, — громко сказал Мартин. — Я просто прошу тебя вырыть еще одну могилу, и все. Неужели ты не понимаешь?

— Мне жалко этого парня, но… Он ведь проклятый. Ведь это же священная земля, спросите у декана, если мне не верите. Самоубийцам не место на кладбище, и подавно не место возле часовни. Вы подручного палача позовите, пусть он его закапывает. Да пусть кто другой с ним разговаривает, а не вы, ведь его ремесло еще позорнее моего!

— Будь добр, уйди с моей дороги! — воскликнул Мартин.

Подобрав рясу, он обежал вокруг могилы. Могильщик в испуге посторонился и, поскользнувшись, чуть было не свалился в яму. Он со стоном выпустил из рук лопату.

— Явится дьявол, чтобы забрать его душу, — запричитал он, — и тогда…

Мартин взъярился:

— …И тогда я выйду ему навстречу и уж позабочусь о том, чтобы он нас больше не истязал! Давай лопату! Раз ты не хочешь мне помочь, я сам вырою эту могилу! А ты беги-ка живо на Лангештрасе да скажи, чтобы мастер Отто вез сюда своего сына. Да поторопись!

Возле ворот тем временем собрались люди. Громкая перепалка среди могил привлекла их внимание. Разинув рты, смотрели они, как их приходской священник берет в руки лопату могильщика и словно одержимый начинает копать землю. Среди людей прошел испуганный ропот. Мартин на секунду поднял голову. Его взгляд упал на магистра Карлштадта, который присоединился к ротозеям. На нем была красная мантия, означавшая, что он профессор университета.

— Некоторые люди в тщеславном самомнении утверждают, что если ребенок покончил с собой, то он проклят! — крикнул Мартин, обращаясь к собравшимся у ворот. Он посмотрел на них с осуждением. Судя по их насупленным лицам, они были точно такого же мнения. — И здесь они стоят только потому, что не хотят упустить момент, когда земля разверзнется и поглотит богохульствующего священника. Но я говорю вам, что дьявол искушал его, и бедная душа не нашла достаточно сил, чтобы противостоять злым козням врага человеческого. Этот ребенок не более виновен в отчаянии, насажденном в его сердце, нежели невинно убиенный разбойниками в лесу!

Тележка с большими деревянными колесами загрохотала по неровной дорожке, ведущей к арке кладбищенских ворот. С гоготом прыснули в разные стороны гуси, бродившие возле ограды. Группа одетых в черное мужчин и женщина, лицо которой было закрыто густой черной вуалью, осторожно сняли с тележки носилки, на которых лежало тело, завернутое в белую льняную ткань. Возбужденно перешептываясь, зеваки отступили назад: опасно было стоять слишком близко к покойнику, который сунул голову в петлю, — это могло принести несчастье. Мужчины молча пронесли носилки мимо могильных камней. Мартин ждал их у ямы с ободряющей улыбкой.

— Господь смилостивится над нами, — сказал он, — ибо Господь милосерден. Ему ведомы бури, бушующие в сердцах наших! Когда-то я думал, что Он наказывает нас при жизни нашей, потому что Он мстителен и до четвертого колена преследует человека за грехи его. Я был убежден в том, что Он только и ждет, когда мы ошибемся, чтобы обвинить нас в предательстве. — Мартин с решимостью отбросил в сторону лопату и осенил могилу крестным знамением. — Но я заблуждался, слышите?! Те, кто считает, будто Господь наш есть гневный судья, не знают того, каков Он на самом деле, ибо видят они лишь пелену, завесу, для них темное облако затмило лик Его. Если мы твердо поверим в то, что Христос — спаситель наш, то Господь встретит нас милосердием. Твердо верить в Господа означает не отвергать любовь Его.

Лицо Мартина просветлело. Поверх голов мастера и его жены смотрел он туда, где у ворот стоял профессор Карлштадт, нервно теребя бороду. Наконец Мартин дал знак опустить носилки в освященную им могилу.

— Те absolvo a peccatis tuis, in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen! — произнес он.


Профессор Карлштадт бесцельно брел по улочкам квартала, прилегающего к городской стене. Все мысли его крутились вокруг происшедшего на кладбище. «Как посмел Лютер по собственному почину провести погребение самоубийцы! — вновь и вновь спрашивал он себя. — Да к тому же в освященной земле!»

Дрожа, магистр плотнее запахнул полы подбитой мехом мантии. Голос монаха так и звенел у него в ушах.

— Вам нехорошо, господин?

Перед ним стояла какая-то женщина. На ней было замызганное шерстяное платье в клетку и стоптанные деревянные башмаки. Карлштадт, что-то припоминая, наморщил лоб. Да-да, кажется, он видел эту женщину у кладбищенских ворот. Она тоже слушала монаха, ловя каждое слово.

— А, ты… ты торгуешь хворостом и живешь в лачуге за городской стеной, верно? — спросил он слабым голосом, хотя заранее знал ответ. Голова у него немного кружилась, глаза застилал туман. Только теперь он заметил рядом с женщиной маленькую девочку с белыми как лен волосами.

— Меня зовут Ханна, господин!

Карлштадт устало кивнул, а глаза его с любопытством разглядывали ребенка. Малышке было лет девять. Правая рука и правая нога у девочки были как-то странно скрючены, как у орла, который разучился летать и приговорен к бесполезному прозябанию на земле. Люди рассказывали всякие ужасы про эту девочку и ее мать.

Карлштадт невольно вспомнил одно место в Писании, где говорилось о правой руке Господа. Как же такое убогое существо, как эта девочка, войдет в Царствие Небесное? Но сказано же, что призвал Христос детей к себе и запретил апостолам своим отвергать их. Но к чему забивать себе голову такими вопросами!

Тяжело дыша, магистр прислонился балке, подпиравшей стену амбара, где хранились мешки с рожью и ячменем. Ханна, держа девочку за руку, оглядывалась кругом в поисках помощи, но Карлштадт сказал ей, что помощь ему не нужна. Он просто устал, и сейчас все пройдет.

— Ты ведь слушала его, Ханна, — ни с того ни с сего сказал он. — И его слова проникли тебе в душу, иначе ты никогда бы не решилась заговорить со мной. Скажи, я прав?

Ханна с нежностью погладила девочку по соломенным волосам.

— Мне понравилось, как отец Мартинус говорил о милосердии Господнем, достопочтенный господин.

Над их головами со стуком отворилась створка окна. Какая-то толстуха просовывала в окно щербатую миску с очистками. Из окна несло гусиным жиром и горелой капустой. Заметив, что у ее дома стоят люди, женщина, что-то пробормотав, убрала миску и захлопнула окно.

— Он подвергает сомнению учение Церкви! — Глаза Карлштадта посуровели. — Лютер посмел… — Но закончить он не смог: из-за смрада, которым тянуло из соседнего дома, у него перехватило дыхание. И тут девочка потянулась к нему и, улыбаясь, разжала кулачок: на ладошке лежало несколько полураздавленных лесных ягод. Карлштадт с изумлением смотрел на ягоды. Он даже и сказать ничего не успел, как девочка вручила ему свой подарок.

— Откуда же мне знать, чему учит Церковь, мой господин? — невозмутимо сказала Ханна, наблюдая, как магистр кладет в рот ягоду за ягодой. — Я Священного Писания не знаю. Или что, вы думаете, кто-нибудь снизошел до бедной торговки хворостом и хоть раз почитал ей вслух Библию? А даже если бы и почитал — разве наш брат эту латынь поймет?

Карлштадт выпрямился. Неверными движениями принялся он оправлять свою мантию, пачкая мех ягодным соком. Он вздохнул. Нет, день выдался нехороший. Оглянувшись, он увидел приближающуюся телегу, в которой громыхали пустые дубовые бочки, от них несло селедкой. Кривой возчик обрушился с бранью на ложечника, который своими липовыми колодами перегородил пол-улицы, а улица и без того узехонька — не проехать. Чудовищные ругательства неслись с обеих сторон.

— Господин, как вы?

— Да все в порядке, Ханна, — угрюмо ответил магистр.

Хотя именно он втянул эту женщину в разговор, он вдруг подумал, что глупо поступает, разговаривая с нею на виду у всех. Прохожие уже начали на них поглядывать. Ему захотелось поскорее убраться отсюда, с этой улицы. Домой, в тишину и одиночество своего кабинета, который, Бог милостив, встретит его в том же виде, в каком он оставил его утром. Почему же он позволил этому брату Мартштусу загнать себя в угол? Почему все не может остаться так, как было раньше?

— Я понял твои доводы, женщина, — наконец сказал он. — Но изложение Священного Писания нельзя доверить дилетанту. Разъяснять пастве Евангелие — дело священника.

— Отец Мартинус — священник! — внезапно вмешалась в разговор девочка, но тут же, смутившись, посмотрела на свою исхудавшую мать. — Правда же, он священник нашего прихода?

Ханна с серьезностью кивнула и пошла с дочкой прочь по булыжной мостовой. Несколько ягод, которые девочка приберегла для себя, упали в лужу. Насупившийся Карлштадт не успел ничего ответить. Женщина и девочка исчезли вдалеке, за поленницей дров. Магистр некоторое время постоял в раздумье, слушая, как постепенно нарастает шум на улицах и площадях города. Потом он направился в сторону ратушной площади. Обдумав последние слова Ханны, он решил не идти домой, во всяком случае не сразу. Карлштадт направился к замку, точнее — в придворную канцелярию курфюрста, секретарь которой, Георг Спалатин, должен был немедленно узнать о безобразиях, творимых монахом-августинцем. А уж секретарь найдет пути и средства, чтобы восстановить покой в университете и городской церкви.

ГЛАВА 8

Прошла осень, пролетела зима, а Мартин этого почти не заметил. Раньше он внимательно следил за сменой времен года, но сейчас растущий груз забот о студентах и пастве не позволял ему думать ни о чем другом, кроме как о стремлении к ясному пониманию Евангелия. Когда башни и зубцы городских стен накрыло толстыми шапками снега, он иногда целыми днями просиживал в монастыре за книгами. А когда настала весна и на деревьях распустились почки, когда появились первые нежные побеги, он с удивлением понял, что впервые в жизни перенес зиму без своих обычных болезней.

В университете дел было очень много. Мартин читал лекции о псалмах и о посланиях апостола Павла. Когда он изучал Послание к римлянам, ему открылось новое понимание церковного учения. Постепенно он начал постигать, что понимали ранние христианские ученые под «справедливостью Господней». Не страх перед грехом превращал человека в дитя Господне, а радость перед словом Его. Праведника рождает вера, а не самоистязание, кара и страх.

Вместе с растущим кругом сторонников среди студентов, к которому примкнул и брат Ульрих, а также еще несколько монахов, он читал старые комментарии и глоссарии, авторы которых придали Римской Церкви ее существующий облик. При этом он поневоле отмечал различия во взглядах схоластов и каноников. Но мысленно он постепенно начинал все больше отмежевываться от них.

В том же году в Священной Римской империи германской нации приблизился к своей кульминации скандальный процесс, связанный со свободой гуманистических исследований и защитой обучения. Доминиканцы поставили перед собой цель собрать и предать огню все древнееврейские рукописи, за исключением Ветхого Завета, потому что их содержание они считали ересью. Перепутанные еврейские общины обратились к императору Максимилиану, который в конце концов постановил подвергнуть рукописи проверке. Известному ученому-гуманисту из Пфорцхайма Иоганну Рейхлину, советнику и судье Союза швабских земель, поручено было изучить упомянутые рукописи и ответить, есть ли в них высказывания, наносящие урон Христову учению.

— «Язык древних евреев прост, чист, свят, лаконичен и крепок», — процитировал однажды утром Мартин в присутствии брата Ульриха строки письма, которое послали представители Эрфуртского университета в виттенбергский монастырь августинцев. — Заключение Рейхлина полностью оправдывает древнееврейские рукописи. Эрфуртский университет собирается поддержать это заключение и присоединиться к нему!

— Кто его знает! — с сомнением ответил брат Ульрих. — Ведь это не помешало доминиканцам сложить костер у ступеней Кёльнского собора. Как я слышал, Сорбонна в Париже и некоторые другие университеты в споре о гуманистическом наследии вынесли отрицательный приговор. Они считают, что Рейхлина подкупили, а еврейские книги — гнездо порока!

Убитый этой новостью, Мартин скомкал письмо.

— Куда это приведет, если даже самым достойным ученым заткнут рот? — пробормотал он. — Курфюрст Саксонский лелеет мысль пригласить в Виттенберг нового магистра греческого языка, но кто в наше время может сказать, как долго этому юноше дозволят здесь свободно преподавать?

Брат Ульрих покачал головой:

— А ты сам-то знаешь, сколько времени дозволят преподавать тебе, брат Мартинус? — Он взял кружку со светлым пивом, стоявшую у Мартина на столе, и крутнул ее, держа на ладони. — Тебе пора попридержать язычок!

— Ты о чем это?

— Ну, просто мне кажется, что тебе не мешало бы быть поосторожнее, когда ты стоишь перед студентами, друг мой, — сказал брат Ульрих. — Профессор Карлштадт сообщил о тебе что-то секретарю курфюрста. Я случайно краем уха слышал, как он докладывал об этом ректору. Оба намерены глаз с тебя не спускать.

Мартин пожал плечами:

— А что они могут сделать? Я учу по Священному Писанию. По-моему, Андреас Карлштадт с таким же успехом может жаловаться на апостолов Петра, Иакова и Иоанна. — Он положил письмо в кожаную папку и принялся собирать книги и пергаменты, которые нужны были ему для очередной лекции. — А также на Моисея, Исайю, Аввакума… — Он выгреб из выдвижного ящика перья, чернильницу и баночку с песком. В ящике оказались также осколки песочных часов в свинцовой оправе, четки из блестящего янтаря и объемистая связка ключей от всех основных дверей университета.

Брат Ульрих смотрел, как Мартин бережно обтирает каждую вещь краем рясы и кладет обратно в ящик. Тщательность, с которой Мартин наводил порядок, насторожила его.

— Упорство гуманистов нанесло тяжелый урон позициям доминиканцев в нашей империи, — брат Ульрих вновь вернулся к теме письма из Эрфуртского университета, которое тем временем уже было погребено под грудой фолиантов. — Но ведь и кое-кто из наших епископов лишился поддержки народа и князей. И они сделают всё, чтобы исправить эту ошибку.

Мартин, оторвавшись от книг, в раздражении повернулся к брату Ульриху. Он прекрасно знал, что опасения Ульриха не беспочвенны, спорить с мнением сильных мира сего было опасно. Часто достаточно крохотной искорки, чтобы разгорелся большой пожар. Но неужели из-за этого он остановится на полпути?

— Пойдем, брат Ульрих, — сказал он наконец, открывая дверь в коридор. — Послушай сначала мою лекцию, а мозги вправлять будешь мне потом.


Через час Мартин и брат Ульрих встретились в лекционном зале университета, где в ожидании объявленной лекции к тому времени уже собрались десятки студентов, магистров и даже кучка горожан.

Помещение было жарко натоплено и настолько переполнено, что брат Ульрих с большим трудом нашел свободное местечко. Со вздохом втиснулся молодой монах на скамью в самом конце зала и, сложив руки на коленях, приготовился слушать.

В это же время на верхней галерее, в конце зала, расположились несколько почтенных господ. Хотя они всячески старались остаться незамеченными, брат Ульрих тут же обратил на них внимание. Всё это были важные сановники. Среди них оказался не только профессор Карлштадт, но и элегантно одетый вельможа, глаза которого холодно и оценивающе взирали на публику. Это был Георг Спалатин, секретарь курфюрста. Ульрих поднял руку, обращая внимание Мартина на этого тайного наблюдателя. Именно сегодня его друг не имел права допускать ошибок, потому что присутствие секретаря курфюрста Фридриха могло означать только одно: он намеревается представить своему начальнику подробный отчет о лекции.

Мартин едва заметно улыбнулся Ульриху, но было неясно, понял ли он предостережение своего собрата по ордену. Он спокойно облачился в отороченную мехом мантию, которую до того держал на руке, и неторопливо, ровным шагом, прошел через пахнущий кожей и меловой пылью зал. Свежевымытые доски пола заскрипели под его ногой, когда он поднимался по ступенькам к кафедре.

— Когда я был монахом, — начал он после небольшой паузы, — я был убежден, что ряса и наплечник сами по себе придают мне святость. Каким самоуверенным простачком был я тогда!

Кое-кто из студентов засмеялся. Лекция обещала быть интересной. Брат Ульрих опустил глаза и затаил дыхание.

— Но вот я получил степень доктора теологии, и я опять было подумал, что мех моей мантии сделает меня мудрым… Что ж, Господь говорил однажды устами осла, отчего же Ему не повторить этот опыт? Но сейчас я как на духу скажу вам, что я об этом думаю. Кто из вас бывал в Риме?

Один студент поднял руку. Мартин знал его. Молодой человек был родом из Нюрнберга и происходил из благородной патрицианской семьи. Он всего несколько месяцев жил в Виттенберге и намеревался завершить здесь свое образование.

— А покупали ли вы индульгенцию, мой юный друг? — спросил его Мартин с серьезным лицом. Он расстегнул меховой ворот мантии и шумно вдохнул воздух. — А вот я — покупал. Один серебреник упал на весы какого-то крайне деловитого монаха, и, когда чаша весов опустилась, мой дед, словно с помощью катапульты, был выброшен из бездны чистилища. А за двойную цену я мог бы выручить еще и бабку, и дядю своего. Но нижайше простате меня, господа, монах обязан соблюдать обет бедности! У меня просто-напросто денег не было, чтобы за них заплатить. Так что моим родственникам пришлось и дальше гореть в огне.

Мартин на мгновение остановился, чтобы повыше завернуть широкие рукава мантии. Потом он оперся локтями на край кафедры, покрытой красным бархатом, и испытующе посмотрел в зал, оценивая первую реакцию на свои слова. В передних рядах он заметил несколько одобрительных лиц, однако другие смотрели на него скорее угрюмо. Но никто не пытался прервать его.

— Что касается меня самого, то, как утверждали проповедники, достаточно увидеть священные реликвии, и то время, которое мне суждено провести в чистилище, существенно сократится, — продолжил он. — На мое счастье, в Риме было в избытке гвоздей якобы от Святого Креста, столько, что хватило бы, чтобы подковать любого коня в Саксонии. А из щепок от этого креста можно было бы смастерить целый военный флот. Но нынче в христианском мире этим никого не удивишь. На останки наших святых мы наталкиваемся на каждом шагу. Например, в Испании похоронено восемнадцать из двенадцати апостолов!

В аудитории раздался смех. Некоторые студенты, прикрывая рот рукой, возбужденно шептали что-то своим соседям. Брат Ульрих, совершенно потрясенный, оглядывался вокруг; сердце, казалось, готово было выскочить у него из груди. Краешком глаза он заметил, что секретарь курфюрста опустил голову. И вдруг он увидел его лицо: губы секретаря начали неудержимо вздрагивать, и по серьезному лицу вельможи пробежала тень улыбки.

Брат Ульрих с облегчением вздохнул. Для его собственной души такого рода испытания были не опасны. Он уже решил, что после лекции отправится прямиком в церковь Святой Марии и поставит свечу перед ликом Богоматери. Спалатин не одобрял взглядов Мартина, но если они его забавляли, то, похоже, он не принимал их всерьез.

— У меня совершенно нет намерения оскорблять ваши чувства, — громко провозгласил Мартин. — Опасность угрожала моей собственной жизни, но Господь пощадил меня, потому что я попросил защиты у святой Анны, матери Девы Марии. Но я не могу спокойно смотреть на то, как мы употребляем во зло святые свидетельства Христовы, как мы играем с дьяволом в кости, ставя на кон свои души. Что бы подумали о нас наши святые, узнав, как мы обходимся с их останками?!

Даже самые богобоязненные из студентов одобрительно застучали по крышкам столов. И лишь вверху, на галерее, все оставалось тихо. Карлштадт просто побелел. Он беспокойно переминался с ноги на ногу, а секретарь курфюрста в полном недоумении потирал лоб — хорошего настроения как не бывало.

— Вы совершенно правильно поступили, Карлштадт, уведомив меня об этом, — тихо сказал он магистру. — Пусть курфюрст узнает о том, что проповедуют в городе. — Он немного подумал, и тут ему в голову пришла прекрасная мысль: — Сегодня вечером во дворе замка состоится представление мистерии, которое его светлость устраивает в память о своем отце. Я полагаю, это самый удачный момент для того, чтобы сообщить ему об этом упрямом монахе.

Лицо Карлштадта перекосилось, словно он отведал гнилую грушу. В голове у него все смешалось, он перестал понимать, о чем ему думать и во что верить. Словно сомнамбула, он бессильно привалился к перилам галереи.


Внутренний двор резиденции курфюрста был соединен с соседней церковью сумрачной сводчатой галереей, сплошь увитой неухоженным колючим шиповником. Двое охранников в кожаных доспехах и с алебардами в руках стояли у ворот, преграждая путь нежеланным посетителям. Грозно взирали стражи на принарядившихся горожан, под задорные звуки флейт, тамбуринов и рожков собиравшихся поглазеть на благочестивое представление. Церковная колокольня отбрасывала огромную тень на свинцовую крышу замка.

В горячем воздухе стоял запах пота. Повсюду на булыжниках мостовой горели костры из соломы, пылали угли в круглых печках, установленных на треноги. С наступлением темноты их свет должен был помочь публике следить за представлением. Десятки слуг и служанок сновали повсюду, выполняя разнообразные поручения. Казалось, курфюрст продумал все до мелочей. Стены в восточной части двора, на которых лишь местами сохранились старинные барельефы, были украшены гирляндами из цветов, а над парадной лестницей красовался нежно-голубой герб династии Веттинов — королей Саксонии. Под двумя высокими балконами покачивались на медных цепях зажженные масляные лампы. От легкого ветерка цепи мелодично позванивали. Отдельной трибуны устроено не было, и поэтому ступени парадной лестницы были устланы оленьими шкурами, чтобы члены знатных семей, советники и судьи со своими супругами могли удобно расположиться здесь. Простому народу было указано место в западной части двора, но никто на это не роптал, все были очень довольны. Конечно, со ступеней лестницы лучше было видно представление, зато в задней, неосвещенной части двора собрались шпильманы, скоморохи, разносчики снеди, так что народ имел возможность еще до начала представления и развлечься, и подкрепиться стаканчиком горячего меда или вина.

Над всей этой разношерстной толпой в самой середине двора, как раз напротив парадной лестницы, высилась деревянная сцена, и четверо плотников под бдительным присмотром старшего мастера завершали последние приготовления. Сколоченный из прочных досок помост поднимался над землей футов на двенадцать. Прямо за спиной у актеров находилась замковая церковь. Сцена опиралась на сложное сплетение заостренных балок, надежно вбитых в землю.

Пока все присутствующие в самом приятном расположении духа прогуливались по двору, Мартин, выбравшись из гущи толпы, прислонился к каменной стене, граничившей с хозяйственными строениями. Здесь были свалены шкуры, деревянные сундуки и ржавые вертелы, которым на кухне курфюрста уже не могли найти применение. Взгляд Мартина задержался на изящной лютне, висевшей на плече молодого шпильмана, стоявшего неподалеку от него. Мартин тоскливо вздохнул. Он невольно вспомнил о том, с каким удовольствием играл на лютне в годы своей юности. Невозможно выразить словами, как он любил нежные звуки этого благородного инструмента. Еще недавно, живя в монастыре в Эрфурте, в редкие часы отдыха, когда другие монахи предавались сну или прогуливались, он писал музыку для лютни и сочинял песни. А в Виттенберге он до сих пор ни разу не нашел ни минуты, чтобы вернуться к страстно любимому занятию. Ему вдруг захотелось попросить шпильмана ненадолго одолжить ему свою лютню, но пока он раздумывал об этом, с балкона раздался звук фанфар, положивший конец его размышлениям.

Из клубов дыма от чадящих костров возникла группа актеров в пестрых одеждах. Под бурные приветствия толпы они прокладывали себе дорогу к сцене, освещая путь смоляными факелами, чтобы в сумерках случайно не споткнуться или не наступить на чей-нибудь подол. Добравшись до сцены, они погасили факелы в бочке с водой и под ликующие возгласы взобрались по лесенке наверх. Вновь запели фанфары, на этот раз из арочного окна, расположенного над гордым гербом династии Веттинов. Представление началось.

Мартин покинул свое место возле стены и стал пробираться поближе к сцене, чтобы хоть что-нибудь увидеть и услышать. Насколько он знал, пьеса, выбранная курфюрстом, была написана под впечатлением одной замечательной гравюры на дереве, принадлежавшей резцу знаменитого художника. Пьеса называлась «Христос на радуге» и должна была послужить для народа религиозным поучением, духовным ободрением и в то же время предостережением от опасностей на пути к праведности.

Еще издали он увидел невысокого бородатого человека, облаченного в светлую льняную тунику. Он восседал на раскрашенной деревянной дуге, а рядом с ним — Дева Мария с нарумяненными щеками, которая по возрасту явно годилась во внучки исполнителю роли Христа, и Иоанн Креститель. Два архангела с грозными очами, которых нетрудно было опознать по торчащим за спиной крыльям, стояли на коленях у ног торжествующего Спасителя и трубили в трубы.

Зрители подались к сцене, пронзительные голоса продавцов меда немедленно стихли. Все глаза теперь были направлены на помост. Потрясенные мужчины и женщины вытягивали шеи, стараясь увидеть, как из правого уха человека в льняном хитоне внезапно начала вырастать нежная лилия. На заднем плане появились еще несколько актеров, они образовали полукруг перед деревянной радугой. Архангелы взобрались теперь на концы радуги и принялись делить вновь пришедших на две группы. Звуки фанфар и дикий грохот сопровождали меньшую их часть на небо — это были спасенные души, а заунывные удары церковного колокола возвещали проклятым, вставшим по левую руку от юной Девы Марии, что им предстоит отправиться в кипящий медный котел.

Мартин сжал губы, и тут совершенно неожиданно сцену перед ним заслонила черная тень. Он удивленно повернул голову и обнаружил рядом с собою секретаря курфюрста. Георг Спалатин смотрел на представление с подчеркнутым благоговением. На нем был дорогой кафтан из яркой узорчатой парчи, делавший его плечи вдвое шире, чем они были на самом деле. На коротком плаще из алого сукна золотыми и серебряными нитями был вышит герб саксонских князей. Спалатин, казалось, был в прекрасном расположении духа.

— Надеюсь, вам нравится сие благочестивое представление? — с живостью спросил секретарь и вежливо улыбнулся Мартину.

Мартин замер, не решаясь шевельнуться. Было совершенно ясно, что Спалатин, место которого было совсем не здесь, а на ступенях парадной лестницы, рядом с придворными курфюрста Фридриха, далеко не случайно оказался рядом с бедным монахом нищенствующего ордена.

— Я восхищен желанием нашего всемилостивейшего господина развлечь своих подданных и одновременно возвысить их христианским поучением, ваша светлость!

— Я всего лишь секретарь, друг мой, — смиренно ответил Спалатин. — Я просто бедный писец, которому настроения в нашем городе приносят все больше и больше хлопот.

— Вы секретарь курфюрста, господин, вы воспитатель юного принца Иоганна Фридриха и тайный архивариус придворной канцелярии. Если есть на свете человек, который имеет влияние на курфюрста, то это именно вы, и никто другой!

Мартина отвлекли несущиеся со сцены громкие вопли: это проклятые души, бичуя себя, кружили вокруг котла в безумном танце. Они таращили глаза и стонали, а один из архангелов с горестным лицом вынул из-под хитона сплошь исписанный свиток пергамента, развернул его и, стоя в клубах пара от кипящей воды, стал громко возглашать проклятым семь смертных грехов, а затем зачитал длинный список прочих прегрешений. В это же время на другом конце помоста до отвращения толстый человек, якобы благородного сословия, в длинном одеянии, ниспадающем складками, ковылял к большим весам. Двое шутов и шпильман, в котором Мартин сразу признал того самого юношу с лютней, принялись накладывать на одну чашу весов грехи, а на другую — добрые дела. Пачки игральных карт символизировали грехи, а добрым делам соответствовали венки из цветов. Несколько служанок то и дело подбегали к деревянной стойке возле колокольни за новыми венками и бросали их на сцену. Венки широкой дугой пролетали над головами людей, шуты ловко ловили их и надевали на голову женщинам, которые воплощали собой добрые дела. Публика от души хохотала, и лишь изредка в медленно сгущавшихся сумерках звучали негодующие голоса и свист.

У Спалатина было скучающее лицо. Мистерия, судя по всему, утомила его, но он по-прежнему стоял рядом с Мартином.

— Мне кажется, вы переоцениваете мою власть, отец Мартинус, — сказал он. В голосе его звучало сомнение, но Мартину показалось, что в нем сквозит лукавство. Видимо, то, что рассказывали о секретаре в городе, было правдой. Спалатин был блестящим дипломатом и тонким политиком, который всегда добивался поставленной цели.

— Секретарь курфюрста тоже нуждается в поддержке достойных людей. И я надеюсь, вы сможете помочь мне. — Он прервался, чтобы поаплодировать, когда толстого грешника, как пустой мешок, спустили по балкам вниз.

Мартин нахмурился:

— Как, скажите, монах может быть полезен вам или двору? И при этом именно я…

— Курфюрст Фридрих гордится своими реликвиями! — резко перебил его Спалатин. — Он потратил на их приобретение двадцать лет жизни и целое состояние. И накануне Дня всех святых тысячи верующих паломников стекутся к замку, чтобы посмотреть на них!

— Но самое главное — они будут платить за это деньги! Чтобы увидеть все это великолепие! Хлеб последней тайной вечери, молоко из груди святой Девы Марии! Тернии из венца, терзавшего на Голгофечело Господа. Не говоря уже о девятнадцати тысячах косточек, принадлежащих гигантскому сонму святых! — воскликнул Мартин.

— Вы знаете столь же хорошо, как и я, что покаянные подношения у нас приняты, точно так же, как исповедь и искреннее, настоящее раскаяние!

По лицу Мартина скользнула ироническая улыбка. Теперь он наконец понял, откуда дует ветер, принесший на его голову секретаря.

— О да! Настоящие молитвы, настоящие монеты — и на один миллион девятьсот тысяч двести лет и еще на двадцать семь дней меньше вы проведете в огне чистилища.

Спалатин собрался было дать Мартину отпор, но в этот момент архангелы на сцене начали как одержимые махать крыльями. Толпа ответила одобрительными возгласами. Секретарь курфюрста с нетерпением ждал, пока гомон утихнет, а затем назидательно поднял указательный палец.

— Не пытайтесь укусить руку, которая вас кормит, отец Мартинус. Наш всемилостивейший курфюрст печется и о вашей кафедре в этом университете. Его реликвии, о которых вы столь презрительно отзываетесь на своих лекциях, оплачивают и ваш труд!

— А тот, кто платит шпильману за его игру, разве указывает ему, какую мелодию играть? — спросил Мартин.

Внезапно он ощутил судорожные боли в желудке. С некоторого времени эти боли мучили его по утрам, и приступы все учащались, но несмотря на все уговоры брата Ульриха он до сих пор не обратился к врачу. Он считал, что боли исчезнут сами собой, если не обращать на них внимания.

От наблюдательного Спалатина не ускользнул этот внезапный приступ. Сановник улыбнулся:

— Видите вон тот витраж, прямо над балюстрадой? — спросил он льстивым голосом.

Мартин поднял голову и кивнул.

— Его светлость наблюдает за представлением из этого окна. Вполне возможно, он нас видит. Так не заставляйте же его испытывать смущение!

— У меня и в мыслях такого не было! — ответил Мартин. — Возможно, вы намеревались сообщить курфюрсту о содержании моей лекции. Тогда вы могли бы также объяснить ему, что говорится в Священном Писании о покаянии и искуплении!

Спалатин наблюдал, как стражники перебегали от одного костра к другому, чтобы загасить пламя. Люди, смеясь и переговариваясь, устремились к стрельчатой арке ворот, а актеры в ярких костюмах, шпильманы и слуги принялись собирать разбросанный театральный реквизит. На помосте появился священник и, воздев к небу руки, произнес заключительные слова.

— Не беспокойтесь, отец Мартинус, — сказал Спалатин, когда неудержимая волна людей повлекла их к выходу. — Я пересказал курфюрсту каждое слово, которое вы произнесли во время лекции. К моему великому удивлению, Фридриху в высшей степени понравились ваши рассуждения. Теперь он вынашивает мысль отобрать у доминиканцев право отпущения грехов в Саксонии.

— Это было бы воистину мудрым решением! — Мартин облегченно вздохнул и бросил взгляд на ярко освещенные окна в центре верхнего этажа. К его разочарованию, за цветными стеклами он различил только смутную тень.

Спалатин рассмеялся, забавляясь сосредоточенностью Мартина.

— Его светлость пригласит к себе сегодня придворного художника Кранаха, чтобы сделать несколько эскизов к портрету. Вы уже слышали что-нибудь об этом художнике?

— О Кранахе? Ну разумеется, господин секретарь. Он и его супруга Барбара — мои прихожане.

— Очень одаренный человек, — произнес Спалатин с уважением. — Настоящий талант!

Он остановился возле ступеней парадной лестницы, где еще оставались придворные: дамы в дорогих нарядах и господа в строгих черных одеждах спокойно о чем-то беседовали.

— Курфюрст оказывает покровительство его мастерской, ибо она делает честь Виттенбергу и его двору. И он также не пожалеет сил, чтобы и вы впредь украшали собою наш университет. Здесь все зависит только от вас.

Спалатин кивнул Мартину на прощанье и поспешил к порталу замка. Полы его камзола раздувал ветер. Мартин еще долго смотрел ему вслед. Наконец, словно очнувшись, он пошел через двор, и тут на опустевшей сцене заметил детей. Они окружили гигантские весы и, смеясь, дергали за цепи, трогали чаши. Какая-то веснушчатая девчушка с огненно-рыжими волосами бросала на чаши весов камешки. Вдруг она топнула ногой и воскликнула:

— Твои грехи слишком много весят, Тильман. Видишь? Значит, тебе вечное проклятие!

— Вечное проклятие! — загомонили дети. Все они обеими руками ухватились за края левой чаши. — В ад его, в ад! — с насмешкой указывали они пальцами на тщедушного мальчонку, который в крайнем смятении отступал к краю сцены.

От испуганного крика мальчика у Мартина перехватило дыхание. Ребенок беспомощно балансировал на краю сцены, размахивая руками. В любой момент он мог потерять равновесие и упасть вниз. Мартин со всех ног помчался к помосту. Он хотел было крикнуть мальчику, чтобы тот был осторожен, но понял, что его призыв может только испугать ребенка.

— Еще один камешек, и чаша опустится, — издевательским голосом произнесла рыжая девчонка. Ни она, ни другие дети толком не понимали, зачем они все это устраивают. Они просто-напросто подражали взрослым актерам.

И вдруг со стороны ворот донесся гневный окрик. Один из стражников тоже заметил детей. Он быстро бежал через двор, его алебарда грозно поблескивала. И тут маленький Тильман потерял равновесие. Он шагнул в пустоту и полетел вниз.

Мартин, вытянув руки, рванулся вперед. Мальчик упал — и очутился у него в объятиях. Охнув, Мартин вместе с ним повалился на землю.

— Вот дьяволы, отребье чертово, — стражник изрыгал одно ругательство за другим. Его глаза метали громы и молнии, когда он помогал Мартину подняться. — Я этих бродяг один раз уже выгнал отсюда, так они, видно, пробрались мимо приятеля моего и опять тут как тут! — Он направил на детей, замерших на сцене, свою алебарду, словно хотел метнуть в них боевой дротик. — Ох, видно мало вас секли родители!

Рыжая девочка вся тряслась от страха, на ее бледном веснушчатом лице был написан ужас. Дети были перепуганы настолько, что даже не пытались убежать.

Мартин помог упавшему мальчику встать на ноги и ласково погладил его по темным волосам. Усмирив стражника, который отправился обратно на свой пост, он приставил к помосту лестницу и взобрался наверх, к детям.

— Вы ведь видели мистерию, не так ли? — мягко спросил он у съежившихся детей, которые даже боялись поднять на него глаза. — А что вам больше всего понравилось?

Никто из детей не решался ответить монаху, который стоял перед ними в своей развевающейся на ветру рясе. И только когда Мартин повторил свой вопрос, рыжая девочка, всхлипывая, сказала:

— Мы… мы не хотели, чтобы с Тильманом что-нибудь случилось. Он же мой брат двоюродный…

— А мне показалось, что вам понравились весы! — Мартин указал на гигантские чаши, которые по-прежнему покачивались на цепях. — Вы видели, как шуты взвешивали на них грехи и добрые дела и сравнивали их. Смотрите! Я покажу вам то, что перевесит все ваши камешки!

Он быстро снял с пояса серебряную цепь с распятием и положил ее в правую чашу. Потом взял в охапку одного из стоящих рядом малышей и вместе с ним тоже уселся в чашу. Девочка от удивления разинула рот: правая чаша весов неожиданно склонилась в сторону спасения души и рая.

— А теперь, дети, пойдемте, — позвал Мартин, снимая с колен маленького мальчугана. — Вас ждут дома, уже поздно!

Пока он озабоченно следил затем, чтобы дети целыми и невредимыми спустились с помоста, в верхних покоях замка погас свет. И все же Мартин не мог избавиться от чувства, что курфюрст по-прежнему стоит у окна и пристально следит за каждым его движением.

ГЛАВА 9

Джироламо Алеандру роскошный парадный зал ватиканского дворца знаком был еще по прежним визитам, когда он сопровождал кардинала Каэтана.

Но этим утром, когда он, пройдя мимо стражи, вошел в большие двустворчатые двери, у него было странное чувство, будто он в этом месте впервые. Алеандр в недоумении огляделся вокруг.

Стены огромного зала были отделаны резным алебастром и нефритом, от которого исходило удивительное зеленоватое свечение. Массивные колонны, между которыми виднелись ниши, превращали пространство в настоящий лабиринт. Всюду стояли скамьи для отдыха и коленопреклонения из дорогого вишневого дерева. Рассказывали, что новый Папа лично велел изготовить их и украсить резьбой, потому что никак не мог привыкнуть к обстановке, в которой обитал его покойный предшественник.

Пока стража закрывала за ним двери, Алеандр пересек зал, в дальнем конце которого стоял один из церемониймейстеров. Старик был почти слеп, но каждый уголок дворца он знал наизусть.

— Его Святейшество ожидает вас? — спросил он таким тоном, что у Алеандра мурашки побежали по спине. — Мне об этом ничего не известно!

Церемониймейстер подал Алеандру знак следовать за ним. Он был явно обижен тем, что о визите Алеандра его не поставили в известность заранее. Он шагал впереди Алеандра по блестевшему как зеркало паркетному полу, и гулкое эхо его шагов звучало как некий укор.

— Пройдите в эту дверь, — строго сказал церемониймейстер. Концом своего посоха из слоновой кости он постучал по огромному ковру, на котором была изображена Тайная вечеря. Вокруг Алеандра в лучах света затанцевали тысячи мельчайших пылинок.

Алеандр выпрямился, расправил плечи и уверенно шагнул в соседнее помещение, но тут же замер на пороге в невероятном смятении. По другую сторону коврового занавеса сидел на скамье голый по пояс мускулистый человек средних лет и с вытянутыми вперед руками ждал, когда слуга через голову натянет на него чистую рубаху. Его босые ноги тонули в толстом персидском ковре, который, в отличие от паркета в парадном зале, приглушал все звуки. Поскольку дневной свет в эту комнату не попадал, на деревянных консолях горели десятки свечей в серебряных канделябрах.

— Ваше Святейшество… — Алеандр рухнул на колени и поцеловал кольцо на пальце Папы. — Церемониймейстер впустил меня, но я не подозревал… я имею в виду, что… — Слова застревали у него в горле.

Папа взглянул на него расширившимися от удивления глазами. Сердясь и одновременно забавляясь, он склонил голову набок, наблюдая за тем, как его камердинер подходит с золотым кувшином в руках к одному из комодов и льет воду в таз. Другой слуга накрывал на стол. На серебряных венецианских тарелочках он принес куски жареного цыпленка, гроздь винограда и толстые ломти хлеба с изюмом.

Папский церемониал Алеандру был известен лучше, чем комнаты в родительском доме, но в этот момент он был настолько смущен, что не знал, подняться ли ему с колен или же просто что-то сказать. Он предпочел остаться на коленях и ждать, когда Папа сам к нему обратится. Но Лев X, похоже, не торопился. Все шло своим чередом, но сегодня ему пришлось пожурить своего камердинера: шелковая рубашка не пахла лавандой, туника была плохо выглажена. С изумлением Алеандр слушал, как Папа растолковывает старику с бездумно вытаращенными глазами отличия между различными шерстяными тканями и поясняет ему оттенки цветов.

Наконец-то через некоторое время Папа был одет и готов к беседе с Алеандром. Он указал ему на стул с мягкой обивкой, жестом предложив сесть поближе. Старый камердинер тем временем собрал с пола белье и разбросанную повсюду одежду, подобострастно поклонился и поспешил к выходу.

— Вы наверняка удивлены, что мне понадобилось вас увидеть в столь ранний час, не так ли, Алеандр? — Пальцем правой руки, на котором блестело кольцо, Папа провел по небритому подбородку. Его умные глаза неприязненно сверлили Алеандра. — Ваша слава опережает вас, друг мой! Париж, Льеж и вот теперь Рим!

— И это вызывает у меня тревогу, — сказал Алеандр, избегая встречаться с Папой взглядом.

Лесть в любой ее форме была ему отвратительна, но он давно уже понял, что мнение влиятельных людей Ватикана может сыграть решающую роль в его карьере. Или в полном его крахе. Так что нелишне будет проявить немного расчетливости, раз уж Папа выказывает интерес к его персоне!

— Кардинал Каэтан характеризует вас как прилежного ученого, движимого безграничным честолюбием. — Папа поднялся со своей скамьи и начал расхаживать по комнате, заложив руки за спину. Потом неожиданно остановился, наклонился к Алеандру и проникновенным тоном прошептал ему на ухо: — А я кое о чем догадываюсь: у вас был строгий отец, планам которого суждено было воплотиться в жизнь только благодаря духовной карьере единственного сына. — Он засмеялся, словно удачно пошутил. — И самоотверженная мать, которая была добросердечна и набожна, но пошла бы даже на смертоубийство ради того, чтобы увидеть вас в алой кардинальской мантии…

— Ваше Святейшество!

Алеандр помрачнел. Разговор принимал такой оборот, которого он никак не ожидал. Но было ли вообще у кого-нибудь верное представление о человеке, в котором друг его отца Каэтан видел спасителя христианского мира?

— Что вам известно об Альбрехте Бранденбургском? — внезапно спросил Папа, вроде бы без всякой связи с предыдущим разговором. Подмигнув Алеандру, он кивком головы пригласил сопровождать его в парадный зал.

— Насколько мне известно, маркграф Альбрехт является архиепископом Магдебурга и управляющим епископства Хальберштадтского, — ответил Алеандр. В его голосе слышалось легкое замешательство, когда он добавил: — И для высокого церковного сановника он еще слишком молод!

— Точно подмечено, друг мой! — Папа Лев задумался, и его высокий лоб собрался в морщины. Глаза его беспокойно блуждали по залу, пока не задержались на украшенном геммами и сверкающими драгоценными камнями золотом кресте. — Альбрехт Бранденбургский претендует на архиепископство Майнцское!

— Но это совершенно невозможно, Ваше Святейшество! — сказал Алеандр. — Согласно каноническому праву, епископ не имеет права управлять более чем двумя епископствами! Кроме того… — Он сделал паузу, но одобрительный кивок Папы побудил его продолжать. — Альбрехт Бранденбургский был еще несовершеннолетним, когда его избрали епископом.

— Верно, — ухмыльнувшись, сказал Папа. — Точно так же, как и я!

Казалось, он так и останется стоять, замерев, любуясь смущением Алеандра, но через мгновение он подхватил полы своего длинного белого одеяния и преодолел несколько ступеней, которые вели к небольшому возвышению. Алеандр отважился без приглашения последовать за Папой, и перед ним оказалась прямоугольная плита, на которой в мельчайших деталях была пред ста мена модель Рима. С почти детским восхищением разглядывал он тщательно вылепленные дома, дворцы и церкви. На краю плиты располагался купол тончайшей работы из обожженной глины, который сделал бы честь любому языческому храму. Алеандру казалось, что такого храма в Риме нет. Но раньше, чем он успел об этом спросить, Папа заявил:

— Амбиции архиепископа Альбрехта в Германской империи могли бы приумножить славу Господню. Вы согласны?

Алеандр смотрел на него в недоумении.

— Боюсь, я чего-то не понимаю!

На щеках Папы выступил едва заметный румянец.

— А вы подумайте хорошенько, мой честолюбивый друг, — сказал он. — Европу лихорадит. Турки стоят у ворот Вены, французы наступают мне на пятки. А наш Рим превратился в одну большую сточную канаву. Средь бела дня по улицам бродят бездомные собаки и нищие, ночью почтенный горожанин без охраны на улицу и носа высунуть не может. Грабители, пьяницы, блудницы заполонили таверны и бани. Я хочу все это изменить.

Алеандр с пониманием кивнул. Поселившись во дворце, он теперь крайне редко покидал его. Семья его уже давно не жила в Риме. Друзей у него не было, и вот уж чего он меньше всего искал, так это тесного контакта с шумным, пульсирующим миром там, за воротами Ватикана. Грубые крики уличных торговцев и фокусников, призывные взгляды размалеванных куртизанок и даже страстные проповеди кающихся монахов претили ему. Бурлящий водоворот великого города давно уже стал ему отвратителен. С ужасом вспоминал он одну прогулку, когда отец вел его, четырехлетнего мальчика, за руку через Пьяцца дель Пополо. В невероятной суматохе отец внезапно выпустил его руку и тут же пропал в толпе, даже не оглянувшись. Рыдающему от страха мальчику ничего не оставалось, кроме как самому пробиваться домой во враждебной толпе. Когда он через много часов нашел-таки палаццо семьи Алеандров, он был бледен, голоден и полон ненависти. Отец, казалось, остался доволен таким результатом. После он никогда не объяснял, по какой причине оставил в тот день сына на растерзание городу. И только позже, когда Алеандр подрос и на собственной шкуре испытал опасности жизни, он постепенно начал понимать, что он, представитель знатной семьи патрициев, может выжить только в том случае, если будет следовать доводам рассудка и вооружится хладнокровием.

Годы своей юности Алеандр помнил очень смутно. А отцу своему эту утрату невинности он не простил и не прощал до того самого дня, когда его оторвали от любимых книг и привели к смертному одру отца, показав зияющие раны на его теле. Патриций Алеандр пал жертвой соперничества с одним из знатных венецианских родов.

Начиная с этого дня его сын знал, куда он должен стремиться: в самое гнездо власти. А между тем Рим оставался для него по-прежнему далеким. Неприступным, враждебным казался ему этот город. Да, он очень хорошо понимал, что побуждает Папу столь деятельно стремиться к порядку и безопасности. И сейчас, когда он размышлял, какие методы будут избраны, чтобы одолеть бесчинства в Риме, папа Лев взял в руки крохотный купол неведомого храма и, словно играя, повертел его между пальцами.

— Знаете ли вы, что изображает эта модель, Алеандр? — спросил он.

— Мне кажется, она выглядит, как… как некая величественная церковь.

— Не просто церковь. Это больше, чем церковь. Это символ моих твердых намерений возродить Церковь Христову. Если я поддержу притязания Альбрехта на епископство, мои планы начнут осуществляться.

Алеандр открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент двери распахнулись и в зал вошел церемониймейстер. Его редкая седая борода развевалась в потоке воздуха, словно паутина. Пронзительным голосом он сообщил Папе, что прибыл посол Республики Венеция.

Лев X поднял руку, так, что широкий рукав задрался до локтя, и, увидев этот знак, старик обиженно удалился.

— Венецианцы могут подождать, а мои планы — нет, — тихо сказал он Алеандру с заговорщической улыбкой, после того как стражник закрыл двери. — Знайте, что архиепископ Альбрехт готов заплатить десять тысяч дукатов, если Ватикан сделает исключение и передаст ему епископство Майнцское!

Алеандр подумал, что ослышался.

— Но, Ваше Святейшество, позвольте… Ведь епископ — банкрот. Он беден, как церковная мышь. Ему даже евреи отказываются давать деньги в долг. Как он намерен добыть обещанные деньги?

Папа удостоил Алеандра легкой улыбкой.

— Сдается мне, что наш друг Каэтан не случайно сделал вас своей правой рукой. Как я вижу, вы прекрасно осведомлены обо всех делах в империи.

— Да в общем, я…

— Тогда я могу предположить, что вам знакомо также и имя Фуггер.

— Вы имеете в виду банкиров из Аугсбурга? Ну конечно, Ваше Святейшество. Во всяком случае, я знаю, что в некоторых итальянских городах у них есть процветающие торговые конторы. Поговаривают, что сам император Максимилиан одалживает у них деньги!

— Да, император и… наш друг Альбрехт, — ответил Лев и осторожно поставил крохотный купол обратно. Он точно встал на крышу великолепного здания в самом центре площади Святого Петра. — Альбрехт получает ссуду на восемь лет.

— Хорошо, но как же он ее вернет? Ведь Якоб Фуггер не будет ждать до второго пришествия, пока епископ оплатит его вексель.

— Да ему и не придется этого делать! Я дал Альбрехту Бранденбургскому исключительное право на продажу индульгенций по всей Германии в течение года. Половина собранных денег поступит в Рим и будет израсходована на строительство собора Святого Петра. Это будет великий собор, Алеандр. Лучезарный собор. Здание, которое, словно божественный ореол, воссияет над головами христиан всего мира, и стоять ему во славе до тех самых времен, когда Господь вновь явится нам, чтобы забрать свою паству к себе!

— А вторую половину получат Фуггеры в качестве погашения долга, — докончил Алеандр в полном восхищении.

План Папы выглядел убедительно. Если он удастся, то Ватикан надолго обеспечит себя средствами, которые необходимы ему, чтобы в эти опасные времена укрепить папскую власть. Строительство нового храма в честь святого Петра, первого епископа Рима, будет для города, да и для всего мира, благословением Господним. Нарождался новый символ веры, и Алеандр стоял у его колыбели, всем сердцем приветствуя это рождение.

— Как я вижу, вы одобряете мое намерение, Алеандр! — радостно воскликнул Папа.

Он испытующе поднял бровь и терпеливо дожидался, пока Алеандр не ответил: «Да».

— Ну, теперь не будем терять время на болтовню, верно? Велите позвать моего писца. Я сейчас же напишу брату епископа Альбрехта, курфюрсту Бранденбургскому, и велю ему поручить продажу индульгенций в Германии Иоганнесу Тетцелю.

— Тетцелю, монаху-доминиканцу?

Лев X кивнул. На лице его появилось мечтательное выражение.

— Поверьте мне, Алеандр, — сказал он, — для наших целей вы не найдете человека более подходящего.


Как папа Лев, так и курфюрст Фридрих Мудрый Саксонский твердо держали данное ими слово. И в то время как один сделал всё, чтобы учредить продажу индульгенций в Германии, другой запретил доминиканцам, и в первую очередь Иоганнесу Тетцелю, продажу индульгенций в своих землях.

Но прошло совсем немного времени, и повозки с уполномоченными банка Фуггера и сопровождающими их лицами покатили по всей Германии. Они колесили по дорогам с юга на север, не пропуская ни одного города, ни одной рыночной площади. При этом продаваемые ими индульгенции не могли полностью заменить отпущения грехов священником, но, как правило, святые отцы соглашались отпустить грехи своим прихожанам, если те предъявляли им приобретенный документ.

Епископ Альбрехт Бранденбургский и Майнцский, находясь на вершине своего триумфа, провозгласил, что всякий священник может быть привлечен для совета, необходима ли исповедь для получения индульгенции. И чем больше индульгенций покупал прихожанин, тем вероятнее становилось для него освобождение от исповеди. А тот, кто мог позволить себе много индульгенций, мог быть уверен в вечном блаженстве.

Ничего нового в этом не было. Испокон веку люди знали: сопроводить искупление грехов определенным взносом в пользу Церкви — их святая обязанность. Но никогда ранее Отцам Церкви не приходило в голову превратить отпущение грехов в ярмарочный аттракцион. Этой идеей Церковь была обязана фантастической изобретательности главного доверенного лица епископа, северогерманского доминиканца Иоганнеса Тетцеля.

Тетцель, простой монах, уже в летах, не очень преуспел в остроумных диспутах и теологических тонкостях. Духовное начальство считало его грубым, неотесанным мужланом, но все знали, что он проявляет воистину священный пыл, когда надо указать пути примирения человека с Господом. К тому же Тетцель обладал несравненным даром убеждения: он самыми мрачными красками рисовал муки ада и в то же время в самых радужных тонах расписывал привилегии тех, кто купит себе индульгенцию. «Господь, — неустанно повторял он, — просто обязан отпустить грехи каждому, кто изъявил готовность покаяться. И надо напомнить ему об этом, купив индульгенцию, — что может быть проще?»

Поскольку курфюрст Фридрих, несмотря на давление со всех сторон, запретил доминиканцам проповедовать в Саксонии, Тетцелю посоветовали обосноваться в Ютербоге, маленьком городишке к северу от Виттенберга. Здесь он мог быть уверен, что никакая власть не помешает его торговым делам. Ютербог находился за саксонской границей и был во владении бранденбургских князей, которые благоволили к Тетцелю.

Лето 1517 года еще не подошло к концу, а призывные проповеди продавцов индульгенций слышались уже и возле Виттенберга. И хотя людям Тетцеля было запрещено появляться в городе, весть о человеке, который остановился всего в нескольких милях от Виттенберга и за небольшую плату предлагает людям получить прощение самых отвратительных их проступков, распространилась по всему городу подобно пожару. Толпы горожан — купцы, студенты, ремесленники, — даже крестьяне из окрестных деревень повалили в соседний бранденбургский городишко поглазеть на невиданное представление. А Тетцель был рад-радехонек разыграть перед ними тот спектакль, которого они все ожидали. Этот коренастый, чуть сгорбленный, исподлобья всегда внимательно наблюдавший за всем вокруг монах не знал усталости. Уже в день своего приезда в Ютербог он через сопровождавших его герольдов объявил, что пришел проповедовать братьям и сестрам из соседней Саксонии.

В магистрате маленького города восторг по поводу прибытия этого невзрачного с виду монаха нашел всяческую поддержку. Было велено украсить башни и зубцы стен, бойницы и ворота разноцветными флажками. Священники были заранее предупреждены епископскими легатами о прибытии Тетцеля и его свиты. Не успел еще доминиканец выгрузить из повозки свои вещи, как дети с горящими глазами уже побежали по церквам и часовням, чтобы поставить свечи святым покровителям Ютербога.

Через несколько часов началось главное действо. Эскорт из четырех конных стражей сопровождал процессию с продавцом индульгенций во главе на рыночную площадь. Юнец в мятой фиолетовой тунике с капюшоном с торжественным видом вышагивал впереди процессии и бил в барабан, за ним ехал всадник на серой лошади. По рясе, облегающей объемистый живот, несложно было узнать монаха Иоганнеса Тетцеля. Хотя ему было явно непросто управляться с лошадью, чтобы она не шарахалась от толпы, на окружающих он взирал с большим достоинством. Он словно был окружен ореолом неприкосновенности. Лишь изредка, заметив на балконе благородно одетых горожан, Тетцель величественно кивал и указывал на следующую за ним на некотором расстоянии большую повозку, всю в ярко-красных лентах и флажках.

Среди любопытствующих зрителей, пришедших из Виттенберга послушать проповедь доминиканца, была и Ханна, торговка хворостом, со своей маленькой дочкой. Грета робко жалась к матери, которой с большим трудом удалось найти место на повозке шерстянщика — оттуда была видна вся квадратная, устланная соломой рыночная площадь, вплоть до ступеней главной городской церкви.

С каким-то странным чувством разглядывала женщина деревянный крест, гордо возвышавшийся на облучке повозки Тетцеля.

— Он похож на мачту, какие бывают на лодках рыбаков на Эльбе, — прошептала маленькая Грета, возбужденно теребя край своей юбочки из грубого полотна. Ханна невольно улыбнулась. Иногда от смышлености этой малышки ей даже становилось не по себе. И сейчас девочка, пожалуй, опять была права. На поперечине креста был укреплен кусок красного бархата, и вышитый на нем папский герб в этот хмурый осенний день сиял, словно был явлен из другого мира. По углам повозки были воткнуты горящие факелы, и пламя их извивалось, словно головки маленьких шипящих гадюк.

Тетцель натянул поводья, и лошадь замедлила шаг. Подскочивший монах тут же принял у него поводья и повел лошадь прямо к колодцу на рыночной площади.

— Покуда солома не загорится, пусть работники полотнища не разворачивают, — сказал Тетцель своему помощнику, стараясь перекричать гомон толпы.

Старый монах покорно склонил голову:

— Не беспокойтесь, брат мой. Все приготовлено, как вы приказали. Пока вы готовились к своей проповеди, я тут навел справки кое о ком. — На морщинистом лице старика появилась довольная улыбка, свидетельствующая о том, что он добыл ценные сведения.

Тетцель явно был в нетерпении, и монах поспешил сообщить ему то, что удалось выяснить.

— Видите вон того человека в богатом камзоле, который спускается сейчас по церковной лестнице? — быстро зашептал монах. — Ему принадлежат многочисленные виноградники и фруктовые сады вокруг города, это очень состоятельный господин… и у него недавно умерла мать.

— Да упокоится она с миром. Что еще?

Монаху не надо было повторять дважды. Он услужливо подал Тетцелю руку, помогая ему сойти с лошади, и при этом безостановочно рассказывал все, что ему удалось разузнать относительно благосостояния граждан Ютербога, притом в мельчайших подробностях. Среди особо богатых людей он выделил рыцаря, сыновья которого были влиятельными людьми при дворе курфюрста Бранденбургского, вдову, которая после смерти супруга осталась единоличной владелицей мыловарни, а также нескольких советников магистрата, купцов и ремесленников.

Под монотонное бормотание монаха Тетцель углубился в свои мысли. Приближаясь к ступеням лестницы, ведущей в церковь, он вдруг увидел повозку шерстянщика. Потрясенный, смотрел он на бедно одетую женщину со спутанными волосами и на маленькую белоголовую девочку, сидящую в повозке. Рука девочки представляла собой скрюченный обрубок; тряпица, под которой она, по-видимому, обычно скрывала эту руку, размоталась. Женщина с ласковой улыбкой поправляла тряпицу, осторожно оборачивая ее вокруг искалеченной руки.

— Что с ребенком? — спросил Тетцель. — Ножки у нее висят, словно сухие палочки.

Его помощник обернулся, быстро взглянул на дочь, потом на мать и, потеряв к ним всякий интерес, пожал плечами:

— Наверное, калека убогая. Да они нищие! С них ведь ни гроша не получишь!

— Не спеши, брат, — с укором сказал Тетцель. — Как сказано в Писании: «Здоровые не нуждаются в лекаре!»

Пока Тетцель здоровался со старостой и священниками главной городской церкви, его повозка остановилась рядом с еще не разожженным костром, который был сложен недалеко от колодца. Молодой барабанщик забрался в повозку, вытащил оттуда довольно большие рулоны какой-то ткани и сложил их возле костра. Толпа наблюдала за ним со все возрастающим интересом.

Это был звездный час Тетцеля. Взобравшись на козлы своей повозки, он стоял там, сложив руки на животе, с серьезным лицом духовного вождя, словно взошел на церковную кафедру. Решительным движением отбросив с плеча накидку, он взял закрепленный у борта повозки факел. Он не произнес еще ни слова, но на переполненной людьми площади установилась звенящая тишина.

— Честные жители Ютербога и все те, кто пришел ко мне из курфюршества Саксонского! — Громовой голос Тетцеля разнесся над головами собравшихся людей. — Вам приходилось обжигать себе руку в огне?

Он замолчал, в ожидании глядя на публику. И, увидев утвердительно кивающие головы, услышав раздавшийся гомон, продолжал:

— Если на пальце пузырь от ожога, бывает, всю ночь глаз не сомкнешь. Верно я говорю?

Ни минуты не медля, он подставил левую руку под пламя своего факела. Некоторые женщины испуганно вскрикнули, другие качали головами и в ужасе зажимали руками рот, видя, как рука Тетцеля начинает дрожать в пламени. На лбу у него выступил холодный пот, лицо исказилось от боли и напряжения. Наконец он убрал руку из огня. Она вся была покрыта волдырями от ожогов. Со слезами на глазах поднял он свою руку так, чтобы каждый мог видеть увечья, которые причинил ему огонь. Пока он, застыв как соляной столп, стоял на козлах, подбежал старый монах с влажной тряпицей в руках и невозмутимо наложил доминиканцу повязку на покрасневшие пальцы.

— А теперь представьте себе, друзья мои, что будет, если не только рука, а все тело ваше будет гореть в огне! — крикнул Тетцель в толпу. — И не одну бессонную ночь, не три дня, не неделю, а вечно. И не будет рядом никого, кто охладит ваши раны и перевяжет их, кто утишит ваши муки.

Он размахнулся и швырнул факел в подготовленную кучу хвороста и соломы. Костер тут же вспыхнул ярким пламенем, так что стоявшие рядом едва успели отскочить в сторону. На повозке шерстянщика Ханна прижала голову девочки к своим коленям. Глаза ее были полны ужаса — и восторга.

— Как нам избежать того, чтобы душа наша после смерти горела в огне чистилища? — вскричал Тетцель.

Он театрально поднял обе руки, так что его тело стало напоминать крест. При этом он не спускал глаз с горящего костра. Когда пламя с треском поднялось вверх и на ступени церкви посыпались снопы искр, барабанщик дернул за веревку, и перед глазами толпы развернулось огромное полотнище. Люди с любопытством вытягивали шеи. В переменчивом трепетании огня им удалось различить изображения мужчины, женщины и ребенка с поднятыми вверх руками и искаженными от мук лицами — все они горели в адском пламени.

Отовсюду раздались крики ужаса, захлопывались ставни; некоторые зрители, рыдая, протискивались сквозь толпу и убегали подальше от этого места. Другие же горестно воздевали руки и с мольбой смотрели на человека на козлах, чье лицо полно было понимания и сочувствия.

— Не отчаивайтесь, друзья мои! — вновь загремел над площадью голос Тетцеля. — Сегодня Святейший Отец, папа Лев X, шлет вам свидетельство своего бесконечного добросердечия. Посылает подарок, который спасет вас от этого огня. Особое отпущение грехов, которое не только даст вам спасение, но и позволит принять участие в возведении собора Святого Петра в Риме.

— Ну и как его получить? — раздался возглас из толпы.

Все головы невольно повернулись на этот голос, туда, где у колодца стояла кучка молодежи.

Тетцель наклонился, словно только и ждал этого вопроса. Он достал из сундука свиток пергамента и поднял его над головой.

— Вы покупаете вот такой документ, он называется индульгенция, и тогда вам не страшен огонь чистилища! Посмотрите вот сюда, на этот красный крестик с гербом Папы! Видите? Он сияет, как пламя, которое только что сожгло мне руку. Да нет, что я говорю, он сияет гораздо ярче. Как утренняя звезда!

Раздался грохот барабана. Тетцель с улыбкой ждал, когда вновь воцарится тишина, и заговорил снова:

— Теперь вы знаете, что нужно делать, чтобы спасти себя, спасти ваших жен и детей. Но я вижу по вашим лицам, что вас еще что-то тревожит. Вы спрашиваете себя, как можно спокойно наслаждаться небесным блаженством, когда души умерших родственников горят в огне. Души ваших матерей и отцов, уже отошедших в мир иной! Разве вы не слышите их голоса, молящие вас о том, чтобы вы выкупили их оттуда?

Взяв еще один факел, он соскочил с повозки, приблизился к толпе зрителей и тут же дружески заговорил с теми, на кого ему указал старый монах. Хозяйка мыловарни растерянно опустила глаза, рыцарь, нахмурившись, пожимал плечами. Но вот они оба отвязали от пояса кошельки и пошли следом за Тетцелем по ступеням церкви, словно овцы, наконец-то нашедшие своего пастуха. Внутренне ликуя, Тетцель потряс в воздухе индульгенцией.

— Присоединяйтесь к нам, друзья! Перед алтарем вы увидите медный ящичек. Он стоит прямо перед статуей Девы Марии, которая ждет всех вас. За небольшую мзду вы сможете спасти своих покойных родственников. Пойдемте, за мной!

Поднялся оживленный гомон. Краешком глаза Тетцель видел, как мать увечной девочки, прикрыв голову шерстяной накидкой, спустилась с повозки. Девочка протянула ей руку. Явно тронутый судьбой бедняжки, Тетцель сбежал по ступенькам вниз. В глазах его блестели слезы, когда он неожиданно оказался перед испуганной женщиной. В свете его факела казалось, что вокруг головы Ханны мерцает серебристый ореол.

— Я видел тебя и твое увечное дитя, — тихо, с отеческой добротой произнес Тетцель. — И надеюсь, мои слова помогли тебе.

— Но… господин…

— Позаботься о том, чтобы Сатана пощадил твою дочь и чтобы она смогла прийти к Иисусу, когда настанет ее час. Помни: как только в ящике монеты зазвенят, душа избавлена от адского огня!

Он, торжествуя, отвернулся от нее и вновь взбежал по ступеням. Ханна и Грета стояли как оглушенные, но потом их подхватила толпа, которая неудержимо устремилась вперед, чтобы последовать призыву монаха. Снова зазвучал барабан, затрезвонили церковные колокола. В ушах Ханны стоял безостановочный звон монет, ударяющихся одна о другую. Пфенниги, дукаты… И толпа понесла их с Гретой дальше.

ГЛАВА 10

Мартина рассердили и раздосадовали слухи о происходящем в Ютербоге. Причем его смущало не то обстоятельство, что виттенбергцы устремились через границу послушать проповеди Тетцеля, а то, что горожане были твердо уверены, будто покупка индульгенции освобождает их от необходимости раскаяться и измениться к лучшему. Неужели они так плохо усвоили его поучения? Теперь, когда он совершал таинство исповеди в городской церкви, мужчины и женщины зачастую даже не дожидались, когда он отпустит им грехи. Они совали ему под нос индульгенцию и с гордой улыбкой говорили, что за свои деньги освободились от грехов. А если он отказывался отпускать им грехи, то они настаивали на своем праве и говорили, что заплатили за свои грехи заранее, грозя пойти с этой индульгенцией к другому священнику.

Однажды, когда Мартин направлялся к воротам Эльстертор, чтобы встретиться там с братом Ульрихом и другими монахами, возле монастырской стены ему повстречалась Ханна. Он понял, что она караулила здесь именно его.

— Я давненько уже не видел тебя в церкви, Ханна, — приветливо сказал Мартин, когда она с ним поздоровалась. — Как поживает малышка Грета?

— Мы были в Ютербоге, у проповедника Тетцеля! — Ханна секунду постояла в нерешительности, а потом достала откуда-то из-за пазухи сложенный кусок пергамента. Она благоговейно держала его кончиками пальцев. Немного помедлив, она передала пергамент своему священнику. — Я купила это для Греты, отец Мартинус. Этот Тетцель говорил так словно он святой. Я не могла ему противиться, я поняла, что надо делать так, как он говорит. Это было… — Она запнулась, подыскивая нужные слова. — Ну прямо как во сне! Да, мне казалось, что я сплю. Колокола… музыка… И потом у брата Тетцеля такой голос! — Ханна зябко повела плечами и выжидающе посмотрела на Мартина, который углубился в чтение индульгенции.

— Выдано архиепископом Майнцским, — пробормотал он отрешенно. — Этого не может быть!

Он молча продолжал читать. Ханна с замиранием сердца следила за тем, как лицо обычно столь добродушного монаха все больше мрачнеет.

— Там что-то не так, святой отец? — немного погодя спросила Ханна. Она сделала шаг назад, отступив в тень яблони, ветви которой свисали через монастырскую стену. И вдруг у нее появилось чувство, будто этот монах поймал ее на чем-то запретном. Она оглянулась, сердясь на саму себя. Не надо было ни в коем случае показывать ему этот документ. Ведь это единственная ценность, которая у них с Гретой осталась. Чтобы купить его, они бросили в медный ящичек Тетцеля последние пфенниги.

— Объясни мне, Ханна, зачем ты купила это? — спросил Мартин, и голос его звучал строже, чем он хотел. — Ведь это же просто кусочек пергамента, и ты даже не можешь прочитать, что там такое написано. А слова — это…

Мартин замолчал, потому что заметил, что Ханна с трудом пытается сохранить самообладание. Она была готова расплакаться, и обычно тусклые глаза ее лихорадочно заблестели. Конечно, к этому поступку ее побудила святая вера. Более того, она принесла жертву, и из-за этой жертвы ей наверняка еще много дней придется жить впроголодь. Как он мог упрекать ее! Да и не только ее, но и других прихожан, которые отнесли доминиканцу свои деньги.

— Значит, этот документ ничего не стоит? — Голос Ханны был слаб, как дуновение ветра. Она указала на кусок пергамента, который Мартин по-прежнему держал в руках, но взять его назад не пыталась.

Мартин вздохнул.

— Это моя вина, что ты потеряла свои деньги, Ханна, — с сожалением произнес он. — Я в своих проповедях пытался кое на что намекнуть, но не выражался ясно. Наверное, я боялся говорить слишком откровенно. Но теперь всё, чаша терпения переполнилась, я колебался слишком долго…

Смятение Ханны росло. Она не очень-то понимала, о чем толкует монах, но постепенно в ней стало укрепляться смутное подозрение, что представление, свидетельницей которого она стала в Ютербоге, не в силах спасти людей от адского пламени. И пожертвованные монеты — тоже. Но если Тетцель ошибается, то, может быть, Папа в Риме ошибается тоже? Потрясенная этим предположением, Ханна взяла пергамент из рук Мартина. Она скомкала этот жалкий листок, а потом порвала его прямо на глазах у Мартина на мелкие кусочки, — ветер тут же подхватил их и унес в склизкую канаву возле ворот.

— Ты должна доверять милости Господней, — сказал Мартин, тяжело вздохнув, — а не словам какого-то одного священника!

Он пристально посмотрел на Ханну, понимая, что отнял у нее нечто более ценное, чем последние монетки, — он лишил ее уверенности. И теперь ему оставалось лишь молить Бога о том, чтобы вместо восхищения посулами Тетцеля в ее сердце поселилась надежда. Надежда, поддерживающая ее саму и ее дочь и опирающаяся на истину, а не на измышления человека, которому не дана власть отпускать грехи.

Мартин торопливо порылся в кошельке и, не обращая внимания на протесты Ханны, сунул ей в руку несколько монет.

— Прибереги деньги для Греты, чтобы у нее была еда, — сказал он и ринулся прочь, к воротам монастыря, только накидка взметнулась на ветру.


В этот вечер в дормитории долго не утихал шум. Обычно в ночные часы тишина соблюдалась неукоснительно, до первой утренней службы покой нарушался очень редко. Но почему-то именно сегодня покоя не было: сразу несколько братьев пожаловались на боли в желудке и на зубную боль. Брат Гернот, монах, который с юности выглядел старичком, поручил Мартину позаботиться о страждущих братьях. Мартин хотел было воспротивиться, но тут же сообразил, что неожиданное ночное бдение у постели больных поможет ему осуществить задуманное: он должен написать архиепископу и выразить свою тревогу по поводу легковесных проповедей Тетцеля. Епископу Альбрехту положено знать о том, что доминиканец и его подручные извращают таинство покаяния. Под началом Альбрехта находилось одно из самых значительных церковных курфюршеств. Если кто и обладал властью остановить вымогателя, то только он.

После того как в дормитории все успокоилось и наступила тишина, Мартин вынул из ящика бумагу и перо, зажег свечу и принялся писать. Пальцы не слушались. Поначалу он с трудом находил нужные слова, они всплывали в голове как бы нехотя, сопротивляясь. Мартин все время останавливался, чтобы убедиться в том, что выбрал верный тон. У него вовсе не было намерения рассердить епископа, но он должен был ясно дать ему понять, что он, как духовный владыка, духовный князь, выполняет важную миссию и важные обязанности, а такие как Тетцель попирают эту миссию. Но через некоторое время мысли Мартина хлынули потоком: «Как же так, ведь души, которые доверены Вашему высочайшему попечению, такого рода поучениями обрекаются на смерть! И та тяжкая ответственность за эти души, которой Вы облечены, возрастает непомерно. Именно поэтому я более не могу молчать…»

Звук колокола, призывающий монахов к заутрене, неожиданно оторвал Мартина от его мыслей. Заскрипели рядом с ним узкие койки больных. Изнеможенный, обернулся он к дверям и увидел брата Ульриха. Молодой монах смотрел на него, укоризненно качая головой.

— У тебя такой вид, будто ты сегодня вообще глаз не сомкнул, — прошептал Ульрих с укором.

Полусонные монахи молча вставали со своих соломенных подстилок. Монах, заведующий съестными припасами, был уже на ногах; зевая, он подошел с длинной лучиной к большому тележному колесу, списавшему на веревках с потолка, и зажег прикрепленные к ободу восковые свечи.

Мартин вскочил со своей скамьи. Он попытался было спрятать письмо епископу от любопытных взглядов Ульриха в складках своей рясы, но приятель его оказался проворнее. Он быстро выхватил бумагу у Мартина из рук и выбежал с нею в темный коридор. Мартин на мгновение замер, ошарашенно глядя ему вслед, а потом возмущенно вскрикнул и помчался за ним.

— Отдай письмо, Ульрих! — в волнении прокричал он. Голос его эхом отозвался среди гулких стен.

Он видел, как Ульрих пробежал глазами содержание письма и, остановившись, поджидал Мартина возле лестницы.

— Ты это серьезно? Ты собираешься предать огласке продажу индульгенций?!

— Поставить епископа в известность о коварных проделках Тетцеля — это мой долг! Отдай письмо, иначе…

Брат Ульрих был выше и сильнее Мартина. Он с легкостью оттолкнул разъяренного товарища, подняв письмо высоко над головой. В этот момент старый монах, лицо которого испещрено было родимыми пятнами и бородавками, тяжело опираясь на посох, спускался по ступеням в трапезную. Когда он увидел эту потасовку, глаза у него чуть не вылезли из орбит.

— Брат Ульрих! Брат Мартинус! Что же это! Такого мне ни разу в жизни не доводилось лицезреть! — воскликнул он. — Как вам не стыдно! Вы ведете себя словно глупые школяры! — Старец просто кипел от негодования. — За нарушение порядка в монастыре вы будете держать ответ перед приором!

Оторопевший Ульрих смотрел, как старец, зажав посох под мышкой, поспешно ковыляет вниз по ступеням.

— Прости меня, Мартин, — пристыженно пробормотал он. — Конечно, я не имею никакого права вмешиваться во все эти дела, но…

Мартин взял у него из рук письмо и надежно спрятал в потаенный карман. Его взгляд смягчился, теперь он смотрел на своего приятеля уже не так сурово. Перенесенный испуг еще сковывал все его члены, и все же он не мог сердиться на брата Ульриха всерьез. В скором времени его другу предстояло еще и не такое испытание: ведь Мартин намеревался предложить для публичного обсуждения в университете свои тезисы по поводу торговли индульгенциями и относительно роли Святейшего Отца в Церкви. Когда он беседовал об этом с Ульрихом, монах отнесся к его идеям с недоверием:

— Таким образом ты нападаешь не только на епископа, но и на самого Папу. Ты потрясаешь основы нашей Церкви!

— Ее стены не обрушатся оттого, что к ним прислонится какой-то тщедушный монах, — возразил ему Мартин. — Ты увидишь, епископ примет к сведению мое послание и удостоит меня через своих секретарей вежливым, но формальным ответом. Потом он без лишнего шума заставит шутов Тетцеля замолчать и велит священникам напомнить людям об истинном понимании трех составных частей отпущения грехов. Человеку в таком сане, как Альбрехт, разумеется, не понравится, что его порочат люди, подобные этому доминиканцу.

Брат Ульрих в растерянности пожал плечами. Он нисколько не сомневался, что Мартин, лишь бы успокоить его, намеренно преуменьшает опасность, которой он подвергал себя своим протестом. Архиепископ никогда в жизни и ни при каких обстоятельствах не прислушается к мнению какого-то там монаха, даже если этот монах широко известен своей ученостью.


Канун Дня всех святых был объявлен в Виттенберге ярмарочным днем. Решетки городских ворот велено было поднять на два часа раньше обычного, чтобы крестьяне из предместий успели раскинуть свои палатки и поставить прилавки. И на площади перед замковой церковью закипела работа. У виттенбергских торговцев ларьки были крепкие, с дощатыми крышами, а передняя стенка у них откидывалась, превращаясь в прилавок. В тени высокой колокольни они торговали яйцами, нутряным жиром и сыром, свечами и салом, шерстью, глиняной посудой и сукном. Какой-то торговец громко расхваливал содержимое маленьких свинцовых баночек с выгравированными на них крестами: оно якобы помогало от чумы и других напастей. Его сосед, кузнец, в азарте старался перекричать новоявленного лекаря, подзывая зевак полюбоваться на его ножи, кинжалы и вилы.

Мартин быстрым шагом шел по площади, не обращая никакого внимания на прилавки с товаром. С молотком в одной руке и развевающимся на ветру свитком пергамента в другой он устремился к порталу церкви, возле которого устроились чеканщик и торговцы изображениями святых. Увидев черные одежды приближающегося к нему священника, чеканщик соскочил с бочки, на которой сидел, и сорвал с головы шапку.

Мартин вежливо поздоровался с ним, но сразу дал понять, что он не за тем сюда пришел, чтобы что-то купить, и торговец тут же залез обратно на свою бочку. На дверях церкви уже висело несколько объявлений. Ничего странного в этом не было, потому что в храме Господнем и после того, как студентам были предоставлены аудитории на Шлосштрасе, проводились университетские лекции. Так что церковные двери служили магистрам и студентам в качестве доски для объявлений всякого рода.

Мартин отступил назад и критическим взглядом осмотрел свободное от объявлений пространство.

Выбрав нужное место для своего пергамента, он приставил к двери гвоздь. Руки у него слегка дрожали. Несмотря на промозглый холод октябрьского утра, ему внезапно стало невыносимо жарко. Звуки ярмарочной суеты слились в его ушах в безумную какофонию. Он набрал в легкие побольше воздуха, поднял молоток, размахнулся и решительными ударами начал прибивать листок к двери.

Гулко отдавались удары молотка в храме Господнем, в этот час совершенно безлюдном.

Стайка студентов остановилась на площади, с любопытством глядя в сторону Мартина. Молодые люди спешили, но все же дождались, пока магистр приколотит свой пергамент и уйдет, а затем не очень уверенно пересекли площадь и направились к церкви. Они тоже наткнулись на чеканщика, который вознамерился было и им предложить свой товар, но, увидев, что студенты интересуются только вывешенным объявлением, он, скрестив на груди руки, встал рядом с ними и уставился на аккуратные строчки. И что такого интересного нашли эти школяры в каракулях нищенствующего монаха?

«Disputatio pro declaratione virtutis indulgentiarum…» Студент, стоящий впереди всех, пробежал глазами строки, написанные магистром, с нескрываемым удивлением. «Любовь к истине и желание извлечь ее на свет Божий суть основания, чтобы обсудить нижеследующие положения во время диспута, предполагаемого в Виттенберге. Председательствовать на диспуте будет досточтимый отец Мартинус Лютер. Посему он просит тех, кто не может обсудить их непосредственно с ним в настоящее время, но хотел бы сделать это, высказаться в письменном виде. Во имя Господа нашего Иисуса Христа, аминь».

— Ученая болтовня, — с отвращением сказал чеканщик, повернулся и направился к своему прилавку.

Со стороны ворот показалась кучка паломников, пришедших в Виттенберг на празднество, чтобы поклониться святым мощам, хранимым курфюрстом. Торговцы мгновенно набросились на несчастных странников.

Студенты презрительно скривились.

— Читай дальше, — потребовали они у стоящего впереди. — Что там доктор Лютер пишет дальше?

— «Нужно учить христиан, что дающий нуждающимся или дарующий бедняку поступает лучше, нежели жертвуя ради отпущения»[4].

— Боже мой!

Студент, который читал, обернулся. На его губах играла улыбка.

— А что ты имеешь против? Наконец-то нашелся человек, у которого хватило мужества выступить против этих бессовестных, алчных торговцев душами! — И он вновь углубился в тезисы, висящие на дверях. — «Папа не хочет и не может допустить отпущения каких-либо других грехов, кроме тех, которые он определил по своему вкусу или в соответствии с каноном, то есть согласно папским установлениям… Поэтому заблуждаются продавцы индульгенций, говорящие, что благодаря отпущению Папы человек освободится от всех страданий и станет блаженным… Всякий христианин, искренно раскаивающийся и сокрушающийся о своих грехах, имеет полное прощение и без папских индульгенций»[5].

Юноша прекратил чтение, услышав, что шепот товарищей у него за спиной стал громче. Один из них пробился вперед и решительно сорвал с дверей листок с тезисами. Не обращая внимания на протесты товарищей, он свернул его в трубочку и спрятал за пазуху.

— Зачем ты это сделал? — с досадой спросил студент, читавший обращение вслух. — Ведь доктор Лютер хотел, чтобы это увидели все!

Его приятель вздохнул, глядя в вопрошающие лица остальных. «Они ведь и понятия не имеют, — подумал он, — какая взрывная сила таится в этих строках!» Сам он хорошо знал это, потому что побывал в Ютербоге. Стоя у колодца, он наблюдал, как доминиканец заманил людей в церковь и с помощью своей болтовни опустошил их карманы. Следует позаботиться о том, чтобы все сограждане смогли прочитать то, что написал доктор Лютер. Это должно быть доступно не только узкому кругу ученых, умеющих читать по-латыни, — об этом должны узнать ремесленники и купцы, школьные учителя и паломники.

— Что ты задумал? — осторожно спросил один из его друзей.

Но тут студенты вспомнили, что им надо торопиться. Звон колоколов звал их назад, в аудитории коллегиума. Профессор Карлштадт терпеть не мог, когда кто-нибудь опаздывал, вынуждая его прерваться. А в последнее время он вообще стал очень нервным и рассеянным.

Юноша в задумчивости закусил губу. Опасный пергамент за пазухой жег его, словно кусок раскаленного железа. «Там ровно девяносто пять тезисов, — забыв обо всем на свете, подсчитывал он. — Печатник с улицы Купфермауэргассе запросит за это целую кучу денег, но, думаю, даром они не пропадут!»

Через несколько дней девяносто пять тезисов Мартина Лютера были без его ведома переведены на немецкий язык и напечатаны. Узнав об этом, Мартин страшно перепугался, но делать было нечего. Школяры и магистры моментально расхватывали свежеотпечатанные листки. Примирило Мартина с возникшей ситуацией только то, что его тезисы дошли до простого народа. О большем он и мечтать не мог.

В трактирах и банях его писания обсуждали при свете свечи. И всегда находился грамотный, который за кружку пива соглашался прочитать вслух поразительные высказывания монаха. В поклаже странствующих торговцев и в котомках вагантов тезисы покинули тесные стены Виттенберга и отправились путешествовать по городам и весям империи.

Главный викарий фон Штаупиц места себе не находил, с тех пор как однажды прочел вслух кучке молодых монахов, собравшихся в галерее Эрфуртского монастыря, несколько тезисов Лютера. С одной стороны, он восхищался умом своего бывшего воспитанника, силой и злободневностью доказательств, которые основывались не на подтасовках, а на научном толковании Священного Писания, на постановлениях Вселенских Соборов и на ранних сочинениях Отцов Церкви. С другой стороны, викарий имел достаточный жизненный опыт, чтобы знать, что простого монаха могут вынудить отказаться от собственных слов, если они не по нраву власти предержащей. Смиренно, но с тяжелым сердцем спрашивал он сам себя, достаточно ли сильна вера Мартина, чтобы выдержать это испытание.


Как можно было заранее предполагать, у тезисов об отпущении грехов обнаружились не только благосклонные читатели. Зима еще только началась, а о неслыханном поступке виттенбергского монаха-августинца узнали сам Тетцель и его заказчик, епископ Альбрехт Майнцский. Тетцель кипел от ярости. Хотя он по-прежнему регулярно разворачивал свое полотнище на площадях и в церквах от Магдебурга до Хальберштадта, но с каждым представлением публики становилось все меньше, а потом ее и вовсе не стало. И теперь ему, торгующему в розницу отпущением грехов, приходилось терпеть насмешки и издевательства, как только он приближался к стенам очередного города.

— Звучит монетка в кружке веселее, а Папа все богаче и наглее! — хором кричали Тетцелю люди, когда он наглядно пытался продемонстрировать им страшные пытки, от которых они могут избавиться посредством щедрого даяния.

— С помощью этой индульгенции я могу освободить вас от любого греха! — сулил Тетцель, находясь уже на грани отчаяния. — Восемь дукатов за убийство, девять — за клятвопреступление и ограбление церкви! И даже если бы вы обесчестили Матерь Божию…

Голос Тетцеля тонул в хохоте простого народа, никто давно уже не прислушивался к его словам. И вообще лишь единицы соглашались вступить в разговор с доминиканцем и его приспешниками. Кое-кто даже придумал новую забаву: во время проповеди Тетцеля они вставали на камень или на бочку, чтобы их все видели, доставали из котомки тезисы Мартина Лютера и громким голосом читали их до тех пор, пока Тетцель с побагровевшим лицом не приказывал барабанщику дать сигнал к завершению представления и не убирался восвояси.

Но торговец индульгенциями, которого все уже поднимали на смех, и его господин были между тем не единственными, кто с озабоченностью и неудовольствием наблюдал за распространением бунтовских листовок Когда однажды вечером ревизор торгового дома Фуггеров встретился с Тетцелем в Магдебурге, чтобы посчитать выручку за зимние месяцы, то осыпал его градом упреков.

— За последнюю неделю вы собрали лишь пятую часть того, что собирали прежде, — заявил купец, темноволосый человек с аккуратно подстриженной бородкой, одетый даже с некоторым изяществом. Он укоризненно посмотрел на монаха. — Надеюсь, епископ Альбрехт знает, кому вы обязаны этими убытками?

Не дожидаясь ответа, он знаком велел своему слуге, стоявшему наготове с кувшином вина, налить ему бокал вина, при этом Тетцелю он даже и не подумал предложить угощение. — Мой господин, Якоб Фуггер, крайне недоволен вами, — произнес он после некоторой паузы. — Уверяю вас, он пойдет на самые решительные меры, если не получит назад свои деньги. Что вы станете объяснять тогда в Риме? А, Тетцель?

Доминиканец сжал кулаки. Глаза его загорелись прямо-таки кровожадным огнем.

— Не беспокойтесь… Вы получите свои деньги! — выдавил он запинаясь. Впервые в жизни ему трудно было выговаривать слова, они уже не слетали с его губ с прежней легкостью. — Этот еретик будет проклят за то, что набрался наглости натравливать людей на Святейшего Отца и проповедовать против его слова!

— Ах вот как? — Ревизор одним глотком осушил кубок. Он вытер рот рукавом камзола и вынул из-под конторской книги мятый листок бумаги. — Вы действительно столь наивны, что не слышите, какие речи ведут люди на улицах и площадях епископства? Вот, пожалуйста, читайте: «Если бы Папа узнал о злоупотреблениях продавцов индульгенций, он предпочел бы, чтобы сожгли собор Святого Петра, превратив его в пепел, нежели строили его из кожи, мяса и костей своей паствы»[6]. — Полным неприязни взглядом он посмотрел на Тетцеля. — Всеобщая любовь к вам постепенно превращается в свою противоположность, брат мой!

Тетцель медленно покачал головой. Он снова вполне владел собой, ибо голос его звучал теперь совершенно невозмутимо:

— Люди успокоятся, как только мы покончим с этим бунтарем. Кто он такой, этот самый Мартин Лютер?

— Жалкий монах, который дурачит Дом Фуггеров, а заодно и весь христианский мир, — наверное, так можно ответить на ваш вопрос? — с издевкой сказал ревизор. Он в сердцах захлопнул толстую конторскую книгу: убогие красные циферки кололи ему глаза. Этот звук словно некий укор прокатился под сводами торговой конторы.

— Изолгавшийся еретик, отступник, которого я отправлю на костер! — кипя злобой, желчно прошипел Тетцель. — Епископ Альбрехт по моему совету отправил в Рим гонца, который передаст так называемые тезисы самому Папе. Он уже на пути в Вечный город.

Тетцель произнес эти слова, и у него словно отлегло от сердца. Он вновь заговорил спокойно и уверенно:

— Не пройдет и года, как в Виттенберге запылает костер инквизиции, и я буду тому свидетелем!

— Если вам это удастся, я лично передам вам в руки факел, чтобы поджечь хворост, — ровным голосом произнес ревизор и быстро вышел из комнаты.


Георг Спалатин с нетерпением ждал той минуты, когда Мартин закончит свою лекцию и последний студент покинет аудиторию виттенбергской Лейкореи. Потом он с грохотом захлопнул дверь и с мрачным видом подошел к человеку в профессорской мантии.

— Как вы посмели? — загремел голос секретаря. — Почему о своем послании архиепископу вы не поставили в известность его светлость курфюрста?

Мартин вздрогнул. Ему еще никогда не приходилось видеть, чтобы Спалатин терял самообладание. Тем больше был он поражен, когда тайный советник курфюрста грозно встал перед ним и застучал кулаком по кафедре. Опустив глаза, Мартин заметил, что Спалатин положил перед ним какое-то письмо со сломанной гербовой печатью.

— Я вовсе не хотел его скомпрометировать, — с замиранием сердца сказал Мартин, неотрывно глядя на кроваво-красный герб. — Но, согласитесь, ведь хорошо, что я не посвятил в это курфюрста. Теперь наш господин в любой ситуации может со спокойным сердцем клятвенно утверждать, что не знал ни о моих тезисах, ни о моей критике архиепископа. То же самое относится и к моему приору, и главе ордена…

Спалатин страдальчески закатил глаза.

— Ваш протест, отправленный Альбрехту Майнцскому, его светлость как-нибудь переживет, доктор Лютер. В конце концов, курфюрст сам был против того, чтобы усиливать власть своих врагов за счет Саксонии. Ведь именно поэтому он не допустил Тетцеля в свои земли. Но что делать с вашей критикой Рима? Вы вообще представляете себе, сколь ужасно все это для княжества Саксонского? — Секретарь откинул голову и горько рассмеялся. — Причем проклятие Папы навлекает на себя не кто иной, как прославленный магистр теологии!

Мартин принялся поспешно собирать книги, намереваясь покинуть зал, — у него не было ни времени, ни желания спорить с секретарем. Но едва он спустился с возвышения, Спалатин преградил ему дорогу и схватил за рукав.

— Нет, вы останетесь и выслушаете меня! — прошипел он.

По-прежнему держа Мартина за рукав, Спалатин подвел его обратно к кафедре, где все также лежало письмо с красной печатью.

— Вас требует к себе Рим, — тихо произнес он, пока Мартин, не веря глазам своим, быстро просматривал содержание письма, поступившего в канцелярию курфюрста. — Вот теперь у вас начались неприятности, о которых я вас предупреждал. Ватикан грозится отлучить вас от Церкви!

— Но я верно служу нашей святой Церкви. И я не верю, что Папа мог издать такое предписание. Наверное, он даже еще и не читал моих тезисов!

Спалатин невольно улыбнулся, видя огорченное лицо Мартина. «Как упрямый мальчишка», — промелькнуло у него в голове. Безусловно, доктор Лютер был крупным ученым, он был талантливым оратором, студенты во время лекций и прихожане во время проповеди ловили каждое его слово. Но по сути дела он вел себя как школяр, который написал неплохой трактатик и теперь удручен тем, что отец не хочет оценить этот трактатик по достоинству. Спалатин никогда не пытался разузнать что-либо о прошлом Мартина, о его потаенных желаниях и мечтах. Теперь он пожалел об этом — этот монах явно заинтересовал его. А вдруг все это его христианское рвение лишь ширма, а за маской упорства и убежденности таится нечто совсем другое?

— Поостерегитесь, брат Мартинус, — наконец произнес Спалатин серьезным тоном. Он положил руку Мартину на плечо и пристально посмотрел на него. — Главное — не пишите больше ни слова, пока я не найду способ загладить это дело.

Мартин вдруг весь сжался, теперь он смотрел на Спалатина с самым несчастным видом. Щеки его пылали от возбуждения, когда он объявил секретарю, что комментарии и разъяснения к девяноста пяти тезисам, которые он недавно написал, уже напечатаны и стали достоянием людей.

— Господи помилуй! — в ужасе вскричал Спалатин. — Одному небу ведомо, сможем ли мы с курфюрстом хоть как-то помочь вам теперь! — Секретарь повернулся и ринулся прочь, словно за ним гнался нечистый.

Мартин, как громом пораженный, смотрел ему вслед. «Он правильно сделал, что не показывался рядом со мной на людях. С этого дня будет опасно находиться вблизи человека, который навлек на себя гнев Папы», — пронеслось у него в голове.

Когда Мартин вышел из здания университета и направился домой, в монастырь, он вдруг заметил какого-то юношу, который, казалось, поджидал его. Незнакомец неподвижно стоял под эркером островерхого дома с фигурным фронтоном, окна которого со стеклянными дисками в свинцовой оправе просто сияли. Мартин вздохнул. «Вот еще один студент, который хочет обсудить со мной мои тезисы», — устало подумал он. Двое всадников проскакали мимо него к восточным воротам.

— Доктор Лютер!

Незнакомец отделился от стены, выйдя из тени эркера. Мартин бросил на него быстрый взгляд. Несмотря на нарастающую усталость, которая все больше притупляла его внимание, Мартин отметил необычайную худобу юноши. Он был среднего роста, а на узких плечах болтался теплый кафтан из грубого сукна. Внимательные глаза юноши горели янтарным огнем, но держался он настолько робко, что Мартин невольно улыбнулся. Конечно, таким вот юнцам, как этот студент, надо сделать над собой большое усилие, чтобы подойти к нему вот так, у всех на виду.

— Я только хотел сказать, как сильно я обрадовался вашим тезисам, доктор, — начал незнакомец охрипшим от волнения голосом. — Они настолько… — Он запнулся, потому что заготовленные заранее слова показались ему совершенно неподходящими. Мартин озабоченно вздохнул: он наблюдал за всадниками, которые исчезли в облаке пыли. Сердце его учащенно забилось. Что же с ним будет, если курфюрст решится выдать его Риму? Наверное, его схватит стража, а потом его закуют в цепи и бросят в застенки инквизиции…

— Прошу прощения, доктор, выслушайте меня…

Голос тщедушного студента оторвал Мартина от его мрачных размышлений. Мартин нахмурился. Похоже, этот студентишка не так робок, как ему показалось на первый взгляд. Во всяком случае, он проявляет упорство и не отстает. Пора от него как-то отвязаться. Сейчас срочно надо готовиться к проповеди, да и к лекциям тоже.

— В этом университете я оказался только из-за вас, — объявил юноша, от волнения чертя ногой борозды на песке. — Я родом из Курпфальца, учился в Тюбингене и Хайдельберге, прежде чем…

— Что ж, искренне желаю вам успеха в ваших занятиях, друг мой, — прервал его Мартин и решительно сделал шаг в сторону, чтобы продолжить свой путь.

— Но позвольте, ведь я — новый профессор, меня пригласил сюда его светлость курфюрст Фридрих, — вдруг услышал он жалобный голосок юноши. — Меня зовут Меланхтон. Филипп Меланхтон. Мой двоюродный дед — Рейхлин, гуманист из Пфорцхайма. Вы наверняка слышали о нем и о затяжном процессе против доминиканцев и их марионетки Пфефферкорна, который ему пришлось вынести.

Мартин остановился и недоверчиво посмотрел на юношу. Ему не верилось, что парень, которому, похоже, нет и двадцати, обладает достаточными знаниями, чтобы обучать неугомонных школяров наукам духовным. Но поскольку магистров в Виттенберг приглашал не кто иной, как Георг Спалатин, не приходилось сомневаться, что Меланхтон говорит правду. Юный уроженец Курпфальца с печальными, как у лани, золотистыми глазами, тонувший в своем теплом кафтане, был его новым коллегой. Мартин смущенно протянул ему руку и произнес скупые слова приветствия по поводу его прибытия в Виттенберг. С некоторым колебанием он пригласил Меланхтона проводить его до ворот монастыря, предполагая расспросить его поподробнее о том, как он попал из далекого Пфальца сюда, в Верхнюю Саксонию.

— Меланхтон, — пробормотал Мартин немного погодя, стараясь не отвлекаться на свои мрачные мысли. — Имя для немца весьма необычное!

Молодой человек удовлетворенно хмыкнул, подтверждая тем самым, что ему не впервые приходится говорить на эту тему. Он подробно рассказал о своей семье оружейников, которая в маленьком местечке Бреттен завоевала такое уважение своим искусством, что из нее вышли даже советники магистрата и судьи. Маленького Филиппа, как в свое время и Мартина, определили в латинскую школу, причем ему немало помогло то, что брат его деда к тому времени уже был широко известен как гуманист и ученый.

— Вообще-то фамилия наша Шварцерд, то есть «черная глина», — сообщил Меланхтон. Похоже, он с первой минуты испытывал к Мартину полное доверие. — Но двоюродный дед посоветовал мне не отставать от времени и перевести свою фамилию на греческий. Вот и получилось: Меланхтон, та же «черная глина». И судя по всему, это имя приносит мне удачу, ведь я уже в семнадцать лет защитил магистерскую диссертацию. А теперь я здесь!

Мартин вздохнул. Помня о тех неприятностях, которые ожидали теперь его самого, он счел своим долгом немного поостудить юный пыл уроженца Курпфальца.

— Не спорю, вам досталось неплохое место, но только не стоит путать Виттенберг с садами Эдема, доктор Меланхтон! Иногда этот город представляется мне… смердящей навозной кучей, из которой так и лезут жирные сорняки предрассудков, разрастаясь столь пышно, что без топора я не могу пробиться сквозь них.

— Но тот, кто разбивает новый сад, должен заботиться о слабых, нежных побегах, — тихо ответил ему Меланхтон. — Он должен поливать их, должен их холить и лелеять, чтобы ненароком не вырвать их из земли заодно с сорняками, должен следить, чтобы их не придавило падающее гнилое дерево.

Мартин какое-то время смотрел на юношу, глубоко задумавшись, а потом внезапно расхохотался. Филипп Меланхтон слегка отступил в сторону.

— Это вы надо мной смеетесь, да? — неуверенно спросил он.

— Простите, уважаемый доктор, я вовсе не хотел вас обидеть. Но вы удивительным образом напомнили мне Ульриха, одного из монахов нашего монастыря. У него тоже всегда в запасе есть несколько мудрых высказываний с помощью которых он неизменно выставляет меня невеждой и безжалостным губителем виноградников Господних. — Мартин дружески хлопнул Меланхтона по плечу.

— Это что, новая шутка?

Мартин покачал головой:

— Не будьте столь подозрительны, коллега. Позвольте пригласить вас разделит с нами нашу скромную монастырскую трапезу. — Мартин сделал широкий приглашающий жест, не обращая внимания на нахмуренное лицо монаха-привратника, очень неодобрительно относившегося к тому, что монахи приводили на территорию монастыря посторонних. Впрочем, отца Мартинуса эти строгости не касались. Несколько дней назад приор, без ведома Мартина, издал распоряжение оказывать самому знаменитому представителю их братства всяческую поддержку.

Филипп Меланхтон облегченно вздохнул. Он с явным удовольствием принял приглашение Мартина и, миновав привратника, последовал за своим старшим товарищем во внутренний двор.

ГЛАВА 11

Последующие месяцы пролетели незаметно. Мартин не получал никаких известий ни от Спалатина, ни от курфюрста. Он считал это добрым знаком, ибо был уверен, что ни архиепископ, ни папские приспешники о нем не забыли. В ответ на его послания, которые, как и прежде, усердно распространяли студенты, он получил от доминиканцев лишь несколько злобных протестующих писем. Но официально никто не высказывал свою точку зрения, и не нашлось никого, кто бы согласился участвовать в открытом диспуте с Мартином, как это предписывали традиции.

Зато поползли слухи о том, что во Франкфурте-на-Одере Тетцелю спешно присвоили титул доктора теологии, чтобы он мог на равных состязаться в дискуссиях с прославленным виттенбергцем. Но, как ни странно, ни Тетцель, ни епископ, ни представители Дома Фуггеров нигде и носу не показывали, сидели тихо. Поначалу создалось впечатление, будто папа Лев наказывает «немецкую грызню монахов», как он выразился в послании епископам империи, полным невниманием. Но Мартин хорошо понимал, что этот мнимый мир мог означать только тактическую паузу для подготовки удара. Подтверждение своего предположения ему довелось ощутить на себе примерно через год после обнародования тезисов.

— Вера в Бога делает всякого христианина священником, — как-то воскресным утром возвестил Мартин в переполненной церкви Святой Марии. — Никто не стоит между вами и Богом!

Мартин молитвенно сложил руки. Преисполненный благоговения, он смотрел на лица горожан, студентов, магистров и простых крестьян, которые собрались, чтобы послушать его проповедь.

В храме Господнем стояла столь благостная тишина, что он внезапно вспомнил тот день одиннадцать лет назад, когда он служил свою первую мессу в церкви августинцев, в Эрфурте. Тогда он был нищенствующим монахом, который сомневался в Господе и в самом себе и не решался поднять глаза на огромное распятие на стене, на золотую церковную утварь и статуи святых. Теперь он стоял перед алтарем твердо, расправив плечи, с сердцем, преисполненным трепета пред Господом и желания дать своим прихожанам то, в чем они больше всего нуждались, — надежду на спасение через веру.

Когда он заметил Ханну и малышку Грету, которые стояли рядом с юным Филиппом Меланхтоном, радостная улыбка осветила его лицо. Он был в прекрасном расположении духа, и ни Спалатин, ни его подручные не могли его испортить. Как всегда, советника курфюрста не было видно в толпе прихожан, но Мартин чувствовал, что Спалатин притаился где-нибудь на хорах и скрипучим пером записывает каждое его слово.

— Милость Господня и любовь вечная спасут вас! — воскликнул он наконец. — Sola fide, только верой в милость Его спасетесь.

— Аминь, — ответили ему верующие, хотя кое-кто из них скептически смотрел в пол. Но сомневающихся в это воскресенье было меньшинство.

Мартин извлек из-под орната лист бумаги и взмахнул им над головой, как белым носовым платком.

— Вы наверняка слышали о том, что Папа требует, чтобы меня отправили в Аугсбург, дабы я отчитался перед одним из римских кардиналов за свое толкование Священного Писания…

Тревожный ропот пронесся по рядам. Мужчины и женщины в страхе закрыли лица руками, даже Меланхтон и профессор Карлштадт переглянулись, и на их нахмуренных лицах выразилась крайняя озабоченность.

Мартин поднял руку, призывая публику успокоиться, и попросил тишины.

— Слухи эти верны. И я молю Господа, чтобы кардинал Каэтан, который от имени Святейшего Отца будет говорить со мной, не нашел бы никакого изъяна в слуге своем. Вас же, мои братья и сестры, пока я буду в Аугсбурге, прошу подумать вот о чем. Мы помешались на святых мощах, отпущениях, паломничествах к святым местам, но ведь Иисус всегда с нами. Он здесь, в каждом уголке, в каждый час каждого дня. И Он не в мощах святых, Он среди нас, в нашей любви друг к другу. Он в святом таинстве своем и в слове Господнем.

Мартин уронил листок с предписанием явиться в Аугсбург. Плавно, как ласточка, скользнул он с кафедры и упал на каменные плиты у ног Карлштадта. Две девушки из влиятельных знатных семей, в дорогих, расшитых золотом платьях, вдруг захихикали. В следующее мгновение смех облегчения огласил гулкие своды центрального нефа. Заулыбался и Мартин. Он взял в руки большую Библию в тяжелом переплете из оленьей кожи и показал ее прихожанам. Потом раскрыл книгу, провел рукой по странице и внезапно побледнел. Глаза его сузились, словно перед ним возник призрак прошлого. Но это был не призрак. Позади всех, наполовину скрывшись за колонной, стоял Ханс Лютер. Его отец.


На освещенной солнцем площади Мартин после службы еще долго беседовал с прихожанами, желавшими с ним попрощаться. Влиятельные патриции, советники магистрата, священники окружили его, чтобы пожелать удачи в его нелегкой поездке в Аугсбург. Через некоторое время у Мартина, которому такое внимание к его персоне было в тягость, загудела голова. Он ощутил страстное желание остаться на несколько часов одному в своей монастырской келье, чтобы восстановить силы для предстоящего тяжелого дня. Но прежде чем отправиться в келью, ему нужно было убрать с пути еще один тяжелый камень.

Он стал оглядываться, словно искал кого-то глазами, и тут к нему подскочил профессор Карлштадт. Мартин воззрился на него с удивлением. Он заметил, что на лбу у магистра выступили капли пота.

— Для вас, наверное, было большим испытанием слушать мою проповедь, не так ли, Андреас? — осторожно спросил он своего запыхавшегося коллегу.

Карлштадт, посерьезнев, опустил голову.

— После нашей первой встречи я кое-что понял, брат Мартинус. А если уж я, старый книжный червь, оказался на это способен, то уж другие и подавно!

Он взглянул на двери церкви, и на лице его отразилось удивление. Из церкви как раз выходила Ханна со своей маленькой Гретой. Ханна этим утром выглядела так, словно заново родилась. В ярком свете солнца сияли ее густые светлые волосы, которые были чисто вымыты, расчесаны и скреплены на затылке заколкой. На ней было простое, но чистое платье из рыжей шерсти, а рукава прикреплены были к лифу кожаными шнурами, между которыми виднелось белое льняное полотно. Стеснительно улыбаясь, Ханна обратила внимание обоих мужчин на свою дочку. Та опиралась теперь на самодельные костыли, сделанные из сучьев. Девочке было явно нелегко, это читалось на ее напряженном личике, но она с детским упрямством отказывалась от посторонней помощи и хотела во что бы то ни стало идти сама. Увидев магистра, она кивнула ему — глаза ее сияли. Мартин заметил это и, развеселившись, притворно поднял брови:

— Насколько я вижу, вы завоевали это бедное сердечко, друг мой!

— Да… видимо, так оно и есть. — Карлштадт смущенно откашлялся. — Послушайте меня, брат Мартинус. Все профессора на вашей стороне. Я даже написал уже письмо с протестом, под которым я первый же поставлю свою подпись, на тот случай, если кардинал в Аугсбурге выдаст вас инквизиции.

Мартин оторопел. Немного помолчав, он кивнул и с благодарностью пожал Карлштадту руку.


Ханс Лютер заметно сдал. Долгие годы неустанного труда превратили этого крепкого, сильного рудокопа в ветхого старца, лицо которого избороздили глубокие морщины. Движения его стали медленными, неуверенными, он все время шаркал ногами. И лишь гордо выпирающий подбородок да острый взгляд серо-стальных глаз из-под кустистых, строго поднятых бровей напоминали Мартину того человека, который все детство и юность держал его в ежовых рукавицах. Отца, который так никогда и не смирился с тем, что его строптивый сын ушел в монастырь.

Когда толпа на площади рассеялась, возле часовни Мартин снова заметил отца. Ханс Лютер стоял, опершись на прилавок торговца, продававшего гравюры на дереве и печатные картинки. Старик терпеливо рассматривал одну картинку за другой, слушая непрерывную болтовню торговца, которая его уже явно утомила.

— Ну что, отец? — окликнул его Мартин.

Со стесненным сердцем смотрел он, как тот, со слезящимися глазами и трясущимися руками, отсчитывает несколько монет и столбиком выкладывает их на прилавок. Он купил гравюру. Портрет своего сына.

Старик обернулся, поднял гравюру на свет, и неяркое осеннее солнце осветило тонкий листок.

— Тебе, я вижу, нелегко сейчас, сын мой, — произнес он слабым голосом.

Мартин покачал головой, немного неуверенно, как показалось старику. Глухим, севшим голосом Мартин спросил, как поживает мать и все родные там, у них дома.

— Твоя мать, сынок, чувствует себя не сказать чтобы очень хорошо, — ответил Ханс Лютер. — Она попросила меня… Она просит тебя простить ее… простить всех нас, всю твою семью. Потому что нас все это время не было с тобой рядом, потому что мы покинули тебя. Мы поступили неправильно. Ведь если у детей есть долг перед родителями, то у родителей он есть вдвойне. Там, в церкви, мне просто не хватило мужества повиниться перед тобой. — Ханс Лютер ненадолго замолчал, чтобы понадежнее спрятать купленную гравюру в кармане своей накидки. При этом он молча кивал, будто сам себя хотел в чем-то убедить. — Ты уже совсем не тот человек, которого я оставил у монастырских ворот в Эрфурте. И… и поэтому страх во мне столь же велик, сколь велика моя гордость за тебя.

Мартин откашлялся. Он попросил отца следовать за ним, желая уйти подальше от этого ларька, болтливый владелец которого слышал каждое их слово. Они вместе пошли по улице, которая вела к скотному рынку. По воскресеньям там обычно не было ни души.

— Я неустанно молился о том, чтобы вы когда-нибудь простили меня, отец, — сказал наконец Мартин. В его голосе звучала печаль. — Вы так много сделали для меня… Вы даже представить себе не можете, как много.

— Пожалуй, мы не смогли дать тебе и твоим братьям и сестрам столько любви, сколько вам нужно было, поэтому ты стал искать ее у Господа. А что с тобой будет теперь? Ты поедешь в Аугсбург?

Мартин пожал плечами, уходя от ответа. Он прекрасно понимал, чего стоило отцу приехать в Виттенберг, чтобы поговорить с ним. Сколько сил ему понадобилось, и как трудно было ему преодолеть себя!

Неужели его родители предчувствовали, что это, может статься, последняя возможность поговорить с ним по душам? От этой мысли у Мартина по спине пробежал холодок Он не хотел умирать, и больше всего он страшился позорной смерти на костре инквизиции. В каком-то безотчетном порыве он подошел к отцу и обнял его. На глаза у него навернулись слезы.

— Успокойся, мой мальчик! — забормотал Ханс Лютер, беспомощно замерев и не отвечая на объятие сына. — Все будет хорошо. Я уверен, ты должен делать то, что считаешь правильным. Едва заметная улыбка пробежала по осунувшемуся лицу старика. — Но только попытайся, хоть раз в жизни попытайся, немного попридержать язык!


Через две недели повозка Мартина протарахтела по широкому каменному мосту, ведущему к воротам города Аугсбурга. Повозка, сопровождаемая четырьмя всадниками в кожаных доспехах, с трудом пробивалась по извилистым улочкам, направляясь к соборной площади.

Было уже почти совсем темно, свинцовые тучи клубились над головами приезжих. Дождь, подгоняемый ветром, хлестал по крышам города, который Мартин не мог рассмотреть сквозь маленький глазок, по настоянию охранников забранный решеткой. Он видел лишь призрачные силуэты высоких стен с зубцами и винтовыми лестницами да ряд ухоженных каменных домов.

Они проехали немного вдоль городской стены на запад и вскоре миновали еще одни ворота, за которыми открылась площадь в форме серпа. Тесно прижавшись стеной к стене, стояли здесь деревянные домишки, словно оспаривая друг у друга лучшее место. Между лачуг, в окнах которых не было стекол — лишь бычьи пузыри или козьи шкуры, — пролегали узкие переулки, в которых рядом с кучами нечистот громоздились горы мешков и ящиков. Квартал этот производил гнетущее впечатление, каждый клочок земли был чем-то завален. Пахло вяленой рыбой, дубленой кожей и прогорклым маслом.

По сравнению с жалкими лачугами, которые лепились к городским стенам, противоположная сторона площади выглядела более достойно. Здесь высился ряд солидных каменных домов с островерхими крышами, красивыми фронтонами и дымящими каминными трубами. Здесь, вблизи собора, по-видимому, селились купцы, торговцы вином и тканями, чиновники и архитекторы. Их дома, соединенные между собой готическими аркадами, увитыми виноградом, были отделены от убогого квартала довольно глубокой канавой — границей, отделявшей богатство от бедности.

Несмотря на то что дождь лил как из ведра, в городе было так шумно, что Мартину приходилось напряженно вслушиваться, чтобы понять слова своего попутчика, монаха-августинца из Лейпцига, который восторженно расписывал ему красоты богатого торгового города. Красоты, которые Мартин сквозь зарешеченное окошко деревянного фургона видел не лучше, чем если бы ехал под землей. Сильный дождь не мог заглушить звон и грохот, несущийся из мастерских каменотесов и плотников и сливавшийся с призывными голосами уличных торговцев.

Аугсбург был известен Мартину как город блистательных имперских съездов — рейхстагов. Его жители, в большинстве своем члены богатых гильдий и цехов, давно привыкли к тому, что время от времени князья, знать, рыцари и духовенство сплошным потоком двигались через городские ворота, наводняя улицы и площади. Торжественные обеды, турниры и прочие праздничные действа были в такие дни обычным делом. Даже император Максимилиан, о котором поговаривали, что он болен и при смерти, во время прошлых рейхстагов выезжал на соборную площадь на своем великолепном, белом как снег коне в сопровождении внука.

— Если ехать по этой улице, то вскоре вы увидите дворец Фуггеров! — сообщил Мартину его спутник. Он с трудом перекрикивал уличный гам и шум дождя. — Раньше у этих богатеев была контора возле скотного рынка, но для такого большого человека, как Якоб Фуггер, этот дом оказался слишком скромен, особенно теперь, когда сам император, как поговаривают, станет его должником.

«Конечно слишком скромен», — подумал Мартин и поморщился. Слухи о том, что с помощью денег аугсбургских богатеев надеются сделать императором испанского принца Карла, давно уже добрались до Верхней Саксонии.

— И тогда эти купцы смогут влиять не только на архиепископа Майнцского, но и на будущего императора, — пробормотал Мартин, дослушав комментарии своего попутчика. Все продумано! С угрюмым видом посматривал Мартин в зарешеченное окошко. Да, похоже, он в прямом смысле слова угодил прямо в пасть свирепого льва.

Вскоре повозка остановилась перед мощными стенами какого-то строения, напоминавшего крепость; во мгле и за пеленой дождя оно было похоже на гигантскую сломанную прялку. Подгоняемый грубыми окриками конных сопровождающих, Мартин выскочил из повозки и, ссутулившись, заспешил по узкой тропинке. Его привезли в аббатство ордена кармелитов, где ему отвели келью; там он должен был дожидаться встречи с посланником Папы.

Дрожа от холода, Мартин постучался в массивные, оплетенные цепями ворота, над которыми даже фонаря не было. Он слышал ржанье лошадей и топот копыт, из чего сделал вывод, что где-то неподалеку конюшня. За несколько минут ожидания он промок до нитки, вода струилась по лицу и шее. Ожидая привратника, он, как мальчишка, притопывал ногами, надеясь согреться. Но все было напрасно: холод, царивший у него в душе, не мог прогнать даже жарко натопленный камин, — это был леденящий, парализующий страх.


Молчаливый монах-кармелит со свечой в руке повел Мартина по каменным коридорам, где вовсю гуляли сквозняки. Путь наверх пролегал по бесчисленным лестницам и гулким залам. Мартин прилагал все усилия, чтобы как-то сориентироваться, но вскоре оставил свои попытки. Везде были только голые серые стены, в которых лишь изредка встречались ниши со статуями святых или скамьи для коленопреклонения.

Мартин невольно задал себе вопрос, почему его определили именно сюда, и вынужден был признать, что это аббатство, благодаря полной своей изолированности от внешнего мира, позволяло сохранить наибольшую секретность. Посланцы Папы, похоже, всё предусмотрели.

— Вас уже ожидают, брат Мартинус! — Кармелит указал свечой на небольшое помещение, дверь в которое была приоткрыта.

С бьющимся сердцем Мартин переступил порог и огляделся. Комната находилась под самой крышей, и потолок в ней был скошен, но тем не менее в ней было просторно и уютно. Сразу при входе располагался большой камин, в котором весело потрескивал огонь. Прямо перед оконной нишей, где виднелись запотевшие от дождя стекла, стоял дубовый письменный стол, за которым сидел пожилой монах. Монах этот, казалось, поджидал Мартина. Он неторопливо поднял голову и испытующе посмотрел на вошедшего.

— Ваше преподобие… неужели это вы! — Мартин с трудом преодолел свое желание громко закричать от радости, узнав своего эрфуртского настоятеля, главного викария фон Штаупица. Он подбежал к викарию, встал перед ним на колени и преданно поцеловал его руку. — Боже милосердный, преподобный отец! Как вы оказались здесь? У вас возникли сложности из-за меня?

Фон Штаупиц добродушно рассмеялся:

— Не беспокойся, брат Мартинус! У меня все хорошо. Я приехал сюда, чтобы помочь тебе справиться с твоими сложностями — с Божьей помощью!

Он сделал шаг назад и перекрестился. Потом вернулся обратно за письменный стол. Видимо, аббат дружественного монастыря предоставил главному викарию свой кабинет.

— Тетцелю запретили проповедовать, — сказал Мартин твердым голосом. Присутствие старого учителя наполнило его новыми надеждами и новой жизненной силой. — Говорят даже, что он сидит в Лейпциге под домашним арестом. Ведь это добрый знак, правда? Это, безусловно, означает, что Рим… — Он не договорил: его тело внезапно свело судорогой так, что он с трудом удержался на ногах.

— Это означает только одно: продавец индульгенций зашел в своей алчности слишком далеко! — фон Штаупиц, все еще улыбавшийся после столь бурного приветствия Мартина, вдруг внезапно посерьезнел. — Что с тобой, Мартинус? — спросил он. — Ты болен? Позвать врача?

— Сейчас все пройдет, святой отец… Я думаю, это из-за долгой поездки. А потом еще этот холодный дождь… — Мартин покрутил головой и потер себе рукой затылок. За окнами метались ветви высокого дерева, преломляясь в витражном стекле. Редкие листья, еще не сорванные ветром, отбрасывали призрачные тени на беленые стены комнаты. Мартин поежился и вздохнул: — А я-то думал, что в Южной Германии погода получше, чем у нас дома.

— Не уклоняйся от темы, брат Мартинус, — с упреком произнес фон Штаупиц. — Сейчас есть вещи поважнее, чем дождь.

— Помните ли вы те слова, которые сказали мне на прощанье, когда я покидал Эрфурт, преподобный отец? Я ведь прислушался к вашему совету. Я дошел до истоков. До самого Христа. В греческом оригинале ясно сказано, что Христос не говорит об отпущении грехов. Один молодой магистр подтвердил это своим исследованием. Его зовут Меланхтон…

Главный викарий резко вскочил со стула. Он схватил Мартина за плечи и начал трясти так словно перед ним был слабоумный, которому надо насильно вправить мозги.

— Мартин! Ради всего святого, послушай, что я скажу! Скоро ты предстанешь перед его высокопреосвященством кардиналом Томасом де Виво Каэтанским. Но кардинал вызвал тебя не для того, чтобы ты толковал ему Священное Писание или рассказывал о том, как хорошо юные гуманисты владеют греческим. Прошу тебя, заклинаю именем Господа, поостерегись! Будь осмотрителен! Не говори ничего, когда он будет задавать вопросы, просто слушай, и всё. От этого зависит твоя жизнь!

Не успел Мартин ответить, как дверь кабинета отворилась и на пороге появился монах, который привел Мартина сюда. Он принес чистую рясу из темной шерсти, наплечник, капюшон и воротник.

— Переоденьтесь в сухое, брат, — сказал он хмуро, протягивая Мартину стопку одежды. — Но только прошу — побыстрее. Его милость готовы принять вас прямо сейчас.


Джироламо Алеандр вышагивал по трапезной туда и обратно, прижимая кончики пальцев к пульсирующим вискам. С тех пор как он несколько дней назад прибыл в Аугсбург, он постоянно страдал от мучительных головных болей. На длинном столе, который в эту позднюю пору не использовался, стоял кубок с отваром из листьев малины, который один из монахов, возможно старший повар, привез высокому сановнику прямо из далекого Рима. Проявление сострадания — или же попытка умилостивить его. Кто скажет, что творится в головах у этих немецких монахов! Алеандр нерешительно взял со стола кубок и отпил маленький глоток. Пока он размышлял, стоит ли ему пить этот отвар или же продолжать молча страдать, чей-то почтительный голос на другом конце зала освободил его от принятия решения.

— Ваша милость…

Алеандр поставил кубок на стол и с достоинством, придав своему лицу высокомерное выражение, выступил вперед. Его сильное тело облечено было в безупречно сидящую на нем фиолетовую мантию, отороченную белым горностаем; на голове была маленькая круглая шапочка, сшитая, как и длинные перчатки, из красного бархата. На безымянном пальце правой руки сверкал большой, оправленный в золото рубин.

По сравнению с роскошным одеянием папского посланника одежда обоих монахов, остановившихся у входа в трапезную, выглядела убогой и потрепанной. Когда взгляд Алеандра упал на грязные сандалии младшего из монахов, надетые на босу ногу, он ощутил в груди какое-то болезненное жжение. Неожиданно Алеандр поймал себя на совершенно безумной мысли, что перед лицом этих скромных монахов, он кажется, стыдится безукоризненности собственного наряда. Но, к его облегчению, этот секундный порыв чувствительности тут же угас. В конце концов, не ему же здесь оправдываться! И перед ним сейчас стоял вовсе не пророк из числа первых христиан, не проповедник в пустыне, каким был Иоанн Креститель. Человек, который с такой покорностью уставился на противоположную стену, это всего лишь монах-бунтарь, по чьей милости ему и кардиналу пришлось предпринять столь долгое и очень утомительное путешествие в этот холодный, залитый дождем город.

— Меня зовут Джироламо Алеандр, — произнес он, выдержав паузу и как следует рассмотрев этого монаха. — Я представляю здесь его высокопреосвященство кардинала Каэтана, который примет вас завтра вечером в резиденции епископа.

Фон Штаупиц вежливо склонил голову.

— Для меня большая честь наконец познакомиться с вами, ваша милость. Ваша слава значительно раньше вас достигла Аугсбурга. Насколько мне известно, вы теперь руководите прославленной библиотекой Святейшего Отца?

Алеандр ответил на тираду главного викария скупым кивком головы. Он был поражен тем, насколько хорошо этот августинец осведомлен о римских делах, но не стал опускаться до обмена пустыми любезностями, чтобы подчеркнуть официальный характер этой встречи.

— Его высокопреосвященство попросил меня подготовить доктора Мартинуса Лютера к завтрашнему допросу, — объявил он без всяких предисловий и скупым жестом указал на деревянную скамью, где Мартину и фон Штаупицу надлежало занять место. Сам же он выбрал для себя высокое, украшенное резьбой кресло.

Еще некоторое время прошло в полном молчании, и наконец Мартин почувствовал, что не может больше сдерживаться. Папский посланник казался ему таким самоуверенным и величественным, что он почувствовал себя по сравнению с ним желторотым юнцом, хотя разница в летах между ними была совсем невелика.

— Я никогда не имел намерения высказывать что-либо, порочащее честь и достоинство Святейшего Отца! — воскликнул Мартин. — И конечно же я не намеревался вызвать каких-либо споров!

Алеандр неопределенно улыбнулся.

— Разумеется, нет, добрый брат мой! Вы ведь, как мне кажется, разумный человек. Поскольку это так и поскольку все мы здесь для того, чтобы устранить всяческие недоразумения, будет вполне достаточно, если вы постараетесь соблюсти несколько простых правил протокола. А потом вы будете свободны и сможете отправиться к себе в… в… — Он запнулся и растерянно потер лоб.

— В Виттенберг, ваша милость, — подчеркнуто деловым тоном сказал фон Штаупиц. — Брат Мартинус — один из крупнейших ученых империи и преподает в Виттенбергском университете.

Алеандр шумно втянул воздух, и от этого новая волна боли ударила в виски. Подсказка задела его. Когда голова не болела, память его работала четко, как часовой механизм. К тому же он терпеть не мог, когда незнакомые люди или подчиненные его поправляли. Его болезненное отношение ко всяческим подсказкам и поправкам с годами усилилось, и особенно за время его жизни в Ватикане. И кардинал Каэтан, и сам Святейший Отец любили потешаться над этой его слабостью. Но если высочайшие сановники христианского мира не утруждали себя смирением, то почему он должен быть лучше них? Чуть скривившись, Алеандр объявил:

— Ну хорошо, господа! Через несколько дней вы сможете отправиться в Виттенберг. Однако вернемся к протоколу! Представ перед кардиналом, вы падете ниц, брат Мартинус, лицом вниз. Мой господин повелит вам подняться. Тогда вы встанете на колени возле его стула и простоите так в течение всего допроса. Вы поняли меня?

Мартин покраснел. Он посмотрел на посланца кардинала, и во взгляде его не было покорности. Когда взгляды мужчин встретились, Мартин вздрогнул, словно его пронзила молния. В тот же момент он почувствовал, что самоуверенность Алеандра поколеблена. Мартин не мог объяснить, что, собственно, он увидел в глазах этого человека, но какое-то неясное чувство говорило ему, что этот римлянин знаком со страстями и сомнениями, волновавшими Мартина, в гораздо большей степени, чем сам себе признавался в этом.

Мартин встал. Он видел, как Алеандр положил руки на подлокотники своего кресла.

— Если Церковь найдет изъян хотя бы в одном пункте моих рассуждений, я беспрекословно подчинюсь, — сказал он. — Но я уверен в том, что ни кардинал, ни папа Лев ни в чем не смогут меня упрекнуть, как только я изложу им свою позицию!

Алеандр судорожно сглотнул и в крайнем возбуждении взглянул на фон Штаупица, но тот безучастно опустил голову.

— Вы меня неправильно поняли, брат Мартинус, — наконец произнес Алеандр тоном, не терпящим возражений. — Не будет никакой дискуссии. И никаких дебатов. Или вы, может быть, вообразили, что его высокопреосвященство будет спорить о Библии с ничтожным нищенствующим монахом? — Он холодно улыбнулся. — Нет, друг мой! Вам позволено произнести только одно слово, и слово это — revoco. Я отрекаюсь. Вот и всё.

— Я прибыл в Аугсбург, чтобы обратить внимание Папы на те злоупотребления, которые направлены против верующих. Вы должны понять, что я критикую продавцов индульгенций…

Алеандр вскочил так быстро, что кресло его с грохотом опрокинулось на каменный пол. Уголки рта его дрожали, когда он оперся локтями о стол и, как ящерица, пополз на них в сторону Мартина, все больше наклоняясь вперед.

— Попридержите язык, если вы им еще дорожите! — проговорил он. — Пока только Папа вправе решать, что христианам полезно, а что — вредно.

Между тем фон Штаупиц тоже поднялся со своего места. Темперамент Мартина был ему хорошо знаком, и он почти не сомневался, что в голове его ученика зреет весьма резкий ответ. Но допустить этого было нельзя. Кто его знает, что у этого римского посланника на уме, в любом случае осторожность не помешает. Поэтому он сурово посмотрел Мартину в глаза, давая понять, что ему следует остановиться.

Мартин понял своего наставника мгновенно. Со вздохом смирения он низко склонился перед папским легатом и сделал шаг назад. Он нисколько не удивился тому, что в глубоких черных глазах Алеандра не было и тени триумфа. Представитель кардинала высказал именно то, что ему было поручено. Он исполнил свое предназначение, но то, что творилось у него в душе, было сокрыто за семью печатями.

— Брат Мартинус, — послышался голос римлянина, когда Мартин уже был в дверях. Он обернулся, не веря своим ушам. — Да, ваша милость?

— Если вы не возражаете, я распоряжусь приготовить для вас ванну и горячую еду. — Алеандр взял кубок с отваром, который уже почти остыл. — Вы ведь после долгой дороги и, наверное, умираете с голоду.


— Сын мой, я знаю, твое искреннее стремление — быть верным слугой Господа нашего Иисуса Христа и его Церкви!

Кардинал Каэтан, снисходительно улыбаясь, смотрел на монаха, который, раскинув руки, распростерся на холодном каменном полу приемной епископа шагах в пяти от него. Сейчас кардинал пытался понять, что же такого примечательного нашел Алеандр в этом Лютере. Да, пожалуй, монах этот лучился счастьем, а ведь в такое время это редкость. Глаза его сияли, как у человека, душа которого после долгой борьбы распахнулась, избавившись от терзающих ее бесов. Но ведь несть числа людям, которые испытывают те же борения. Среди них и священники, и люди мирские. К ним принадлежит и добрый друг Алеандр, Каэтан был уверен в этом. Он, кстати, отказался присутствовать при допросе и вместе с главным викарием укрылся в одной из соседних комнат. Каэтан с наслаждением откинулся на спинку кресла.

— Ты можешь встать, сын мой! — сказал он. — Подойди ко мне поближе!

Мартин приподнял голову. Он дал себе слово точно следовать предписаниям Алеандра относительно соблюдения протокола. Он неуклюже пополз по каменным плитам к напоминающему трон, обитому синим бархатом креслу и на некотором расстоянии от кардинала замер в ожидании. Тепло от стоящей на низком треножнике медной жаровни, внутри которой тлели раскаленные угли, обдало его щеки сухим жаром.

— Итак, что ты хочешь сообщить?

Мартин открыл было рот, но тут же понял, что не может выдавить из себя ни звука. Мысли роем кружились у него в голове, но он не мог облечь их в слова. В отчаянии он опустил голову.

— Не бойся, сын мой, — произнес Каэтан отеческим тоном. — Ты можешь говорить свободно, никто тебя не прервет. Алеандр позаботился о том, чтобы во всех коридорах резиденции стояла стража, пока мы здесь с тобой разговариваем!

— Скажите, я… согрешил?

Тень озабоченности легла на ласково улыбающееся лицо кардинала. Он не ожидал, что монах заговорит с ним, как дитя на исповеди. Помолчав, он произнес с особым нажимом:

— Да, ты согрешил.

— В чем же? Ах, ваше высокопреосвященство, взываю к вам! Скажите же мне, в чем мои заблуждения, чтобы я смог избежать их в будущем!

— Ты распространяешь новое учение, а этого… этого Рим никак не может допустить.

Мартин покачал головой.

— Новое учение? — переспросил он, медленно выговаривая слова. — Новое учение — это то, чего нет в Священном Писании. Все, что я говорил и писал…

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, сын мой. Ты выступаешь против торговли индульгенциями, тогда как в декрете папы Климента ясно сказано: «Заслуги Христа — это сокровище отпущения».

— Он обрел его, обрел, — прошептал Мартин, не глядя на кардинала. — Прошу меня простить, но, если вы внимательно прочитаете этот декрет, вы убедитесь, что там написано так «Через заслуги свои Христос обрел сокровище отпущения».

Каэтан вдруг встал, опершись на ручки кресла. И тут только Мартин заметил, какого он огромного роста. Он удивленно смотрел на кардинала. Весь облик его излучал такое достоинство, что у Мартина слова застряли в горле. Поймав себя на том, что он, нарушая протокол, смотрит в лицо кардиналу, Мартин смиренно потупил взгляд.

— Я пришел сюда не для того, чтобы спорить с тобой, брат Мартинус, — сказал Каэтан. В его голосе послышался жесткий, властный оттенок, который он до сих пор старательно приглушал, но теперь он зазвучал в полную силу. — Надеюсь, Джироламо Алеандр объяснил тебе, что ты должен делать?

— При всем уважении к вам, ваше высокопреосвященство, я все же должен сказать, что честь папства утверждается не через насильственное насаждение авторитета Папы, а путем поддержания веры в него. В университетах нашей империи благочестивые мужи неустанным трудом стараются раскрыть миру ясные слова Священного Писания…

— Право толкования слова Божьего принадлежит только Папе! — возгласил Каэтан.

В ярости поглядел он на двери, за которыми, он был уверен, притаился Алеандр. У него вдруг возникло подозрение, что тот, зная об упрямстве этого монаха, по каким-то причинам не предупредил об этом его, своего господина. Но в любом случае было совершенно ясно: этот Лютер из Виттенберга кто угодно, только не усердствующий простофиля.

— Святейший Отец может толковать слово Божье, — словно в тумане услышал кардинал голос Мартина, — но он не стоит выше этого слова. На это не претендовал даже апостол Петр, которому Господь вручил ключи от Царствия Небесного.

— Это меня не интересует! — Теперь Каэтан рассердился всерьез. За дверью были слышны шорохи и голоса стражников: звенели кольчуги, топали тяжелые сапоги. — Я задаю тебе только один вопрос: Мартинус Лютер, revocas errores? Отрекаешься ли ты от своих заблуждений?

Мартин по-прежнему стоял на коленях. Холода каменных плит он давно уже не чувствовал, но неожиданно у него заболели суставы рук, словно он долго держал в руках тяжелую книгу. С удивлением взирал он на кардинала, который, подобно статуе, стоял перед ним, застыв в позе триумфатора. Он простер вперед руку, словно не решаясь поднять его с пола, вернув тем самым назад, в объятия Церкви, которую он собою воплощал.

Несколько секунд было совершенно тихо, Мартин слышал лишь биение собственного сердца. Наконец он сказал:

— Продажа индульгенций не упоминается в Библии. Если бы простые люди были в состоянии читать то, что в них написано, а также то, что написано в Библии, на своем родном языке, они удивились бы несовпадению в толкованиях.

Кардинал побледнел. С ужасом смотрел он на коленопреклоненного строптивого монаха и чувствовал, как в нем закипает злоба. Этот Лютер отнюдь не был подобен червю ничтожному пред лицом папской власти — нет, он был чудовищем, исполненным порока, он валялся в грязи своей мнимой учености, как крыса в хранилище с зерном. При этом он даже не понимал, кто определяет правила, по которым дозволено существовать ему а также народу Аугсбурга, Виттенберга и Рима, да и всего мира.

— Священное Писание, — торжественно объявил кардинал, — слишком сложно, чтобы его мог понять любой священник, не говоря уж о простом человеке. А индульгенции… Индульгенции проверены жизнью, они приносят человеку надежду и утешение.

— Речь не вдет об утешении!

Каэтан с издевкой рассмеялся:

— Разве нет? Ты считаешь, что несогласие одного монаха важнее, чем покой всего христианского мира?

— Конечно нет, господин мой! Дело не во мне и даже не в Папе. На самом деле важна только истина…

— Истина? — Каэтан перебил его в отчаянной попытке оставить последнее слово за собой. — О какой истине ты говоришь? Турки подтягивают свои войска к нашей восточной границе. Завоевав Константинополь, они хотят теперь и всю Европу насильно обратить в свою веру. Император при смерти. Два претендента вожделеют захватить престол. Француза из Дома Валуа поддерживает Папа, а испанца, внука Максимилиана, нечестивая мамона. Христианский мир раскалывается на куски, а вместе с ним пирамида подчинения, благодаря которой мы существовали на протяжении столетий. Пока Церковь управляла этим миром, в нем царил порядок, который охватывал всех и вся. Каждый знал свое место в этой стройной системе — и простой крестьянин, и вельможный князь.

Кардинал Каэтан вновь опустился в кресло. Он вдруг утратил все свое величие, теперь это был просто усталый, стареющий человек, испытывающий панический ужас перед неумолимым ходом времени.

— Вот она, истина, — отрешенно пробормотал он. — И именно тогда, когда нам больше всего нужно единение, является какой-то нищенствующий монах и хочет перевернуть все с ног на голову!

— Я вовсе не преследовал цель вступить в конфликт с Папой и даже не думал ставить под сомнение господствующий порядок. Вы правы, говоря, что Церковь самим Христом выстроена на одном камне. Super hanc petram aedificabo ecclesiam meam. «И на камне сем воздвигну церковь Свою». Но именно потому, что я люблю Церковь, я хочу, чтобы она была защищена надежнее, чем просто легкомысленным маскарадом. Нельзя порочить Евангелие по велению человека.

Но Каэтан уже не хотел больше ничего слушать. Он утомленно хлопнул в ладоши, и в глубине комнаты приоткрылась дверь. По этому условному сигналу появились Алеандр и фон Штаупиц, и лица у обоих были встревоженные.

— Всё, я закончил с этим монахом! — почти прокричал Каэтан. — Уберите его с глаз моих!

Он смерил легата столь ядовитым взглядом, что Алеандр испуганно сжался. «Лютер поставил под сомнение авторитет Папы», — пронеслось у него в голове. Да, другого и ожидать было нельзя. Монах из Виттенберга не отрекся; если бы он произнес одно-единственное слово отречения да пару пустых любезностей вдобавок, это не заняло бы столько времени. И хотя Алеандр вполне разделял гнев кардинала по поводу неслыханной наглости Лютера, все же этот выскочка из Виттенберга не мог не вызвать у него уважения, что, правда, нисколько не изменило его позиции.

— Этот монах безусловно еретик, — произнес он после напряженного молчания. — Мое чутье еще никогда меня не обманывало, ваше высокопреосвященство. — С перекошенным злобной усмешкой лицом он обошел пылающую жаровню и встал возле кресла своего духовного наставника. — Полученные нами указания были более чем однозначны: либо он отрекается, либо…

Кардинал неожиданно вскочил, словно укушенный тарантулом.

— Не вздумайте мне тут еще лекции читать, Джироламо! — оборвал он легата и, грубо оттолкнув его, ринулся к двери. — Видит Бог, за последний час я наслушался вдоволь и услышал гораздо больше, чем мне бы хотелось.

Мартин, фон Штаупиц и Алеандр, застыв на месте, смотрели ему вслед.


Тем же вечером Иоганнес фон Штаупиц поспешил навестить Мартина в его келье, чтобы обсудить возможные последствия встречи с кардиналом.

К безграничному удивлению Мартина, ни слова упрека не слетело с губ старика. Молча наблюдал он за тем, как Мартин собирает свои скудные пожитки и увязывает их в узел из грубой серой холстины.

— Ну? — прервал Штаупиц через некоторое время его молчание. — Что скажешь?

Мартин вздохнул. Перед викарием не было смысла строить из себя обиженного, и именно поэтому Мартин не смог удержаться от иронии:

— Все зависит от того, что вам угодно будет услышать, ваше преподобие, — сказал он. — Я был вежлив, даже подобострастен. Согласен, темперамент не дал мне сдержаться, но, во всяком случае, я старался не говорить дерзостей. Хотя меня очень возмущало то, как кардинал обходился с некоторыми словами Христова учения, словно они не стоят и пергамента, на котором написаны. — Он умолк и посмотрел в щель между створками окна, где трепетало пламя сальной свечи. — Понимаете, ваше преподобие, кардинал и этот Алеандр настаивают на ius divinum, на божественном праве. При этом Папа, самое большее, правит по законам ius humanum, а это право не опирается на учение Господне. Нет, человеческое право можно изменить в любую минуту!

Фон Штаупиц страдальчески закрыл глаза. Потом шагнул к Мартину и прижал его спиной к холодной каменной стене.

— Да понимаешь ли ты, что сейчас это не имеет никакого значения?! — прокричал он. — Ты ведь оскорбил кардинала, и его любимчик, этот Алеандр, теперь из кожи будет лезть, чтобы загладить свою вину. Раз ты отказываешься отречься от своего учения, они тебя этой же ночью предадут в руки инквизиции.

Мартин угрюмо молчал. Ему было совершенно ясно, что допрос прошел хуже некуда. Он до самой последней минуты надеялся, что Каэтан, который слыл ученым человеком, поймет его и прислушается к тому, что его тревожит. Но теперь он должен был признаться себе, что посланцы Рима совершенно не намерены добиваться выяснения истины в теологическом диспуте. И если он не отречется, то сам себе подпишет смертный приговор.

— Ты не намерен еще раз встретиться с кардиналом? — спросил викарий, заранее зная ответ.

Когда Мартин отрицательно покачал головой, он тяжко вздохнул и велел ему встать на колени. Произнеся над склоненной головой Мартина несколько латинских формул, он освободил его от всех обетов, которые некогда принял Мартин, будучи монахом ордена августинцев.

Мартин поднялся с колен, и слезы отчаяния хлынули у него из глаз. Вот и захлопнулась навсегда дверь в его прошлую жизнь. Мысль об этом терзала его. Но, отчетливо ощущая, что теряет ту защищенность, которую обеспечивала ему монастырская жизнь, Мартин в глубине души почувствовал умиротворение и благодарность. Он был убежден, что фон Штаупиц принял верное решение. Главный викарий ни минуты более не мог оставаться его настоятелем, ибо в противном случае церковные законы предписывали ему выдать подозреваемого в ереси сразу же, как только Папа или кто-либо из его посланников потребует от него этого. Кроме того, с этой минуты Мартин больше не обязан был следовать строгому обету послушания. Он был волен проповедовать свое учение, пока его не схватят.

— А теперь поторапливайся, — тихо сказал старый монах. Он открыл скрипучую дверь, ведущую из гостевых комнат на скудно освещенную лестницу. — Тебе придется исчезнуть из Аугсбурга раньше, чем слуги епископа начнут тебя искать. Если я правильно понял взгляд Джироламо Алеандра, то кое-кто из его ищеек уже наверняка на пути сюда.

Он решительным движением отодвинул в сторону своего ученика и быстро погасил пламя свечи, зажав маленький огонек между пальцами. Внизу, у стены дома, Мартина уже поджидал конюший. Он подвел ему оседланную лошадь, молча вложил в руку поводья и через мгновение исчез за углом.

Неожиданно поднявшийся ветер насквозь пронизывал грубую шерсть накидки, которую викарий накинул Мартину на плечи. Человеку в монашеской одежде в эту ночь на улице было лучше не появляться. Даже всадник на лошади мог вызвать подозрение, но Мартину приходилось рисковать, сейчас всё решала его быстрота.

Ему во что бы то ни стало надо было добраться до Кобурга, откуда тайные сторонники брались доставить его в Лейпциг, а затем и в Виттенберг. Но вполне могло оказаться, что Алеандр уже отдал приказ перекрыть все пути к городским воротам и поставить усиленную охрану на все башни.

Перед дорогой Мартин наскоро помолился. Он направился по тропинке, которая вела к скотному рынку. Там, сказал фон Штаупиц, его будет ждать священник, который покажет ему окольный путь из Аугсбурга.

Оглянувшись, чтобы бросить последний взгляд на стоявшую особняком башню возле мрачной обители кармелитов, Мартин заметил за стеклом стрельчатого окна чье-то размытое лицо. Он узнал фон Штаупица, и это прибавило ему бодрости. Мартин помахал рукой, прощаясь со своим духовным отцом.

Пробираться в темноте по глухой, заросшей тропе было совсем не просто. Лошадь оступалась, скользя по липкой грязи, шарахалась от невидимых препятствий. Шорох листьев представлялся трескучим огнем, шишковатые корни деревьев оборачивались злобными бесами. Добравшись до изгиба тропы, за которым где-то неподалеку уже должны были быть городские ворота, Мартин неожиданно в нескольких шагах от себя заметил сквозь листву яркий свет, прорезавший черный покров ночного неба. С замиранием сердца натянул он поводья, спешился и стал вглядываться, стараясь рассмотреть хоть что-нибудь сквозь ветви и осенние листья.

Свет исходил от смоляных факелов, которые, трепеща, продвигались вперед. Человек десять, а может быть, даже все двадцать сплоченной группой направлялись к монастырю. Их высокие сапоги громко чавкали по раскисшей земле. Вооруженные мечами и копьями, они могли оказаться здесь в этот час только по одной причине: им было приказано схватить в монастыре еретика и, если надо, силой доставит!) в княжескую темницу.

В голове у Мартина помутилось от страха, он отступил на несколько шагов назад. Надо было срочно где-то укрыться, иначе он угодит этим молодцам прямо в лапы. Мартин быстро завел лошадь в густой терновник, а сам бросился ничком на землю. Тропа уже гудела от тяжелых шагов вооруженных стражников. Грубые голоса и тарахтенье какой-то телеги слышны были совсем рядом. Мартин закрыл глаза и затаил дыхание. Он вцепился ногтями в ледяную землю так, что почувствовал боль. Истово взывая к Господу, он молился лишь об одном: чтобы лошадь стояла смирно и фырканьем или хрустом не выдала его. К счастью, стражникам и в голову не могло прийти, что монах, которого по приказу епископа они должны были схватить, укрывается здесь, в чаще. Никто из них, кроме одного молодого парня в панцире с остроконечными гранеными заклепками, не догадался на всякий случай осветить обочину. Свет факела упал на толстый ствол дерева, за которым притаился Мартин. «Ну все, я погиб», — промелькнуло у него в голове. Спазмы сжали ему горло, он даже не мог вздохнуть. Ему представилось, что, связанный по рукам и ногам, он лежит в телеге… Ему показалось, что он уже слышит издевательский хохот стражников.

Но свет факела заскользил дальше, становясь все слабее и слабее, пока не исчез вовсе. Ищейки епископа не обнаружили его. Он был спасен, хотя по-прежнему находился в большой опасности.

Мартин молниеносно вскочит и в темноте нащупал поводья. Насколько он их опередил? Стражникам наверняка не позволят ворваться в монастырь и устроить там переполох. Скорее всего, его будут разыскивать в кельях паломников, попасть куда можно по крутой лестнице, расположенной за конюшней. Но стражникам не понадобится много времени, чтобы понять, что он сбежал, и тогда они начнут прочесывать город.

Мартин вывел лошадь на дорогу и вскочил в седло. Приходилось идти на риск. Через несколько минут лошадь и всадник пропали в темноте.

ГЛАВА 12

Виттенберг, ноябрь 1518 года

Помещение, в котором курфюрст Фридрих Саксонский хранил свое собрание святых мощей, представляло собой просторный зал в западном крыле замка. Мало кто из придворных заглядывал в эту часть здания, ибо мрак, который царил в коридорах без единого окна, производил впечатление зловещее. У массивных дверей хранилища денно и нощно стояли на страже два охранника, и кроме самого курфюрста сюда могли попасть лишь очень немногие из его приближенных.

Георг Спалатин уже не раз наведывался в святая святых своего господина, потому что курфюрст любил именно здесь, а не в охотничьем кабинете и уж подавно не в парадном зале вести уединенные беседы, не предназначавшиеся для чужих ушей. Никогда ранее запах тлена, исходивший от бесчисленных шкатулок, ящичков, коробочек, ковчегов и реликвариев, не вызывал в нем столь сильное чувство тошноты, как этим зимним вечером. Здесь нельзя было открывать окна, ибо курфюрст Фридрих был твердо убежден, что сквозняк может навредить драгоценным реликвиям. Кроме того, в последнее время стало заметно холоднее. Нескончаемые дожди сменились морозами, а вода превратилась в лед.

Секретарь осторожно передвигался по помещению, сверху донизу отделанному ценнейшими породами дерева, проходя мимо монументальных шкафов, которые не только хранили тайны христианства, но и сами были драгоценными произведениями искусства, потому что их искусно расписал придворный художник Кранах. В сумеречном свете, исходившем от тлеющего камина и нескольких свечей, золоченые, украшенные драгоценными камнями футляры, в которых хранились кости, волосы и обрывки ткани, сияли каким-то неземным, магическим светом. Спалатину было зябко. Он прекрасно знал страстную привязанность своего господина к сей мрачной пещере и хранящимся в ней сокровищам, но не мог эту привязанность разделить.

Уже через несколько мгновений в укромном уголке он обнаружил курфюрста. Тот стоял, прислонившись к стене, возле стола с молочно-белой алебастровой столешницей и с угрюмым видом разглядывал шахматные фигурки. Спалатин удивился, потому что никогда еще не приходилось ему видеть своего господина за шахматной игрой. Курфюрст Фридрих увлекался охотой, был страстным поклонником искусства и все свои внутренние силы отдавал религии, которую поддерживал с неиссякаемым воодушевлением. Медленно приблизившись к столу, секретарь заметил, что курфюрст расставил изящные фигурки из слоновой кости в совершенно нетипичном для игры боевом порядке.

Спалатин посмотрел на бородача, который среди всех этих реликвариев выглядел подавленно и растерянно. Спалатин снял шляпу и сбросил накидку. Он чуть было не поддался искушению уйти отсюда, чтобы не мешать курфюрсту в его уединении. Но потом он вспомнил о письме, которое прятал за пазухой, — всего несколько часов назад его доставили в придворную канцелярию. Дело, к сожалению, не терпело отлагательства, на это указал ему даже гонец, самодовольный детина, состоявший на службе у епископа Магдебургского. Спалатину пришлось оставить гонца ночевать в людской, вручив ему горсть дукатов.

— У вас письмо для меня, Спалатин? — раздался хрипловатый голос курфюрста. Фридрих поднял голову и вопросительно смотрел на него. — Что, плохие новости?

Спалатин, смиренно поклонившись, вручил своему господину свиток, доставленный гонцом. Пергамент промок, растрепался и был весь в грязи. При других обстоятельствах Спалатин обязательно велел бы писцу переписать письмо, а уже потом вручил бы его Фридриху. Но в данном случае экстренность депеши не допускала промедления.

— Ваша светлость, скажите, ради всего святого, что мне на это ответить? — спросил Спалатин, после того как курфюрст развернул свиток и, подойдя к камину, пробежал глазами письмо. — Кардинал требует от вас схватить доктора Мартина Лютера и под стражей доставить его в Рим. Или изгнать его из Саксонии!

Курфюрст опустил руку с письмом вниз. Носком сапога он подтолкнул назад в огонь откатившееся полено и стал смотреть, как оно занялось пламенем. Шло время, никто из них не произносил ни слова. Спалатин, который слишком нервничал, чтобы стоять спокойно, взял с каминной полки оловянный кубок с изогнутой ручкой. Рассматривая теплый, нагретый огнем сосуд, он лихорадочно соображал, под каким предлогом можно подольше задержать гонца. Архиепископ Альбрехт с нетерпением ждал, когда саксонский курфюрст выдаст ему еретика, посмевшего вмешаться не в свое дело. И ведь этот еретик, похоже, не успокоится, пока не распалит пламя большее, чем то, что пылает в камине курфюрста.

— А вы читали то, что он написал? — Голос курфюрста оторвал Спалатина от его невеселых мыслей.

— Памфлеты Лютера? Да, кажется, я знаю их все до одного!

— А он умен, этот маленький монах, этот доктор Лютер, верно? Человек с очень своеобразным мышлением! Курфюрст, наморщив лоб, постоял в раздумье. — Вы ведь вместе с ним посещали юридический факультет, не так ли? Как вы считаете, его можно… переубедить?

Спалатин поставил кубок обратно на камин. Только он, и никто другой, мог догадаться, о чем сейчас размышляет его господин. Уже который месяц подряд он подробно сообщал курфюрсту обо всех проповедях и писаниях Лютера, но Фридрих ни разу не выдал своих истинных чувств. Но вот теперь курфюрста поставили перед необходимостью принять решение, чего он, вероятно, никак не ожидал. Если он встанет на сторону монаха, который как-никак был известнейшим ученым его университета, то это подорвет его положение среди имперских князей. Если же он, напротив, выдаст его, то этим восстановит против себя не только гуманистов, выступающих за свободу науки и образования, но и простой народ.

— Я всей этой суматохи не понимаю, — сказал Фридрих, немного помедлив. — Лютер выступил на одну-единственную тему, причем развил ее очень убедительно… — Он подошел к шкафу из клена, украшенному затейливой резьбой, открыл шкатулку и вынул из нее некий предмет, завернутый в промасленную ткань. Спалатин сразу узнал очертания нижней челюстной кости. — Вообще, этот человек говорит о вещах в высшей степени интересных. Особенно для меня, полжизни посвятившего спасению дутый и потратившего на это много денег. И ведь именно таким, по моему мнению, должен быть настоящий ученый! Именно этого я от него ожидаю! Поучения и искренности!

— Так что же мы сообщим кардиналу Каэтану? — спросил Спалатин, которого этот неожиданный интерес курфюрста к своевольному монаху заставил призадуматься. Он внимательно посмотрел на Фридриха. — Доктор Лютер вот уже несколько дней снова находится в Виттенберге. Совершенно ясно, что его хотели схватить еще в Аугсбурге, сразу после беседы с римским посланником. Но случилось чудо: ему удалось в чужой одежде выскользнуть через лаз в городской стене, который не охранялся, и покинуть город.

Курфюрст затрясся от смеха.

— Чудо? — веселился он. — Чего доброго, окажется еще, что его спустили с городской стены в корзине, как некогда святого Павла! В таком случае, дружище Спалатин, ему уготовано почетное место в моей коллекции святых мощей!

— Но ваша светлость!..

— Ладно, Спалатин! — Фридрих примирительно махнул рукой.

Он положил реликвию обратно в шкатулку и прикрыл дверцу шкафа. Курфюрст вдруг с удивлением понял, что у него нет больше никакого желания любоваться своей коллекцией. Еще немного подумав, Фридрих сказал:

— Человеку, который сильнее тебя, можно сказать «нет» двумя различными способами, мой добрый друг. Первый таков: не произнося ни слова, спокойно гнуть свою линию, словно ничего и не слышал. При этом время и медлительность людей становятся твоими союзниками…

— А второй?

Глаза курфюрста задорно блеснули. Он попросил Спалатина взять с каминной полки кубок и поставить его на стол. Секретарь повиновался. Курфюрст достал из шкафчика кувшин с вином и наполнил теплый кубок до краев.

— Можно сказать «нет» с такой изысканной любезностью, что собеседник просто голову потеряет. На этом, дорогой мой секретарь, зиждется высокое искусство дипломатии. И только если оба стратегических хода оказываются неэффективны, приходится сдаваться…

— Или бороться, — с серьезным видом закончил фразу Спалатин.

— Вот именно, друг мой! Но вступать в борьбу следует лишь тогда, когда уверен, что ты выиграешь! — И курфюрст Фридрих с такой силой опустил глиняный кувшин на стол, что вино плеснуло через край. Красные капли брызнули на белый алебастр — словно кровь на свежевыпавшем снегу.

— Нельзя допустить, чтобы наш монах попал в лапы Рима, — убежденно заявил Фридрих. — Они уничтожат его, а нас, позволивших ему распространять свое учение, предадут осмеянию в глазах всей империи. Кем, черт побери, они себя воображают, этот кардинал и его жалкие лизоблюды, если они посмели помыслить о том, чтобы лишить мой университет столь блестящего ученого?!

Спалатин так и впился в поля своей щегольской шляпы. Тревога его не убавилась, но он почувствовал облегчение оттого, что курфюрст наконец-то собрался с силами, преодолел свою апатию и решил занять определенную позицию. Ну а что касается состязания за влияние между папским престолом и имперской Саксонией, то здесь точка пока еще не поставлена. Курфюрст Фридрих — мудрый правитель и пользуется расположением императора. Может статься, они вдвоем придумают средство спасти мятежного монаха.

— С вашего позволения, я прямо сегодня составлю охранную грамоту для доктора Лютера, — с готовностью предложил Спалатин. — А затем один из моих писцов доставит ее в монастырь.

Фридрих с улыбкой посмотрел на своего секретаря.

— Не стоит так спешить, дорогой мой, — сочувственно сказал он. — Монах может и подождать. Сначала вы должны отведать моего вина. Ландграф Гессенский оказал мне любезность, поделившись со мной отменным напитком из своих погребов.


Когда через некоторое время Спалатин отправился в Черный монастырь, чтобы обсудить с Лютером предложение курфюрста, в церкви замка зазвонили колокола.

Этот звон печально разнесся над площадью. Секретарь в замешательстве остановился и посмотрел на колокольню. Два ворона с карканьем кружили вокруг нее. Спалатин глубоко вдохнул обжигающе-холодный воздух. Этот странный, настойчивый колокольный звон в неурочный час он никак не мог себе объяснить. Между тем, бросив взгляд на соседнюю улицу, он понял, что не только ему этот звон показался необычным. На церковной площади и в узких улочках, прилегающих к городским воротам, ремесленники и торговцы бросали свою работу и, перешептываясь, собирались кучками.

Не успел Спалатин подойти к стражнику, чтобы узнать, что случилось, как мимо него пронеслись несколько всадников. Стража у ворот бросилась от них врассыпную, и те беспрепятственно въехали через арку во внутренний двор. Фырканье разгоряченных, загнанных лошадей смешивалось с тяжелым дыханием утомленных гонцов.

Спалатин с досадой вздохнул. Он плохо спал сегодня, а на завтрак ограничился куском ржаного хлеба и плошкой ячменной каши. А тут еще врываются эти наглецы, и явно запахло грозой… Он поднял руку и в гневе потряс кулаком, давая выход своим чувствам. Но тут же замер. На незнакомцах были меховые накидки, а бороды у них покрылись инеем. По крайней мере один из всадников показался ему знакомым. Он, кажется, состоял на службе у императора и считался близким другом своего господина. Для Максимилиана, который любил окружать себя рыцарями, лучниками и стрелками, такая компания была обычной, но Спалатин спрашивал себя, что, собственно, привело этого человека в Саксонию, да еще посреди зимы.

Он решительно развернулся и по узкой дорожке поспешил вдоль стены назад, к парадной лестнице. Держась на некотором расстоянии, Спалатин наблюдал, как четверо слуг сбежали с крытого дощатого крыльца соседнего дома, где располагались хозяйственные помещения, чтобы помочь всадникам спешиться. Главный, среднего роста широкоплечий детина, не удостоил слуг даже мелкой монеткой, зато пригрозил задать трепку, если они не позаботятся как следует о его лошади. Потом в сопровождении остальных он взбежал по каменным ступеням.

— Минутку, господа! — закричал Спалатин, изо всех сил стараясь сохранять самообладание.

Эти грубияны не вызывали у него ничего, кроме отвращения. Он не испытывал ни малейшего желания вступать с ними в перепалку, но если им во что бы то ни стало надо поговорить с курфюрстом, то в его обязанности как секретаря входит предупредить своего господина и представить их как положено. Ни минуты не колеблясь, он поспешил за тремя рыцарями, которые тут же остановились и обернулись к нему.

Приоткрыв от удивления рот, главный уставился на Спалатина. Лицо его обрамляла аккуратно подстриженная черная борода, в которой поблескивали крохотные льдинки.

— Что вам угодно? — спросил он с плохо скрываемым гневом.

Его спутники в ожидании скрестили руки на груди. В своих меховых накидках они напоминали неуклюжих медведей, потревоженных во время зимней спячки.

— Я Георг Спалатин, секретарь придворной канцелярии и тайный советник его светлости курфюрста Саксонского. И я хотел бы немедленно узнать, не вы ли распорядились звонить во все колокола?

Рыцарь усмехнулся. Его маленькие злые глазки сверлили Спалатина, и была в них какая-то опасная снисходительность. Разумеется, он уже слышал кое-что о тайном советнике курфюрста, но то обстоятельство, что советчик еще явно не знал, что случилось, похоже, доставляло ему некое удовольствие.

— Дайте-ка нам пройти! — сказал он. — Я прибыл со своими людьми из Вельса, от двора императора. У нас депеша к его светлости курфюрсту Саксонскому!

Спалатин перепугался до смерти. Еще одно послание, подумал он. Но на этот раз не от епископа, а от самого императора Максимилиана. Если император тоже решил оказать давление на Фридриха, это свяжет ему руки, и тогда придется выдать Мартина Лютера инквизиции.

— Так, значит, вы привезли привет от нашего милостивого императора, — проговорил Спалатин, не замечая насмешливых взглядов окруживших его рыцарей. Он не сразу понял, что сказал что-то не то.

Рыцарь нахмурил густые брови, а его спутники вдруг смиренно опустили глаза долу.

— Привет с того света, секретарь, — прошептал на ухо Спалатину гость. — Император Максимилиан мертв!


Послание, доставленное из Вельса, открыло горькую правду. Император Максимилиан, которого за глаза называли последним рыцарем, спустя две недели после Крещения умер в своем зимнем дворце в Вельсе. Еще на смертном одре у императора сняли с руки кольцо, чтобы передать его внуку Карлу в Испанию.

— «Он распорядился, чтобы перед погребением бичевали его тело, наголо остригли голову и вырвали все зубы, — читал курфюрст Фридрих голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Он был при жизни великим правителем, но пожелал предстать перед Господом как кающийся монах-францисканец. Мир его бессмертной душе!» — С глубоким вздохом он передал Спалатину письмо и осенил себя крестным знамением. Его безучастное лицо ясно говорило о том, что он считает сие скорбное послание насквозь лживым.

— Последний рейхстаг просто-напросто убил императора, — осторожно сказал Спалатин, прощупывая почву. — Папа потребовал он него снарядить настоящий крестовый поход против турок. Когда он намеревался покинуть Аугсбург, чтобы направиться в Иннсбрук, город отказался открыть ему ворота, потому что он задолжал магистрату большую сумму денег. Двадцать четыре тысячи гульденов, если память мне не изменяет. Уже тогда его начала сжигать болезнь.

Фридрих зябко потер руки. За окном охотничьего кабинета метались снежинки. Купола башен и зубцы стен уже исчезали под толстым слоем снега.

«Что ж, теперь нам предстоят выборы императора, — подумал курфюрст. — Выборы, в которых голос Саксонии очень важен».


Курфюрсты Священной Римской империи германской нации готовились к торжественной процедуре погребения почившего императора, а Джироламо Алеандр тем временем вернулся в Рим.

Впервые в жизни Алеандр ощущал в душе полную пустоту, упадок сил и разочарование. После провалившихся переговоров во дворце епископа в Аугсбурге он вместе с Каэтаном отправился в Рим, где его господин распорядился издать новые декреты по поводу отпущения грехов. Согласно этим новым папским указам процедура отпущения грехов, получившая распространение в Германии, та самая, с которой боролся Лютер, узаконивалась Церковью. Отныне борьба против нее, с точки зрения церковного права, считалась борьбой против Церкви. Кардиналу удалось даже поговорить со смертельно больным императором, и старик слушал его, хотя мозг его был затуманен и он уже, видимо, мало что воспринимал. У Каэтана даже появилась надежда, что он сможет добиться от императора указа, запрещающего лживое учение Мартина Лютера. Но Максимилиан внезапно умер. Его смерть одним махом обратила в прах все надежды Алеандра на укрепление позиций Папы в империи.

Максимилиан был истинно верующим христианским монархом, проявлявшим заботу о единстве Церкви, но то была не единственная причина, по которой Алеандр оплакивал его смерть. Так же, как и он сам, покойный император был убежден, что давно назрела коренная реформа всей империи. За последние тридцать лет окрепли новые силы, и эти силы настойчиво требовали права голоса. Курфюрсты, вроде этого саксонца из Виттенберга; епископы, такие как Альбрехт Майнцский. К тому же все больше знати попадало в долги к богатым купцам вроде Фуггеров или Вельзеров. Обнищавшие рыцари не гнушались теперь выходить на большую дорогу и силой оружия напоминать о своих правах. Начиналась возмутительная неразбериха, которую скоро никто не сможет одолеть. Император Максимилиан не торопился собирать имперский совет, и Алеандру очень нравилась такая позиция. Он был убежден, что только высшая папская власть призвана начать реформу, а перец чернью она не обязана давать отчет.

Теперь на трон претендовали два человека, и Алеандр слишком мало знал их, чтобы по достоинству оценить претендентов. Франц I, из французского королевского Дома Валуа, безо всякого стеснения дал понять, что будет действовать лишь в интересах своей страны. За его стремлением сесть на трон скрывалось нежелание допустить расширение влияния Габсбургов. Король Испании Карл, внук Максимилиана, был юнцом, ему едва сравнялось девятнадцать лет. Из бесед с кардиналом Каэтаном Алеандр знал, что Папа не хочет видеть императором этого Габсбурга, потому что он не только наследник австрийских земель, но претендует также и на испанские владения, в том числе заморские, а также на Бургундию, Неаполь и Сицилию. И если этот юнец победит, он станет властителем империи столь могущественной, какую даже Папа не мог себе представить.

Когда по возвращении Алеандр явился в личные покои Папы, церемониймейстер провел его в комнату, сплошь увешанную картами и уставленную глобусами. На стенах красовались шедевры картографического искусства, а на специальных пюпитрах были разложены огромные листы из тонко выделанной телячьей кожи. Алеандр благоговейно озирался вокруг. На некоторых рисунках изображены были небесные сферы Птолемея, другие же представляли новые территории по ту сторону океана, которые якобы открыл этот генуэзец Колумб, состоявший на службе у испанского короля.

Алеандр нашел Папу в прекрасном расположении духа. Он встал перед ним на колени и прикоснулся губами к сверкающему камню у него на пальце. Здесь же присутствовал и Каэтан. Кардинал был бледен и хмур. Обычно он тщательно следил за своей внешностью, но сегодня у него из-под шапочки торчали спутанные волосы. Лицо у него посерело, а заострившийся нос напоминал отточенный нож мясника.

Алеандр поднялся с колен, но осведомляться о здоровье кардинала не стал. На деревянной, украшенной искусной резьбой подставке для карт он заметил гравюру с изрядно помятыми краями, которую Папа и кардинал, по всей видимости, рассматривали перед его приходом. Причем Льва она явно веселила, тогда как кардинал что-то недовольно бурчал себе под нос.

— Взгляните-ка на эту гравюру, Алеандр! — воскликнул Папа с хитрой ухмылкой уличного мальчишки. — Ваш немецкий друг разродился новой забавной картинкой, на которой я изображен в виде соплей, висящих у него на носу!

У Алеандра перехватило дыхание, и он издал какой-то клокочущий звук. В последние дни все его мысли были заняты предстоящими выборами императора, и виттенбергский монах отошел на задний план, Алеандр о нем почти забыл.

— Юмор у него очень грубый, Ваше Святейшество, — сказал Каэтан, наблюдая за тем, как Папа берет в руки очередную карикатуру.

А Папа прищурил глаза, словно любуясь шедевром живописи. Правда, Алеандру пришлось признать, что рисунок удался на славу. Он изображал косоглазого осла, играющего на арфе. Папа Лев протянул его Каэтану.

— Вот эта гравюра — моя любимая! Он называет вас ослом, играющим на арфе, Каэтан. Это почему-то напоминает мне Эразма Роттердамского.

Кардинал скривился, как от зубной боли. Он догадывался, что имеет в виду Папа, упоминая этого голландца. Эразм был прославленным, почитаемым всеми ученым, который благодаря блестящему знанию латыни и греческого да еще и острому перу приобрел себе не только друзей. Все грехи — от человеческой глупости, учили Отцы Церкви. Эразм же заявлял, что глупость — это благодать Божья, только она делает жизнь человека переносимой. Безобидный гуманист и циник — таким считал его Каэтан. Эразму никогда бы и в голову не пришло ввязываться в борьбу против святой Церкви. И вдруг он понял, что еще отличает Лютера от Эразма:

— Эразм писал на латыни, Ваше Святейшество. А Лютер пишет на немецком!

Алеандр горячо поддержал его:

— Это и есть самое опасное его оружие, — в волнении заявил он. — Этот монах — человек прямой и грубый. Из тех что едва скажут слово — и бедняки уже готовы за ними в огонь и в воду. Но в то же время его проповеди, как утверждают, свидетельствуют о большой учености и знании Священного Писания. Ведь в Германии немало священников, которые просто позорят свой приход. Они даже имя-то свое толком прочитать не в состоянии. Слуги, что чистят отхожее место Вашего Святейшества, и то образованнее, чем эти олухи. Доктор Лютер в этом смысле совсем другой. Одаренный ученый, который к тому же знает беды и нужды народа. В своей манере обращаться с людьми он похож на неотесанного мужлана, но именно потому, что он говорит языком простых людей, эти люди прикипают к нему всем сердцем.

— Если послушать вас, можно подумать, что вы втайне восхищаетесь им, — сказал Папа.

Он положил карикатуры обратно на пюпитр. Некое добродушие, с которым были произнесены эти слова, не успокоило Алеандра, нервы у него были напряжены до предела.

— Я восхищаюсь его мужеством и умом, Ваше Святейшество, — раздумчиво произнес Алеандр, — но ересь мне глубоко противна!

Улыбка застыла у Папы на губах.

— Вы переоцениваете значимость Лютера, друг мой. Он не первый, кто воображает, будто он раскрывает злоупотребления внутри Церкви, и он не последний.

Алеандр хотел было возразить, но на этот раз вмешался кардинал, энергичным жестом приказав ему молчать.

— Должен признать, что и я разделяю тревогу доктора Лютера по некоторым поводам, Ваше Святейшество, — совершенно убитым голосом произнес Каэтан. — Да, безусловно разделяю. Но признания такого рода могут нанести Церкви непоправимый вред. Ведь больше всего нам необходимо доверие людей…

— Предполагаю, что кардинальская шапочка вряд ли заинтересует этого немецкого монашка!

— Насколько я могу судить по нашему с ним кратковременному знакомству, он швырнет эту шапочку в Эльбу да еще добавит пригоршню камней, чтобы она поскорее потонула!

— В таком случае придется придумать что-нибудь другое…

Алеандр прислушивался к разговору, рассматривая огромную карту; прикрепленную к стене острыми кинжалами. Нанесенные на ней линии, очертания стран и морей, выполненные умелой рукой, расплывались у него перед глазами, он видел лишь красное пламенеющее сияние в сердце карты. Ему казалось, что он слышит громкое биение этого сердца. Картограф нарисовал в центре семь холмов, которые должны были изображать средоточие мира. Каждый из холмов увенчан был крохотной золотой короной.

— Мы должны оказать давление на курфюрста Фридриха, — неожиданно сказал Алеандр. Голос его прозвучал громко и резко. — Поверьте мне: Фридрих — наш ключ к Лютеру.

Папа с недоверием покачал головой. Переменчивый настрой Алеандра ему не нравился. Он с тревогой замечал, что помощник Каэтана, с тех пор как вернулся из Германии, очень изменился. Его спокойное усердие в заботе о делах курии превратилось в слепую одержимость. Но если отнестись повнимательнее к идеям этого молодого человека, то, как правило, их почти всегда можно было использовать. Необходимо было лишь направить эти идеи на нужные цели, сообразуясь с обстоятельствами. Поэтому Лев ответил:

— Прошу не отвлекать меня больше наскучившей уже болтовней о Мартине Лютере. Сейчас нам прежде всего нужен надежный император, который готов будет оказать поддержку папству. Тогда остальные вопросы решатся сами собой.

— Означает ли это, что кандидатуру Габсбурга вы не поддерживаете?! — воскликнул Каэтан. Глаза его расширились в неописуемом удивлении. — Но чем вас не устраивает Карл? Он исполнен благочестия…

— Чушь! Этот Габсбург — мальчишка, который вбил себе в голову, что мир — игрушка в его руках! — Лев стремительно подошел к стене и одним движением руки сорвал со стены большую карту. — Создание империи, которая простирается от Атлантики до Черного моря, отнюдь не в интересах Рима.

— Но раскол Церкви тоже не в его интересах, Ваше Святейшество! — Алеандр, решивший прийти на помощь своему наставнику, умоляюще сложил руки на груди, что еще больше воспламенило разгорающуюся ярость Папы. — Выборы императора могут занять целый год, а империя находится на грани бунта…

— Всё, довольно об этом! — Папа уже кипел от ярости. — Мне нужна поддержка Фридриха! Он должен голосовать против Карла, за француза. И мне надоело, что ни вы, ни кардинал не понимаете, что является главным и когда! — Он немного помедлил, чтобы побороть этот внезапный приступ гнева и взять себя в руки. Наконец решительным голосом он произнес: — Курфюрст Саксонии — страстный коллекционер, не так ли? Я полагаю, сейчас самое время послать ему небольшое доказательство моего расположения к нему. Что-нибудь… необыкновенное! Какую-нибудь вещицу из сокровищницы папского дворца… Нечто такое, что навсегда привяжет этого простоватого святошу к папскому престолу.

— Как вам будет угодно, Ваше Святейшество. — Каэтан покорно преклонил перед понтификом и без того подгибающиеся колени. — Я немедленно дам указания моим слугам…

— Не трудитесь, — холодно прервал его Папа. Благодушие его исчезло без остатка. Нахмурившись, он сверкнул глазами: — Ваша позорная неудача в Аугсбурге оставила в моей душе горький осадок. Нет, вместо вас я отправлю к саксонскому двору в качестве нунция преподобного Карла фон Милтица.

«Да, ему не позавидуешь», — устало подумал Алеандр. Он склонил голову и поспешил к дверям следом за глубоко оскорбленным кардиналом.


Карл фон Милтиц был человеком, который уже много лет с неподражаемой элегантностью вращался в кругах высшей дипломатии, и репутация его была безупречна. Кроме того, он пользовался доверием Папы, благодаря чему успешное решение всех вверенных его компетенции вопросов было обеспечено. К тому же он был прекрасно осведомлен обо всех событиях при дворе курфюрста, поскольку должность саксонского камергера позволяла ему свободно и беспрепятственно общаться с придворной знатью Фридриха, изучая настроения в этой среде.

Инструкции, данные фон Милтицу курией перед его отъездом в Саксонию, были сформулированы осторожно и не содержали строгих распоряжений, тем не менее опытный камергер точно знал, чего ожидает от него Святейший Отец. Он должен был подробно разузнать всё о настроениях курфюрста, в остальном же ему рекомендовалось по возможности держаться в тени. Ни папа Лев, ни кардинал Каэтан не помышляли о примирении с еретиками и с теми, кто предоставляет им убежище. И когда Карл фон Милтиц стоял перед курфюрстом в парадном зале Виттенбергского замка, он прекрасно это осознавал.

Безо всякого стеснения скользили глаза папского посланника по закопченным, темным потолочным балкам, оглядывали незавершенные фрески на стенах и ковер на дочиста вымытых досках пола. Наконец фон Милтиц вежливо улыбнулся и посмотрел на курфюрста. В красноречивых выражениях передал он Фридриху приветствие Папы и поспешил заверить, что для него большая честь получить аудиенцию и лично встретиться со столь благочестивым правителем.

Курфюрст в ответ милостиво кивнул. Его роскошное кресло, обтянутое светлой кожей, располагалось точно посередине между распахнутых створок дверей, ведущих в круглую башенку: с этой позиции он прекрасно видел все, что происходит в зале. Он задумчиво подобрал ноги и дотронулся двумя пальцами до кончиков усов. Как и всегда, мысли и настроения этого человека скрывались под меланхоличной маской вежливости и некоторой отстраненности.

«С чем пожаловал этот фон Милтиц на самом-то деле?» — спрашивал себя Спалатин, безмолвно стоявший в нескольких шагах от своего господина у оконной ниши. Он снисходительно посматривал на элегантного камергера. Неужели он и те, кто послал его, полагают, что Фридрих может обмануться изящными манерами и женоподобными гримасами?

— Я привез вам подарок от Его Святейшества, — сладко пропел фон Милтиц. — Его Святейшество просил заверить вас, что он высоко ценит правителя Саксонии.

Фон Милтиц щелкнул пальцами, и его слуга, человек в черном кожаном плаще, лицо которого было обезображено чудовищным красным рубцом, поднес ему шкатулку, обтянутую красным бархатом. Посланник, подняв крышку, почтительно протянул шкатулку Фридриху.

Среди придворных прошел восхищенный ропот, в особенный восторг пришли дамы, увидев сверкающую вещицу на изящной подушечке. То было истинное чудо ювелирного мастерства — золотая роза священного города Рима.

Фридрих смотрел на эту драгоценность почти с благоговением. Блеск глаз и легкое дрожание пальцев выдавали волнение, охватившее его. С возгласом восхищения принял он из рук фон Милтица бархатную шкатулку. Курфюрст встал со своего кресла и окинул пораженных придворных торжествующим взглядом. Кое-кто из них захлопал в ладоши.

Спалатин тоже выступил вперед из своей ниши. Он встревоженно покачал головой. Нет, подумал он, Фридрих ни в коем случае не должен принимать этот подарок, как бы сильно он ни был очарован. Разве он не понимает, что это тридцать серебреников, которые Папа вручает ему руками фон Милтица?

— Для Его Святейшества очень важно, чтобы улеглись те бури, которые бушуют в последние месяцы над Саксонией, — произнес папский посланник с очаровательной улыбкой.

Он сделал три шага назад, чтобы его тень не заслоняла великолепия золотой розы. Но в глубине души он ликовал. Судя по всему, его замысел был близок к осуществлению: римское сокровище так околдовало Фридриха, что он лишь растерянно пожимал плечами.

— Далее должен сообщить, что я счел нужным пригласить доминиканца Тетцеля, который смущал ваших честных подданных, на беседу в Альтенбург, — продолжал фон Милтиц. — Впрочем, я не думаю, что он явится. С этим человеком покончено…

— Но с доктором Лютером, надеюсь, не покончено, ваша милость, — вмешался в разговор Спалатин. — Вам столь же хорошо, как и мне, известно, что…

И тут он умолк. Перед аудиенцией курфюрст приказал ему ни во что не вмешиваться, но как он мог остаться в стороне? Медовые речи камергера были опаснее обвинений и угроз; они пьянили, как вино, и отравляли сердце, как мышьяк. Это неопровержимо доказывали огорченные лица придворных Фон Милтиц явно уже привлек многих из них на свою сторону. Спалатин решительно расправил плечи и с высоко поднятой головой начал прокладывать себе путь сквозь толпу придворных, слуг и музыкантов, которые, тихо перешептываясь, расступались.

— Я чем-то вызвал ваше неудовольствие, господин Спалатин? — спросил фон Милтиц с невинной улыбкой.

Подчиняясь невидимому приказу, за его спиной вырос тот самый слуга в черном. Коренастый детина упер руки в боки и уставился на Спалатина пронизывающим взглядом, который не сулил ничего хорошего. В беспощадном свете канделябров он был похож на устрашающего ангела мести.

— Я знаю, зачем Святейший Отец послал вас в Виттенберг, ваша милость, — проговорил Спалатин, с трудом сдерживая ярость. — Он по-прежнему готов отдать всё, лишь бы заполучить в свои руки доктора Мартина Лютера, которого он считает еретиком, не так ли?

Курфюрст Фридрих встал между ними, грубо схватив Спалатина за рукав.

— Что означает эта выходка? — в гневе обратился он к своему секретарю.

Спалатин хотел было сказать что-то в ответ, но окаменевшее лицо курфюрста быстро заставило его забыть о пламенных словах, которые он намеревался произнести.

— Не припомню, чтобы я давал вам слово. Нет, никаких возражений, Спалатин. Уважаемый камергер привез нам превосходный подарок. Позаботьтесь о том, чтобы ему вручили шестьсот дукатов в знак нашей признательности!

— Но, ваша светлость, эта роза определенно стоит меньше…

— Жду вас после ужина в моих личных покоях, Спалатин, — жестко сказал курфюрст.

Большой медальон, который он носил поверх стеганого камзола из голландского шелка, двигался вверх-вниз от его тяжелого дыхания. И не произнеся более ни слова, Фридрих развернулся и удалился в круглую башню. Двое слуг с готовностью закрыли за своим господином створки массивных дубовых дверей. Столь внезапно закончившаяся аудиенция напомнила Спалатину плохо сыгранную комедию. Кукольную комедию, во время которой клоуны дергают за невидимые нити.

Между тем фон Милтиц был явно доволен. Казалось, его уверенность в себе только возросла. С торжествующей улыбкой он кивнул своему слуге, дав знак, чтобы он следовал за ним.


— Прошу прощения, что я повысил на вас голос, Спалатин, — сказал Фридрих, когда секретарь несколько часов спустя пришел к нему туда, где хранились святые мощи. Тем временем уже наступила ночь. Все шумы и шорохи в коридорах, нижних покоях и кабинетах давно смолкли, лишь в некоторых окнах южного крыла тускло мерцали свечи.

— Что вы, ваша светлость… Это целиком моя вина, мне ни в коем случае не следовало разговаривать в таком тоне. По крайней мере в присутствии папского посланника.

Курфюрст презрительно скривил губы.

— Фон Милтиц послан к моему двору вовсе не как папский нунций, — сказал он. — Он прибыл в качестве шпиона!

— Я знал это. — Спалатин не мог скрыть облегчения, которое он испытан. После слов курфюрста ему стало ясно, что он зря волновался. Сладкие речи фон Милтица не ввели курфюрста в заблуждение, он прекрасно понял, что тот намеревался войти к нему в доверие и разведать возможности навязать ему декреты Папы. Но вдруг он вспомнил важную вещь: — Позвольте, а почему же тогда фон Милтиц получил от нас так много денег? — с удивлением спросил он.

— Не тревожьтесь об этом, друг мой. Пусть камергер спокойно заснет в уверенности, что одурачил нас с помощью своего великодушного дара. Завтра рано утром вы сообщите ему, что я не намерен выдавать доктора Лютера!

Фридрих с трудом протиснулся между двух массивных испанских комодов. Позади них на особой подставке стояла шкатулка с папской розой. Он открыл шкатулку и в задумчивости провел пальцем по холодному металлу. Фридрих шумно дышал, словно прикосновение к розе требовало от него концентрации всех сил.

— Когда вы выполните мое поручение, возьмите этот подарок и уберите его подальше с глаз моих, вместе со всеми остальными реликвиями, — слабым голосом сказал Фридрих. — Я хочу, чтобы отныне они хранились в таком месте, где я их никогда больше не смог бы увидеть.

Спалатин ушам своим не верил. Все время, пока он состоял на службе у Фридриха, эта коллекция была его гордостью. Долгие годы он холил, лелеял и умножал ее. А теперь он хочет расстаться с нею! Секретарь был в смятении. Всегда следовавший законам холодного разума и трезвого расчета Спалатин теперь боролся с неодолимым желанием подойти к окну и глянуть в ясную зимнюю ночь, опасаясь, что, как только он дотронется до священных реликвий, небо немедленно заволокут грозовые тучи. Взгляд его упал на недвижную фигуру курфюрста, и все его опасения тут же развеялись как дым. Всегда столь неповоротливый, хмурый Фридрих в падающем на него свете лампы выглядел теперь таким беззаботным, и такая легкость светилась в его глазах, какую Спалатину никогда ранее не приходилось наблюдать. Все следы меланхолии и безучастности будто бы соскользнули с этого лица, словно масло с гладкого камня. Курфюрст с довольным видом сделал несколько шагов, снял с крюка лампу и сказал:

— Доктор Лютер учит, что Священному Писанию надо доверять больше, нежели словам тех людей, которые утаивают его от народа. Ну вот, я внял Лютеру и стал читать послания апостола Павла. Знаете, что я там обнаружил?

Спалатин в замешательстве помотал головой.

— «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое…»[7] — Он помолчал немного, потом добавил: — Я полагаю, в это мрачное помещение не мешало бы добавить немного света, вам не кажется?

— Конечно, ваша светлость, но позвольте все-таки дать вам совет: пожалуйста, не превращайте его в новую молельню во славу этого монаха и его сторонников.

Фридрих рассмеялся от души, даже слезы выступили у него на глазах. Громкий смех его был услышан и в коридоре: два охранника, игравшие у дверей в кости, испуганно подняли головы. Но этот взрыв веселья длился недолго. Курфюрст вновь посерьезнел и в нерешительности посмотрел на своего секретаря.

— Меня немного смущает, что они предположили, будто меня так просто подкупить, — сказал он. — Ну что ж, подождем, посмотрим, кто выйдет победителем в этой борьбе за власть. Святейший Отец, доктор Лютер, Саксония, или… или новый император.

— В ближайшие дни я отправлюсь в университет, чтобы посоветоваться с профессором Карлштадтом и с другими магистрами, — пообещал Спалатин, попытавшись изобразить на своем лице бодрую улыбку, но у него ничего не получилось, ему всегда плохо удавались ободряющие жесты. Он должен был признать, что никогда не умел ободрять своего господина, склонного к меланхолии. Вместе с тем он ясно сознавал, что Фридрих ставит сейчас под удар свое положение как имперского князя. Защищая интересы своего господина, Спалатин считал себя обязанным и далее не выпускать из виду брата Мартинуса, чтобы четко представлять себе, что собирается предпринять монах в ближайшее время.

ГЛАВА 13

Мартин сидел за столом в каморке, примыкавшей к лекционному залу, и писал при скудном свете свечи. Вокруг царила мертвая тишина, время от времени прерываемая лишь ударами колокола. Стол и конторка были завалены десятками писем со всех концов империи. Ему писали студенты, ученые-гуманисты атаковали его комментариями и вопросами, которые требовали ответа.

Он на мгновение оторвался от своих бумаг и напряженно прислушался, затем облегченно вздохнул. Он взглянул на мелко исписанные листки и на кучку сломанных гусиных перьев. Мартен сидел здесь уже очень долго, с раннего вечера, но всякий раз, когда он порывался встать и погасить свечу, ему на ум приходили новые важные мысли, которые непременно нужно было записать. То и дело у него в памяти всплывал допрос у кардинала, и воспоминания его возвращались к спутнику кардинала, тому итальянцу… Как же его звали? Ах да, Джироламо Алеандр. Мартин вздохнул. То, что ему тогда удалось спастись, казалось настоящим чудом. Ведь он ускользнул от них в самый последний момент. Но пережитое в Аугсбурге не заставило его вести себя осторожнее, и в последующие недели в своих посланиях и жарких дискуссиях он продолжал растолковывать свой взгляд на суть христианской веры и жизни во Христе. Он несколько недель провел в Лейпциге и вел там в Плейсенбурге беседы с самыми видными учеными империи. Резкими и обидными были те слова, которые его оппоненты, и прежде всего Майер фон Эк из Ингольштадта, швыряли ему в лицо. Фон Эк упрекал Мартина в том, что тот стал последователем учения еретика Гуса из Богемии, сожженного в Констанце. Закончилось тем, что эти диспуты в Лейпциге прервались. Ни одна из спорящих сторон ни на йоту не отступила от своих позиций.

Ведь во всех этих упреках должен быть какой-то смысл, подумал Мартин и, поддавшись неистовому порыву, ударил кулаком по столу. Как тяжело, оказывается, добиваться того, чтобы истину увидели и признали. И столь же тяжело переносить одиночество, которое влечет за собой эта борьба за истину. Но Господь освободил его от духовного плена вовсе не для того, чтобы он теперь молчал, он должен передать своим братьям и сестрам весть о том, что позволил ему постичь Отец Небесный.

Погрузившись в свои мысли, Мартин не замечал, что все время выводит на пожелтевшей бумаге одни и те же слова: «плен» и «свобода». Церковь находится сейчас в плену, как когда-то дети израилевы были пленниками в Вавилоне. Но народ мечтает о свободе.

Мартин поднял голову от стола, ибо дверь приоткрылась и в каморку вошли двое. Это были брат Ульрих и Спалатин. Они обменялись многозначительными взглядами, осматриваясь в скудно обставленном помещении.

— Так вот где ты скрываешься! — Брат Ульрих смотрел на Мартина сверху вниз, как отец, застигнувший своего отпрыска за кражей меда. — Тебя уже давно хватились в монастыре. Приор отправил меня на поиски. А здесь, у входа, я встретил господина секретаря.

— А что вы пишете, брат Мартинус? — Спалатин заглянул ему через плечо, силясь прочитать первые строки. — «Христианин — сам господин надо всеми вещами и не подчиняется никому…» — От неожиданности он прищелкнул языком. — Что это такое? Надеюсь, вы не собираетесь провозглашать эту галиматью с церковной кафедры? Курфюрсту это наверняка не понравится, особенно после того, как он из-за вас вынужден был выставить за дверь папского посланника!

В сердцах Мартин сломал свое последнее гусиное перо. Он вскочил со скамьи и кивнул секретарю, призывая его прочитать вторую часть написанного.

Спалатин, вздохнув, пододвинул поближе догорающую свечу и дочитал до конца:

— «Христианин — покорный слуга всех вещей и подчиняется каждому».

Брат Ульрих задумался. Мартин никак не успокоится, всегда ему нужно всё запутать. Кто станет разбираться в этих противоречиях? Он, Ульрих, вырос во Фландрии, стране, разбогатевшей благодаря торговле и шелкоткачеству да еще умению суконщиков. Сильные, самостоятельные фламандские города давно мечтали жить вольно и независимо от всякой власти. В империи же, наоборот, в каждом, самом маленьком княжестве был свой господин, облагавший своих подданных податями и налогами. И сейчас, глядя в напряженное лицо Мартина, Ульрих невольно спрашивал себя, что же будет, если бедный городской люд и крестьяне решат, что из рассуждений Мартина следует, будто бы они имеют право восстать с оружием в руках.

— Ты уже слышал, что курфюрст Фридрих получил от Папы золотую розу как знак высочайшей оценки его заслуг? — спросил Ульрих.

Мартин удивленно поднял голову. Несколько мгновений он что-то обдумывал, потом довольная улыбка заиграла у него на губах. Он быстро схватил заостренную половинку сломанного пера и несколькими штрихами набросал рисунок, изображающий розу с полностью раскрывшимися лепестками. Королева цветов, подумал он, разглядывая собственный рисунок Она бывает красной, как кровь Господа, или же белой, как невинность Богоматери. Но с нею надо быть настороже, ибо у нее острые шипы!

— Если бы я не был простым монахом, в моем гербе обязательно была бы роза, — сказал он.

Спалатин, от которого не ускользнула та страсть, с которой были произнесены эти слова, в раздумье стожил руки на груди. Монах он или не монах — неважно, но нет никаких сомнений в том, что в один прекрасный день он воплотит и это свое желание.


Зима выдалась жестокая и для человека, и для всякой твари земной. Долгие обильные снегопады и морозы привели к тому, что в деревнях стали забивать скотину, чтобы не умереть с голоду. При всем старании крестьян прокормить свои семьи тем зерном, что успели убрать до холодов, это было невозможно. Когда же весеннее солнце наконец милостиво обогрело луга, поля и города, его приветствовали как друга, возвратившегося из дальних странствий. Повсюду царило оживление. Подправляли дома и хлева, пострадавшие от долгих морозов, чинили изгороди вокруг садов и пастбищ. Становилось все теплее, в городах наконец-то слала подсыхать грязь, делавшая улицы непроезжими.

Чиновные люди и знать по всей империи с нетерпением ждали новостей, гадая, кого же выберут императором. Право голоса имели семь курфюрстов — семь князей-выборщиков, четверо светских и трое духовного звания. Люди судачили о тех несметных богатствах, которые в виде богатых подарков, векселей да и просто в виде мешков с деньгами на повозках и судах будто бы доставляли в города на Рейне, в Богемию и Бранденбург, дабы облегчить высоким господам принятие решения, от которого зависело будущее империи.

В июне наконец-то стало понятно, что борьба за императорский трон идет к своему финалу. Курфюрсты собирали свои свиты и отправлялись в долгий путь во Франкфурт-на-Майне. Ибо там, по давно заведенному обычаю, и должны были состояться выборы.


Папа Лев X охотился в окружении своих приближенных, причем охота была в самом разгаре. Трубили рога, и гончие псы, принадлежавшие придворной знати и церковным иерархам, которых Святейший Отец пригласил развлечься, с неистовым лаем мчались по извилистым тропкам. День выдался теплый и солнечный. До самого горизонта на небе не было ни облачка. Солнечные лучи, словно застывшие в медлительной лени, пронизывали густую зелень листвы.

Папа скакал впереди своей свиты на горячем жеребце. Он не отрывал взгляда от двух огромных кабанов, выскочивших из чащи прямо на него и теперь стремительно мчавшихся прочь. Папа торжествующе захохотал и всем своим сильным телом наклонился вперед, готовясь нанести удар копьем, — казалось, будто он взлетает над крупом своего коня.

В этот момент где-то сбоку раздался яростный лай. Папа быстро глянул через плечо и заметил борзых принца Дориа, взявших новый след. С громким лаем они окружили толстый ствол гигантского дерева, возвышающегося среди густого подлеска. В следующее мгновение из подлеска выскочил олень и тут же исчез меж двух утесов. Загонщики со своими барабанами и дудками еще не успели броситься в погоню, а собаки уже умчались за ним вслед.

Папа снова сосредоточился на своих кабанах. С громким криком он пришпорил жеребца и погнал его через поваленные деревья, бурные ручьи и колючий кустарник.

И вдруг он услышал звук охотничьего рожка. Он протрубил трижды и смолк Папа удивленно нахмурился. Он направил своего жеребца в сторону дороги и натянул поводья. Что могло случиться там, у загонщиков, и как они осмелились мешать ему? Он не приказывал давать сигнал к окончанию охоты, напротив — велел продолжать охоту до темноты. Двое всадников из папской свиты с озадаченными лицами выскочили из кустов. Один из них указал на приближавшуюся к ним на лошадях небольшую группу людей, которые, насколько можно было судить на таком расстоянии, были не в охотничьих костюмах, а в мундирах с кожаными воротниками, в руках они держали развевающиеся флажки. Папа прищурился, силясь разглядеть приближавшихся всадников, но тут из чащи появилась стройная фигура принца Дориа, отпрыска одного из самых древних и самых знатных родов Генуи, который уже в течение нескольких дней вместе со своей свитой вкушал прелести папского гостеприимства.

— Что случилось, Ваше Святейшество? — крикнул рослый принц, заметив, что папская свита сгрудилась вокруг своего господина, угрожающе вздымая вверх копья. Голос принца звучал отрывисто, дорогой камзол из зеленой, расшитой серебром парчи был разорван на плече. Ни его загонщиков, ни своры нигде не было видно. Вероятно, они до сих пор мчались по следам оленя.

Папа ответил не сразу. В последнее время он стал очень недоверчив и подозрителен. Даже к собственным покоям он уже давно не приближался без сопровождения личной охраны. Разумеется, она была с ним и сейчас, в лесу. Число патрициев, недовольных тем, что он в борьбе за императорский трон принял сторону молодого короля Франции, за последние месяцы существенно выросло. Папа в беспокойстве прищурился. Но тут он узнал предводителя группы всадников и сразу же успокоился.

— Это Джироламо Алеандр, — сообщил он принцу Дориа, возле которого тем временем уже кружила его свора. — Понятия не имею, что ему здесь надо. Обычно в эту пору он сдувает пыль с книг в папской библиотеке!

Кое-кто из охотников засмеялся. Пока Папа с нетерпением поджидал на полянке Алеандра, все, оживившись, начали тихонько переговариваться, передавая по кругу бурдюки и рога с вином.

На поляну въехал Алеандр. Вопреки своей привычке показываться на людях исключительно в долгополом одеянии, сейчас он был одет в легкую накидку из отбеленной овечьей шерсти, а на ногах у него были высокие грубые сапоги, очевидно позаимствованные у кого-то из слуг.

— И какое же важное дело побудило вас, Алеандр, помешать нашей охотничьей компании? — с недовольством обратился Папа к всаднику, который явно был в состоянии полного изнеможения. В чаще вдруг раздался какой-то шорох. Кабан? С каким упоением вонзил бы сейчас Папа свое копье туда, прямо в заросли, но пыхтение и стоны Алеандра способны были согнать всех птиц с их гнезд, не то что кабана спугнуть. «Этот человек отравляет нам всю радость охоты, — подумал Лев, глядя на запыленные сапоги Алеандра. — Придет время, и я зашлю его куда-нибудь».

— Ну, говорите же! — теперь уже и принц Дориа не выдержал, хотя его все это совершенно не касалось. При других обстоятельствах Папа обязательно дал бы ему понять, что он сует нос куда не надо, но сейчас он, казалось, был даже благодарен принцу за его любопытство и невольную поддержку.

— Я хотел, чтобы вы узнали об этом еще до возвращения во дворец, — сказал Алеандр, не обращая никакого внимания на недовольство Папы и его спутников. — Король Испании Карл избран во Франкфурте императором!

Воцарилось подавленное молчание. Лев побелел как полотно и в ужасе посмотрел в лицо Алеандра. Еще чуть-чуть — и копье бы выскользнуло из его разом ослабевших рук.

— Кто за кого голосовал? — спросил он со зловещей хрипотцой в голосе. Было видно, что он кипит от ярости и с трудом сдерживает себя, чтобы не взорваться.

Алеандра гневное лицо Папы из равновесия не вывело. Он понимал, что на этот раз вмешательство Папы может обернуться против него самого. Он невозмутимо сообщил, что проголосовали единогласно. Не только епископы Майнцский, Трирский и Кёльнский, но и курфюрсты Бранденбургский, Богемский и Саксонский, а также пфальцграф Рейнский высказались за внука покойного императора Максимилиана.

— А что же курфюрст Фридрих? Вы хотите сказать, что он тоже голосовал за Карла?

Алеандр утвердительно кивнул. Когда он вновь поднял глаза на Папу, кровь прихлынула к его посеревшему, запыленному лицу.

— Фуггеры на стороне императора Карла, — произнес он, и в голосе его звучали торжествующие нотки. — Дело в том, что эти швабские богатеи ссудили его заранее деньгами, и сумма составляет более чем пятьсот сорок три тысячи рейнских золотых гульденов. А еще постарались Вельзеры и три семьи итальянских купцов, они тоже кое-что добавили. Эти итальянцы все сделают ради того, чтобы унизить род Медичи! Так что ваш маленький подарок, отправленный этому саксонцу, был совершенно напрасен!

Алеандр видел, что Папа на своем жеребце приблизился к нему, но не почувствовал опасности, которая ему угрожала.

— Курфюрст Фридрих никогда и не был на вашей стороне! — добавил он.

— Я восхищаюсь тем, как хорошо вы запоминаете цифры! — вскричал Папа и, подняв копье, ткнул его острием прямо в грудь Алеандру. Одним движением он сорвал с его плаща бронзовую пряжку. Казалось, он вот-вот проткнет насквозь несчастного вестника. Алеандр в ужасе затаил дыхание. Окаменев от страха, чувствуя на себе презрительные взгляды и ловя колкие замечания папских приспешников, он замер, сидя на своем коне. Казалось, прошла целая вечность. Наконец Лев убрал копье и отъехал в сторону.

— Уверяю вас, кое-кто из рода Медичи тоже пока еще не разучился считать, Алеандр! — крикнул он ему через плечо. — И я знаю, как сводить счеты с моими врагами, запомните это!

Под негромкий гомон у себя за спиной Папа направил жеребца через небольшую рощу, к юго-востоку от которой начинался крутой, поросший лесом склон, спускавшийся в долину реки. Принц Дориа и остальные господа с удивлением смотрели ему вслед, а потом, подозвав своих собак, помчались за святейшим всадником.

Алеандр пошевельнулся в седле. Пережитый страх сковал все его тело, и он упрекал себя теперь, что не удержался оттого, чтобы поддразнить Папу Он знал, что гнев Папы почти всегда проходит столь же быстро, как и возгорается, но твердо решил в ближайшие дни и даже месяцы быть осторожнее и не спорить с ним. И если он еще не впал окончательно в немилость, ему не оставалось ничего другого, как только попытаться быстро и решительно восстановить свое пошатнувшееся влияние на Папу.

Нужно убрать с дороги Лютера, подумал Алеандр, в то время как его господин по ту сторону холма гнал перед собой кабана. Азартные крики, пронзительные звуки охотничьих рогов и собачий лай раздавались уже где-то очень далеко, но эти далекие звуки и ветер, колышущий верхушки высоких деревьев, привели Алеандра в состояние какого-то опьянения. Он неверной рукой дернул поводья, направляя своего вороного по узкой тропе, серпантином спускавшейся к берегу Тибра.

Все эти безмозглые кутилы и бездельники виноваты в том, что Церковь и империя сейчас в таком плачевном состоянии, размышлял он. Они не способны быть для людей истинными пастырями, иначе этому дерзкому монаху из Виттенберга никогда бы не пришла в голову мысль восстать против Рима. А ведь когда-то Лютер сам совершил паломничество в Рим.

Алеандр остановился на перекрестке двух дорог. Он в задумчивости смотрел вниз, в долину. Если ему все-таки удастся заставить этого монаха отречься, Папа, конечно, не станет больше сопротивляться и примет его предложения относительно реформы Церкви. Он должен попытаться ее провести. Прежде всего он попросит Льва осудить все книги и послания Лютера и подвергнуть их сожжению на костре. Если повезет, то впоследствии он уговорит Папу подписать буллу, согласно которой этот еретик будет отлучен от Церкви.

С самой высокой точки на гребне холма Алеандр наблюдал, как папская охота быстро продвигается к стенам Рима. Процессия напоминала змею, которая, извиваясь, ползла по лугам. Как только их заметили на сторожевой башне, в церкви Святого Петра в Монторио зазвонил колокол. Несколько минут спустя Лев вместе со своей свитой исчез в воротах города. На поле остался лежать убитый секач, который пустыми глазами неподвижно смотрел в лазурное небо. Трое слуг, связав ему ноги, подвесили его к толстой палке и унести.

Охота была закончена.


Через несколько месяцев после коронации императора Карла в Аахене Алеандр с папскими депешами отправился в Майнц, чтобы встретиться с архиепископом Альбрехтом. Он втайне надеялся, что Альбрехт, который потерпел большие убытки из-за этого проклятого спора об отпущении грехов, поддержит его планы. Но уже вскоре после прибытия Алеандру пришлось убедиться в том, что епископ относится к нему крайне сдержанно и вовсе не собирается отстаивать его позицию на Майнцском соборном капитуле.

— Если Святейший Отец уполномочил вас совершать определенные шаги, направленные против еретика, я не собираюсь вам в том препятствовать, — заявил епископ Альбрехт с нотками отчуждения в голосе. — Но только не надо думать, что в вашей власти сжигать идеи!

Они стояли у стрельчатого окна во дворце епископа и, чуть наклонившись вперед, смотрели на площадь перед собором. Уже совсем стемнело, но ясный свет луны окружал очертания огромного собора серебристым сиянием, столь же ярким, как свет факелов, которые держали в руках монахи, выстроившиеся на ступенях лестницы молчаливой вереницей.

В этом холодном городе все кажется другим, подумал Алеандр. Все выглядит гораздо мрачнее, и даже лунный свет кажется чужим и призрачным, словно это совсем другой свет, не тот, что светит в окна папской резиденции. Нахмурившись, он наблюдал, как череда доминиканцев выходит из высокого каменного здания, в котором обыкновенно заседают члены Майнцского соборного капитула. Следом за ними шли толпы слуг в залатанных камзолах и пестрых штанах до колен. Они несли на спине вязанки дров, которые сваливали в нескольких шагах от ступеней собора и тщательно складывали из них высокий костер. Другие обмазывали поленья смолой и подсовывали между ними хворост. На площадь постепенно стекались люди, чтобы посмотреть, как складывают костер, и их становилось все больше и больше. В свете факелов лица мужчин и женщин казались бледными и серьезными. В воздухе витала какая-то враждебность.

— Народ не больно-то жалует представления такого рода, — подтвердил опасения Алеандра епископ Альбрехт. — Несколько лет назад доминиканцы уже попытались сжечь сочинения Иоганна Рейхлина. — Он вытянул вперед украшенную драгоценными камнями руку, указывая на быстро растущую кучу хвороста. — Вон там, точно на том же месте, они когда-то уже сооружали костер. Ну и что из этого вышло?

— А что вышло?

Епископ Альбрехт убрал руку и презрительно щелкнул пальцами.

— Да ничего! У гуманиста нашлись влиятельные заступники, которые заставили доминиканцев умерить свой пыл. Выяснилось, что их приор, некий Хоогстратен, одновременно выступал и в качестве обвинителя, и в качестве судьи. Вам эта история ничего не напоминает?

— Нет, — возразил Алеандр. — Похоже, вы путаете божий дар с яичницей, епископ! Ведь, насколько я знаю, книги Рейхнина не сгорели ярким пламенем только потому, что он обратился к самому Папе, и тогдашний архиепископ в последнюю минуту остановил процессию доминиканцев. Сегодня речь идет совсем о другом. Папа издал буллу против заблуждений Лютера и уполномочил меня исполнить его волю. Вы ведь не станете препятствовать мне в этом? Или все же станете?

Епископ Альбрехт шумно вздохнул. Его толстые щеки задрожали от возмущения, и он отвернулся от окна. Резким голосом он приказал своему слуге подавать наконец-то ужин. Упоминание о яичнице пробудило в нем голод. Парочка зажаренных в кипящем масле свиных окороков несомненно поможет ему справиться с раздражением, которое вызывал у него этот самодовольный вертопрах. Для выскочек такого рода самая лучшая проверка — столкнуть их нос к носу с буйством простого народа. Что ж, пусть этот римлянин на своей шкуре узнает, что значит будить медведя в его берлоге.

Алеандр отказался составить епископу компанию за ужином. Он сделал это с тяжелым сердцем, и то лишь потому, что не в силах был больше выносить его общество. С самого утра у Алеандра маковой росинки во рту не было, и его желудок напоминал ему об этом упущении громким урчанием. Но папский легат не снисходил до человеческих слабостей. В этот час надлежало думать о вещах куда более важных, нежели вино и жаркое.

Он поспешно пересек зал, пройдя мимо молодой девушки со светлыми локонами и в небрежно зашнурованном корсаже, которая, держа в руках серебряный поднос с кушаньями, испуганно на него посмотрела.

По широкой лестнице Алеандр спустился в тесный двор, усыпанный соломой. Он весь был заставлен тележными колесами и мешками с зерном, всюду были навалены бычьи шкуры. Несколько стражников в тяжелых шлемах вели неспешную беседу возле едва тлеющего костра.

— Не вы ли те самые лучники, которых епископ назначил мне для охраны? — строго спросил Алеандр.

Стражники неохотно закивали.

— Палач ожидает вас возле южного крыла собора, — сказал огромный детина, указывая подбородком на видневшиеся невдалеке башни.

Алеандр посмотрел туда, и вдруг его обуял неодолимый страх. Но он прекрасно понимал, что деваться ему некуда. Где-то неподалеку раздались непристойные вопли. Разъяренные голоса честили на чем свет стоит проклятых монахов, затевавших что-то на площади перед собором. Лучники епископа с ухмылкой переглянулись. Один из них принялся изображать монаха-доминиканца: он засунул под камзол пустой мешок и начал с притворно-благостным видом вперевалку вышагивать по булыжникам на потеху своим товарищам. Было не совсем ясно, на чьей стороне эти солдаты: то ли они поддерживают бунтующих крикунов, то ли их просто позабавили грубые выкрики. Наконец они поднялись, и, перекинув за спину колчаны, взяли свои луки.

— Следуйте за мной, — недовольным голосом приказал Алеандр.

Здесь никто не испытывал перед ним страха, и это вызывало у него тревогу. Бесстрашные люди, если их привести в ярость, действуют вопреки всем доводам рассудка.

Приближаясь к воротам, Алеандр невольно расправил плечи. Он сам отодвинул тяжелый засов и вышел на площадь. От того, что он там увидел, кровь застыла у него в жилах. Перед собором собрались сотни горожан. Молодые парни и старики, разодетые в пух и прах богачи и женщины в накидках и расшитых чепцах. В гневе вскидывали они вверх руки, грозили кулаками, потрясали палками и дубинами.

Алеандр сразу понял, на что направлен гнев толпы. Доминиканцы положили на кучу хвороста несколько книг в кожаном переплете и дюжину свитков пергамента. Точно так, как им было приказано.

Алеандр на минуту прикрыл глаза, чтобы вознести к небесам молитву. Час пробил. Он подошел к куче хвороста, где тем временем появился и майнцский палач, мускулистый верзила с оголенными руками, лицо его было закрыто черной маской. Лучники размеренным шагом двигались за Алеандром.

— Отойдите! — крикнул он монахам. — Вы приметесь за дело только тогда, когда я вам прикажу!

Старший монах с облегчением кивнул. Он поспешно сунул в руки Алеандру свой факел и подал знак остальным монахам, которые тут же отошли назад, на ступени собора.

Алеандр с молчаливым презрением посмотрел им вслед. Потом он поднял руку и выждал некоторое время, но его ожидание оказалось совершенно напрасным, потому что народ и не думал успокаиваться. Тогда он прокричал так громко, как только мог:

— По велению нашего Святейшего Отца, паны Льва X, да будут стерты из памяти человеческой писания забывшего свой долг безбожника Мартина Лютера, монаха-августинца из Виттенберга!

Неистовый рев был ему ответом. «Мартин Лютер говорит правду, — послышался голос слева от него. — Он не сделал ничего неправедного!» Какая-то женщина с корзиной в руках с исказившимся от ярости лицом громко требовала, чтобы к ним вышел епископ. «Действительно, было бы неплохо», — с насмешкой подумал Алеандр, но в следующее же мгновение глаза его расширились от ужаса. В полном смятении он увидел, как люди, сдерживаемые стражниками, нагибаясь, один за другим поднимают с земли булыжники. Он отступил назад, пытаясь укрыться за грудой хвороста, но было уже поздно. На него обрушился целый град камней, он даже не успел прикрыть руками лицо. Монах, стоявший в трех шагах от него, громко взвыл от боли.

Алеандр зашатался, когда два камня одновременно угодили ему в лицо, и почувствовал, что кожа на губах лопнула, а со лба потекла струя крови, заливая ему глаза.

— Нам что, стрелять в толпу? — услышал он отчаянный крик старшего лучника.

Лучники выступили вперед и натянули тетиву, готовясь стрелять в своих родных и соседей. Алеандр пробормотал что-то невразумительное, схватил старшего за руку и потащил его в сторону.

И вновь посыпался град камней. Среди монахов началась настоящая паника. В слепом страхе они отбрасывали факелы подальше от себя и, трясясь, жались поближе к стене, за которой находились спасительные дворы.

— Поскорее укройтесь где-нибудь, господин! — крикнул старший лучник Алеандру, но тот его не слышал. Он стоял неподвижно, все еще держа в руке факел. Одеяние его во многих местах было порвано и залито кровью, словно он находился на поле битвы. «Я должен это сделать, — подумал он. — Сейчас или никогда». Уже слабея, он подал знак палачу, защищавшемуся от града камней с помощью большого полена, чтобы тот зажег костер.

— Вы, похоже, ума лишились! — в ярости прокричал палач из-под своей черной маски. Его мощные руки и плечи были сплошь в кровавых ссадинах. — Вам что, мало того, что вас побивают камнями прямо на ступенях храма Господня?! Ищите другого дурака для своих дел!

Толпа взорвалась бурным ликованием, когда палач, бросив Алеандра одного, быстро побежал с площади. Несмотря на то что близость палача сулила несчастье, кучка подмастерьев с улюлюканьем последовала за ним.

— Эй ты, харя свиная! — завопил какой-то оборванный мужичонка. — Где же твоя власть и сила? Плевать мы хотели на тебя и на твоего завравшегося Папу!

— Да здравствует доктор Лютер! — заревела толпа. — Да здравствует истина! — Подобно церковному хору, звуки этих слов загремели над площадью. Согласный клич проник в покои архиепископа и полетел дальше, по кривым переулкам, пока все до единого жители Майнца не услышали его.

Руки Алеандра судорожно сжимали древко факела. Хотя по вискам у него по-прежнему текла кровь, он даже не пытался уклониться от ударов своих мучителей. И только когда толпа немного поредела, он решился осуществить задуманное. Никаких чувств он в себе уже не ощущал, не чувствовал ни боли, ни страха, ни даже унижения. Он понимал лишь, что совершенно одинок, как тогда, в детстве, когда ему пришлось самому пробиваться сквозь толпу на рыночной площади в Риме. Одинок как перст был он тогда, и это толпа грубо вырвала его руку из руки отца.

Слева и справа от него на неровную булыжную мостовую падали куски черепицы и всякие тяжелые предметы. Он замедлил шаг, но почему-то ни один камень в него больше не попадал. Скосив глаза, он заметил, что лучники на некотором отдалении следуют за ним.

С застывшим лицом Алеандр поджег факелом хворост, наблюдая, как огонь мгновенно охватил тонкие ветки. И тут он улыбнулся. Как зачарованный, смотрел он на занимающиеся языки пламени, которые подбирались к книгам Лютера. Сквозь треск и шипение огня Алеандр слышал, как бунт на площади нарастает. Мужчины и женщины, прорываясь сквозь цепь солдат епископа и городской стражи, с ревом неслись через площадь, а жалкие кучки еще остававшихся здесь доминиканцев не в состоянии были их удержать. Чья-то могучая рука оттащила Алеандра от пылающего костра. Он зашатался и рухнул на землю. На него посыпался град пинков, и Алеандр закричал от боли. И вдруг побои прекратились. Из-под распухших век папский легат видел, как народ бросился к костру. Плащами и пустыми мешками люди пытались сбить и погасить огонь. Но было уже слишком поздно, пламя быстро пожирало свитки тонкого пергамента, а выхваченные из огня обгоревшие остатки тут же рассыпались в прах.

— Я же вас предупреждал! — крикнул Алеандру в ярости старший лучник. Из раны над левой бровью у него сочилась кровь. С помощью какого-то монаха он помог Алеандру подняться на ноги. — Даже епископ был против этого сожжения, но вы ведь ничего и слушать не хотели!

Алеандр, постанывая, ощупывал свою руку ниже локтя — она висела как тряпка. Боль, которая волной прокатилась по всей нижней части его тела, была такая сильная, что слезы выступили у него на глазах. Глянув вверх, он увидел у себя над головой снопы искр, подобные огненному дождю. Горячий поток воздуха, образовавшийся над столбом огня, вынес наверх один-единственный листок. Он затрепетал и на несколько секунд неподвижно повис в воздушном потоке. Алеандр успел разглядеть гравюру, изображавшую человека с резкими чертами лица и высокими скулами.

— Боже мой, да это же доктор Лютер! — раздался рядом с ним тонкий девичий голосок. — Посмотрите, посмотрите, его лик не горит! — Девочка подняла руки и, словно танцуя, повернулась на одной ножке. — Папский огонь ничего ему сделать не может!

Люди вокруг испуганно замерли, даже те, кто в тот момент неистово боролся с огнем, хлеща по нему мешками, словно то был поганый хвост дьявола. Они подняли головы и смотрели на листок, который кружил над ними, выскользнув из губительного огня.

— Этот человек… святой, — прошептал старый доминиканец, который поддерживал под руку едва стоявшего на ногах Алеандра. Он с просветленным лицом указал рукой на островерхие крыши и трубы домов, обрамлявших площадь. — Во всяком случае, так считает народ. И с ним вы ничего поделать не сможете.

Алеандра отнесли во дворец епископа и положили на кровать в небольшой комнатке верхнего этажа, которую епископ выделил для ночлега своему незваному гостю. Папский легат не произнес ни слова. Широко открытыми глазами смотрел он на огромные балки, разделявшие помещение на две половины. Дерево всюду было украшено искусной резьбой: цветами, кистями винограда, ухмыляющимися физиономиями. Перед открытой дверцей кирпичной печи сидела на корточках служанка и запихивала в отверстие растопку, чтобы обогреть помещение. Казалось, прошла целая вечность, когда наконец раздался стук в дверь. Пришел личный врач епископа. Хозяин вызвал его, чтобы обработать и перевязать раны Алеандра. Без единой жалобы Алеандр вытерпел все процедуры. Его не оставляло подозрение, что Альбрехт пригласил врача далеко не сразу, против собственной воли и после долгих колебаний. Как он ни гадал, такую враждебность епископа он не мог себе объяснить. То, что чернь встала на сторону еретика, он еще мог понять, но вот ненависть Альбрехта… И вдруг его осенило.

Врач обработал его раны какой-то дурно пахнущей мазью из целебных трав и наложил ему на руку шину, а затем велел служанке сжечь окровавленную одежду Алеандра в печке и принести ему свежее белье.

— Вам нельзя вставать, — покачав головой, сказал врач, — иначе рука не обретет подвижности. Епископ считает, что…

— Альбрехт и пальцем не ударил, чтобы защитить меня! Так что я как-нибудь обойдусь без его мнения!

Врач тяжело вздохнул, собрал баночки и бутылочки с мазями и травами и беспорядочно сложил их в деревянный ящик. Затем посмотрел в окно, чтобы убедиться, что толпа на площади уже разошлась. Он облегченно вздохнул. Испытывая понятное сострадание к изувеченному папскому легату, он тем не менее ни в коем случае не собирался оставаться на ночь во дворце.

— У его преосвященства сейчас заботы поважнее, чем борьба против каких-то там книг, — сказал он на прощанье. — Альбрехт поссорился с герцогом Ульрихом Вюртембергским и намерен выступить в поход против него…

— Передайте вашему господину, что ему не придется долго терпеть мое присутствие в своем доме, — грубо прервал врача Алеандр. К горлу его подступила тошнота, когда он, опираясь на здоровую руку; приподнялся в постели. Неверными движениями он нащупал поясной кошель, в котором хранил важные документы. К счастью, все было на месте. — Рано утром я покидаю Майнц, — прохрипел он.

— И куда же вы направляетесь? Неужели в Рим?

Алеандр не удостоил врача ответом и отослал его прочь. Но миску дымящегося куриного бульона, который принесла ему чуть позже служанка, принял с благодарностью. С жадностью накинулся он на еду. От крепкого бульона живительное тепло разлилось по всему его зябнущему телу.

Алеандра не покидала мысль, куда ему теперь податься. В Рим возвращаться нельзя, размышлял он. Папа придет в неистовство, узнав о его позорном провале. Когда забрезжило утро и служанка явилась забрать посуду, Алеандр вдруг понял, что ему надо делать. Курфюрст Саксонский и архиепископ Альбрехт отказались помочь ему. Но теперь это не играло никакой роли. Оба властителя были и без того фигурами незначительными и оба слишком пеклись о собственных интересах. Кто они? Маленькие рыбки в озере, кишащем водяными змеями! Нет, чтобы подобраться к Лютеру, требовалось такое хитроумие, которое неуклюжему Альбрехту и не снилось.

Алеандр решил остаться в Германии и как можно скорее добиться аудиенции у юного императора Карла V Габсбурга.

— Принеси мне перо и бумагу, — приказал он служанке, вмиг забыв о своих хворях. — Мне нужно срочно написать письмо!


В то время как на соборной площади Майнца гасли последние язычки пламени костра инквизиции и ветер разносил по мостовой клочки сожженных книг и золу, в Виттенберге разгорался новый огонь.

Тепло закутавшись, чтобы защититься от холода, люди собрались возле ворот Эльстертор, которые вели в город с севера, и с любопытством наблюдали, как десятки студентов под предводительством уважаемого профессора Карлштадта сносили в кучу большие сухие чурбаны. Люди недоверчиво шушукались, хорошо помня о том, что еще не так давно не кто иной, как профессор Карлштадт, клеймил учение доктора Лютера и высказывался против него. А теперь этот ученый, раскрасневшись, в азарте носился от часовни к воротам и обратно, раздавая указания студентам.

Стражники наблюдали за происходящим с бруствера, пытаясь угадать, что делают эти суетящиеся внизу люди. Причин вмешиваться у стражников не было. Казалось даже, что происходящее им по душе. И лишь то обстоятельство, что студенты несут дрова именно туда, где обыкновенно сжигали вещи больных чумой, немного смущало их. Это придавало всему спектаклю какой-то зловещий оттенок Люди старались держаться подальше от тех мест, куда, как рассказывали очевидцы, сам черт являлся забрать потерянные души. С другой стороны, господа из университета были искушены в науках и, конечно, знали, как защитить себя от козней нечистого.

Мартин стоял вместе с братом Ульрихом чуть поодаль. Сердце у него бешено колотилось от волнения, когда он сунул руку в свой кожаный кошель, висевший через плечо, и нащупал холодный свинец футляра. Итак, час пробил. Он приблизился к решающему рубежу своей жизни. За последние месяцы Мартин написал бесчисленное множество писем. Он выдержал нападки со стороны самых влиятельных магистров и церковников и без устали разъяснял им свою позицию по поводу Священного Писания. И все же Папа грозил отлучить его от Церкви. И теперь, когда он получил буллу об отлучении, в его сердце возникло удивительное чувство свободы. Тучи над ним сгустились, но зато он четко знал, что его ожидает. Хотя Мартин по-прежнему носил одеяние августинца, он ни в коей мере не считал себя связанным обетом послушания по отношению к Папе и его представителям. Их нежелание бороться с злоупотреблениями внутри Церкви Мартин мог объяснить только одним: ни папа Лев X, ни его кардиналы вовсе не были призваны Господом для служения ему, и поэтому доверия к ним быть не могло. Именно это и хотели доказать жителям Виттенберга Мартин, Карлштадт и Меланхтон.

— Мы всё приготовили, брат Мартинус! — Голос одного из студентов оторвал Мартина от его мыслей. Он шумно выдохнул. От треска огня в костре мурашки побежали у него по всему телу, но он все же направился было за студентом.

— Не делай этого! — крикнул брат Ульрих. В отчаянии он схватил друга за рукав, пытаясь удержать его. — Я понимаю, ты разгневан, тебя оскорбили. Они разорвали в клочья твои сочинения и запретили тебе выступать. Но что пользы в том, если ты отплатишь им той же монетой? — Он смолк, собираясь с мыслями, а студенты тем временем все подкладывали в огонь дрова. — Помнишь, как ты рассказывал мне об этом человеке, там, в Аугсбурге? Ну, о том, который сопровождал кардинала!

— Джироламо Алеандр? — пробормотал Мартин. Он пожал плечами, не понимая, куда клонит Ульрих.

А тем временем их разговор привлек внимание Карлштадта и Меланхтона. Они подошли к Мартину поближе.

— Вчера приор сказал мне, что этот Алеандр просит аудиенции у императора, — сообщил Ульрих.

Судя по всему, он хочет уговорить Карла издать указ, который позволит ему схватить тебя, не испрашивая согласия у курфюрста Фридриха. Не забывай, что…

— Ну и что с того! — перебил его профессор Карлштадт. — Вы, видимо, забыли, что в Лейпциге и Эрфурте глупая булла антихриста была просто-напросто сорвана с церковных ворот. А в Магдебурге ее и вовсе спустили в сточную канаву, а потом прибили к позорному столбу. А сейчас и доктор Лютер покажет, чего стоят угрозы Папы, — ничего не стоят!

Брат Ульрих мученически закатил глаза. Неужели здесь все, кроме него, сошли с ума? Карлштадт явно забыл, чему он учил студентов на протяжении всех этих лет.

— За церковным отлучением последует наказание светских властей, — обреченно проговорил он. — Как Церковь сжигает еретика на костре, так власть объявляет его вне закона. Умоляю тебя, Мартин, не навлекай на себя вместе с гневом Папы еще и гнев императора!

Мартин посмотрел на него в растерянности. Доводы брата Ульриха были столь разумны, что он заколебался. Но разве он сам не пытался всегда согласовывать свое учение с доводами разума? И что ему это принесло?

Мартин резко развернулся и быстро пошел вместе с Карлштадтом и Меланхтоном к горящему костру. Молодой магистр ободряюще улыбнулся ему. Но эта жизнерадостная улыбка не могла никого обмануты он нервничал точно также, как и Мартин. На лбу у Меланхтона блестели капельки нота, хотя причиной их мог быть и жар костра. Выдержав небольшую паузу, он выступил вперед, откашлялся и провозгласил:

— От имени факультета мы заявляем протест против несправедливых притеснений доктора Мартина Лютера. И если Рим призывает нас сжигать возмутительные сочинения, то я начну с того, что предам огню… папские декреты!

Под одобрительный свист Меланхтон наклонился и сорвал оленью шкуру с ящика с книгами, стоявшего недалеко от костра. Он достал толстую книгу в твердом переплете, раскрыл ее и поднял над пламенем. Слезы от едкого дыма застилали ему глаза. Закашлявшись, он отступил назад и, чуть помедлив, швырнул книгу в огонь.

Теперь настала очередь Мартина. Все взгляды устремились на него, когда он приблизился к Меланхтону. В руках у Мартина был пергаментный свиток с кроваво-красной печатью, — известным всем символом папской власти. Презрительная улыбка пробежала по его лицу, когда он разворачивал свиток. Он прочитал вслух первые строки. То был семьдесят четвертый псалом:

— «Exurge, Domine! Да восстанет Господь, и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его! Положись на Господа и делай дело свое. Будь крепок против поношений, коим каждый день внимают глупцы…»

Тяжело дыша, Мартин обвел взглядом напряженные лица стоящих вокруг. Тем временем прибывали все новые зрители. Ему показалось, что среди них мелькнул и Спалатин, но поручиться, что он не ошибся, Мартин не мог. Кроме потрескивания огня да постанывания горящей древесины, не было слышно ни звука. Даже ветер затих в вышине.

— Папа требует, чтобы я отрекся ото всего, что я говорил в защиту нашей веры. Но я не отрекусь от Священного Писания. Только перед Господом единым держу я ответ — так же, как и все мы, включая Папу Римского, который меня преследует. — Он поднял пергамент над головой, чтобы и задним рядам его было видно. — Рим называет эту бумагу буллой отлучения. Эдикт, написанный Папой собственноручно. Мне же пришло на ум гораздо более точное его определение: папская галиматья!

— Бросьте ее в огонь! — в один голос закричали студенты.

Мартин кивнул им, сохраняя полную серьезность, и попросил тишины. Потом резко развернулся и швырнул пергамент в огонь — языки пламени жадно набросились на него. В несколько мгновений красная печать расплылась и воск, шипя, закапал на обуглившиеся поленья.

Толпа была в восторге. Меланхтону стоило большого труда унять молодежь. А что касается Карлштадта, то он вообще не видел причины призывать людей к спокойствию.

Брат Ульрих наконец не выдержал. Он с отвращением сморщил нос и поспешил назад в монастырь. Он почти бежал, ноги его путались в полах грубой рясы, — казалось, он спасается от погони. Мартин заметил исчезновение друга, и ему стало не по себе: он прекрасно понимал, что обидел Ульриха. Он твердо решил после вечерней молитвы поговорить с ним и попросить прощения. Но в остальном в душе его ничего не изменилось, он снова повернулся к костру.

— Поддерживайте огонь! — кричал Карлштадт. Голос его срывался от возбуждения. — Поддерживайте его с помощью канонического права! Скармливайте огню всю эту ложь, написанную в Риме, которой мы должны были верить, не смея докапываться до истины!

Откинув назад полы своей мантии, он наклонился над ящиком с книгами. Карлштадт вынимал их одну за другой, рукопись следовала за рукописью, и все они под презрительные выкрики и свист отправлялись в огонь. Глаза Карлштадта лихорадочно блестели, остановиться он уже не мог.

И вот наконец все было закончено. Мартин отправился назад, в город. Пройдя через Эльстертор, он свернул в узкий переулок кожевенников, чтобы сократить путь к монастырю. Не прошел он и десяти шагов, как дорогу ему преградил какой-то человек. Это был Спалатин. Секретарь курфюрста был облачен в длиннополую мантию из фиолетового бархата, на груди у него красовался огромный герб Веттинов. Его гладко выбритые щеки пылали.

— Вы совершили серьезное преступление, доктор Лютер! — сразу же набросился он на Мартина. — Полагаю, вы сами прекрасно отдаете себе в этом отчет.

Мартин нахмурился. После разлада с Ульрихом, после взбудоражившего его действа у костра упрек Спалатина был последней каплей. Мартин не мог больше сдерживаться.

— Разве я действовал иначе, чем папский посланник в Майнце? В чем же отличие?! — резко спросил он.

— Вы что, действительно не понимаете? Нунций Алеандр лишь выполнял предписание Папы, вы же действуете, как всегда, исходя из личных интересов!

Мартин побледнел как полотно. Да, он считал упреки секретаря несправедливыми, но не это было главным. Он был потрясен тем, что услышал.

— Алеандр, вы говорите? Так это он, именно он сжег мои сочинения?!

Спалатин кивнул. От опытного советника курфюрста не ускользнуло, что уверенность Мартина в себе сильно пошатнулась.

— И, в отличие от вас, его при этом чуть не убили, — добавил он. — Этот человек испытывает к вам и вашим сторонникам только ненависть. И пока мы тут спорим между собой, он находится в Кёльне, среди свиты Его Величества императора! — Спалатин тяжко вздохнул. — Я применил все свое искусство красноречия, и тем не менее мне стоило невероятных усилий уговорить нашего курфюрста решиться на поездку в Кёльн, — тихо произнес он.

— Вы… вы едете к императору?!

Мартам даже не мог себе этого представить. Он в замешательстве поднял глаза к небу — прямо над его головой проплывало облако, в сумеречном свете заката напоминавшее разбитый кувшин.

По лицу Спалатина невольно скользнула улыбка. Он спрятал замерзшие пальцы в складках мантии и с мягкой усмешкой сказал:

— Возможно, мы возьмем с собой кое-что из ваших сочинений. Как вы считаете, доктор Лютер, понравится ли императору ваш последний памфлет «О свободе христианина?» А?

ГЛАВА 14

Кёльн, январь 1521 года

Курфюрст Фридрих не знал, почему император пожелал встретиться с ним именно в Кёльнском соборе. Но поскольку он не хотел навлечь на себя неудовольствие императора, ему ничего другого не оставалось, кроме как вместе со своими советниками пробираться сквозь толпу, заполнявшую центральный и боковые нефы собора.

«Возможно, он руководствовался практическими соображениями», — размышлял Фридрих, а Спалатин тем временем шел шагах в десяти впереди него, разгоняя в стороны недовольных паломников. Император Карл переезжал из одного города в другой. Немецкого языка он почти не знал, но к своей империи проявлял большой интерес. Прежде всего он хотел познакомиться с местами, священными для его народа. Чем больше Фридрих думал об этом, тем лучше понимал молодого монарха.

Кёльнский собор был впечатляющим сооружением, несмотря на то что в каждом приделе еще стояли строительные леса, и всякий, кто сюда входил, не мог удержаться от восторженных восклицаний. Центральный неф, который освещался через множество разноцветных витражных окон, был столь огромен, что в нем вполне могла разместиться целая саксонская деревня. Более ста колонн подпирали своды. Возле жертвенных кружек горели сотни свечей. Прекрасные статуи взирали сверху на верующих, которые преклоняли колени перед алтарем и зажигали все новые и новые свечи, обращаясь к Деве Марии со своими бедами и горестями.

Фридрих приблизился к толпе придворных, которые стояли на хорах, вдали от любопытных взоров прихожан, а какой-то капеллан рассказывал им о произведениях искусства, находившихся в соборе. Некоторые из придворных были одеты чересчур ярко — в голубые, зеленые и розовые камзолы, накидки их были оторочены мехом. Курфюрст невольно улыбнулся, когда взгляд его упал на мальчишескую фигурку молодого человека, который преклонил колена на украшенную искусной резьбой скамью и сосредоточенно разглядывал ковчег с мощами трех святых королей. Это и был Карл V Габсбург.

Внук покойного императора Максимилиана был одет в черный камзол из фламандского сукна, расшитый по вороту жемчугом. Гладкие волосы цвета меди, доходившие почти до плеч, были аккуратно причесаны, но в широкополой кастильской шляпе, которая наполовину скрывала его лицо, он выглядел как ребенок.

Фридрих дал Спалатину знак остановиться и не следовать за ним, а сам в ожидании прислонился к колонне, чтобы не мешать императору в его уединении. Однако появление курфюрста в соборе не осталось незамеченным. Какой-то придворный с аккуратной бородкой тут же подскочил к Карлу и что-то произнес по-испански, сопровождая свои слова выразительной артикуляцией. Он явно старался обратить внимание императора на ожидавшего его Фридриха. Курфюрст видел, что Карл кивнул. Приветливая улыбка появилась на полных губах юного Габсбурга, когда он обернулся.

— Добрый мой дядюшка, — произнес он шепотом, стараясь не нарушить священной тишины храма, — как я рад видеть вас здесь!

Фридрих склонился перед ним, преисполненный почтения. Император, казалось, был не только благочестив, но еще и обходителен, чего нельзя было сказать о некоторых его предшественниках. Карл был среднего роста, но более крепкого сложения, чем могло показаться на первый взгляд. Все движения его были исполнены приятной сдержанности, но острый взгляд и высокий лоб свидетельствовали о том, что Карл достаточно решителен и может настоять на своем. Фридрих сразу же отметил его основное отличие от Максимилиана: если скончавшийся император предпочитал позу героического рыцаря, то все поведение Карла выдавало в нем взвешенного политика, строящего отношения на силе духа.

«Ну что ж, посмотрим, будет ли мне от этого какая польза», — подумал Фридрих, когда Карл, все еще улыбаясь, пригласил его сесть на один из высоких стульев, стоявших на хорах.

— Мой император, — начал Фридрих, немного помолчав, — да благословит вас Господь и оградит вас от всяких невзгод! Для меня особая честь, что вы прервали свои уединенные молитвы ради того, чтобы доставить мне радость встречи с вами.

Император Карл удивленно поднял брови:

— Но, милый дядюшка, ведь благо ваших земель для меня столь же важно, как и всех прочих частей империи!

— Я приехал вовсе не потому, что мои подданные доставляют мне неприятности, а потому, что мне надо поговорить с Вашим Величеством о… Мартине Лютере.

Произнеся это, Фридрих облегченно вздохнул. Он не заметил, как какая-то призрачная фигура выступила из-за колонны; человек несколько мгновений пристально смотрел на беседующих, а потом быстрым шагом приблизился к ним. Это был Алеандр.

— Хорошо, что вы пришли, — сдержанным тоном обратился Карл к папскому посланнику. — Наш друг, Фридрих Саксонский, наконец-то добрался до нас, чтобы облегчить свою совесть по поводу этого еретика…

Фридрих нерешительно перевел взгляд с императора на высокого итальянца, который с презрением рассматривал его в упор. Его охватило неожиданное волнение, в горле у него пересохло. Меньше всего он ожидал, что папский легат вмешается в его приватную беседуй с императором. Но не мог же он попросить Карла отослать легата прочь! С явной досадой ответил он на негромкое приветствие Алеандра.

— Очень любезно с вашей стороны проделать столь долгий путь из Рима сюда, чтобы дать нам совет в столь незначительном деле, — произнес курфюрст с подчеркнутой вежливостью.

— Ересь нельзя назвать незначительным делом, ваша светлость!

Фридрих склонил голову к молодому императору и умоляющим тоном тихо попросил:

— Ваше Величество, нельзя ли сказать вам кое-что по секрету…

— Если речь идет о Мартине Лютере, я попросил бы говорить громче, курфюрст, — грубо перебил его Алеандр. Черты лица его приобрели жесткость, и в слабом свете свечей оно было похоже на лица каменных статуй за его спиной. — Как вы только что изволили заметить, я проделал нелегкий путь, чтобы вам помочь!

— Но речь идет о Саксонии! Именно поэтому я прошу у нашего императора личной аудиенции!

Карл склонил голову набок. На мгновение могло показаться, что он рассержен, он как будто напряженно размышлял, пытаясь понять, правду ли говорит Фридрих. Наконец кивком головы он повелел Алеандру удалиться. Отвесив низкие поклоны, папский посланник повиновался приказу императора и отошел к группе придворных, которые терпеливо ждали своего господина.

Фридрих не мог скрыть своего облегчения.

— Давайте пройдемся немного по этому дивному храму, дядюшка, — сказал император.

Он взял курфюрста под руку, и они спустились с хоров. Карл больше не улыбался. Некоторое время оба молчали. Ни один из них не знал пока, на что способен другой, поэтому оба были в замешательстве.

— Передайте Лютера в Рим! — голос императора внезапно зазвучал резко и отрывисто. — Выдайте его немедленно!

Фридрих внутренне сжался. Он увидел Спалатина, который, скрестив руки на груди, стоял возле статуи какого-то святого, все время посматривая в их сторону. На его лице была написана тревога.

— Я не могу этого сделать, Ваше Величество, — ответил курфюрст, собрав все свое мужество. — Доктор Лютер — мой подданный и знаменитый ученый. Поэтому мой долг позаботиться о том, чтобы с ним обращались как должно.

Карл рассерженно поднял густые брови:

— Алеандр заверил меня, что инквизиция выслушает Лютера подобающим образом!

— Посадив его в темницу? Ваше Величество, римская инквизиция никого не выслушивает. Она просто выносит смертные приговоры. Вся Германия молится о том, чтобы вы встали на защиту Лютера!

— Это невозможно, — твердым голосом заявил Карл. — Еретика положено судить. И судить его должен церковный суд. Алеандр добросовестно объяснил мне все детали. Человека, который уже осужден Папой, кардиналами и прелатами, можно допрашивать только в тюрьме. Люди светские, включая императора, не вправе за него заступаться. Будет лучше, если вы перестанете заботиться об этом Лютере. Так мир скорее о нем забудет.

Фридрих взволнованно поднял руку:

— Ваш покойный отец, который был моим другом, дал нам слово, что ни один подданный Германии не может быть осужден без слушания дела в своей стране. Спросите князей, которые единогласно вас поддержали. Они это подтвердят.

Упоминание о князьях было смелым шагом, но это сразу же возымело свое действие. Молодой император открыл было рот, чтобы возразить, но что-то в глазах Фридриха его остановило. То, что ему приходится выслушивать поучения старика, чувствуя, как почва уходит из-под ног, раздосадовало императора. От стыда и гнева он покраснел.

— Ну хорошо, курфюрст, — сказал он приглушенным голосом. — Если вы непременно этого хотите, мы допросим его в Германии. Через два месяца Лютер предстанет в Вормсе передо мной и перед знатными людьми империи.

— Но от Виттенберга до Вормса путь не близкий, Ваше Величество. И если вы спросите своего нунция Алеандра, он подтвердит, что Папа назначил награду за голову Лютера. Поэтому его повсюду подстерегают убийцы, и их не остановит моя скромная персона! — Курфюрст поджал губы. — И ваша высокая власть тоже не остановит!

Из часовни до их слуха донеслось пение, торжественные, завораживающие звуки которого проникали в самое сердце. Император прислушался с неприкрытым восхищением, и черты лица его разгладились.

— Договорились, курфюрст, — сказал он. — Я гарантирую Лютеру свободный проезд и даю ему право самому явиться на Вормсский рейхстаг. Там ему будет обеспечено справедливое слушание дела. Герольд приедет за ним в Виттенберг и будет сопровождать его до самого Рейна. Слово императора.

Грузный Фридрих преклонил перед императором колено и поцеловал ему руку. Теперь он немного успокоился. «Да, для переговоров этот Габсбург оказался нелегким партнером, — подумал он. — Может статься, теперь он больше не видит во мне доброго дядюшку, но, по крайней мере, мне удалось склонить его к тому, чего я добивался. Наше древнее немецкое право даже этот Алеандр не сможет опротестовать».


Поначалу было запланировано провести первый рейхстаг молодого императора в Нюрнберге, но страшная эпидемия, косившая в городе всех подряд, этому помешала. И Вормс на Рейне, благодаря своему удобному расположению, показался имперским князьям и представителям свободных городов удачной заменой.

Мартин впал в некоторое смятение, когда гонец Спалатина привез ему от императора официальное приглашение на рейхстаг. Ему к этому времени исполнилось тридцать семь лет, и он ощущал физическую и душевную усталость. Но после некоторого колебания он все же решился на дальнее и опасное путешествие в Вормс. «Если император призывает меня к себе, чтобы убить, — сказал он секретарю курфюрста, — то я не в силах что-либо изменить. Но я не отрекусь от слова Христова!»

Многолюдная процессия, состоящая из горожан, которые хотели проводить его повозку до городских ворот, казалась бесконечной. Не меньше людей собралось на стенах, чтобы помахать Лютеру, провожая его в опасный путь. Среди них были профессор Карлштадт, торговка хворостом Ханна и ее маленькая дочка Грета.

«А брат Мартинус назад вернется?» — вновь и вновь спрашивала девочка. Слезы вот-вот готовы были брызнуть у нее из глаз. Мать беспомощно гладила девочку по голове и утвердительно кивала, хотя сама она смотрела в будущее без особой надежды. Император дал слово, что с доктором Лютером ничего не случится, пока он добирается до Вормса, но можно ли доверять императору? Этот монах был отнюдь не первым, кому был гарантирован свободный проезд и кого потом схватили и казнили.

Карлштадт, судя по всему, разделял опасения Ханны, потому что, несмотря на холод, он раскраснелся, и в легкой накидке ему явно было жарко.

Мелкий дождик ровно сыпал на бесконечные поля и луга вдоль Эльбы. Стража на городских башнях с интересом разглядывала гордого белого жеребца, на котором сидел герольд императора, сопровождавший повозку Лютера. Герольд этот, некий Каспар Штурм, был снаряжен как рыцарь и держал в руке знамя с золотым орлом, символом императорской власти.

Брат Ульрих сидел на козлах устойчивой повозки, в которую впряжена была тройка лошадей. То был подарок Виттенбергского магистрата. Несмотря на резкие возражения приора монастыря, брат Ульрих настоял на том, чтобы сопроводить Мартина до Вормса, и Мартин в душе был ему за это очень благодарен.

Их путь лежал через Эрфурт, Готу и Айзенах. Во всех городах и деревнях, где они останавливались, звонили церковные колокола. Люди толпами сбегались посмотреть на удивительного монаха, который выступил против Папы, а теперь ехал в Вормс держать ответ перед императором. Многие не верили, что вот этот невзрачный монах в коричневой рясе, местами потертой и забрызганной грязью, отважился на борьбу с князьями Церкви, которые угнетали людей. Мартин, которому хотелось, чтобы его как можно меньше замечали, с трудом отбивался от восторженных сторонников, желавших услышать его проповедь. Но раздавались и критические голоса. «Полоумный монах, до чего же ты глуп! — упрекнул его как-то вечером крестьянин, пока брат Ульрих привязывал лошадей возле харчевни. — С чего это мы должны тебе доверять? Вот, к примеру, наша деревушка испокон веку принадлежит монастырю. Такие же монахи, как ты, выжимают из нас десятину, последнее отбирают, а сами только жиреют!»

Мартин удрученно молчал. Невольно ему пришла в голову мысль, что он действительно очень мало сделал для того, чтобы облегчить тяжкую участь людей. Но разве восставать против власти не считалось грехом? Он хотел объяснить крестьянину, что говорится об этом в Священном Писании, сказать ему, что накопление богатства не приведет душу к милосердию и миру. Но тот только пожал плечами и, не желая ничего слушать, исчез в темноте.

Путешествие продолжалось. Если Мартин и Ульрих не заглядывали в церкви и приходы, чтобы обогреться и поговорить с местными жителями, то они выбирали уединенные постоялые дворы, где могли углубиться в многочисленные письма и депеши, полученные Мартином еще до отъезда. Знакомясь с ними, они узнали, что не только все гуманисты империи более или менее сплоченно выступают в поддержку Мартина и его учения. Уважаемые всеми господа из числа дворянской знати, такие как рыцари Ульрих фон Хуттен и Франц фон Зикинген, давали понять мятежному богослову, что предоставят ему убежище в своих замках, если его положение после рейхстага станет слишком опасным. Ульрих фон Хуттен, который после своего бегства из монастырской школы и последовавшего за этим посещения Рима стал открытым противником папства, сообщал, что он тоже прибудет в Вормс, чтобы распространять там напечатанные на его средства листовки и таким образом поддержать Мартина во время рейхстага.


Улицы и площади Вормса были до такой степени переполнены людьми, лошадьми и скотом, что казалось, здесь не осталось ни единого свободного клочка земли.

Люди тысячами толпились на улицах. На любой, даже самой небольшой площади вырастали дощатые будки и ларьки, где продавались цепочки и платки, песочное печенье и жирные колбасы. Повсюду толпу развлекали музыканты и фокусники. Из пивных раздавались громкие звуки флейт и волынок Кузнецы и оружейники выставили перед своими мастерскими пылающие жаровни с углем. У всех на виду они подковывали лошадей знати, собравшейся в город на рейхстаг, или предлагали купить мечи, латы и шлемы.

Кутерьма царила и вокруг собора, где нескончаемые потоки ротозеев устремлялись по галереям и лестницам, соединявшим это монументальное сооружение в романском стиле с дворцом епископа. Казалось, весь город высыпал на улицу; никто не остался дома.

В этой неописуемой толкотне повозка Мартина и сопровождавшие ее всадники могли продвигаться лишь очень медленно. Лошадям то и дело приходилось сворачивать в сторону, обходя очередное препятствие. Десятки ликующих людей бежали рядом с повозкой этого удивительного монаха, бросая цветы в маленькие зарешеченные окошки. Одна женщина просунула в окно руку, чтобы прикоснуться к накидке Мартина. Мартин, которого смущали восторженные приветствия людей, покраснел. Такой встречи он никак не ожидал, особенно после того, как Спалатин, который вместе с курфюрстом вот уже несколько дней находился в Вормсе, отправил ему навстречу гонца с советом как можно скорее повернуть назад, в Саксонию. Секретарь считал возбуждение народа дурным знаком и придерживался мнения, что это настроение, представляющее собою смесь эйфории и раздражения, в любой момент может разрешиться кровавыми столкновениями. А для императора и представителей церковной власти достаточно искры этого пожара, чтобы объявить Мартина виновным в разжигании народных волнений.

Слова гонца настолько возмутили Мартина, что он, вспылив, велел ему отправляться восвояси и на прощанье сказал: «Передайте Спалатину, что даже если в Вормсе соберется столько чертей, сколько черепицы на всех крышах этого города, то я все равно туда приеду!»

Окольными путями герольд доставил наконец Мартина вместе с Ульрихом в епископский пфальц, внушительного вида здание посреди обнесенного каменной стеной двора, южной своей частью примыкавшего к территории собора. Несмотря на усталость, Мартин с любопытством выглядывал в окно, надеясь получить хоть какое-нибудь представление о том месте, куда его привезли. Массивные формы романского собора подавляли своей тяжеловесной мощью. Он разглядел четыре башни и два купола, столь высоко устремленные в небо, что тяжелые свинцовые облака, висевшие над городом, казалось, задевали их.

По другую сторону площади проезжая дорога сужалась, упираясь в стену со рвом и сторожевыми башнями. Вдоль рва, в котором квакали лягушки и пузырилась зеленоватая, подернутая ряской вода, выстроились, теснясь друг к дружке, двухэтажные домики с деревянными галереями, в которых, по-видимому, жили слуги епископа.

Перед порталом пфальца, искусно отделанным красным песчаником, собрались люди, которые поджидали Мартина. Среди них было двое советников магистрата города Вормса и приор ближнего монастыря, который с удрученным лицом сообщил ему, что из-за многочисленных протестов его монахов он, к сожалению, не может предоставить собрату по ордену из далекой Саксонии приют в своем монастыре.

Мартин устало улыбнулся приору. Хотя пропотевшая ряса липла к телу и мысль об отдыхе в тиши и благолепии монастыря всю дорогу грела ему душу, он все же обрадовался, что в Вормсе ему не придется все время жить под контролем монашеского ордена. Предусмотрительный Каспар Штурм снял для него неподалеку от подворья мальтийского ордена две комнатки, в которых он спокойно мог провести время в ближайшие дни, набираясь сил перед допросом.

Некоторое время спустя Мартина в сопровождении брата Ульриха через открытые ворота впустили во внутренний дворик пфальца, весь увитый виноградом. Из глубины двора доносился плеск воды, льющейся по каменным уступам в чашу колодца, какие обычно встречаются на больших площадях. Хотя Мартина мучила жажда и языку него буквально присох к гортани, он не решился подбежать к колодцу, потому что не хотел привлекать к себе излишнее внимание придворных. Он осторожно осматривался. Обилие вооруженной стражи беспокоило его. Как будто ненароком они следили за каждым его движением. Мартин задавал себе вопрос, не получили ли они распоряжение ни на секунду не выпускать из виду его самого и его спутников. Ответ на этот вопрос он получил очень скоро.

— Взгляни-ка наверх, — тихонько прошептал ему брат Ульрих и указал глазами на окно, под которым располагался балкон, опиравшийся на стройные колонны. — Священник, который так угрюмо глядит на нас оттуда… Это случайно не тайный советник кардинала Каэтана?

Мартин насторожился. Украдкой посмотрел он туда, куда едва заметным жестом указал ему Ульрих, и действительно заметил долговязую фигуру папского легата. Там, опираясь широко расставленными руками на перила балкона, стоял Алеандр и внимательно смотрел на него. Посланник казался утомленным и каким-то хилым. Хотя он был старше Мартина всего на несколько лет, но выглядел человеком, жизнь которого давно уже начала клониться к закату. На его бесстрастном мрачном лице виднелись следы недолеченных ран; от правого угла рта к подбородку тянулся уродливый шрам. Мягкие складки его красной шелковой мантии отчетливо выделялись на фоне серой каменной стены.

Взгляды Мартина и Алеандра на мгновение встретились. Мартин подумал, не стоит ли поднять руку в знак приветствия, но весь вид Алеандра говорил о том, что он не ждет подобного жеста. Так что Мартин воздержался. В следующий же момент его отвлек вооруженный бородач в развевающемся плаще, который спешил к нему и к Ульриху из боковых ворот пфальца. Он, по-видимому, был важной птицей, потому что по его знаку оба молодых стражника, охранявших ворота, схватили свои копья и без промедления последовали за ним. Мартин в замешательстве обернулся. Бросив взгляд на балкон, он увидел, что Алеандр исчез.

— Доктор Лютер? — Начальник стражи епископа хмуро окинул взглядом сначала Ульриха, потом Мартина. Мартин вежливо кивнул. После восторженного ликования людей у городских стен и на рыночной площади злобное лицо этого стражника и постные физиономии его подчиненных он воспринимал чуть ли не с благодарностью. Во всяком случае, их поведение возвращало Мартина к суровой действительности.

— Я брат Мартинус, доктор теологии, монах-августинец, — немного помедлив, нерешительно произнес он.

— Вас наверняка предупредили о том, что полномочия императорского герольда у ворот этого пфальца прекращаются. С этого момента я и мои люди берем на себя заботы о вас.

— Нет! — в отчаянии воскликнул брат Ульрих.

— А кто именно собирается о нас позаботиться? Мартин гневно вскинул голову и пальцем указал на начальника стражи, который поспешно отступил на шаг назад. — Вы или папский посланник, которого я только что видел на балконе? Моя охранная грамота, уважаемый господин, написана собственноручно Его Величеством императором, а не рукой епископа или его римского гостя! — Он задыхался от возмущения. — И будет лучше, если вы станете руководствоваться именно ею!

Начальник стражи как-то сник и в размышлении уставился на сверкающие алебарды, которыми его подчиненные преградили монахам путь к порталу. Указания, полученные им от Алеандра и епископа, не давали ему явного права насильно удерживать Мартина и Ульриха. И он сдался.

— Ну хорошо, отправляйтесь к себе и готовьтесь к завтрашнему дню, — объявил он с важным видом. — Первое слушание дела назначено на вечер.

— Мы явились сюда только затем, чтобы отыскать нашего брата из Саксонии, — сказал Ульрих с беспокойством в голосе. — Его зовут Иоганн фон Штаупиц… Вы не видели его?

Бородач отрицательно покачал головой. Он явно считал ниже своего достоинства помогать какими-либо сведениями спутнику монаха-еретика. Он приказал стражникам немедленно вернуться на свой пост у ворот, а сам удалился во дворец.


Главный викарий фон Штаупиц ожидал Мартина в его прибежище. Это был скромный постоялый двор с камышовой крышей, черными балками фахверка и крохотными окошками, на которых, к великому облегчению Ульриха, были прочные ставни и кованые железные решетки.

Комната Мартина была гораздо больше любой кельи, в которой он когда-либо жил. Она занимала почти весь верхний этаж Стены здесь, как и во всем доме, были голые, без всяких украшений, но зато сухие и аккуратно побеленные. В нише стояла старинная резная кровать необъятных размеров с высокими бортами, от которой исходил приятный запах свежей соломы и сухого лугового сена. Деревянный пол был чисто выскоблен, и в свете масляной лампы поблескивал песок в щелях между досок Тяжелый дубовый стол, два стула с мягкой обивкой и сундук с навесным замком, на крышке которого лежала стопка грубых шерстяных одеял, довершали обстановку комнаты.

Тут-то Мартин и Ульрих увидели фон Штаупица. Викарий нес большую глиняную миску, наполненную водой, и чистые льняные полотенца.

Пристроив все это на столе, он взял бритву и провел ею несколько раз по старому кожаному поясу.

— Всю дорогу я молился о встрече с вами, ваше преподобие! — воскликнул Мартин, сияя от радости. Он уронил на пол узел с пожитками и бросился к старику, который с притворной досадой пытался уклониться от его бурных объятий.

— Сядь-ка сюда, сын мой, — сказал викарий, закончив точить бритву и придирчиво осмотрев лезвие в свете лампы. — Я подумал, что в спешке ты не успеешь найти цирюльника. — Он обстоятельно намылил Мартину лицо и начал острой бритвой снимать пену с подбородка и щек.

— Почему вы всегда знаете, что мне нужнее всего, даже если я ничего вам не говорю? — Мартин наклонял голову, чтобы облегчить работу своему наставнику. Он был несказанно рад присутствию своего старого учителя. Честно говоря, в последние часы здесь, в Вормсе, он пал духом, но теперь в нем снова затеплилась надежда. Умиротворенно прикрыл он усталые глаза и полностью доверился заботливым рукам викария. Тихие скребущие звуки бритвы убаюкивали его, как монотонное мурлыканье кошки.

— Я думал, вы давно махнули на меня рукой, ваше преподобие, — тихо сказал он. — Когда я ехал по улицам Вормса, и потом, во дворе у епископа, я все время думал… Вы знаете, меня не покидает мучительная мысль о том позоре, который моя смерть принесет моим родителям. Они и так уже достаточно настрадались из-за меня.

— Не вертись, Мартинус, сиди спокойно!

Задорная мальчишеская улыбка мелькнула на намыленном лице Мартина.

— А что? Вот я сейчас дернусь посильнее — и избавлю императора от неприятной обязанности устраивать судилище. Жаль только, папский посланник расстроится. У него наверняка насчет меня совсем другие планы.

— Мне уже сообщили, что Алеандр в Вормсе, — с досадой сказал фон Штаупиц, отводя бритву подальше от шеи Мартина. — Во дворце епископа поговаривают, что именно он убедил императора в том, что ты еретик Он и завтра попытается навредить тебе. Так что шутки в сторону!

— Да я шучу только потому, что мне очень страшно. Я боюсь не Алеандра и даже не кары императора. Больше всего я боюсь проснуться однажды утром и понять, что все постигнутое мною лишь дьявольское наваждение и что я — послушное орудие в руках Сатаны.

Фон Штаупиц обменялся взглядом с братом Ульрихом, который молча сидел в углу и потихоньку угощался из миски жареной рыбой и солеными огурцами. Потом викарий принялся умело выравнивать тонзуру на голове у Мартина, словно всю жизнь только этим и занимался.

— Иногда сомнение есть более верный знак искренности, нежели желание настоять на своей правоте, — спокойно сказал он. — Твоя критика, направленная на тех, кто терпит несправедливость, несомненно верна. Но Церковь пребудет вечно, несмотря на все ее грехи. Что есть дитя без семьи его? Каково будет людям, когда они, беспомощные, в страхе своем будут предоставлены сами себе? За долгие годы моего служения ордену я хорошо узнал мир, который больше ненавидит зло, нежели любит добро… Взываю к тебе, Мартинус, забудь все свои сомнения! Ты преодолел их в нелегкой борьбе. Отныне обрати свой взор на добро!

Мартин вздрогнул: бритва слишком сильно надавила на кожу. «Он сейчас высказал именно то, о чем я когда-то мечтал. Освободить людей от гнетущих их представлений. Вывести их из того состояния, когда они, подобно улиткам, беспомощно копошатся в грязи, да еще и благодарны за это», — подумал Мартин. Он сильно сжал морщинистую руку старого монаха:

— Тогда, в монастырском саду в Эрфурте, когда вы отослали меня прочь, наказав мне изменить мир, — вы тогда действительно верили, что я смогу это сделать, не поплатившись жизнью?

— Я не представлял себе, что ты расколешь этот мир, а может быть, и создашь новую Церковь, — тихо сказал фон Штаупиц. Он тяжело вздохнул и поспешил закончить свою работу.

Тем временем стало уже совсем темно. Внизу, под окнами, переговаривались какие-то люди. Фонари, которые они держали в руках, отбрасывали причудливые тени на белые стены комнаты.

— Вот ты и готов, Мартин! Теперь, во всяком случае, ты не явишься к императору как разбойник с большой дороги.

Викарий снял с плеч Мартина белую простыню и подал ему полотенце, чтобы тот стер с лица остатки мыльной пены.


Большой зал епископского пфальца, отведенный для официальных заседаний и слушаний рейхстага, сиял в свете множества факелов и восковых свечей. Маленькие глиняные светильники, пламя которых источало аромат благовоний, создавали легкую голубоватую дымку, на фоне которой четко выделялось обтянутое красным бархатом кресло императора, стоявшее на некотором возвышении, над креслами князей и церковных сановников.

Пажи и слуги проворно взбирались по приставным лесенкам, спешно закрывая голые стены фламандскими гобеленами, несли серебряные подносы с фруктами и серебряные кубки с вином. Но даже эти попытки оживить суровую обстановку перед визитом императора не могли разрядить ту грозовую атмосферу, которая, подобно тяжелой черной туче, висела под закопченными сводами, витая среди балок над деревянной галереей. Когда князья рассаживались по своим местам, напряжение в воздухе достигло предела.

Мартин в сопровождении герольда Штурма, брата Ульриха и рейхсмаршала с трудом пробирался сквозь толпу. В коридоры дворца набились сотни людей. Большинство из них прибыли сюда, чтобы приятно провести время. В основном это были знатные люди, которым в зале не нашлось места, да любопытные богатые дамы в шелках, ожидавшие начала увеселений и банкета. Для них рейхстаг означал желанное развлечение среди однообразия повседневной жизни, к тому же можно было поглазеть на суд над известным всему миру еретиком. Здесь же были слуги епископа, чиновники имперской канцелярии, а также писцы, которые, заложив за ухо гусиные перья, сновали вниз и вверх по лестницам с важными бумагами в руках.

Подавленный таким столпотворением Мартин с трудом пробирался вперед. Сердце его начало бешено колотиться, когда он проходил мимо шеренги свирепых стражников. По загорелым лицам и черным глазам было нетрудно угадать в них испанцев. Хотя родиной императора были Нидерланды, он любил окружать себя испанскими рыцарями и солдатами. И если к немецким подданным он относился с крайней осторожностью, то испанцы пользовались почта безграничным его доверием.

Грубыми окриками стража отгоняла толпу в сторону. Раздался пронзительный женский крик, когда алебарда одного из солдат ткнулась даме в локоть. Ее кавалер, светловолосый юнец, в ярости схватился за кинжал с рукоятью из слоновой кости, висевший у него на поясе.

Мартина оттеснили от его спутников и втолкнули в какую-то холодную каморку, где, кроме скамьи для коленопреклонений да трех табуретов, больше ничего не было. Маленькое оконце закрывала кованая решетка с прутьями в виде извивающихся змей.

«Ждите здесь», — сказал герольд Штурм, посовещавшись со стражниками и придирчиво осмотрев помещение. Двое испанцев немедленно встали на страже у приоткрытой двери. Мартин отступил в глубь каморки. Он почувствовал болезненную пустоту в желудке и горько пожалел, что отказался от заботливого предложения Ульриха взять с собой немного хлеба.

С башни собора донеслись глухие удары колокола. Мартин насчитал четыре удара Он опустился на табурет и вновь стал проговаривать про себя ответы на предполагаемые вопросы — вместе со своими друзьями он готовил их прошедшей бессонной ночью. Император, насколько Мартину было известно, не благоволил к нему. Он согласился на это слушание против своей воли, только потому, что князья, и прежде всего Фридрих Саксонский, добились от него этого обещания. Карл ставил защиту интересов Рима превыше всего, а имперские князья были заинтересованы в том, чтобы их собственные позиции ни в коей мере не пострадали. С виду они рьяно выступали в защиту прав своего гражданина, но что, если они при этом вступили в тайный сговор с императором?

Когда раздался шестой удар соборного колокола, герольд Штурм, появившийся в сопровождении вооруженных испанцев, оторвал Мартина от его мыслей. «Пора, доктор, — объявил герольд бесстрастным голосом, как делал это всегда в официальных случаях. — Пойдемте!»

За дверью было такое столпотворение, что испанцам опять пришлось пустить в ход алебарды. Их грозные выкрики гулко разносились под сводами, и толпа, наконец, с ропотом освободила проход. Штурм еще раз напомнил Мартину, что говорить можно только тогда, когда император или кто-либо из церковных сановников обратится к нему с вопросом. «Да будет Господь милостив к вам», — пробормотал он, сняв шляпу.

Мартин под охраной медленно переступил порог зала, и на него сразу же обратились сотни глаз. Ему было предписано идти по залу, склонив голову, и не приближаться к князьям и епископам более чем на восемь шагов, что оказалось требованием совершенно невыполнимым. Зал был слишком переполнен. Мартин шаг за шагом продвигался вперед, и люди убирали с прохода ноги и подолы платьев. Пажи как ужаленные носились по проходу, отодвигая в сторону стопки книг и кувшины. Шум голосов внезапно стих, сменившись молчаливым любопытством.

Когда Мартин наконец-то решился краешком глаза взглянуть вокруг, он увидел, что по обеим сторонам центрального прохода сидят в убранных горностаем и соболями креслах богато одетые господа. Их наряды сияли золотом и драгоценными камнями, переливались шелка, блестели серебряные пряжки и перстни с изумрудами и жемчугом.

Шагах в двадцати от трона императора стража велела Мартину остановиться. Он покорно опустился на колени и вдруг увидел рядом с собой широкий дубовый стол, на котором лежали раскрытые книги. Отчаяние пронзило его: он узнал свои собственные труды. Он поднял голову и робко посмотрел на молодого императора Карла, который, словно не замечая Мартина, беседовал с каким-то церковным сановником.

Это был Алеандр.

До Мартина донесся негромкий говорок на галерее, где собрались горожане со своими женами, монахи и иностранные гости. Он не решался шевельнуться, втайне надеясь, что Ульрих и главный викарий где-то поблизости.

Казалось, прошла целая вечность. Мартин в униженной позе стоял на коленях перед троном монарха, но тот не удостоил его даже взглядом. Неспешно диктовал он своему писцу, рыжему веснушчатому парнишке примерно одного с ним возраста, какое-то письмо. Алеандр же все это время разглядывал Мартина с самодовольным видом. Наконец, когда зал уже громко начал выражать свое нетерпение, император спокойно поднял руку и дал знак двум молодым герольдам, которые, в своих одинаковых серебряных камзолах и с одинаково темными кудрями, выглядели как близнецы. Герольды встали с двух сторон на ступени у возвышения, где сидел император, и, дважды пронзительно протрубив в фанфары, возвестили о начале заседания. В зале мгновенно наступила тишина. Все глаза устремились на свиту императора и на папского легата.

Из-за стола поднялся тщедушный человек в белой рясе. Костяшками пальцев он безостановочно водил по странице раскрытой книги. Сощурившись, он оглядел Мартина от тонзуры до стоптанных сандалий. Потом он представился князьям как обвинитель и произнес:

— Мартинус Лютер, мое имя фон дер Эк Император и империя призвали вас сюда, чтобы узнать от вас самих, являетесь ли вы автором всех этих книг и рукописей.

Возбужденный ропот прокатился среди собравшихся. Под напором зрителей, подавшихся вперед, заскрипела балюстрада на галерее. Обвинитель, путаясь в своем одеянии, обежал вокруг стола и, казалось, наугад стал вытаскивать из кучи книг одну за другой. Алеандр наблюдал эту сцену со скрещенными на груди руками. «Да он просто дурак, — презрительно подумал Алеандр. — Он оставляет Лютеру слишком много времени, чтобы подготовиться к ответу».

— «Девяносто пять тезисов. Проповедь об отпущении и милосердии»… Говорите, этот памфлет написан вами, брат Мартинус, или нет? — Голос чиновника зазвучал несколько жестче. — Может быть, ваша память ослабела и я освежу ее, зачитав другие заголовки ваших писаний?

Мартин ссутулился. Издевка обвинителя ранила его, как огненная стрела.

— «О вавилонском пленении Церкви», «О свободе христианина», «К христианскому дворянству немецкой нации»… Вы написали эти сочинения?

— Все эти книги написаны мною.

— Эти книги, — фон дер Эк указал на стол, — содержат гнусную ересь по отношению к нашей Церкви. Сами заголовки уже чудовищны…

— Но… ГОСПОДИН…

Обвинитель резко развернулся и с угрозой направил указательный палец прямо Мартину в грудь, словно то был острый дротик. Алеандр в лихорадочном возбуждении вскинул брови и позволил себе лишь удовлетворенную улыбку. Быстро обернувшись, он убедился в том, что некоторые господа, сидевшие неподалеку от императора, тоже удовлетворенно кивают головами. Зато среди курфюрстов царило полное молчание. Курфюрст Фридрих, сидевший с левого края, даже отвернулся. Он зябко кутался в мех своей просторной накидки.

— Отрекаетесь ли вы от того, что написали?! — крикнул фон дер Эк, по-прежнему указывая пальцем на Мартина.

Мартин затрясся всем телом. Он отвел глаза, чтобы не видеть обвинителя, но лицо угрюмо глядящего перед собой императора и холодная ухмылка Алеандра подействовали на него просто убийственно. Почувствовав, что нельзя более тянуть с ответом, он произнес:

— Я всегда старался…

— Извольте говорить громче, чтобы наш император мог вас понять!

— Хорошо, господин. Не дадите ли вы мне время на размышление?

Фон дер Эк, который в этот момент склонился над каким-то сводом законов в кожаном переплете, замер и, не веря своим ушам, посмотрел на Мартина. Он явно считал просьбу Мартина не просто намеренным затягиванием процесса, но и неслыханной наглостью.

— Времени у вас было предостаточно! — отрывисто выкрикнул он. — Четыре года вы водите нас за нос! За это время вы вполне могли подготовиться к ответу!

Обвинитель обиженно поправил рясу и сделал шаг к ступеням императорского подиума. Он неожиданно почувствовал некоторую неуверенность и пытался поймать взгляд Алеандра, чтобы решить: одобрить ему просьбу обвиняемого или отклонить ее? Но он старался напрасно, папский посланник вовсе и не думал вмешиваться и оказывать обвинителю поддержку. Фон дер Эк, не зная, как поступить, вернулся на свое место за стол.

— Я бы с радостью дал тогда искренний ответ на ваш вопрос, не оскверняя слово Божье и не нанося урона спасению души своей, — продолжил Мартин, одарив фон дер Эка едва заметной улыбкой.

Обвинитель в гневе захлопнул какую-то книгу Мартина.

— Хотелось бы надеяться, что каждый из нас во всякое время может искренне и без страха отвечать за деяния свои, доктор Лютер. Особенно это касается вас, ведь вы являетесь столь известным и опытным преподавателем теологии!

Среди испанской свиты императора раздались сдержанные смешки, к ним присоединились и некоторые из князей. Мартин осторожно поднял глаза к галерее. Он увидел фон Штаупица и рядом с ним Ульриха. Оба стояли со склоненными головами, словно погрузившись в молитву.

— Хватит, замолчите! — как гром среди ясного неба раздался грозный голос императора.

Стало совсем тихо. Кое-кто из придворных, да и некоторые рыцари, которые еще несколько мгновений назад готовы были поднять на смех тщедушного юнца-императора, испуганно вжали голову в плечи, пораженные внезапной резкостью их господина, и стыдливо опустили глаза, разглядывая носки своих сапог. Карл в крайнем раздражении вскочит со своего трона. Жестом он подозвал к себе своего испанского писца и Алеандра. Папский легат скривился, но поспешил исполнить приказ императора. Некоторое время они совещались, потом Алеандр вышел вперед, поднял руку, призывая всех к молчанию, и произнес на латыни:

— Ваш император, брат Мартинус, всецело осознает свою ответственность правителя империи и сверх того он милостив, как это и подобает верному слуге Рима. Мы даем вам один день. Используйте его с пользой, ибо завтра вам не удастся уйти от ответа!

Карл V, стоя слушавший слова Алеандра, вновь опустился на трон. Он понял не всё, и тем не менее подтвердил то, что сказал легат, величавым кивком, делавшим дальнейшие разъяснения излишними. Его писец поспешил к фон дер Эку, чтобы передать ему протокол.

Таким образом, первая часть допроса закончилась, Мартин мог идти. Не успел он опомниться, так рядом с ним возник рейхсмаршал и двое стражников. Под строгой охраной его вывели из зала.

ГЛАВА 15

Мартин проснулся в утренних сумерках, дрожа от холода. Полночи он провел в молитвах, стоя на коленях на холодном полу своей комнаты, поэтому все суставы у него ныли, но вчерашняя головная боль, к счастью, прошла. Он с трудом поднялся и принялся ходить, разминая ноги и размахивая руками, чтобы хоть немного согреться. Хотя фон Штаупиц позаботился о том, чтобы у Мартина были свечи, дрова и кремень, он не хотел разжигать огонь в печи, чтобы не тревожить раньше времени брата Ульриха, который ворочался за занавеской на соломенной постилке.

Он тихонько отворил дверь и выглянул в темный коридор. Доски в коридоре то и дело скрипели, хотя никого не было видно. Дом был переполнен постояльцами. Люди спали не только в конюшнях, привязав рядом, на улице, своих лошадей, но и в пекарне, и прямо в харчевне внизу.

«Кто будет вести допрос дальше? — спросил себя Мартин, вернувшись в комнату и прикрыв за собой дверь. — Этот обвинитель из Трира, епископ или же сам Алеандр?» Странно, но перед папским легатом он не испытывал никакого страха, хотя именно этот римлянин упорнее всех добивался его смерти. Его ненависть к Мартину была непостижима. Алеандр был циничным, но умным человеком; казалось, все эти спекуляции Церкви были ему глубоко противны. С того самого вечера в Аугсбурге, когда он готовил Мартина к разговору с кардиналом Каэтаном, легату должно было быть ясно, что именно он, Мартин, борется за воплощение его мечты об очищении Церкви.

Зябко ежась, Мартин смочил виски ледяной водой для умывания, которая стояла наготове в большом кувшине. И вдруг ему показалось, что волосы у него на затылке встали дыбом, и в душу закралось мерзкое, теснящее грудь чувство.

— Это ты, Сатана, чувствую твое тлетворное дыхание, — прошептал Мартин. — Ты ликуешь, делая врагами людей, которые в глубине души своей стремятся к одному и тому же. Ты хочешь, чтобы я молчал? Как тварь дрожащая, которую ведут на заклание? Не бывать этому!


На второй день толпа, ожидавшая Мартина во дворце епископа, была еще больше, чем накануне. Вновь его провели мимо скопища ротозеев, вновь заставили ждать в каморке. И только когда начало темнеть, явился герольд Штурм со стражниками, чтобы проводить его в зал заседаний.

Войдя в зал, Мартин сразу заметил перемены. Всё те же знатные люди сидели в высоких резных креслах, но красных и белых одежд папских легатов нигде не было видно. Может быть, они отказались присутствовать на втором допросе, потому что не согласны были с решением императора перенести слушание на следующий день. Мартин, который очень обрадовался такому повороту дела, уже хотел было облегченно вздохнуть, когда из-за полога вдруг появился Алеандр. Как призрак, проплыл он мимо Мартина, направляясь прямиком к императору. При этом он многозначительно улыбался, как будто знал, что надежды Мартина на то, чтобы поговорить с императором наедине, рухнули в один миг.

Стражники повели Мартина по центральному проходу, но на этот раз ему не пришлось переступать через книги или через вытянутые ноги. Нет, в проходе резвилась свора охотничьих собак императора, которых слуга с трудом удерживал на поводках. Кто-то из числа знати стал отпускать шуточки по этому поводу и без стеснения, громко поинтересовался, каково монашье мясо на вкус. Раздался громкий хохот.

— Прошу тишины! — раздался голос фон дер Эка. — Его Величество готов продолжать слушание дела!

Мартин, который в соответствии с церемониалом стоял на коленях перед троном императора, поднял голову. То, что эту, главную, часть допроса опять ведет фон дер Эк, после триумфального появления Алеандра не могло уже его удивить.

— Мартинус Лютер, вы ли являетесь автором тех сочинений, которые я вам вчера предъявил?

— Да, я.

— Отрекаетесь ли вы от того, что написали?

Мартин с трудом подавил горькую усмешку.

— Я не могу отречься от всех моих произведений, потому что не все они одинаковы, — произнес он, пытаясь сохранить самообладание. Среди них есть и такие, в которых я столь просто объясняю христианскую веру и христианскую жизнь, что даже мои противники признают происходящую от них пользу. Отрекаться от этих моих трудов немыслимо, это означало бы отказ от общепризнанных христианских истин, которые проповедуются всюду на протяжении столетий.

Лицо Алеандра исказила гримаса. К величайшему своему удивлению, он опять убедился в том, что Мартин Лютер был единственным человеком, которому вновь удалось вызвать в его душе хоть какие-то чувства. И это ему совсем не нравилось.

— Он здесь не для того, чтобы произносить речи! — возмущенно крикнул Алеандр фон дер Эку. — Он здесь лишь для того, чтобы отвечать! И позаботьтесь о том, чтобы он отвечал на латыни.

Обвинитель отвесил низкий поклон. Хотя Мартин стоял довольно близко к креслу легата и слышал каждое его слово, фон дер Эк как обвинитель вынужден был повторить ему высказанное Алеандром требование. При этом он покраснел до корней волос. Алеандр выставил его на всеобщее посмешище. Князья уже наклоняли головы к Фридриху Саксонскому и о чем-то перешептывались. Знать в задних рядах обменивалась недоуменными взглядами. Однако император молчал.

— Вторая часть моих сочинений направлена против скверного учения и развратной жизни пап — как в прошлые годы, так и в наши дни, — заявил Мартин, чуть помедлив, на безукоризненной латыни.

Император Карл вздрогнул и стал белым как саван. Глаза его сузились, превратившись в две тонкие линии, словно проведенные острым пером. Алеандр же сохранил самообладание, ибо он, в отличие от юного императора, прекрасно понимал, куда клонит еретик Нападение, как известно, лучшая защита, даже если это спор о словах, из которого никто не может выйти победителем.

— Будьте любезны объяснить нам, на чем основывается ваша неприязнь к тем людям, которые занимают престол святого Петра? — спросил легат столь мягко, что император удивленно поднял голову. Что задумал посланник Рима? Пожилой священник, стоявший прямо позади кресла Алеандра, подал ему Священное Писание в красивом переплете из тисненой кожи. — Отвечайте же! — произнес он и принялся перелистывать книгу.

Мартин не колебался ни минуты.

— Папские декреты и доктрины курии подвергли совесть верующих ужасным мукам и поношениям! Если я отрекусь от этих моих трудов, то лишь поспособствую укреплению этой тирании и открою великому безбожию не только окно, но двери и ворота.

— Что болтает там этот тупой монах? — воскликнул Карл, который плохо понимал латынь. Казалось, что под своей тяжелой мантией из жесткого дамаста, в которую он облачился по правилам церемонии, император дрожит всем телом. На лице его перекатывались желваки, шея напряглась, тугой воротник грозил лопнуть. Пока писец переводил ему на ухо высказывание Мартина, Алеандр вернулся на свое место и с видимым удовольствием откинулся на спинку кресла.

— Не беспокойтесь, Ваше Величество, — шепотом сказал он. — Неважно, что этот Лютер там плетет. Он сам расставляет себе сети, и сам сунет голову в заготовленную палачом петлю.

— Третья часть моих сочинений направлена против некоторых отдельных лиц, которые защищают тиранию Рима и хотят воспрепятствовать моим устремлениям укрепить веру в Христа, — продолжал Мартин чуть охрипшим от волнения голосом. При этом он не спускал глаз с Алеандра. — Да, я был резок, признаю это. Но я всего лишь человек и, как всякий человек, могу ошибаться. Если же я допустил ошибки в отношении Священного Писания, то готов отречься и бросить мои книги в костер!

— Так же, как в Виттенберге вы бросали в костер сочинения Папы? — крикнул кто-то с галереи.

Послышались возмущенные выкрики и свистки из рядов испанцев, но в этом шуме можно было уловить и одобрительные возгласы. Алеандр вскочил и, в неистовстве сжав кулаки, приблизился к Мартину. Он прекрасно понял, что намек на тех, кто защищает папство, был камнем в его огород. Лютер явно считает его врагом святого Евангелия. Дерзость Лютера была неслыханна, и Алеандр потерял самообладание.

— Вас… допрашивают… а вы… отвечаете очередными поношениями, — выдавил из себя легат, кипя ненавистью. — Вы, Мартин Лютер, не смеете ставить под сомнение то, что Римская Церковь постановила задолго до вашего рождения; то что давно уже стало привычным и превратилось в ритуал, — веру, которую освятил Христос, совершенный создатель высшего закона, веру, которую святые мученики оплатили своей кровью. Вы напрасно надеетесь на диспут по поводу тех вещей, в которые вы обязаны просто верить!

Мартин опустил глаза. Он явно зашел слишком далеко. Алеандр снова вернулся на свое место и после гнетущей паузы произнес, обращаясь к Мартину:

— Так дайте же ответ, которого все мы — и император, и Церковь — ждем. Вы отрекаетесь или нет?

В зале наступила гробовая тишина. В напряженном ожидании все присутствующие подались вперед. Отречется ли монах? И что будет делать этот римлянин, если он откажется отречься? Все знали о судьбе чеха Яна Гуса, которому император гарантировал беспрепятственный проезд на собор в Констанце и который тем не менее был сожжен на костре инквизиции.

Сам Мартин был близок к обмороку. Сотни мыслей теснились у него в голове. Он знал точно, что от его ответа зависит его жизнь. Что же делать? С юности у него всегда была трезвая голова, но теперь надо было принимать слишком сложное решение. Насколько дорога ему теперь его жизнь? А его учение? Может быть, для него еще не пришло время и народ еще слишком связан предрассудками, чтобы понять его устремления? Но если это так, тогда почему Господь именно сейчас открыл ему все богатство своего святого Слова? Почему он допустил, чтобы маленькой увечной девочке его проповедь вновь вернула надежду? Чтобы великий князь отказался от торговли священными реликвиями и обратил душу свою к бедному монаху?

Среди давящей тишины Мартин поднял голову, посмотрел на пламя в глиняном светильнике и тихо произнес:

— Пока мое учение не будет опровергнуто Священным Писанием и ясными доводами рассудка или даже Папой и Вселенскими Соборами, которые часто противоречат сами себе, моя совесть будет опираться только на Слово Божье. А действовать против собственной совести не годится. — Там, за пламенем светильника, он видел изборожденное морщинами лицо курфюрста Фридриха, восковой профиль юного императора и, наконец, застывшую гримасу опешившего Алеандра. — Поэтому я не могу отречься, да и не хочу. На этом я стою, и иначе я не могу. Да поможет мне Бог!

В первое мгновение император оставался до странности спокоен, из чего большинство присутствующих заключило, что он не понял последнего заявления Мартина. Его испанский переводчик робко поднял руки и оглянулся. Никто не требовал от него переводить слова господина Лютера, а по собственной инициативе он этого делать не смел. Но в зале среди присутствующих началась настоящая потасовка. Испанцы повскакали со своих мест, в гневе потрясая кулаками. Люди из княжеской свиты тоже вскочили и сгрудились возле императора. Напуганный всеобщей суматохой, Карл решил удалиться. Он тихо приказал объявить заседание закрытым, а маршалу велел вывести монаха из зала через разбушевавшуюся толпу.

— Куда меня ведут? — спросил Мартин, когда его повлекли к выходу.

Сердце его бешено колотилось, ему было трудно дышать. Какой-то испанский рыцарь, лицо которого было обезображено шрамами, сильно толкнул его.

— Ad fuego! — зло прошипел он. — На костер!


На следующий день император Карл приказал срочно созвать совет сословий. Он хотел поговорить с князьями и с представителями городов. В уединении его личных покоев, в которые можно было попасть прямо из зала, поднявшись по узкой винтовой лестнице, за круглым столом собрались курфюрст Фридрих, ландграф Гессенский и несколько советников магистратов. Над их головами покачивался огромный бронзовый светильник, похожий на тележное колесо. Стены были увешаны затейливыми гобеленами, а на полу лежали мягкие ковры из овечьей шерсти, в которых сапоги гостей тонули по щиколотку. Громко потрескивал огонь в камине, распространяя по комнате свет и приятное тепло. Горело множество свечей.

Алеандру, настоявшему на своем участии в личных беседах императора, не нашлось места за столом. Князья не собирались тесниться, чтобы среди них мог втиснуться папский легат. В конце концов ему пришлось сесть на один из старых, изъеденных жучком сундуков, что стояли в нишах под высокими окнами. Сиденье было жестковато и без спинки. Хотя Алеандр с воистину стоическим презрением наблюдал за злорадными улыбками сторонников саксонца, он чувствовал скорее облегчение оттого, что ему не пришлось сидеть с ними плечом к плечу.

Совещание и без того проходило в усложнившейся обстановке. С тех пор как Лютера вывели из дворца и отправили назад, на постоялый двор, перед воротами епископского пфальца стали собираться разъяренные толпы людей, которые швыряли камни во двор и в окна дворца. Толпа громко требовала освободить Лютера от всех обвинений. Ни алебарды, ни мечи императорской гвардии не могли разогнать взбешенных людей. Наоборот, их число с каждым часом росло.

Алеандр трясся всем своим тощим телом как в лихорадке. Дикие выкрики разъяренной черни вызывали в нем неприятные воспоминания. Но, мельком взглянув на молодого императора, он понял, что Карл выглядит еще менее уверенно, чем его князья. Юноша присел на корточки перед камином, поглаживая по короткой шерсти двух своих охотничьих собак, которые сонно смотрели на хозяина.

Вдруг с улицы на стену обрушился град камней. Кто-то из князей испуганно вскрикнул. Прямо за спиной Алеандра со звоном разлетелось на куски оконное стекло, он едва успел отскочить в сторону — сотни осколков посыпались на сундук. Алеандр от страха прикрыл голову руками. Потом, подхватив полы мантии, перебрался в глубь помещения, туда, где упал завернутый в бумажку камень.

— Что это значит? — сдавленным голосом проговорил император. — Бог свидетель, я прикажу четвертовать этих бунтовщиков, а головы их насадить на колья у городских ворот всем на устрашение…

Алеандр промолчал. Он наклонился, поднял камень и развернул бумагу. Все увидели рисунок, сделанный пером, неумелыми штрихами.

— Похоже на крестьянский башмак, — в задумчивости произнес Алеандр.

— Вот и дождались! — крикнул один из советников магистрата, толстый человек с выпученными, как у карпа, глазами. — Это знак башмака. Вы помните восстание, которое случилось семь лет назад? Тогда крестьяне и горожане сплотились под предводительством Бедного Конрада и нападали на своих господ.

Алеандр положил рисунок на стол и резким движением пододвинул его к курфюрсту Фридриху.

— Судя по всему, ваша светлость, чернь объединяет свои требования с требованиями виттенбергского монаха, — вкрадчиво сказал он. — «Ничего, кроме Господней справедливости!» Ведь так, если не ошибаюсь, звучал девиз, который писали крестьяне на своих знаменах?

— Что, черт побери, все это означает? — Император оторвался от своих скулящих собак, которые, испугавшись града камней, забрались в самый темный угол, и грозно посмотрел на Фридриха Саксонского.

— Восстание было разгромлено герцогом Ульрихом Вюртембергским, — проговорил Фридрих. — Все зачинщики были казнены. Но поверьте мне: это никак не связано с Лютером и его учением!

Алеандр с сомнением покачал головой:

— Это вы так утверждаете. А на самом деле символ крестьянского восстания висит на каждой второй двери. Мой слуга клянется, что видел его даже на дверях собора.

— Хватит об этом! — резко сказал Карл.

Он снял с пояса меч, демонстративно положил его на середину стола и опустился в свое кресло. Тут же подскочил паж и до краев наполнил кубок императора вином.

— Будучи потомком германских императоров и испанских королей я полон решимости сделать всё для того, чтобы укрепить мою империю, — торжественно заявил молодой монарх. — Это мое стремление предполагает также защиту Церкви. И Мартин Лютер не сделает меня еретиком!

Алеандр быстро кивнул:

— Этот монах из Виттенберга сам себя проклял, Ваше Величество. Его нужно заставить замолчать, пока он не распространит заразу на всю Германию. О, я прекрасно знаю, что его светлость курфюрст нам сейчас возразит. Лютеру гарантировали безопасность и свободу передвижения. И тем не менее…

— Этот монах не такой же человек, как вы или я, — процедил сквозь зубы Карл. Его юношеское лицо отражалось в отполированном клинке меча. Алеандру показалось, что император даже во время своей коронации не внушал присутствующим такого трепета, как в этот момент. — Он — настоящий бес, одетый в монашескую рясу, чтобы легче было обмануть нас!

Курфюрст Фридрих бессильно теребил бороду. Он попал в сложное положение, и ему так не хватало Спалатина, который всегда мог дать нужный совет. Молча слушал он, как высказывают свои предложения остальные князья и советники. По счастью, большинство этих предложений были столь глупы, что император тут же отвергал их. Но Карл не мог допустить восстания в городе, который был не в состоянии обеспечить его безопасность. И хотя дворец епископа был окружен стеной, крепостью он не мог служить ни в каком смысле. Надо было что-то делать. Фридрих заметал, что все взгляды обратились на него.

— Мартин Лютер — ваш под данный, князь. Каково ваше мнение? — проговорил Карл.

Фридрих откашлялся, чтобы выиграть хоть немного времени. Впервые за его правление бремя власти грозило сбросить его на землю. Он понимал, что ему следует очень обдуманно подбирать слова, чтобы в очередной раз не восстановить против себя вспыльчивого Карла. Поэтому он сказал:

— Мне кажется, Лютер слишком дерзок, Ваше Величество, мне остается лишь с покорностью подчиниться решению моего господина.

Император, судя по всему, остался доволен ответом Фридриха. Он встал, взял в руки меч и провозгласил:

— Алеандр, вы напишете мандат, и он будет передан монаху. Безопасность и свобода передвижения будут обеспечены ему в течение трех недель начиная с сегодняшнего дня, но при условии, что по пути в свой монастырь он не будет произносить проповедей и возмущать народ своими речами. А далее я объявляю Мартина Лютера вне закона.

— Писец! — в возбуждении крикнул Алеандр. — Пиши, чего ты ждешь! Записывай каждое слово! — И он начал диктовать: — «Мы лишаем тебя всех прав и объявляем тебя бесправным; мы объявляем твою жену вдовой и твоих детей сиротами, твое ленное поместье отойдет господину, который тебе его назначил, твое наследство и твоя собственность — твоим детям, твое тело и твоя плоть — зверям в лесах, птицам в небесах и рыбам в водах; мы разрешаем всякому убить тебя на любой дороге, и там, где всякий человек имеет мир, безопасность и свободу передвижения, у тебя таковых не будет».

Это была уже официально объявленная опала.

— Мне было бы спокойнее, если бы этот монах не добрался живым до своей родины, — тихо сказал советник с рыбьими глазами своему соседу, явно ничего не понимая. — Ведь, насколько я знаю, у этого парня ни жены, ни детей нет…

Тот, к кому он обращался, был фон дер Эк. Обвинитель Лютера явно задумался. Идея человека с рыбьими глазами досрочно убрать Лютера с дороги его заинтересовала. Когда он чуть позже заговорил об этом с папским легатом, тот поначалу возмущенно набросился на него:

— Вы навлечете проклятие на свою голову, если нарушите распоряжение о свободе и безопасности еретика. Ни о каком убийстве я и слышать не хочу!

— Значит, вы собираетесь позволить Лютеру спокойно улизнуть?! — не унимался фон дер Эк. — Подумайте, вы упускаете последнюю возможность расправиться с ним. Кто знает, является ли эдикт императора законным…

— Что вы имеете в виду?

— Ну я немножко разбираюсь в юридических делах, мой господин. Его Величество намеренно затягивало дело с объявлением Лютера вне закона, пока не закончился рейхстаг и часть князей не разъехалась.

Алеандр задумался. То, что говорил этот человек, казалось убедительным. Будут ли люди следовать решению императора, если оно принято без их согласия? Надо действовать незамедлительно, решил Алеандр, иначе его планы опять провалятся.

— С Лютером может случиться какое-нибудь несчастье, — заговорщически прошептал фон дер Эк. — Ехать в повозке через всю страну очень опасно. Как только дело будет сделано, вы лично отпустите грехи всем исполнителям. — Он ухмыльнулся. — Или ваши подручные просто купят себе индульгенции!

Ах, с каким удовольствием ударил бы сейчас Алеандр этого мерзавца! Его подлая душонка была отвратительна, но следовало признать, что при определенных обстоятельствах и она могла сослужить Риму полезную службу. На мгновение легат задумался и вдруг, резко развернувшись, бросился вниз по лестнице: нужно было срочно послать гонца к императорскому герольду Каспару Штурму.

ГЛАВА 16

Отъезд Мартина из Вормса был поспешным. Вскоре после того как было объявлено о завершении официального слушания дела, двое чиновников имперской канцелярии постучались в двери его комнаты. Вежливо, но твердо чиновники сообщили Мартину, что он объявлен вне закона и должен немедленно вернуться в Виттенберг.

— У вас есть три недели, чтобы исчезнуть, — сказал ему один из чиновников с равнодушным видом. — После этого срока ваша жизнь в империи не будет стоить и ломаного гроша!

У Мартина не оставалось времени, чтобы попрощаться со всеми, кто приходил к нему здесь, в Вормсе, чтобы поддержать его или побеседовать на богословские темы. Он успел только послать депешу Спалатину. На следующий день он выехал из Вормса в сопровождении брата Ульриха и кучера.

Первая остановка была намечена в Оппенгейме, маленьком городишке на Рейне. Мартин выбрал его потому, что очень не хотел пользоваться гостеприимством епископа Майнца. Люди, встречавшие его повозку у городских ворот, были радушны и предупредительны. О лошадях сразу позаботились, а путников проводили на постоялый двор, где возле теплого очага они могли вдоволь насладиться пивом и отдохнуть. На следующее утро к ним ни с того ни с сего ворвался герольд и по непонятным причинам стал их торопить.

Брат Ульрих посматривал на него со все растущей тревогой. Штурм был немногословен и, казалось, исполнение своего долга считал делом жизни. По дороге в Вормс он говорил только в случае крайней необходимости. Но теперь Ульрих с удивлением стал замечать, что герольд упорно ищет случая побеседовать со своим подопечным. Уже несколько раз случалось, что Мартин покидал удобную повозку и скакал вместе с герольдом вперед, якобы для того, чтобы разведать дорогу.

Когда через несколько дней они добрались до Айзенаха, брат Ульрих заговорил с Мартином об этих странностях в поведении герольда.

— Остерегайся его, Мартин, — умоляющим голосом сказал он своему другу. — Здесь явно что-то не так.

Мартин удивился:

— Что ты имеешь в виду?

— Господи, это же ясно, как божий день, — со вздохом сказал Ульрих.

Он был бледен и выглядел очень утомленным. Он устал от тарахтения повозки, которая не пропускала ни одной ямы на дороге, но мучило его кое-что поважнее. Как только город остался позади, а лес становился все мрачнее и гуще, монаху стало казаться, что непременно должно случиться что-то плохое. Мартину грозит опасность. Смертельная опасность. Почему, ради всего святого, он ведет себя так, словно они простые паломники?!

Тем временем совсем стемнело. Фонарь, висевший на облучке шаткой повозки, позволял лишь смутно угадывать дорогу. Мартин принялся напевать какую-то песенку, но при всей своей музыкальности все время сбивался и начинал сначала. «Ага, значит, он все-таки волнуется, — подумал Ульрих почти с облегчением. — Наконец-то он почувствовал, что мы…» Мысль свою он додумать не успел, ибо то, что затем последовало, застало врасплох и его, и кучера.

Из-за кустов послышался топот приближающихся лошадей. Несколько всадников в латах продирались сквозь заросли. Они были вооружены до зубов. Очень скоро они окружили повозку. В свете их факелов застывшие от ужаса лица путешественников казались призрачными. Между искривленных стволов и сучьев заплясали кривые тени.

Брат Ульрих вскрикнул и перекрестился. «Это ловушка, — пронеслось у него в голове. — Значит, герольд не случайно исчез незадолго до захода солнца. Он выдал их врагам».

Ульрих в полном бессилии наблюдал за тем, как всадники в масках сбросили с козел кучера, подталкивая его в спину арбалетами. Обе лошади в упряжке заржали и встали на дыбы.

— Говори, кто из этих монахов Мартин Лютер! — хриплым голосом закричал кучеру один из всадников.

Насмерть перепуганный малый извивался угрем, но из его глотки вырывались только глухие рыдания и стоны.

Брат Ульрих не стал долго раздумывать. Он тут же соскочил с повозки, схватил под уздцы лошадь одного из всадников и заорал:

— Вы, подлые проходимцы! Мы слуги Господни! Если вы сейчас же не уберетесь, гореть вам в аду, это я вам обещаю!

Однако его угрозы остались без внимания. Вооруженный всадник бросил на Ульриха беглый взгляд, словно пытаясь запомнить его черты, и грозно спросил:

— Ага, значит ты и есть Лютер?

— Нет! — Мартин выбрался из повозки и встал рядом со своим собратом. — Оставьте этого человека в покое. Мартин Лютер — это я!

Люди в масках издали торжествующий крик Они схватили Мартина и набросили ему на голову мешок Ульрих кинулся с кулаками на одного из похитителей, но тот ответил на его неуклюжие попытки лишь издевательским хохотом. В мгновение ока Ульриха оттеснили в сторону и прижали к стволу дерева. Похитители усадили Мартина на лошадь, связали его и ускакали прочь.


Всадники неслись галопом по извилистой тропинке, которая вела к какому-то замку. В свете факелов, пылавших у них в руках, на фоне ночного неба был виден мрачный силуэт неприступного каменного строения. Мартин слышал, как лошади проскакали по бревнам опущенного подъемного моста. Внутри замка стояла мертвая тишина. Как только похитители подъехали к конюшням, поднялся сильный ветер. Где-то в горах сверкнула ослепительная молния.

На голове у Мартина по-прежнему был мешок. Сквозь ткань было трудно дышать, он уже начал задыхаться. Мартин попытался было произнести что-то и услышал, что всадники переговариваются между собой. Внезапно он почувствовал, что кто-то лезвием ножа умело разрезает веревки у него на руках. Его сняли с лошади и повели вверх по винтовой лестнице. Локтями он не раз натыкался на грубый камень стен. Было больно, но он всякий раз сдерживал, уже готовый было вырваться крик.

Наконец ступени закончились и Мартина втолкнули в какое-то помещение. Грубая рука сорвала мешок у него с головы и подтолкнула вперед. Тяжелую дубовую дверь за его спиной закрыли на засов, и сапоги застучали вниз по лестнице. Мартин остался один.

Он слишком устал, чтобы трезво обдумать свое положение. После этих скачек по горам все кости у него болели, словно его переехала телега. Из последних сил он добрался до окон и увидел, что оба окна в его узилище забраны решетками, из них видна была лишь небольшая часть замкового двора. Он схватился руками за железные прутья и начал их трясти. За окном сияла огромная луна.

«Я выжил, — подумал он, — но какой ценой? Может быть, лучше жариться на раскаленных углях, чем медленно гибнуть в пожизненном плену?»


В утренних сумерках за дверью его камеры послышались шаги. Мартин сел на своем простом ложе, сделанном из двух обрубленных стволов дерева, плоская тесаная поверхность которых была обмазана смолой. Он тревожно прислушался. На мгновение шаги замерли, и Мартину показалось, что за дверью тоже кто-то прислушивается. Потом шаги снова удалились.

Прошло много часов — сколько, он не знал, — и за его дверью вновь раздались звуки. Отодвинули засов, и в комнату вошел маленький кряжистый человечек, почти совсем лысый, с окладистой бородой.

— Надеюсь, вы немножко отдохнули, доктор Лютер, — сказал он, внимательно оглядывая скудную обстановку. — Извините, что пришлось разместить вас здесь. Дело в том, что в замке много работников и служанок из города, а мы хотели сделать все для того, чтобы вашего прибытия не заметила ни одна живая душа.

Мартин встал и расправил затекшие члены.

— Но… где я? — спросил он. — И кто вы?

В дверь постучали. Молодой парень с отвратительными гнойниками на лице просунул в комнату голову, но суровый взгляд господина заставил его тут же ретироваться.

— Вот видите, — с возмущением проворчал незнакомец, — обитатели замка начинают проявлять любопытство. Скоро весь замок наполнится слухами. Да, нелегко нам придется…

— Вы не ответили на мои вопросы!

Человек примирительно улыбнулся.

— Меня зовут Ханс фон Берлепш. Я управляющий и начальник гарнизона замка Вартбург.

Мартин оторопел. «Ну конечно, — пронеслось у него в голове. — Начиная с густого леса, тропа все время шла вверх. А под конец стала столь крутой, что лошади с трудом находили под ногами твердую опору. Значит, я в этой старинной крепости в неприступных горах близ Айзенаха».

— Его светлость курфюрст Саксонский очень беспокоился за вашу безопасность, — сказал управляющий. Его глаза торжествующе сияли, словно он лично надул папских прихвостней. — Ближайшие месяцы вам придется провести здесь, наверху, в этой каморке.

— Как это понимать?

Улыбка тут же слетела с добродушного лица фон Берлепша. Посерьезнев, он протянул руку и указал на мятую рясу Мартина.

— Это означает, что вам придется носить совсем другое платье. Вы отпустите волосы и бороду, чтобы даже родная мать вас не узнала.

— Что сталось с моими спутниками? — с затаенным страхом спросил Мартин.

— С этим монахом и с вашим кучером? Понятия не имею! Наверное, они давно уже уехали с того места и теперь рассказывают всем и каждому, что Мартина Лютера похитили лесные разбойники.

Мартин нахмурился. Все это ему совсем не нравилось, но противиться распоряжениям курфюрста тоже было нельзя. Фридрих безусловно многим рисковал, претворяя в жизнь свой отчаянный план.

— Я пришлю к вам в башню двух работников, которые будут в вашем личном распоряжении, — добавил собеседник Мартина, направляясь к двери. — Подумайте как следует, каким именем вы назоветесь. Никто не должен догадаться, кто вы такой на самом деле!

— Йорг, — тут же объявил Мартин. — Если уж непременно нужно выбрать себе новое имя, то называйте меня юнкер Йорг — имя, что сродни святому Георгию, покровителю Айзенаха.

Ганс фон Берлепш удивленно взглянул на Мартина:

— Почему именно он?

Мартин подошел к своему ложу и опустился на соломенную постилку.

— Все очень просто, — со вздохом произнес он. — В жизни у человека бывают такие моменты, когда даже монах может почувствовать себя победителем дракона!


Через несколько дней Мартин впервые покинул душную каморку в башне, чтобы осмотреться в новом месте. Управляющему замком казалось очень важным, чтобы его гость-затворник не вызвал никакого подозрения у слуг и работников, поэтому он должен был вести себя как можно более непринужденно.

Радуясь, что он наконец-то имеет возможность глотнуть свежего воздуха, Мартин спустился вниз по той самой каменной лестнице, по которой еще недавно карабкался с мешком на голове. Но когда он вышел во внутренний двор, солнце настолько ослепило его, что пришлось немедленно спрятаться под навес, откуда он и стал разглядывать окрестности, блуждая глазами по зубцам и стенам.

Строения замка образовывали как бы кольцо с перемычкой, составляя два внутренних двора. В замок можно было попасть только с севера, через подъемный мост, тот самый, по которому Мартина сюда и доставили. Фахверковые строения в первом дворе примыкали к могучему рыцарскому замку, в котором находился арсенал, а также кладовые для хранения солонины, овощей, зерна и масла. Несколько соединенных между собой зданий отделяли первый двор от второго. Там высоко вздымалась южная башня, широкая и мощная, с плоским верхом, откуда была хорошо видна вся долина. Далее располагались купальня и кузница, из которой целыми днями доносились удары молота.

Чувствуя на себе подозрительные взгляды работников и стражи, Мартин бродил по этой крепости, обследуя лестницы, конюшни и разные другие помещения. Свою рясу он по приказанию фон Берлепша сжег, и теперь на нем была льняная рубаха, охотничья куртка из грубой шерсти и штаны до колен, непривычно тесные для него.

Хотя Ханс фон Берлепш прилагал все усилия, чтобы познакомить гостя с привычками обитателей замка, Мартин не находит себе дела, и ему начинало казаться, что он здесь лишний. Его совершенно не занимали забавы рыцарей, которые среди бела дня упражнялись, размахивая мечами. Арбалеты, пики и пушки внушали ему неподдельный ужас. Не привлекали его и охотничьи вылазки в окрестные долины, а смазливые служанки вечно гнали его прочь с руганью и насмешками, потому что он не вовремя появлялся у них на пути и мешал, когда они вялили на кухне рыбу, щипали гусей или чесали шерсть.

И тогда он опять уходил назад в свою каморку чтобы предаться самым невеселым мыслям. В его комнате поставили стол, дали чернильницу, перья, пергамент и песочные часы, но Мартин ко всему этому не прикасался. Он не мог заставить себя взять в руки перо. Исчез душевный порыв, пропала та сила, которая прежде побуждала его к действию. И чем дольше он лежал на своей постели, рассматривая пятна сырости на потолке, тем сильнее становилось его уныние.


А в это время в лекционном зале Виттенбергского университета магистры и студенты бурно обсуждали невыясненные обстоятельства исчезновения их любимого профессора.

Андреас Карлштадт беспокойно вышагивал по залу, пытаясь привлечь внимание студентов к теме своего выступления. Весть о нападении на повозку Лютера молниеносно распространилась повсюду. Возникали самые разные слухи, которые находили все новую и новую пищу для подкрепления. Кое-кто подозревал, что доктор убит по наущению Папы и его посланника Алеандра, и действительно — охотники обнаружили в заброшенной шахте до неузнаваемости изуродованный труп.

— Не исключено, что Папа и император умертвили Лютера! — в запале закричал Карлштадт. — Но то, что мы начали, они уже не в силах остановить. Священная война началась! Чистая вера победит!

Кое-кто из студентов громко поддержал его. «Священную войну уже не остановить!» — эхом пронеслось по залу.

Филипп Меланхтон со встревоженным лицом замер на пороге. Страстный пыл Карлштадта был для него теперь не в новинку, но еще никогда голос профессора не звучал столь неистово и столь решительно. Его коллега явно был готов защищать свои новые взгляды даже с оружием в руках. Эта позиция была чужда Меланхтону и тревожила его всерьез, потому что в Виттенберге число тех, кто вставал на сторону Карлштадта, росло с каждым днем. Пока сторонники Карлштадта ограничивались пламенными речами на улицах и в пивных, но Меланхтон предчувствовал, что недолго осталось и до более решительных действий.

— Каждый, кто считает себя повелителем другого — будь то принц, Папа или священник, — должен раскаяться, или же его надо свергнуть! — услышал он грозный голос Карлштадта. — Вы называете меня профессором Карлштадтом? Этому больше не бывать! Отныне я для вас просто сосед Андреас. И вы все тоже должны быть готовы к смирению.

Карлштадт в изнеможении смолк, чтобы набрать в легкие воздуха. Внезапно он заметит студента, у которого на шее висело распятие. Он бросился к парню и выжидательно протянул руку. Испуганному студенту ничего не оставалось, кроме как снять с шеи цепочку с распятием и протянуть профессору.

— Не сотвори себе кумира! Откажитесь от такого рода заблуждений! — С явным отвращением он надел цепочку обратно на шею смущенному юноше и обратился к студентам:

— Присоединяйтесь к праведникам, или же вы окажетесь среди угнетенных! Другого пути нет!

После лекции Меланхтон подкараулил своего коллегу. Пока студенты толпой продвигались к выходу, он вывел Карлштадта на лестницу и набросился на него с упреками:

— Мартин никогда не стал бы порицать студента за то, что он носит на груди распятие, сосед Андреас!

Карлштадт опешил. Ему еще не приходилось видеть, чтобы всегда столь покладистый молодой магистр был в таком раздражении.

— Я знаю Мартина Лютера, — заявил он. — Между прочим, это я его открыл и я же его первым поддержал.

— Ты, как всегда, витаешь в облаках. Мартин говорил о реформе. А ты своей проповедью зовешь к мятежу. Поговаривают, что на юге люди уже собираются в отряды, чтобы поднять восстание против своих господ.

— Тем лучше, — с недоброй усмешкой сказал Карлштадт. — Если тебе не хватает сил, чтобы завершить то, что он начал, то держись от нас подальше, Филипп. Иначе и тебе в один прекрасный день не поздоровится!


Одиночество давило Мартина с каждым днем все больше и больше. Как только похолодало, ему в каморку стали приносить жирную солонину, а его желудок такую пищу не принимал. До общих трапез его не допускали, поскольку почти каждый день в замке были гости, прибывшие издалека.

О спорах, которые велись в Виттенберге вокруг его учения, он узнал от одного нежданного посетителя, который однажды, после вечерней молитвы, заглянул к нему в каморку.

— Неужели это вы, Спалатин?! — воскликнул Мартин, не веря глазам своим. — Боже милосердный, что вы здесь делаете?

Секретарь осматривал Мартина с ног до головы, словно видел его впервые в жизни. Новый облик Мартина явно сделал свое дело. Спутанная борода, длинные волосы, в которых мелькали серебряные нити, и рыцарское облачение из дубленой кожи придавали ему сходство скорее с воином местного гарнизона, нежели с монахом, которого Спалатин знал прежде.

Некоторое время Спалатин неподвижно стоял перед Мартином, потом указал рукой на клочковатый матрас, набитый сеном, и на догорающую свечу и сказал:

— Простите за эту грубую обстановку, доктор. Но его светлость курфюрст Фридрих прослышал о том, что на вас готовится нападение. Действовать надо было незамедлительно, пока нас не опередит кое-кто другой. Как вы себя чувствуете?

— Что мне ответить на этот вопрос? — тихо произнес Мартин. — Я обречен на бездействие, лень одолевает меня, мозги заплывают жиром. Эта каморка, больше похожая на лисью нору, стала для меня тюрьмой, из которой я мечтаю вырваться как можно скорее. Скажите честно, как долго мне еще оставаться здесь?

Спалатин задумчиво теребил подбородок Ему не в первый раз приходилось держать Мартина под домашним арестом и, похоже, не в последний. Поскольку Мартин не предложил ему сесть, Спалатин прислонился спиной к двери и посмотрел на клочок серого неба, видневшийся над крышей замка.

— Император Карл объявил вас вне закона и назначил награду за вашу голову, — сказал он наконец. — Как только вы покинете это убежище, вы превратитесь в легкую добычу. Любой нищий может убить вас, и никто его за это не накажет!

Мартин в отчаянии пожал плечами. Разум подсказывал, что Спалатин прав, но Мартину стоило неимоверного труда признать это. И тут ему в голову пришла счастливая мысль:

— А вы не могли бы доставить мне сюда словарь? Греко-латинско-немецкий.

— А что, собственно…

— И еще — издание Вульгаты![8]

Спалатин вздохнул. Он стал догадываться, зачем Мартину эти книги.

— Сейчас не самое удачное время, чтобы переводить Библию, доктор, — сказал он с мрачным видом. — Вы только привлечете к себе ненужное внимание, и к тому же император может посчитать это провокацией, направленной против него и против Папы. Поймите: он всех нас отправит на костер, обвинив в государственной измене!

Мартин в негодовании вскочил. Он подбежал к столу, схватил несколько исписанных листков и вернулся к Спалатину.

— С каких это пор считается преступлением читать Новый Завет по-немецки?! — крикнул он. — Написанный такими словами, которые могут прочесть простые люди в нашей стране!

— Именно этого Рим опасается больше всего.

— Тогда вам придется привлечь к ответу творца этой книги, — сказал Мартин и вложил в руку секретаря первые страницы своего труда. — Мое решение твердо: я буду переводить Библию!

Страх, возмущение и восхищение боролись в душе Спалатина. В конце концов он пообещал предоставить Мартину все, что он просит, и выскочил из каморки столь же стремительно, как и появился.


Пока Мартин в своем затворничестве перелистывал книги и корпел над древними текстами, в стране начиналось открытое восстание.

Самозваные пророки ходили, проповедуя, от одной деревни к другой. Они тысячами печатали и распространяли свои сочинения. Но слова, начертанные на их знаменах, призывали к насилию и разрушению. Повсюду толпы вооруженных фанатиков врывались в церкви и монастыри, они разоряли дома и часовни, уничтожая картины, статуи и церковную утварь. По ночам они нападали на монастырские подворья и грабили их, хлестали плетками монахов и выгоняли их прочь. Даже монахини поддавались на уговоры, отказывались от принятых ими обетов и толпами покидали монастыри. Среди зачинщиков беспорядков был и магистр Карлштадт. Опьяненный собственной властью, он приказал своим сторонникам беспощадно уничтожать все, что им покажется не соответствующим новой вере.

Возвратившись из Айзенаха, Спалатин с ужасом обнаружил, что ревнители нового не пощадили и Виттенберг. Стража с городских башен в бессилии взирала на происходящее. Никто не отдавал им приказа вмешиваться, хотя они видели, что люди собираются в толпы и с громкими криками бегут по улицам.

Когда Спалатин направился к дворцу курфюрста, чтобы обсудить происходящее со своим господином, он увидел, что вооруженные крестьяне и горожане с факелами в руках столпились возле ворот церкви. Опасность была на пороге.

Секретарь застал Фридриха на его любимом месте, у высоких окон охотничьего кабинета. Он стоял совершенно недвижно, прижавшись лбом к оконному стеклу.

— Мой князь, не пора ли послать солдат? — задыхаясь, крикнул Спалатин.

Снизу доносились яростные крики мятежников.

— Боже милосердный, они уже на пороге церкви, а там как раз идет служба! Не было бы кровопролития!

Фридрих был бледен и выглядел совершенно больным. Его тучное тело было облачено в простой балахон из темного сукна. Ткань помялась — казалось, он несколько дней не снимал с себя одежду. Фридрих медленно покачал головой и произнес не оборачиваясь:

— Насилие вызовет еще большее насилие, друг мой. Если Виттенбергу не удастся достигнуть религиозного согласия, это пагубно скажется на всем остальном христианском мире.

Спалатин встал рядом с князем и тоже посмотрел в окно. Он с ужасом увидел, как четверо ражих мужиков палками колотили по стенам и дверям церкви. Летели камни, а на площади несколько юнцов размахивали топорами и дубинками. Под торжествующие крики окружающих они обрубали деревянным святым носы и уши. В стороне, там, где прежде стоял позорный столб, был разложен костер.

— Эх, какой же все-таки тупица этот Карлштадт! Он ведь превратился просто в одержимого варвара! Нужно как-то привести его в чувство, иначе…

Спалатин не договорил. Он обмер, увидев, как двое молодцов выволакивают из церкви на веревке какого-то монаха. Подол рясы у него был объят пламенем, из раны на голове сочилась кровь. Это был верный друг Лютера, брат Ульрих.

ГЛАВА 17

Вартбург близ Айзенаха, февраль 1522 года

Работника, который два раза в день приносил Мартину еду, звали Маттиас. Люди в замке называли его Маттес и вечно подтрунивали над ним, как только предоставлялась возможность. Они считали парня тупым простофилей, которому всё приходилось повторять по десять раз, пока он не возьмет в толк, что надо делать. Но Маттес зла ни на кого не держал. Такое миролюбие часто делало его мишенью для соленых шуточек приятелей, но прямых стычек и драк ему обычно удавалось избежать. Он никогда ни на что не жаловался, а с недавних пор то и дело заходил к Мартину, занятия которого его и восхищали, и поражали. При этом странный юнкер, который лишь изредка покидал свою комнату и дни напролет просиживал над толстыми книгами, частенько бывал не в духе. Но человек называвший себя Йоргом, никогда не бил Маттеса и не кричал на него. Иногда он даже приглашал его сесть на скамью у себя в комнате и послушать его рассказы про Новый Завет. При этом ему удавалось столь живо описать чудный мир, в котором жил Иисус Христос, что у Маттеса голова шла кругом.

Между тем начались снегопады. Мягкая зима первых январских дней сменилась жестокими морозами. Над окном висели ледяные сосульки, а на подоконнике образовывались ледяные наросты, которые Мартин каждое утро скалывал своим кинжалом. Куски льда он растапливал в небольшом котелке на печке, расположенной в нише, и у него получалась чистая, прозрачная вода.

Когда однажды вечером Маттес вошел со своим подносом в каморку под крышей, ему в лицо внезапно ударил ледяной ветер. Удивленный, он застыл на пороге. Окно было открыто; свиной пузырь, который несколько дней назад натянули на раму для защиты от холода, был порван. В комнату летел снег, покрывая светлые доски пола тонким мучнистым слоем.

— Боже мой, господин… — испуганно позвал парень.

В глубине комнаты возле сундука лежал опрокинутый стул. Постель была скомкана, а на белой стене виднелись безобразные чернильные пятна. Казалось, что здесь произошла драка. Но Маттес не мог понять, как это разбойники, не имея ключей, проникли в башню. Так в чем же причина столь чудовищного беспорядка?

Маттес начал было соображать, не позвать ли кого на помощь, когда вдруг заметил скорчившуюся фигуру. Это был юнкер Йорг. Он сидел на полу, в самом дальнем углу, и писал. Глаза его в пламени свечи лихорадочно блестели. Правая рука, в которой было зажато перо, безостановочно скользила по большому листу пергамента. Пальцы его, покрасневшие от холода, были измазаны чернилами.

Мартин хотя и заметил Маттеса, но головы не поднял.

— Всё в порядке, — хрипло проговорил он. — Со мной ничего не случилось. Просто мне каждую ночь приходится бороться с дьяволом, с этим адским отродьем. И сегодня в полночь, когда в башне затихли все шаги, он ко мне явился. — Он указал на стену: — Вон, посмотри! Я бросил чернильницу в это отродье!

Дрожащими руками Маттес поставил поднос на стол, занавесил окно и подошел наконец поближе к Мартину, недоверчиво покусывая губу. Истории про призраков и про нечистую силу он слушать любил, особенно в те долгие зимние вечера, когда сидел с друзьями у огня за кружкой пива. Но то, что рассказывает этот таинственный юнкер, пожалуй, пострашнее любой такой истории. Маттес не мог сомневаться в правдивости его слов — ведь большое чернильное пятно на восточной стене комнаты было тому красноречивым подтверждением. Осколки чернильницы валялись на полу.

Мартин перестал писать. Усиливающаяся снежная буря за окном, казалось, беспокоила его.

— Принеси мне свежих фруктов, Маттес, — обратился он к юноше.

Работник, вздохнув, пожал плечами.

— У нас еще осталась одна бочка зимних яблок. Если хотите, я поговорю с хранителем кладовых, чтобы он вам несколько яблок выдал. А можно узнать, как продвигается ваша работа?

Маттес взял со стола поднос и поставил его на пол рядом с Мартином. Там был кусок вяленого кабаньего окорока, ломти черного хлеба и кувшин козьего молока. Мартин отложил перо и с благодарностью принялся за еду. И только откусив первый кусок, он понял, до чего проголодался. Немного погодя он наконец сказал:

— Работа эта очень трудна… Слова как дети: чем больше внимания ты им уделяешь, тем требовательнее они становятся. Они не выпускают из своих объятий того, кто старается придать их существованию смысл.

Маттес развел руками, губы его дрогнули в смущенной улыбке:

— Я думал, это только женщин касается, — сказал он.

— Вот возьмем, например, эти слова: «На то воля отца, чтобы ничто не было потеряно и никто не был потерян». Мартин схватил латинскую Библию и сунул ее Маттесу прямо под нос. — В нашем языке слово «воля» означает также и «сила». Мы говорим «сила воли», «навязать кому-то свою волю».

— Мне самому это ни разу еще не удавалось, — в простоте душевной ответил Маттес, не очень-то понимая, куда клонит этот юнкер.

Маттес в беспокойстве оглянулся и стал прислушиваться: ему почудились шаги на лестнице. Собственно говоря, ему давно уже надлежало быть в рыцарском зале, где работники по причине плохой погоды смазывали латы и алебарды свиным жиром. Если он немедленно не вернется, ему грозила трепка.

— В греческом оригинале, — продолжал Мартин, — маленькое словечко из нескольких букв означает «страсть, огонь». Им можно обозначить даже «сердце»! — Он поднял указательный палец, словно грозя кому-то: — Неужели ты не понимаешь, какие тонкие оттенки скрыты в языке? Одно и то же слово может означать и любовь, и желание — даже плотское желание…

Маттес поднялся, чтобы уйти, но его господин, увлеченный своими мыслями, этого даже не заметил.

— Пейте молоко, пока теплое!

— Ты совершенно меня не слушаешь! — не отставал от парня Мартин. Он твердо решил поделиться своим открытием с другим человеком, пусть это будет даже недалекий работник. — Убери все это подальше, я уже наелся.

— Мне все-таки интересно, господин, чем вы тут занимаетесь, — вдруг жалобно сказал Маттес. — Разве есть польза от слова, когда у него столько разных значений?! Вот оружейник требует от меня, чтобы я давал четкие ответы на его вопросы. А то он может еще и огреть чем-нибудь…

Мартин поднял брови:

— Важно ведь не просто слово само по себе, важно то, что оно говорит нам о Господе! Разве ты не хочешь узнать, что говорится в Писанин о Господе нашем?

— Да пейте же вы молоко! — настойчиво повторил Маттес.

Мартин с сердитым вздохом захлопнул толстую книгу и взялся за кувшин. Он пил с такой жадностью, что расплескал чуть не половину молока. Потом вытер рот рукавом и сказал:

— Господь преисполнен сострадания ко всем нам. Он не хочет терять ни одного из чад своих. Да, столь сильна любовь его, что он весь объят пламенем, которое сжигает его — изнутри.

— Вы рассказали об этом господину Спалатину? — спросил Маттес.

— Нет пока. А почему ты спрашиваешь?

— Ну, давеча я видел господина секретаря, он через двор проскакал. Может, он снова к вам в гости приехал… — Маттес с сомнением оглянулся вокруг. — Может, прибраться тут у вас, прежде чем вы расскажете господину Спалатину о своей борьбе с чертом и с греческими словами?

Они несколько мгновений смотрели друг на друга. И вдруг Маттес затрясся от неудержимого смеха. Мартин хотел одернуть его, но смех парня оказался столь заразителен, что он тоже расхохотался во все горло. Тут дверь отворилась, и вошел Спалатин. Его плащ, подбитый мехом, промок насквозь. Под мышкой он держал какой-то узелок Маттес тут же смолк. Он нагнулся, чтобы собрать на поднос остатки еды.

— Убирайся, парень! — резко сказал Спалатин. — Когда мы отсюда уедем, у тебя будет достаточно времени, чтобы навести порядок в этом хлеву.

Маттес покорно кивнул и, схватив поднос, выбежал из комнаты.

— Вы слишком сурово обошлись с ним, — посетовал Мартин, прислушиваясь к удаляющимся шагам Маттеса.

Он медленно поднялся на ноги. Затылок нестерпимо болел, руки и ноги словно одеревенели.

— А вы слишком много времени проводите здесь в одиночестве.

Спалатин резким движением скинул с себя промокший плащ и швырнул его на лавку. Узелок он осторожно положил на стол, заваленный исписанными листами.

— А это, надо полагать, плоды ваших трудов, — тихо проговорил он, поднося пергамент к пламени свечи. — «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Вот это да! Вы перевели начало Евангелия от Иоанна. Как точно подобраны слова, просто удивительно!

Мартин покраснел от нежданной похвалы. Он взял из рук у Спалатина листок и бережно положил его обратно на стол.

— Конечно, мне здесь очень одиноко, — сказал он. — Как я вообще могу писать для народа, если сижу здесь один наверху, среди птиц небесных, а не с людьми, которым я нужен и которые нужны мне. — Он вздохнул. — Язык немецкой Библии должен звучать так, словно это мать разговаривает со своими детьми или же дети — со своими приятелями. Мне надо говорить с торговцами и ремесленниками, со школярами и служанками и прямо в рот им смотреть, чтобы хорошо знать, как у нас в стране выражаются люди.

Спалатин с усталой улыбкой взял со стола узелок и развязал его. Не успел Мартин опомниться, как перед ним оказались высокие кожаные сапоги, отороченная мехом теплая куртка и черная шапка из мягкого войлока.

— Вы убедили меня, — сказал Спалатин после некоторого колебания. — Мартину Лютеру не разрешено покидать эту каморку, но юнкеру Йоргу не помешает немного прогуляться по окрестностям.


Недалеко от Гриммы находился женский монастырь Престола Девы Марии. На протяжении веков здесь жили цистерцианки, следуя обету, данному святому Бенедикту. Монастырь был богатым, в его распоряжении находились обширные владения близ городов Торгау и Нимбшен. По всей округе славились монахини своим крепким хозяйством, а также тем, что строго придерживались всех указаний своей аббатисы. Амбары и кладовые у них были полны благодаря десятинным поборам и труду подневольных крестьян. Кроме того, они владели собственной мыловарней и ткацкими мастерскими. С утра до ночи сестры-послушницы и служанки чесали шерсть от овец, что паслись на монастырских лугах, и выделывали из этой шерсти тонкое сукно для нужд Церкви, а монахини в это время занимались своим главным делом: возносили хвалы Господу.

Монастырь был отгорожен от всего мира; этот островок покоя и уединения вполне отвечал потребности своих обитательниц в духовном умиротворении. Именно таким хотела видеть свой монастырь аббатиса Рената, энергичная саксонская дворянка лет шестидесяти. Смута, объявшая страну, до сих пор почти не ощущалась в святых стенах, и все же тревожные сообщения, все чаще проникавшие в монастырь, внушали аббатисе и ее ближайшим соратницам немалый страх. Ходили слухи, что две церкви близ Гриммы были разграблены, а несколько охранных крестов на дороге, ведущей в Торгау, сожжены.

«Господи, избавь нас от этого зла», — шептала Рената, стоя вечером перед молитвой в монастырской церкви и считая сестер по головам. Она была очень встревожена, потому что сестра-хозяйка незадолго до дневной молитвы донесла ей, что кое-кто из ее подопечных явно поддался искушению и заинтересовался еретическим учением доктора Лютера. Сестра-хозяйка, заведовавшая всеми монастырскими припасами, сварливая толстуха, которой монахини старались как можно реже попадаться на глаза, наткнулась в ткацкой на подозрительную книгу из Виттенберга и тут же забила тревогу. Сочинения опального монаха, которого на рейхстаге объявили вне закона, уже более двух лет кочевали по всей стране, но до сих пор строгое распоряжение аббатисы читать только книги, разрешенные епископом, в монастыре неукоснительно соблюдалось. Однако в последнее время аббатисе самой стало казаться, что ее запрет тайком нарушают. Опасных ослушниц следовало выявить немедленно, но потихоньку, чтобы не вызвать беспокойства у остальных. И она поклялась всем, что ей было свято: виновницы предстанут перед судом благочинного.

Аббатиса Рената сердито посматривала на монахинь, собравшихся для молитвы в западном приделе церкви. В дверь вошли несколько опоздавших. Большая их часть ухаживала за больными и престарелыми, поэтому они приходили позже и оставались на хорах, отделенных от центрального нефа кованой решеткой, сплетенной из железных роз и лилий. В решетке было окошечко, которое открывалось снаружи во время евхаристии, чтобы передать сестрам освященную облатку.

Когда под сумрачными сводами церкви раздались первые звуки латинских песнопений, взгляд аббатисы приметил молодую монахиню, сидевшую с отсутствующим видом и скорее механически, нежели осмысленно шевелившую губами. «У нее какое-то странное, рассеянное лицо, — подумала аббатиса. — Ее мысли явно не сосредоточены на молитве». Аббатиса прищурилась, чтобы повнимательнее разглядеть монахиню. Это была сестра Катарина, дочь рыцаря фон Бора, который владел обедневшим поместьем недалеко от Лейпцига. Катарина жила в монастыре с пяти лет. После смерти матери отец отдал ее на воспитание в Брену, а потом ее переправили в Гримму, где она прошла послушание и дала вечный обет. Как считала аббатиса, ей было года двадцать два. Тугая белая повязка и черное покрывало почти полностью скрывали лицо юной дочери рыцаря, но все равно можно было разглядеть ее правильные черты и нежную белую кожу. Короче говоря, молодая монахиня была очень красива. Высокие скулы указывали на то, что среди ее предков были славяне, а влажно блестевшие, чуть раскосые глаза свидетельствовали об уме и прозорливости.

Пристально рассматривая монахиню, аббатиса задумалась о том, почему Катарина фон Бора за все годы, проведенные в монастыре, ни разу не претендовала ни на какую должность в этих стенах. В прилежании и уме ей не откажешь. И на послушание жаловаться не приходилось. В отличие от многих других женщин, которые порой выказывали недовольство или ссорились между собой, Катарина всегда была тиха и незаметна. На нее трудно было повлиять, но и сама она никогда не пыталась навязать другим сестрам свое мнение. Несмотря на все эти положительные качества, аббатиса поостереглась бы считать Катарину образцовой монахиней. По всей видимости, монастырская жизнь представлялась ей чередой повседневных обязанностей и обетов, которые она исполняла только потому, что не видела никаких причин им противиться. Но в последние недели в ее поведении наметились перемены. Часто перед началом какого-то дела Катарина надолго углублялась в молитву, словно добивалась ответа от своей совести, стоит ли ей вообще браться за это. Чем дольше аббатиса думала о Катарине, тем отчетливее становился облик этой своевольной монахини. «Эта Катарина что-то скрывает, — думала старуха. — По лицу видно — ей наплевать на молитву. Неужто это она принесла ересь в монастырь?»

После службы ближайшая помощница аббатисы напомнила ей о предстоящих переговорах с главным капитулом в Сито. Ей надо было подсчитать все поступления в монастырь и представить отчет тому аббату, который нес за это ответственность и который отправлялся во Францию, чтобы обсудить их использование. Аббатиса очень скоро отослала помощницу прочь, потому что сейчас ее занимали гораздо более важные вещи. Ей необходимо было поговорить с сестрой Катариной и выявить источник ереси, пока не разразятся события, с которыми она не в силах будет справиться. Аббатиса быстро встала со своего резного кресла и поспешила по алтарным ступеням к сводчатой галерее.

— Подойди перемолвиться словечком, дочь моя! — запыхавшись, крикнула она, заметив Катарину фон Бора, которая направлялась по лестнице к трапезной.

— Что вам угодно, матушка? — Молодая монахиня, улыбаясь, склонила голову, выражая полную покорность. Но аббатисе почудились в ее голосе насмешливые нотки.

Рената решительно начала разговор.

— Я позвала вас, ибо тревожусь о вашем духовном здоровье, сестра Катарина, — произнесла она скорее строго, нежели озабоченно. — Когда вы в последний раз были на исповеди?

— Отец Стефан прибыл только вчера вечером, матушка, — отвечала Катарина, явно уклоняясь от прямого ответа. Она уже не улыбалась, и глаза ее холодно смотрели на аббатису. — Вы ведь сами разрешили ему удалиться в келью, потому что сестра Хильдегард больна. Разве вы забыли?

«Катарина хитра, — рассерженно подумала аббатиса, — хитра и коварна, ведь она отвечает мне, но не говорит того, что я хочу услышать». Теперь она более чем когда-либо была уверена, что находится на верном пути.

— Вы были сегодня рассеянны в церкви, дочь моя. Да-да, не спорьте! Я наблюдала за вами и за другими сестрами.

Катарина фон Бора нахмурилась. Она была удивлена. Но если аббатиса Рената втайне надеялась смутить молодую монахиню, то она жестоко ошибалась. Катарина даже не пыталась оправдываться, она твердым голосом ответила:

— Простите, матушка, но если вы столь пристально следили за мной, то, конечно же, были не в состоянии уделять молитве то внимание, которого она требует. Мне от всей души жаль вас!

Сестра Рената задохнулась от возмущения. Катарина воспользовалась ее же собственным оружием. Что же это такое? Как посмела эта девчонка так с ней разговаривать?!

— Вы знаете о памфлете, который сегодня утром обнаружен в монастыре, дочь моя? — крикнула аббатиса дрожащим голосом. — Отвечайте! Вы читали сочинения этого человека?

Катарина фон Бора побледнела. Под взглядом настоятельницы ее уверенность, которую она демонстрировала всего лишь несколько мгновений назад, растаяла, как снег под лучами зимнего солнца. Внезапно ее охватил страх, причем страх смертельный. Да, она изучала труды доктора Мартина Лютера, хотя знала, что ее за это накажут. Уже несколько месяцев она вместе с несколькими сестрами тайно читала его сочинения, провезенные в монастырь одним торговцем, регулярно доставлявшим сюда рыбу.

Катарине, никогда не знавшей родительской ласки, монастырь заменил семью. Но эти труды, которые она по ночам читала тайком при свете одинокой свечи, раскрыли перед нею совершенно иной мир. Она узнала, что Господь не требует насильственного служения. И не только формулами молитвы могла женщина послужить Господу. «Что с нами произойдет, — задумалась Катарина, — если благочестивые дела, которыми мы здесь заняты, не обеспечат нам путь на небо, потому что мы не знаем основ веры?»

— Итак, вам нечего мне ответить? — Пронзительный голос аббатисы оторвал Катарину от ее мыслей. Старая женщина окинула ее горестным взором. — Тогда ступайте сейчас в трапезную, да позаботьтесь об украшении алтарных покровов к Пасхе.

Катарина фон Бора молча склонила голову и, уже проходя по галерее, почувствовала, что ее всю трясет. Под ее просторным монашеским одеянием зашуршал листок бумаги. Какое счастье, что аббатиса не заметила этого!

Надо бежать отсюда, в страхе подумала Катарина и ускорила шаг. Но разве бегство имеет какой-то смысл? В соседнем княжестве беглая монахиня сразу попала на эшафот. Но даже если ей удастся незаметно покинуть Нимбшен — куда податься нищей монахине? И вдруг ей пришла в голову идея: не найдется ли в монастыре еще кого-нибудь из монахинь, кто поддержит ее в этом тяжелом решении? Она надумала спросить совета у сестры Лены, которая заведовала лечебницей и была ее дальней родственницей по отцовской линии. Если кто в монастыре мог выслушать ее и не выдать, так это сестра Лена.


Во время своих вылазок в окрестности Айзенаха Мартин обнаружил ужасные вещи. Он заходил в деревни, дома и дворы в которых были полностью сожжены, торчали лишь обугленные балки, напоминавшие кости гигантских животных. За окнами было темно и пусто. Мартин глазам своим не верил. В прошедшие недели он время от времени замечал на горизонте столбы дыма, но ни управляющий замка, ни Маттес ничего не могли ему толком объяснить.

Добравшись до какой-то кузницы, он спешился, привязал лошадь к столбу и прислушался к ударам молота. В безутешной тишине разграбленного селения это были единственные звуки жизни.

Дом был почти невредим. К нему примыкал обмазанный глиной сарай, передняя стена которого состояла из грубо отесанных досок Маленький дворик весь в глубоких лужах, вел к самой кузнице, где пылал огонь. Возле огня перед наковальней стоял широкоплечий человек. Он что было силы колотил молотом по раскаленной подкове.

— Что вам здесь надо? — грубо спросил он Мартина, не оборачиваясь.

— Вы что, совсем один здесь?

Мартин украдкой оглядел двор. Он понимал, что в этой своей юнкерской одежде вызывает подозрение. Кроме небольшого кинжала, который скрыт был на поясе под одеждой, у него никакого оружия не было. Кузнец бросил молот на землю, упер в бока свои могучие, покрытые сажей руки и воинственно выпятил подбородок. Мартин в испуге отскочил назад. И тут он заметил виселицу, торчавшую из-за крыши кузницы, а не ней — два трупа, уже почерневших, с пустыми глазницами.

— Они с юга пришли, — пояснил кузнец. — Он вытер со лба пот, а потом снова подобрал молот и продолжил работу. — Они сказали, что крестьяне сейчас грабят монастыри…

— Но… кто грабит? — Мартин стоял как громом пораженный.

Кузнец приостановил работу и пожал плечами:

— Почем я знаю! Они хотели, чтобы мы тоже с ними пошли. Они говорили, что это свобода, о которой болтает Мартин Лютер!

Он снова застучал по наковальне, полетели тысячи искр.

— Их вожак, худой такой, в рваном плаще с капюшоном, все кричал, что, мол, каждый христианин имеет право силой взять все, что ему надо. А когда мы не захотели его послушаться, его люди напали на деревню.

«Но ведь это же безумие, — пронеслось в голове у Мартина. — Это же нарушение мира и спокойствия в стране!»

— Я же никогда… Я имею в виду, Лютер никогда не проповедовал насилие, — потрясенно проговорил он. — Кто утверждает такое, тот продался дьяволу.

— Ну да!

— Когда Лютер говорит о борьбе, то он подразумевает духовную борьбу, которую человек ведет в сердце своем, — взволнованно произнес Мартин. — Неужели непонятно? Человек должен раскаяться в своих грехах и вручить себя милосердию Божию.

— Эх, ваш Лютер-то сбежал, а идеи его проклятые весь мир подожгли! Во всяком случае, тот, который я знаю, а он заканчивается вон за тем холмом, где виселица. Скоро не только наша деревня — вся Германия загорится.

Мартин тяжело дышал. Он нащупал привязанную к поясу сумку, в которой лежала готовая рукопись перевода Нового Завета. «Да, кузнец прав, — со стыдом подумал он. — Я ведь сбежал. Если бы я остался в Виттенберге, вместо того чтобы прятаться в Вартбурге, я смог бы воспрепятствовать тому, чтобы мое слово толковали так лживо. Но разве это было мое решение?»

Он развязал кошелек и вынул завернутые в платок несколько монет. Подумав, что кузнец ни за что не согласится взять у него деньги, Мартин положил тряпицу с монетами на камень возле забора. Кто бы их там ни обнаружил, все равно этому человеку они сейчас нужнее, чем ему. Вскочив в седло, Мартин продолжал думать о словах кузнеца, но вспомнилось ему и предостережение Спалатина. Ему было уже почти сорок лет, и лишения последних месяцев сильно подорвали его здоровье. Приступы лихорадки, одолевавшие его почти каждое утро, изнуряли тело. К тому же он был один как перст, да еще объявлен вне закона. Всякий, кто его узнает, может расправиться с ним, имея на то одобрение императора. Но он не имел права больше скрываться, это он решил твердо. Он не должен больше возвращаться в Вартбург. Единственным местом, где он может хоть что-то сделать, был Виттенберг.


Когда Мартин двумя днями позже на всем скаку подъехал к городскому рву и миновал настежь распахнутые ворота Виттенберга, в лицо ему пахнуло запахом гари. Где-то поблизости лютовал огонь, но пожарный колокол молчал. Оба стражника, стоявшие у деревянного моста, хмуро отмахнулись от него, не отвечая ни на какие вопросы. Они не узнали его, потому что на нем по-прежнему была охотничья куртка и высокие сапоги — наряд, в котором он несколько дней назад покинул Вартбург.

Приблизившись к стенам церкви, на воротах которой он пять лет назад вывесил свои тезисы, Мартин обмер от ужаса. Портал церкви был объят пламенем. Густой белый дым стлался над площадью. Кругом виднелись обугленные бревна, глиняные черепки и осколки цветных витражей. Как он и опасался, город был охвачен мятежом. Отовсюду на площадь стекались мужчины и женщины, вооруженные вилами и дубинами. Их дикие выкрики сотрясали морозный воздух. Разъяренные люди бросали зажженные факелы в разбитые окна церкви и в статуи, что возвышались по обеим сторонам портала. Из ворот замка выбежали стражники с алебардами и мечами, но они почему-то не приближались к разбушевавшейся толпе. Похоже, их задачей было только не пускать бунтовщиков во двор замка. Слуги бургомистра тащили в деревянных ведрах воду, но к церкви их не подпустили. Они были еще далеко от горящего портала, когда какие-то оборванцы выхватили ведра у них из рук и с издевательским хохотом вылили воду на землю.

Мартин посмотрел на круглые арки галереи и парадную лестницу замка, но там не видно было никакого движения. Еще в пути он узнал, что курфюрст болен, а его советники, судя по всему, решили не замечать происходящего. Но где же все-таки был Спалатин?

«Смерть сторонникам Папы! — закричал кто-то совсем рядом с ним. — Будь проклята Римская Церковь!» Человек грозил кулаком храму, колокольня которого была уже окутана клубами дыма. Ощутив на себе недоуменный взгляд Мартина, человек вопросительно прищурился и наморщил лоб, как будто что-то припоминая, но Мартин быстро отвернулся. Он был совершенно измучен и не хотел связываться с кровожадными фанатиками. С окаменевшим лицом он вел за собой лошадь, пробираясь вперед в озверевшей толпе. Его тревога возросла, когда перед домом придворного художника Кранаха он увидел благопристойно одетых людей — незнакомых ему пожилых мужчин, а также женщин под вуалями, — которые, пританцовывая, с горящими глазами пели церковный хорал. Люди, стоявшие рядом с Мартином, падали на колени, простирали к ним руки и в самозабвении кричали: «Вот они, суконщики! Дорогу пророкам из Цвиккау!» Мартин вместе с лошадью прижался к стене. Он уже однажды видел подобную сцену, много лет назад, когда совершал паломничество в Рим. Тогда покойный ныне папа Юлий и его вооруженная свита, безо всяких песнопений, проскакав мимо на лошадях, нагнали на толпу страху. Они опрокидывали лотки торговцев на Пьяцца дель Пополо и беспощадно втаптывали в грязь все, что встречали на своем пути. И эта процессия призраков произвела на Мартина не менее гнетущее впечатление, чем то, что он видел в юности в Риме. О так называемых суконщиках из Цвиккау Спалатин сообщил ему еще в Вартбурге. Они утверждали, что им являются особые видения и провозглашали близкий конец света.

Мартин поспешил дальше, ведя лошадь под уздцы. Едкий дым, распространявшийся от горевшей церкви, преследовал его, как дьявольское наваждение. Он понял, что тогда, в Вартбурге, ему не удалось навсегда отогнать от себя черта. Нечистый отступил лишь на время, чтобы собраться с силами. Но теперь он снова здесь и готов вновь вступить с Мартином в смертельную схватку. Слезы отчаяния навернулись Мартину на глаза. Он решил отправиться в университет, чтобы призвать на помощь Меланхтона, а если там никого не окажется, то в монастырь. Надо было немедленно покончить с этим безумием.

Но на углу ратушной площади ему вновь пришлось остановиться. Женщина, которая безмолвно наблюдала за процессией суконщиков с балкона своего дома, громко вскрикнула и горестно всплеснула руками. Потом она закричала: «Вы только посмотрите, они ведут пойманных монахов!»

Мартин обернулся и увидел, что за телегой, запряженной лошадью, волокут шестерых связанных веревкой монахов. От столь ужасающего зрелища у Мартина перехватило дыхание. Он хорошо знал каждого из них. Впереди шел брат Северин, семидесятилетний францисканский священник, которого всего несколько лет назад перевели в Виттенберг, чтобы он спокойно провел здесь остаток дней своих. Он почти не в состоянии был передвигать ноги, его стоптанные сандалии скользили по грязи. За ним шел приор его монастыря, хмурый монах, тщетно пытавшийся не наступать на черепки и нечистоты. Троих братьев в черных рясах августинцев Мартин знал не очень хорошо. Они были моложе и сильнее прочих, но совершенно запуганы. И последним шел брат Ульрих!

Мартин открыл было рот, но не смог произнести ни звука. Такого он даже помыслить себе не мог! Неужели весь мир сошел с ума? Он отпустил поводья и оттолкнул в сторону корзинщика, который своим товаром загораживал ему поле зрения. «Боже мой, — думал он, охваченный ужасом, — что эти безумцы собираются сделать с Ульрихом?»

Телега остановилась у позорного столба. С нее соскочил какой-то человек и разрезал веревки, которыми были связаны монахи, а несколько его приспешников накинулись на них, и в следующее мгновение все шестеро уже лежали на земле. Предводитель этой шайки был одет в длинную мантию, полы которой волочились по земле. Его лицо было скрыто капюшоном, словно у палача. Он взял в руки горящий факел и с явной угрозой медленно поднес его к лицу брата Ульриха.

— Вас однажды уже выгнали из церкви, Ульрих! — крикнул он распростертому на земле человеку хриплым голосом. — Тогда мы запретили вам возвращаться и служить мессу, но вы не послушались!

Ульрих приподнял голову. Лицо его было серым от пыли, кровь из разбитого носа капала на рваный наплечник. Встретившись взглядом с главарем, он с отвращением поморщился и плюнул в песок.

— Снимайте ваши римские одежды, Ульрих, или мы сожжем их прямо на вашем теле!

Израненный монах в изнеможении уронил голову на землю. Он поднес правую руку к вороту рясы, словно собирался выполнить требование своего мучителя, но внезапно и совершенно неожиданно вновь встрепенулся. С громким криком вскочил он на ноги, ударил ошарашенного главаря кулаком в живот и одним движением руки сорвал с его головы капюшон. Он выбил из его руки факел, который, описав в воздухе большую дугу, упал в лужу, яростно зашипел и погас.

— Карлштадт! — воскликнул брат Ульрих исполненным презрения голосом. Два здоровых мужика тем временем скрутили ему руки за спиной и поставили на колени. — Я догадывался об этом! Почему же вы прячете свое лицо, сосед Андреас? Вы что, думали, Бог вас под капюшоном не узнает? Господь сам закрыл лицо свое, пребывая в ужасе от ваших злодеяний!

— Молчи, папский лизоблюд!

Карлштадт выпрямился во весь свой рост; он грозно поднял руки, словно собираясь благословить толпу. Но его облик без капюшона испуг ал людей на площади гораздо больше, чем его прежний загадочный вид. Карлштадт очень изменился внешне с тех пор, как связался с суконщиками и бродил с этими «пророками» по городам и деревням. Вид у него был почти безумный. Костлявый череп был наголо обрит, щеки запали, в лице не было ни кровинки.

— Дайте мне факел! — потребовал Карлштадт. Его гнев сменился пугающей решимостью.

Кто-то из его приспешников вложил ему в руку обмотанную тряпьем палку, конец которой он окунул в масло и поджег. Языки пламени медленно приближались к краю испачканной грязью рясы Ульриха. Монах закрылся рукой. На лице у него был написан ужас.

— Нет!.. Вы не имеете права!

От крика Мартина все вздрогнули. Он пробился сквозь ряды зевак и подбежал вплотную к Карлштадту. В последний момент ему удалось выхватить из рук обезумевшего магистра факел и отшвырнуть его далеко в сторону.

В толпе поднялся испуганный ропот. Карлштадт с ненавистью уставился на своего противника и тут же с жутким воплем отпрянул назад. В следующее мгновение Мартина обхватили сзади чьи-то сильные руки и резко подняли в воздух. Нападение было столь неожиданным, что он даже не успел ничего предпринять, чтобы защититься. Лицо Мартина налилось кровью, перед глазами поплыли радужные круги. Наконец ему удалось вонзить оба локтя в живот подручному Карлштадта. Тот взвыл и ослабил хватку. Ни секунды не раздумывая, Мартин развернулся и так пнул своего обидчика, что тот опрокинулся на землю.

— Вы, жалкие трусы! — закричал Мартин и встал в боевую стойку, подражая рыцарям Ханса фон Берлепша. — И вы еще называете себя христианами?

Краем глаза он видел, что сбоку к нему крадутся еще двое. В руке одного из них блеснул охотничий нож. Рыча как медведь, он бросился на Мартина, но тот ловко уклонился и ударил нападавшего в живот с такой силой, что парень зашатался. «Что ж, время, проведенное в замке Вартбург, не прошло даром», — пронеслось у Мартина в голове. Но в этой его радости была примесь горечи.

— Боже милосердный, — вдруг услышал он голос одного из монахов, — да это же брат Мартинус… доктор Лютер!

Карлштадт вздрогнул, будто ему в голову угодил камень. Звук этого имени словно пронзил его насквозь. Он недоверчиво уставился на незнакомого рыцаря, который, хотя и не очень ловко, но вполне надежно смог себя защитить.

— Лютер!.. — прошептал он. — Лютер жив!

Эта весть, подобно морской волне, зашелестела по площади. Мартин выпрямился и поднял голову, чтобы все могли его видеть. «Слава Богу, они узнали меня, — подумал он с облегчением. — Неизвестно, сколько бы я мог еще продержаться». Сердце у него бешено забилось, когда он увидел, как брат Ульрих медленно поднимается на ноги и, шатаясь, но с улыбкой, спешит ему навстречу. Тех же, что нападали на Мартина, уже и след простыл.

— Брат Мартинус! — дрожащим голосом воскликнул Ульрих. — Глазам своим не верю…

Мартин ободряюще похлопал его по спине:

— Придется поверить, друг мой. А теперь пора кончать этот спектакль!

Он отошел от Ульриха и схватил за ворот одного из подмастерьев, который собирался было удрать:

— А ну стой! Быстро веди своих приятелей, и немедленно погасите огонь в церкви!

Парень посмотрел на него расширившимися от ужаса глазами, но потом с готовностью кинулся исполнять приказ.

— Эй вы! — крикнул Мартин в толпу. — Что уставились, глаза до дыр протрете! Живо за ведрами и лопатами! Бегом!

Потрясенный Карлштадт наблюдал, как толпа, которая только что была на его стороне, бросилась врассыпную исполнять распоряжение Лютера.

— Если какая-то часть тела твоего загнила, Мартин Лютер, то ее нужно отрезать и бросить в костер, как учил нас сам святой Иоанн! Ты это так же хорошо знаешь, как и я!

— Убирайся с глаз моих, Карлштадт! — тихо проговорил Мартин.

Когда-то магистр боролся с ним, потому что он посмел усомниться в церковном праве, которое, по мнению Карлштадта, было неприкосновенно. Потом он неожиданно изменил свои взгляды и пришел в восторг от рассуждений Мартина. А теперь в слепом усердии Карлштадт преследовал всех, кто не мог бежать быстрее, чем ему позволяли силы.

— Слышишь? — с презрением произнес Мартин. — Убирайся!

За спиной у Карлштадта люди образовали цепочку и по ней передавали ведра от колодца к церкви. Брат Ульрих и приор, который на удивление быстро пришел в себя, руководили процессом, громко отдавая распоряжения.

— Ты что, не понимаешь, Мартин? — Бывший магистр Карлштадт чуть не плакал. — Ведь все это делается во имя тебя. Я продолжил твое дело. Я поступал так, как на моем месте поступил бы ты. Пусть бушует пламя! И в нем погибнет все, что противоречит чистоте учения!

— Этот хаос вовсе не моих рук дело! — ответил Мартин.

— Это дело рук народа! — провозгласил Карлштадт.

От возбуждения его трясло, он уже не владел собой. Он повернулся к людям, но никто не смотрел ему в глаза. Они его попросту не видели, он был для них ничто. Раздавленный унижением, он натянул капюшон на бритую голову и покинул площадь, ни разу не оглянувшись.

ГЛАВА 18

Рим, 1523 год

В коридорах папского дворца уже зажгли светильники, когда Джироламо Алеандр решился, наконец, отдать усопшему последний долг.

Неверным движением отодвинув тяжелый полог, оберегавший тело покойного от чересчур любопытных взоров, он медленным шагом, словно во сне, прошел по холодным каменным плитам. Ему стоило большого труда сосредоточиться. От монотонного пения монахов-доминиканцев, которые сидели в углу мраморной часовни и молились, мурашки побежали у него по спине. Он ненавидел монахов. Безмолвно приблизился Алеандр к узкому, покрытому черным бархатом столу, на котором лежало грузное тело человека, столь часто внушавшего ему страх при жизни. Он поспешно перекрестился и стал разглядывать умершего.

Папа Лев умер, в этом не было теперь никакого сомнения. Согласно обычаю, тело положили в пяти шагах от алтарных ступеней мраморной часовни. Широкие пурпурные одежды из парчи и шелка скрывали тело почти целиком. В головах и в ногах стояли массивные золотые канделябры, но огарки свечей в них распространяли скорее тьму, чем свет. Лицо Папы под огромной митрой не вызывало ни сострадания, ни страха. Черты его до странности заострились, кожа отсвечивала желтизной, как пергамент. Возможно, врачи слишком долго выпускали из его жил кровь — пожалуй, ни кровиночки не осталось. Алеандр разглядывал сложенные руки Папы. Голубоватые ладони были все в морщинах. Ни одного драгоценного камня на тощих пальцах. Неужели ему было все равно? Или же известны случаи, когда кто-то посмел ограбить покойного?

На скамье возле умершего сидел кардинал Каэтан. Его окруженные глубокими морщинами глаза были закрыты, но губы безостановочно шевелились. Алеандр невольно задал себе вопрос, искренне ли скорбит его старый наставник об уходе Папы, или же он втайне благодарит Господа за то, что тот раз и навсегда избавил его и весь Рим от сумасбродства Льва. Он мысленно вернулся к тому разговору, который у них состоялся много лет назад, вскоре после выборов Папы. Какие грандиозные надежды связывали они с ним! И Алеандр, и Каэтан были единодушны в уверенности, что папа Лев X — самый подходящий человек для того, чтобы искоренить коррупцию и пороки в Ватикане. Но получилось так, что они, как и бесчисленное множество других людей, были жестоко разочарованы. Хотя Лев был умным и прозорливым политиком — с каким воистину священным рвением бросился он в пучину борьбы за кандидатуру германского императора! — столь необходимые реформы Церкви он едва начал. То же касалось и его борьбы с ересью в империи. Зато Папа на широкую ногу устраивал празднества, пышно выезжал на охоту и оставил огромные долги. С того самого момента, когда Папа навсегда смежил веки, толпы заимодавцев ежедневно стучатся в ворота дворца, требуя назад свои деньги.

Алеандр с нетерпением наблюдал за тем, как епископы, кардиналы и другие сановники проходили мимо усопшего, отвешивая низкие поклоны. Когда он наконец-то заметил рядом простого монаха, тут же бесцеремонно схватил его за рукав.

— Ради Бога, брат, неужели вы не можете поставить еще хотя бы пару свечей? — прошептал он. — В таком мраке, не приведи Господь, кто-нибудь сломает себе шею!

— Мы уже все свечи из галерей перенесли сюда, в часовню! — Монах пожал плечами. Потом, понизив голос, добавил: — Большая часть свечей осталась от других погребений. У нас просто-напросто… нет денег!

Алеандр угрюмо кивнул. Он отпустил монаха и повернулся к кардиналу, который так и сидел на своей низкой скамье. Когда старик узнал своего бывшего любимца, усталая улыбка скользнула по морщинистым щекам.

— Вы знали об этом, Джироламо? Восемьсот тысяч дукатов долга… Строительство собора Святого Петра прекратилось, архитекторы и каменотесы остановили работу. — Он мучительно закашлялся. — Можно, я вам кое-что скажу?

— Вам вредно так волноваться!

Каэтан махнул рукой, протестуя.

— Если бы Лев еще пожил, он продал бы Ватикан и всех нас пустил бы по миру.

Они вместе покинули сумрачную часовню, уходя прочь от песнопений монахов, мертвого Папы и воспоминаний о напрасно прожитых годах. Они бесцельно бродили по залам и коридорам, пока не оказались в большом парадном зале. Каэтан остановился у стены, обтянутой розовым шелком. Взгляд его задержался на портрете покойного Папы. Портрет принадлежал кисти художника Рафаэля и был написан незадолго до смерти Папы.

— Хотите получить этот портрет? — хитро подмигнув, спросил кардинал.

Алеандр шумно вздохнул, но ничего не ответил. Ему трудно было представить портрет умершего в своих личных покоях. И вообще было неизвестно, захочет ли преемник Льва оставить Алеандра в Ватикане. После неудачи на рейхстаге его, конечно, вернули в Рим, но что это означало, Алеандр догадаться не мог.

— Я так и думал… Этот портрет не совсем в вашем вкусе, друг мой, — насмешливо заявил кардинал. — Никому этот Рафаэль не нужен… Какая ирония судьбы! Человек ставит на карту будущее церкви, рискуя тем, что начнется раскол, и всё лишь потому, что хочет видеть на императорском троне не короля Испании, а короля Франции. — Он отвернулся от угрюмого лика Папы, запечатленного на картине, и отступил на шаг назад. — Но перед самой своей смертью он разбивает того самого француза и всю ночь празднует победу; в результате простужается, скоротечная лихорадка, и… — Каэтан смолк, не закончив фразу.

Алеандр продолжал рассматривать полотно. Да нег, собственно говоря, все не так уж плохо. Приспособиться можно и в новых условиях. В Ватикане испокон веку самым главным было наладить контакты с нужными людьми.

— Вы не любили его? — спросил он старого кардинала через некоторое время.

— Лев X мог изменить мир. Он мог реформировать Церковь. Вместо этого он навесил на ворота власти дополнительные засовы. Он был духовным карликом, тогда как нам нужен был великан. — Каэтан сделал паузу и тихо добавил: — Такой, как Лютер!

Алеандр не смог сдержать стон. Глаза его засверкали от гнева. Немецкий монах сбежал! Быть может, он давно уже мертв и его закопали где-нибудь под виселицей. Алеандр открыл было рот, чтобы сообщить кардиналу о своих предположениях, но Каэтан остановил его. На его губах заиграла мягкая улыбка.

— Но как друг я ценил его общество. Он всегда меня смешил, причем, как правило, не вовремя. От этой его особенности с ума сойти можно было. Все же иногда мне будет его не хватать.

Он протянул руку. Когда Алеандр нерешительно ответил ему рукопожатием, он заметил на пальце Каэтана папский перстень с печаткой.

— Поразмыслите об этом на досуге, Алеандр. Бог в нашей протекции не нуждается!

Старик развернулся и пошел в глубь коридора. Вскоре его сутулую фигуру поглотила тьма.


Катарина фон Бора с помощью сестры Лены проработала план бегства до мелочей. Теперь оставалось лишь молиться о том, чтобы заговор не раскрыли раньше времени.

Сразу же после страстной пятницы у нескольких сестер обнаружилось серьезное желудочное недомогание, которое тут же приписали недавно завезенной рыбе. Одна за другой сестры попадали в лечебницу, которая, чтобы избежать распространения заразы, располагалась не в основном здании, а по другую сторону монастырского двора, возле внешней стены. Эти монахини шли на большой риск, но все они были едины в том, что жизнь в монастырских стенах для них более невыносима.

Когда аббатиса Рената и большинство монахинь находились в церкви на литургии в пасхальную ночь, у каменной стены остановилась крытая повозка, запряженная парой лошадей. В ней стояло девять больших бочек — в таких обычно привозили из Торгау селедку. Человек на козлах осторожно поглядывал через плечо. В кустах кричала ночная птица, а издалека доносилось ангельское пение монахинь. Ворча себе под нос, кучер погнал лошадей по узкой дорожке, пока наконец не показалась колокольня монастырской церкви. Глаза его вглядывались во тьму в поисках условного сигнала. И действительно, в крохотном окошке на монастырской стене загорелся мерцающий огонек Кучер облегченно вздохнул и покачал фонарем, который висел у него на облучке. Теперь оставалось только ждать.

Мучительно долго никто не появлялся. Кучер уже встревожился. Он получил твердые указания и значительную сумму денег вперед, но жизнью своей рисковать не собирался. Его обуял панический страх. А что будет, если кто-нибудь выдаст и его, и монахинь? Похищение монахини каралось смертью. По дороге сюда он видел в придорожных канавах множество окровавленных трупов: то были крестьяне из деревушек вокруг Гриммы, которые осмелились поднять руку на своего господина. Всего два дня назад свершилась эта ужасная расправа. Даже и подумать страшно, что сделают с ним судьи, если…

И тут с тихим скрипом в стене открылась маленькая калитка. Кучка одетых в темное фигур беззвучно проскользнула прямо к повозке, отбрасывая в лунном свете огромные тени. Казалось, будто они парят над землей.

— Ну наконец-то, давно пора, — проворчал кучер и соскочил с козел.

Облегченно вздохнув, он помог женщинам забраться в повозку.

— Живо в бочки! — тихо распорядился он. — Нельзя возбуждать ни малейшего подозрения. Как только моя повозка перевалит вон через те холмы, вы будете считаться беглыми. Вас могут судить!

— Это нам известно, — ответила одна из монахинь. — Позаботьтесь о том, чтобы они оказались в безопасном месте. Отвезите их в Торгау, к советнику Леонарду Коппе. А уже он обеспечит им надежное сопровождение до Виттенберга. Обо всем остальном позаботится Господь!

Женщина повернулась и отошла назад, к калитке. Она явно решила остаться в монастыре.

Катарина, которая уже залезла в повозку, помахала ей на прощанье.

— Может быть ты все-таки изменишь свое решение, тетушка? — спросила она женщину.

Монахиня отрицательно покачала головой:

— Нет, пока мои помощницы не переняли от меня все тонкости моего искусства, я не могу уйти. Ведь я врачевательница, единственная в монастыре, кто разбирается в целебных травах. Настанет время, и я спрошу совета у своей совести. И тогда мы, быть может, встретимся, дитя мое!

— Поторопитесь, сестры! — не выдержал кучер. — Мы должны исчезнуть раньше, чем монахини закончат свои молитвы!

Катарина примирительно улыбнулась ему. Она сняла с головы покрывало, бросила последний взгляд на сестру-врачевательницу и полезла наконец в пропахшую рыбой бочку.


Мартин все больше тревожился, узнавая о новых и новых волнениях. И опять его словами оправдывали дела, которые ему и во сне не снились. Ему казалось, что по всей империи текут реки крови. Он сочувствовал бедствиям крестьян, потому что знал: целые деревни умирают с голоду из-за того, что помещики забирают себе всё, до последнего мешка зерна. Но разве силой можно чего-то добиться? Восстание дубинок и топоров против мечей и пушек?

Но терпению крестьян, казалось, пришел конец — несмотря на все усилия Мартина и его соратников. Реформаторы неустанно проповедовали справедливость и вводили всяческие изменения. В Виттенберге отменены были праздники в честь святых и панихиды, вместо помпезных церковных церемоний Мартин и его сторонники требовали скромной службы с речью священника и молитвами на немецком языке. Новый Завет на немецком языке, который осенью наконец-то был напечатан, пользовался невероятной популярностью и начал свое победное шествие по всей империи. Теперь Мартин трудился над переводом Ветхого Завета, но уже с древнееврейского.

Крестьяне же в своей борьбе против угнетения господ чувствовали себя покинутыми, им казалось, что их бросили в беде. Они упорно добивались отмены крепостной зависимости, барщины, свободного права на охоту и рыбную ловлю. В своем послании Мартин обращался к предводителям восставших и просил их подождать. Мир, писал он им, недостаточно окреп, чтобы выдержать столько изменений сразу. Христианам не подобает направлять силу против власти. Зато на том свете их встретит царство справедливости. Мартин прекрасно понимал, что эти его слова угнетенные воспримут как издевательство. Но другого выбора у него не было. Если он хотел избежать худшего, то должен был их удержать.

Однажды утром, когда он уже собирался отправиться в церковь, к нему ворвался Спалатин.

— Пойдемте скорее со мной! — задыхаясь, прохрипел он. — Быстро!

Мартин испуганно взглянул на секретаря. Обычно Спалатину всегда удавалось скрывать свои чувства под холодной маской чиновника. Видимо, произошло что-то страшное.

— Что-то с его светлостью? Неужели его состояние ухудшилось?!

— Курфюрст Фридрих чувствует себя соответственно обстоятельствам, — сказал Спалатин, — но речь не об этом. Совсем рядом с городом произошло чудовищное сражение. Сотни, нет, тысячи крестьян собрались в одной деревне за лесом и построили там себе временное жилье…

Сердце у Мартина бешено заколотилось.

— Что вы сказали?!

— Многие из ваших виттенбергских прихожан примкнули к восставшим, хотя и вы, и курфюрст отговаривали их от этого. Пойдемте, вы сами всё увидите. Лошади уже у ворот!

Вместе со Спалатином Мартин отправился на юго-восток от города. Вскоре он заметил струйку дыма, которая поднималась над верхушками деревьев. Несмотря на моросящий дождь, который шел с раннего утра, в воздухе стоял тяжелый запах гари.

Мартин направил лошадь по узкой перемычке между двумя огромными лужами. Река, как часто бывало в это время года, вышла из берегов, затопив луга. В ужасе Мартин начал замечать, что вода в ямках от копыт все сильнее окрашивается кровью. И тут он увидел мертвые тела — бесчисленное множество мертвых тел, всюду, куда ни глянь. Распухшие тела плавали в воде. Ветви деревьев превратились в виселицы.

— Мы приехали слишком поздно, — глухим голосом проговорил Спалатин.

Внезапно они оказались на опушке леса. Перед ними были заросшие сорняками и заболоченные поля, которые никто уже не обрабатывал, а за ними виднелись какие-то хижины. Запах гари ослабел, здесь царил запах тлена. Из-под их ног из кустов с тревожными криками выскочили две куропатки.

На гумне все тоже было завалено трупами. Они увидели двух монахинь во вспоротых одеждах, монахов и даже нескольких дворян с зияющими ранами на голове. Мартин и Спалатин спешились и осторожно стали пробираться к маленькой деревенской церкви. Мартину эта церковь была знакома, всего несколько месяцев назад по приглашению местного священника он читал тут проповедь. Но о чем он говорил, теперь уже было не вспомнить. Створки церковных ворот криво висели на петлях. Ветер то открывал, то закрывал их.

Восстание — это не только убийство, это всепожирающий огонь, который охватывает всю страну и обращает все в пепел и тлен, печально думал Мартин. Он вздрогнул, увидев маленького мальчика, который сидел возле лестницы на куче пепла и смотрел на него огромными испуганными глазами.

— Лучше не ходите туда, господин! — вскричал он в страхе.

Мартин погладил его по голове.

— Почему же не ходить? Ведь это же храм Господень.

— Теперь уже нет!

Мальчик вскочил на ноги и что есть мочи помчался прочь. Мартин постоял в нерешительности, потом взбежал по лестнице, отворил створку дверей — и понял, что имел в виду ребенок.

Храм Господень был осквернен. На балках перекрытий, перед деревянной кафедрой и даже в разграбленном алтаре — всюду лежали убитые. Всё плавало в крови, даже стены были красны от крови.

Мартин застыл у входа. Все тело его сжалось в безмолвном ужасе, только глаза скользили по залу, словно ища все новых подтверждений чудовищной жестокости людей. Ему стало дурно. Он даже не заметил, как дверь отворилась и рядом с ним оказался Спалатин.

Прошло некоторое время, наконец Мартин отважился поднять глаза на секретаря.

— Все уже… закончилось?

— Да, закончилось.

— И сколько убитых?

Спалатин устало пожал плечами.

— Этого пока никто не знает. Одни называют цифру в пятьдесят тысяч, другие говорят, что жертв много больше. Что-то около… ста тысяч человек.

— Сто тысяч убитых крестьян?! — Мартин решил, что он ослышался.

— Среди них есть и дворяне. Зверству не было предела, они…

Секретарь не закончил фразу. Он с удивлением смотрел, как Мартин шел от одной скамьи к другой и бережно закрывал мертвым лица. Одеждой, накидками, какими-то тряпицами — что под руку подвернется.

— Это чума, Спалатин, — бормотал он. — Это бойня. А ведь весь смысл того, что я писал, заключался в преодолении насилия.

— Вы советовали князьям душить крестьянские восстания в зародыше. Вы уже забыли об этом?

Мартин не отвечал. Да, на нем лежала вина, большая вина. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы власть предержащая так расправилась с крестьянами. Вместо того чтобы придумывать новый порядок богослужения да писать церковные гимны, он мог бы выступить посредником между ними. Но теперь было поздно.

Вдруг он остановился, острая боль пронзила его сердце. Среди груды мертвых тел он увидел одно лицо, и лицо это было ему знакомо. «Этого не может быть, — в отчаянии подумал он. — Нет, только не это!»

Захлебываясь от рыданий, он упал на колени и так пополз, словно обезумев, к маленькому безжизненному тельцу, приваленному двумя обрушившимися бачками. То была молодая девушка, почти ребенок Ее длинные светлые волосы обрамляли лицо, словно венок из золотых колосьев. Рука и нога девушки были как-то неестественно изогнуты. Но лицо ее было прекрасно, оно было исполнено умиротворения, словно девушка спала.

— Вы знаете ее? — раздался слабый голос Спалатина.

Он положил руку Мартину на плечо. Это был беспомощный жест сострадания, но на большее Спалатин сейчас не был способен.

— Ее зовут Грета, — отозвался Мартин. Он сбросил руку Спалатина со своего плеча; кровь зашумела у него в ушах так сильно, что закружилась голова. — Дочь торговки хворостом, которая живет в лесу, здесь, неподалеку.

— Но… но она же калека. Что связывало ее с восставшими крестьянами?

Мартин выпрямился. Дрожащими, испачканными в крови пальцами он пытался вытереть слезы.

— Она больше не калека, Спалатин, — тихо сказал он. Потом наклонился и поднял на руки легкое тело. — С сегодняшнего дня она уже не калека.


Было еще совсем рано. Туманная дымка занимающегося утра, пронизанная неярким светом, висела над крышами и башнями города, когда повозка из Торгау протарахтела по булыжной мостовой.

Внутри царило сонное молчание. Женщины сидели, закрыв глаза, и лишь двое или трое осторожно поглядывали на восходящее солнце или жевали сморщенное яблоко. Катарина сидела на козлах. В отличие от своих усталых подруг она с великим нетерпением ждала знакомства с новой родиной. Стаза ее, казалось, запоминали всё: роскошные, украшенные гербами арки из песчаника, ведущие во двор резиденции курфюрста, церковь, портал которой был закрыт досками, величественные фасады домов знати по обеим сторонам улицы.

Перед красивым зданием из красного кирпича, над входом в которое красовался искусно украшенный медный щит, Катарина остановилась. Она внимательно рассматривала дом, за фасадом которого был скрыт настоящий лабиринт из маленьких двориков. Судя по всему, это был дом придворного художника Лукаса Кранаха, которому Катарина написала из Торгау и от которого получила ответ. Художник вызвался на первое время приютить Катарину и ее спутниц у себя. Катарина решительно слезла с козел и сообщила, что они наконец-то достигли цели своего непростого путешествия.

Из окна нижнего этажа за прибытием бывших монахинь уже наблюдали. Дверь тут же отворилась, и благопристойная супружеская чета неторопливо приблизилась к повозке.

— Катарина фон Бора? — вежливо осведомился хозяин. — Меня зовут Лукас Кранах, отныне я к вашим услугам, — произнес он и, положив правую руку на грудь, отвесил легкий поклон; его супруга тем временем с любопытством разглядывала женщин, сидящих в повозке.

Катарина покраснела. За всю ее жизнь еще никогда не случалось, чтобы мужчина кланялся ей или хотя бы галантно с ней разговаривал. Кроме отца Стефана, исповедника их монастыря, ну и, конечно, ее отца. Чувствуя, что на столь радушный прием необходимо что-то ответить, Катарина откашлялась и сказала:

— От всего сердца благодарю вас, господин Кранах. Очень любезно с вашей стороны, что вы и ваша супруга решились предоставить нам приют. Хочу уверить вас, что мы не намерены злоупотреблять вашим гостеприимством и будем пользоваться им не долее, чем вынудит нас крайняя необходимость.

— Как я вижу, вас одели во все новое, сестра… девица фон Бора, — вмешалась в разговор жена Кранаха. — Жители Торгау определенно не пожалели для вас средств, не так ли?

Катарина кивнула. Любая другая женщина под землю бы провалилась от стыда под столь откровенно оценивающими, неприязненными взглядами супруги художника. Но Катарина смотрела на нее открыто и спокойно, очаровательным движением оправляя на себе простое платье из зеленой шерсти, которое ей подарили для путешествия. Хотя большинство бывших монахинь непременно хотели, чтобы все видели их стриженые волосы, Катарина накинула на голову тонкое покрывало из выбеленного хлопка, которое только подчеркивало ее лучистые глаза и тонкую линию подбородка.

— Позвольте спросить, где мне найти доктора Лютера? — обратилась она к Кранаху. — Мне хотелось бы, повидаться с ним как можно скорее. В конце концов ведь именно ему, его сочинениям мы обязаны тем, что начинаем теперь новую жизнь.

Лукас Кранах подозвал одного из своих слуг, которые выгружали из повозки пожитки бывших монахинь, и попросил его проводить Катарину к церкви Святой Марии. Он объяснил, что с тех пор, как доктор Лютер вернулся в город, там его можно застать почти всегда.


Войдя под сумрачные своды церкви, Катарина заметила человека в черном одеянии, который, погрузившись в свои мысли, стоял перед алтарем. Тело его скрывала тень, но голова была освещена, из разбитого витражного окна на нее падал широкий луч света. Катарина вдруг почувствовала страх, ей захотелось развернуться и убежать, но за ее спиной, в дверном проеме, в нетерпении стоял слуга Кранаха, внимательно наблюдая за ней. Она немного выждала, а потом медленно подошла к человеку у алтаря.

— Прошу прощения, я ищу доктора Лютера! — Катарина улыбнулась своей сияющей улыбкой, но человек смотрел на нее в полном недоумении, потом глубоко вздохнул и нахмурился. Катарина ему явно помешала.

Она набралась смелости и снова обратилась к нему:

— Извините, господин, но я и мои сестры недавно бежали из монастыря в Нимбшене…

— Так что же привело вас сюда?

Человек сердито смотрел на молодую женщину совершенно не похожую на монахиню. Своей чинной, вежливой манерой говорить и гордой осанкой она напоминала дворянку.

— Ведь доктор Мартин Лютер живет именно здесь? — спросила Катарина. — Он призвал монахов и монахинь служить Господу в миру, а не за монастырскими стенами. Именно это мы с сестрами и решили сделать.

Собеседник смотрел на Катарину с недоверием. Он подавил в себе желание рассмеяться, хотя ему вдруг очень этого захотелось. «Непостижимо! — подумал он. — И все это после горестей последних дней!» Поспешным движением руки он указал даме на скамью.

— Добрый господин, нас вывезли из монастыря в бочках из-под селедки. Если бы у меня были длинные волосы, они до сих пор пахли бы рыбой. Два дня и две ночи мы провели в открытой телеге под ветром и дождем. Я устала и очень голодна. Будьте так добры, скажите мне, где…

— Ну хорошо, хорошо, — перебил ее незнакомец и вздохнул. — Вы все равно от меня не отстанете, пока не добьетесь своего. Мартин Лютер — это я.

— Катарина фон Бора. Я… Мне так много нужно было вам сказать, но теперь… теперь я почему-то не нахожу слов.

Мартин взял ее руку и снисходительно улыбнулся.

— И, насколько я могу судить, это вас пугает.

«Да нет, не путает», — подумала Катарина. Она смертельно устала, она мечтала о еде и о мягкой постели с белоснежными простынями. Наверное, она напрасно сразу побежала к Лютеру. Бледное, изможденное лицо этого человека свидетельствует о глубоком, затаенном горе, которое он носит в себе, о мрачных мыслях, которые не позволяют ему испытывать радость, что, судя по всему, вовсе не чуждо его натуре. А вдруг она поможет ему одолеть эти заботы? Больше всего на свете в этот момент она хотела стать подругой и защитницей этого человека.

— Слуга Кранаха сбежал от вас! — Голос Мартина, прервал ее размышления. — Не стоит сердиться на него за это. Парень влюблен в одну девушку здесь, по соседству.

— Счастливчик… — прошептала Катарина. — Наверное, и со мной это когда-нибудь могло бы случиться, но, вероятно, слишком велик груз тех лет, что я провела в монастыре.

— Хорошему вину нужны годы, чтобы созреть.

Катарина ничего не ответила. Она встала, улыбнулась Мартину своей лучезарной улыбкой и выбежала из церкви.

ГЛАВА 19

Виттенберг, июнь 1525 года

Солнечным летним утром жители Виттенберга отмечали праздник столь необычный, что весть о нем в мгновение ока разнеслась по всей империи. То и дело раздавались оскорбительные, возмущенные или, по меньшей мере, озабоченные возгласы, когда стало известно, что Мартин Лютер, который хотя и жил по-прежнему в Черном монастыре, но уже давно расстался с монашеской рясой, решил сочетаться браком с бывшей монахиней Катариной фон Бора.

Под звуки флейт многочисленных шпильманов и фокусников нарядно одетые люди танцевали на улицах и площадях. Городские советники и купцы угощали простой люд вином, а в центре рыночной площади жарились на вертелах сочные поросята и гуси. Все были в великолепном настроении.

Само венчание удивительной четы провел городской священник Бугенхаген; по старинному обычаю оно состоялось почти в сумерки на ступенях церкви Святой Марии. Там, при свете сотен мерцающих свечей и светильников, Мартин и Катарина дали друг другу вечный обет супружеской верности. Лицо Катарины, которая была в платье из кремовой тафты и в белой шелковой фате, сияло счастьем.

Оба, и Мартин, и Катарина, долго обдумывали этот шаг. Они хорошо понимали, что их свадьба будет не только радостью для друзей, но и подольет воды на мельницу их врагов. Но в конце концов для Катарины это было не так уж важно, а Мартин чувствовал, что пришло время на собственном примере доказать справедливость своих размышлений о вредности целибата и о значимости жизни в супружестве.

Наутро после венчания длинная праздничная процессия под звон колоколов сопровождала молодоженов от церкви Святой Марии к монастырю августинцев. Там должен был состояться свадебный пир.

Мартин был так взволнован, что почти не отведал тех роскошных блюд, которые на серебряной посуде подавали слуги и служанки Кранаха. Дивный аромат жареной форели, угрей в пряном соусе, цыплят с имбирем и корицей, пирогов с кабаньим мясом и зеленым луком разносился по всей трапезной. Мартин то и дело украдкой поглядывал на свою жену, которая, высоко подняв голову, сидела во главе стола, принимая поздравления и слушая заздравные речи. Катарина провела в монастыре гораздо больше времени, чем он. Все свое детство она жила под строгим надзором монахинь и тем не менее держалась столь уверенно, словно всю жизнь только и занималась тем, что устраивала приемы да погоняла служанок.

«Как я рад, что она согласилась выйти за меня», — подумал счастливый Мартин, сделав большой глоток из своего бокала. Потом он попросил какого-то молодого парня дать ему лютню. Поначалу пальцы слушались не очень хорошо, но вскоре они ловко забегали по струнам. Шпильман, сидевший рядом с ним, начал отбивать такт на тамбурине. Мартин почувствовал, что его скованность понемногу уступает место беззаботному веселью. После всех прожитых лет музыка, как и прежде, оставалась для него тайным эликсиром жизни. Краем глаза он видел, что Катарина поднялась со своего места и встала рядом с ним. Она несколько мгновений прислушивалась, а потом звонким, нежным голоском запела. И тут же к ним потянулись и встали вокруг Кранах со своей женой, Меланхтон под ручку с младшей дочерью бургомистра, студенты, молодежь Виттенберга. Единственным человеком, который не двинулся с места, был Ульрих. Бывший брат Мартина по ордену тоже покинул монастырь. На нем был красный камзол, длинный плащ с пряжкой и сапоги. На плече висела плотно набитая кожаная сума.

Мартин перестал играть, когда увидел, что его друг потихоньку пробирается к двери. Ульрих уже несколько недель подряд говорил о том, что покинет Виттенберг, чтобы отправиться к себе на родину проповедовать Священное Писание, но до сих пор Мартину удавалось его от этого отговорить. Охваченный внезапной тревогой, Мартин опустил лютню, прошептал Катарине на ухо слова извинения и вышел вслед за Ульрихом в коридор.

— Ты не можешь так поступить со мной, — произнес он наигранно шутливым тоном, когда они вместе с Ульрихом остановились на ступенях перед входом в трапезную. — Оставайся с нами. Женись на одной из этих юных красавиц. Я из надежных источников знаю, что по крайней мере одна из бывших монахинь еще не занята. А как Катарина-то обрадуется, если ей удастся организовать еще один брак!

Ульрих рассмеялся.

— Я дорожу вашей дружбой. Но вы ведь нашли путь, чтобы служить Господу в Виттенберге. Катарина фон Бора — как осмотрительная хозяйка, ты — своими сочинениями и проповедями.

— Но…

— Мне нужно идти своим путем, и это путь ведет меня в Нидерланды. Я хочу, чтобы там люди тоже пришли к тому, к чему пришел я, когда впервые понял, что Иисус не судия карающий, но милосердный спаситель.

Мартин молчал. Ульрих выбрал не самый удачный момент, чтобы покинуть надежные стены Виттенберга. Император Карл и испанцы, оккупировавшие Фландрию как часть наследных земель Габсбургов, недвусмысленно давали ему понять, как они относятся к его усилиям осуществить реформу Церкви. Их приспешники и шпионы беспощадно преследовали всякого, у кого обнаруживали хотя бы клочок какого-нибудь сочинения Лютера. И как только Ульрих покинет Саксонию, ни один князь не сможет его защитить.

— Храни тебя Бог, Ульрих! — Мартин крепко обнял своего старого друга.

Со смущенной улыбкой Ульрих высвободился из его объятий, повесил суму на плечо и быстрым шагом поспешил по дороге, которая вела к воротам Эльбтор.

Обернувшись, Мартин неожиданно обнаружил у себя за спиной Катарину с серебряным кубком в руках. Она подкралась бесшумно как кошка. «Да, и к этому мне придется привыкать», — подумал он со смесью радости и досады.

— Ты так быстро исчез, супруг мой, — сказала Катарина. — Я уже стала бояться, что мне сегодня не потанцевать.

— Как решено, так тому и быть! — Мартин смотрел на дорогу, по которой ушел его друг. — Ульрих покидает город. Он торопится навстречу своей судьбе, словно нетерпеливый жених.

— Не всякий жених так проворен.

— Я бы не сказал, что женихи Виттенберга так уж медлительны. — Мартин поправил упрямую прядку, выбившуюся у Катарины из-под фаты. — Они быстро смекнули, что ты собой представляешь.

— Это верно, — ответила она, кокетливо поведя глазами. — Все остальные монахини уже обручены. Но довольно долго казалось, что я одна останусь в девушках, не так ли?

Мартин пожал плечами. Жесткий черный сюртук жал под мышками, непривычный ремень на поясе давил и мешал дышать. Все-таки было много проще, когда он носил рясу августинца. Но эти времена безвозвратно прошли.

— Ах, Катарина!.. — с грустью произнес он. — Император объявил меня вне закона, за мою голову назначена награда. В любую минуту любой может убить меня. Я до сих пор не до конца убежден в том, имею ли я право обрекать свою жену на жизнь в постоянном страхе.

— Мартин, пожалуйста, не терзай себя понапрасну, — умоляющим тоном сказала Катарина.

— Но мои руки в крови. Из-за меня начался раздор в умах. Тысячи людей погибли из-за меня… Почти каждое утро я просыпаюсь, не ощущая в себе мужества жить дальше. Я блуждающая планета. И лучше никому ко мне не приближаться.

Катарина посмотрела на супруга пронизывающим взглядом и убежденно произнесла:

— Две вещи я могу тебе обещать, любимый: во-первых, начиная с сегодняшнего дня мы будем вместе музицировать. И второе: чтобы добраться до тебя, твоим врагам придется переступить через мой труп!

— Ты странная женщина, Катарина Лютер, — с мягкой усмешкой сказал Мартин, но лицо его было серьезным, ибо он верил каждому ее слову.

— Взамен я требую только одного: чтобы даже воспоминания о них не было в нашей супружеской постели! Ничего не хочу слышать ни о крестьянах, ни о князьях, ни о папах! Даже самого Господа упоминать не будем. Несмотря на то, что Бог есть любовь.


Через несколько дней Мартину приснился странный сон. Он в одеянии августинца стоит у подножия Священной лестницы в Риме и смотрит на свою жену, которая легко одолевает ступеньку за ступенькой. С замиранием сердца он хочет позвать ее назад, но она почему-то не слышит его. И вдруг между ним и ею встает густая пелена тумана. Лестница потонула в нем, как в молоке, и Мартин очень скоро перестал понимать, где он находится. Вслепую пытался он продвигаться сквозь белую мглу, пока не оказался на большой прямоугольной площади. То была рыночная площадь. А когда туман наконец рассеялся, оказалось, что Катарина бесследно исчезла. Зато он заметил, что все торговцы продают со своих лотков только гравюры с его, Лютера, изображением. Вот у лотка стоит его престарелый отец с портретом в руках. Он дает торговцу несколько монет, но, прежде чем Мартин успевает вмешаться, достает из кармана ножницы и режет портрет на мелкие кусочки, которые тут же уносит ветер.

С криком Мартин вскочил в постели, озираясь, как затравленный зверь. Ворот его ночной рубашки был порван, на лбу выступил холодный пот. «Что же такое со мной творится? — в смятении думал он. — Я теряю рассудок». Ощущая полную свою беспомощность, он прижал пальцы к пульсирующим вискам и замер, неотрывно глядя в темноте на очертания входной двери. Ему казалось, что вот-вот кто-то войдет.

— Что с тобой? — сонно спросила Катарина. Она повернулась на бок и подперла щеку ладонью, чтобы лучше разглядеть Мартина. — Успокойся, любимый. Тебе приснился дурной сон. Это все от тяжелой пищи. С завтрашнего дня я лично буду заботиться о кухне в этом удивительном доме. Ты увидишь, эти твои боли в желудке…

— Дело не в желудке, — сдавленным голосом произнес Мартин. — Но, может быть, ты и права. Это был просто-напросто сон… Все эти заботы…

Катарина поглубже зарылась в мягкое пуховое одеяло, подарок Барбары Кранах. Она провела пальчиком по крохотным ровным стежкам.

— Во всяком случае от денежных забот мы избавлены. Курфюрст проявил истинное великодушие, предоставив тебе возможность жить в Черном монастыре. И еще… Открою тебе секрет: даже сам Альбрехт Майнцский прислал нам двадцать гульденов. Что ты на это скажешь?

— Отошли их обратно!

— В таком случае хорошо, что я не сообщала тебе о других подобных подарках, — прошептала Катарина. — Иначе у нас разгорелся бы первый семейный спор.

Она взяла маленький носовой платочек и принялась вытирать своему супругу пот со лба и с шеи. Когда ее пальчики нежно дотронулись до его груди, он вздрогнул и тихо застонал. Она чувствовала, что ему страшно, но он не уклонялся от ее ласк.

— Я боготворю тебя, — тихо сказал он, наклонился и поцеловал ее в губы.

Какая сладость была в этих губах! Он ощутил ее теплое дыхание на своих щеках и стал осторожно гладить ее тело. Провел руками по ее плечам, по спине и наконец по бедрам и почувствовал, как она вся напряглась. Их сердца громко стучали наперегонки.

Сильный удар в оконное стекло заставил Мартина подскочить. Он быстро выбрался из постели и прокрался вдоль стены.

— Если это убийца, скажи, пусть подождет до завтра, — мрачно пошутила Катарина, но по ее лицу было заметно, что она сильно напугана.

И снова пригоршня земли ударилась в стекло. Мартин приоткрыл створку ставен, и в спальню хлынул холодный лунный свет. Он посмотрел вниз, в монастырский сад, и обомлел.

— Боже мой!

— Что там, любимый?

— Там, внизу, стоит Карлштадт, — ответил Мартин. — Никаких сомнений, это он.

Катарина со вздохом откинулась на подушки и принялась теребить ленты своей ночной рубашки.

— Вот славно! — проговорила она, надувшись, как маленький ребенок. — Теперь каждую ночь под нашим окном будет стоять человек, который пришел с тобой поговорить?

Мартин не ответил. Он сунул ноги в башмаки и накинул на плечи легкую мантию. Потом со свечой в руках вышел из комнаты и направился по гулкому коридору к лестнице. Катарина нетерпеливо ждала. Несмотря на тепло одеяла и подушек, ей вдруг стало зябко. Если бывший магистр Карлштадт посреди ночи пришел под окно ее супруга, значит, случилось что-то плохое.

Ей показалось, что прошла целая вечность, наконец Мартин вошел в комнату. Он был настолько бледен, что Катарина, вскрикнув, закрыла рот рукой.

— Ульрих мертв, — сказал Мартин. — Три дня назад его сожгли в Брюсселе на рыночной площади. Опять этот проклятый Алеандр…

— Алеандр?..

— Он был там в качестве нунция нового Папы. И никто не убедит меня в том, что он здесь ни при чем. Этот убийца все-таки отомстил мне!

Глаза Катарины наполнились слезами. Она положила руку Мартину на шею и притянула его голову к себе на колени. Оба замерли, пока Катарина наконец не промолвила:

— Царство Алеандра есть царство мгновения, а не царство вечное. Он ведь просто боится, что ничего из того, за что он боролся, его жалкую жизнь не переживет. Заблудшая, потерянная душа!

Мартин поднял голову и посмотрел на нее печальными глазами:

— Дай Бог, чтобы наши души не потерялись в этом мире.


Мартин старался одолеть то страшное горе, каким для него была смерть Ульриха, и поэтому с неистовством окунулся в работу. Каждый день его можно было видеть у алтаря в церкви Святой Марии. По вечерам он сидел вместе с Катариной у камина в своем кабинете и работал над новыми трудами и проповедями или отвечал на письма. Все чаще к нему приезжали за советом посланцы из разных немецких княжеств. Курфюрст Бранденбургский и ландграф Гессенский, голоса которых имели особый вес в Священной Римской империи германской нации, тем временем безраздельно приняли учение Лютера и начали у себя реорганизацию Церкви согласно духу Священного Писания. Их примеру последовали и другие князья, а также бесчисленное множество городов империи.

Через год после бракосочетания Мартина эрцгерцог Фердинанд, брат императора, на рейхстаге в Шпейере вынужден был дать разрешение, хотя и временное, на существование новой лютеранской конфессии. Угроза войны с гурками опять потребовала единения всех имперских сословий. На короткое время споры вокруг сочинений Лютера и его учения отошли на задний план. До очередного Вселенского Собора каждый в империи имел право жить так, как ему подсказывает совесть и его ответственность перед Богом и императором. Когда герольды огласили решение рейхстага во дворе Виттенбергского замка, люди, ликуя, бросались друг к другу в объятия прямо на улице. Мартин и Катарина вдвоем отправились в церковь Святой Марии и вознесли тихие молитвы перед саркофагом своего покровителя. Курфюрст Фридрих умер за несколько месяцев до рейхстага. Мартин еще успел вручить ему свой перевод Библии. Он посвятил этот перевод мудрому курфюрсту в благодарность за все, что он для него сделал.

Теперь саксонский трон занял его брат Иоганн, прозванный Постоянным. При дворе поговаривали, что он не желает оставаться в Виттенберге и намеревается перенести свою резиденцию в Торгау или в Дрезден. Мартин задавал себе вопрос, какие последствия это может иметь для него и для его семьи. До сих пор правитель и его советник Спалатин всегда были поблизости, и это позволяло Мартину чувствовать себя более уверенно. Правда, Иоганн тоже обещал ему свое покровительство, но будет ли он действительно проводить ту же политику, что и его предшественник, и сможет ли он в случае серьезных разногласий противостоять императору — это должно было показать время.


В семейной жизни Мартина тоже были и радости, и горести. В тот же год, когда собирался рейхстаг, Катарина произвела на свет здорового мальчугана, которого они назвали Иоганном. Симпатичный малыш сразу завоевал сердце отца. Мартин был без ума от счастья, когда смотрел на мальчика, и даже его престарелые родители радовались и неустанно слали подарки своему первому внуку. Через год с небольшим родилась девочка, Элизабет, слабенькая и болезненная. Мартин и Катарина ночи просиживали возле ее колыбели, но в августе следующего года малютка умерла. Мартин был безутешен. Словно тень, бродил он по галереям бывшего монастыря, ставшего домом для его семьи, прислушиваясь к завыванию ветра, который хлопал дощатыми ставнями.

Катарина делала все, чтобы облегчить Мартину груз его забот, но он больше не прикасался к перу. Он очнулся от своего оцепенения только тогда, когда узнал, что брат императора созвал еще один рейхстаг в Шпейере и отрекся от своего решения, которое принял на предыдущем рейхстаге из соображений холодного расчета. Тем самым Вормсский эдикт вновь вступал в силу. Сторонники Мартина снова были объявлены еретиками и подверглись жесточайшему преследованию.

— Присутствовавшие там князья Церкви восприняли это как неслыханное оскорбление, — рассказывал Спалатин однажды вечером, ужиная вместе с Мартином и Катариной в бывшей монастырской трапезной. Он рассеянно смотрел, как служанка подкладывает ему на тарелку хлеба, сыра и копченого сала, но не проявлял к еде никакого интереса.

Катарина озабоченно поглядывала то на него, то на своего мужа, который неподвижно сидел в кресле, не спуская глаз со Спалатина.

— Они протестовали во весь голос. Шестеро князей и четырнадцать советников магистратов свободных имперских городов подписали официальную петицию. Они заявили императору, что ни при каких условиях не намерены соблюдать новые решения Шпейерского рейхстага. Да, там же они написали, что считают решение Фердинанда постыдным и направленным против Слова Божьего. Император Карл наверняка был взбешен, когда об этом узнал.

— Но не означает ли решение рейхстага нашего полного поражения? — спросила Катарина.

Она встала и принесла с каминной полки еще одну свечу, потому что тем временем почти совсем стемнело.

Спалатин отрицательно помотал головой. Он собрался было ответить, но Мартин опередил его.

— Наш друг наверняка сейчас скажет, что этот протест впервые объединил князей. До сих пор они постоянно ссорились между собой и были не в состоянии прийти к общему решению. А теперь создается впечатление, что в будущем они готовы сплоченно выступить против произвола императора.

— Но нам не следует недооценивать императора Карла, — сказал Спалатин, положив в рот кусочек сыра. — Карл V давно уже не тот тщедушный юнец, перед которым ты стоял в Вормсе. Он поставил Францию на колени в битве при Павии. Его ландскнехты захватили Рим и унизили Папу. Поверь мне, и для князей Церкви он также опасен! — Секретарь тяжело вздохнул, вытащил из своего камзола измятое письмо и протянул его Мартину.

— Император созвал новый рейхстаг. Он состоится в Аугсбурге.

— Но зачем он это делает? — спросила Катарина.

— Чтобы завершить то, что он начал в Вормсе… Чтобы разгромить нас. Чтобы разрушить все, чего попытался достичь Лютер.

Мартин быстро пробежал глазами строки послания, вскочил и поспешно направился к двери. Катарина побежала следом.

— Ты никуда не пойдешь! Это ловушка, Мартин! Однажды ты уже чудом вырвался из Аугсбурга. Второй раз тебе это не удастся. Они сожгут тебя точно так же, как бедного Ульриха!

— Мне надо срочно поговорить с Меланхтоном.

— Если ты умрешь, умрет все, за что ты борешься! — Катарина заплакала и, раскинув руки, встала в дверях. — Что ты хочешь им сказать? Ты надеешься пробудить их совесть?

Мартин пожал плечами. Он смотрел, как Спалатин, присев на корточки, в задумчивости бросает в камин одно полено за другим.

— Значит, ты даже не знаешь, что говорить! — пронзительно закричала Катарина. — Но я должна это знать, слышишь?!

Мартин попытался погладить ее по щеке и вытереть слезы, но она сердито оттолкнула его.

— Катарина, в Вормсе император хотел только, чтобы я отрекся от своих тезисов против индульгенций, — сказал он ровным голосом. — Теперь он хочет, чтобы пол-Европы склонилось перед ним. Для него опасность представляют только турки. Одним словом: в его руках все средства и все силы, чтобы стереть нас в порошок Речь больше не идет о том, чтобы разрешить священникам жениться, или о том, чтобы немножко ослабить культ святых. Мы должны бороться, чтобы выжить!

— Возможно, но ты уже выдержал достаточно битв. Неужели ты не можешь поручить это кому-нибудь другому?!

Мартин улыбнулся ей. Глаза Катарины таинственно поблескивали в свете свечей. Словно околдованная собственной печалью, она на мгновение замерла. Ощутив на губах нежное дуновение поцелуя, она безвольно отступила в сторону. Не дав ей опомниться, Лютер проскользнул в дверь и тут же исчез за углом.

ГЛАВА 20

На неровных булыжниках двора, вплотную окруженного строениями, составляющими резиденцию епископа в Аугсбурге, в этот вечер раньше чем обычно были зажжены угольные светильники и факелы. Сильные ливни наконец прекратились, но по-прежнему было прохладно и сыро. Мужчины, женщины и дети собирались вокруг пылающих жаровен, чтобы согреться. Они рассказывали разные истории или затягивали церковные гимны на немецком языке, подыгрывая себе на флейтах.

Все эти звуки проникали в обрамленные вьющимися розами стрельчатые окна верхнего этажа дворца, где император Карл в обществе Алеандра поджидал прибытия семи курфюрстов и представителей свободных имперских городов. Сидя в своем покрытом мехами кресле, Карл с застывшим выражением лица прислушивался к пению на улице, Алеандр же беспокойно вышагивал по залу туда и обратно. Глаза его быстро перебегали с черных балок перекрытий на украшенные гобеленами стены и на роскошные бронзовые канделябры по обеим сторонам от входа. Всякий раз, когда в коридоре раздавались шаги, он вздрагивал, словно ждал, что дверь распахнется и в зал ворвется Мартин Лютер, вызывая его на поединок.

— Сядьте же наконец! — раздраженно сказал император. — Я уже теряю терпение!

Алеандр подвинул свой стул к столу из ореха, за которым вскоре должны были занять свои места писцы и чиновники имперской канцелярии. Его не обидел резкий тон, которым обратился к нему император, но в горле у него пересохло от волнения, и он с вожделением посмотрел на серебряный кубок, стоявший на столе перед Карлом.

— Мы изберем тактику проволочек, чтобы затянуть процесс, Ваше Величество, — сказал он через некоторое время. — Особый мастер вносить смуту — ландграф Гессенский. За ним нужен глаз да глаз!

— Это и есть те добрые советы, которые вы намеревались мне дать? — Карл пригубил бокал.

— Их все можно свести к одному, Ваше Величество. Князьям придется смириться с тем, что есть всего лишь одна Церковь. — Алеандр спрятал руки в складках своей фиолетовой мантии и угрюмо уставился перед собой. Всю свою жизнь он мечтал о том, чтобы подняться вверх по иерархической лестнице и стать епископом или кардиналом. Но теперь, когда он добился своей цели, ему все показалось бессмысленным. Кому нужны старые символы веры, которые теперь никто не уважает? Должности, которые поставлены под сомнение и втоптаны в грязь! Сам император нанес папству ощутимый удар, а при этом он почти с детской преданностью держится веры своих отцов.

Алеандр откашлялся, пытаясь взять себя в руки. «Если немцам действительно удастся основать новую Церковь, ничто уже не останется как прежде», — подумал он и низко опустил голову. Из открытого окна доносились тихие всхлипывания — плакал испуганный ребенок.


Три часа спустя толпы людей — секретари, советники, знать и влиятельные купцы — заполнили зал, где должно было происходить заседание рейхстага. Раздались звуки фанфар, и в дверях появились официально приглашенные лица, они с трудом пробирались к возвышению, устланному коврами. Старый церемониймейстер императора Карла трижды ударил посохом по деревянному полу.

Император, у ног которого лежал бульдог, принимал приветствия немецких правителей со стоическим спокойствием. И только старым князьям, которые верой и правдой служили еще его деду, он отвечал небрежным кивком. Алеандр занял свое место позади трона императора; как всегда, лицо его оставалось в тени, и только внимательный наблюдатель мог заметить хищный блеск в его черных глазах. Когда князья в своих роскошных одеждах один за другим отвесили поклон императору, он почувствовал, как кровь зашумела у него в висках. Морщинистые лица этих знатных людей, как определил его опытный взгляд, свидетельствовали о том, что они испытывают страх. Но в их лицах было что-то еще, чему Алеандр не мог дать названия. Он затаил дыхание, ожидая, когда император поднимет руку.

В следующее же мгновение шум в зале стих. В наступившей тишине можно было даже расслышать, как струится песок в песочных часах. Двое стражников, стоявших у входа, по безмолвному сигналу своего начальника заперли на засов створки тяжелых дубовых дверей. Теперь никто больше не мог ни войти в зал, ни выйти из него.

— Мы подробно изучили ваши прошения, господа, — объявил император после некоторого молчания. Жестом повелителя он дал присутствующим понять, что они могут сесть. — Но хочу сказать вам сразу: я приехал в Аугсбург не для того, чтобы спорить о Мартине Лютере. Вашим пасторам отныне запрещается проповедовать в моих владениях. Вы предадите анафеме новую Библию, переведенную на язык черни, и всякого, кто имеет такую Библию, объявите врагом империи. — Он с вызовом посмотрел на собравшихся. — Вы меня поняли, господа?

Князья подавленно молчали, не осмеливаясь даже шевельнуться. Затем все взоры обратились на ландграфа Гессенского, которого они выбрали своим представителем. Некоторое время и он с понурым видом стоял перед Карлом, но потом неожиданно выпрямился и сделал два шага вперед, к трону императора. Бульдог тихо зарычал.

— При всем нашем глубочайшем уважении к вам, Ваше Величество, то, что вы от нас требуете, неприемлемо, — произнес ландграф. Он был бледен как полотно, и ладони у него вспотели от страха, но он тут же безо всяких колебаний объявил Карлу решение имперских сословий: — Мы не будем запрещать нашим пасторам проповедовать Слово Божье. Ни здесь, ни где-либо еще.

Не успел еще потрясенный Карл найти нужные слова, как на помощь ландграфу пришел Иоганн Саксонский, брат покойного Фридриха.

— Немецкая Библия — это дар Божий всем, кто трепещет перед Господом, Ваше Величество, — заявил он с легкой дрожью в голосе. — Подданные княжества Саксонского отказываются предавать анафеме эту Библию!

— Как вы смеете?! — С пунцовым лицом Карл вскочил, сильно пнув своего бульдога. Он с ядовитой злобой посмотрел на представителей городов, которые согласно кивали, слушая слова курфюрста. Карл оправил перекинутую через плечо мантию и простер вперед руку. — Я требую от моих регентов верности и подчинения! — возбужденно вскричал он. — В знак вашей преданности все вы завтра отправитесь процессией в собор на праздник Тела Христова и будете молиться… Каждый, каждый из вас! Причем молиться будете по тому канону, который предписывает святая Римская Церковь!

Теперь поднялся маркграф Георг Бранденбургский, старый человек, лицо которого было изборождено глубокими морщинами.

— Нет, Ваше Величество, — твердо сказал он. — Этого мы делать не будем.

— Будете, маркграф, иначе вам не избежать моего меча! — Голос императора зазвучал еще жестче. — И не думайте, что я пощажу вас лишь потому, что вы дворянских кровей!

— Я скорее положу голову на плаху, чем позволю лишить меня моей Библии, и никогда не отрекусь от своей веры! — бесстрашно ответил ему старик. Он тяжело опустился у ног императора на колени и склонил голову.

От того, что произошло дальше, перехватило дыхание не только у императора, но и у Алеандра. Курфюрст Иоганн Саксонский и ландграф Филипп обменялись взглядами, а затем тоже опустились на колени, склонив головы. Один за другим за ними последовали все остальные князья, а также представители Нюрнберга и Ройтлингена, пока все они в один ряд не замерли перед Карлом. Каждый из них подставил императору свою шею, словно ожидая в следующее мгновение смертельного удара меча.

Император медленно отступал назад. Шаг за шагом. В какой-то момент ему отчаянно захотелось оказаться на поле битвы и повести свои войска на врага. Военное искусство — вот что было его стихией. В этом искусстве он хорошо разбирался, потому что оно подчинялось правилам. Здесь же, среди этих людей, он отказывался что-либо понимать. В первый раз со времени коронации он усомнился в себе самом и, что было хуже всего, в собственной власти. Он оглядел писцов и стражу, вцепившуюся в свои выставленные вперед алебарды. Пока он размышлял, что ему сейчас сделать или сказать, какой-то щуплый человечек в темно-коричневой шелковой мантии с трудом пробился сквозь ряды. В руке он держал свиток пергамента. Это был Филипп Меланхтон.

— Что вам здесь надо? — закричал на него Алеандр. — Вам здесь нечего делать!

— Здесь мы описали наше вероисповедание, надеюсь, Его Величество не найдет в нем никакого изъяна.

— Вот как, вы так думаете? — Алеандр громко засмеялся, но глаза его были пусты. — Получается, что вы хотите ознакомить нас с новой ересью. И там тоже девяносто пять тезисов?

Меланхтон тяжело дышал. Сердце у него билось где-то в горле, но он собрал все свое мужество и, приблизившись к императору, протянул ему свиток.

— Мой друг Мартин Лютер и я посвящаем этот труд Вашему Величеству, — торжественно провозгласил он. — Мы называем его Confessio Augustana, «Аугсбургское вероисповедание».

— Что ж, посмотрим! — Император кончиками пальцев взял в руки пергамент, словно опасаясь обжечься, и через плечо передал его одному из своих писцов.

Когда Меланхтон через некоторое время украдкой оглянулся, он, к своему великому удивлению, обнаружил, что место Алеандра опустело. Вечный противник Мартина, видимо, покинул рейхстаг в тот момент, когда император принял из рук Меланхтона послание Лютера. Меланхтон облегченно вздохнул. Ощущение глубокого покоя и умиротворения разлилось по всему его телу и окончательно победило всякий страх.

Кроме колыхания алой ткани тяжелого полога ничто более не напоминало о том, что Алеандр здесь был, держа всех в напряжении своим угрожающим взглядом. Никто из присутствующих в нем не нуждался, никому не нужен был его совет. Меланхтон, то и дело кланяясь, вернулся на свое место, и в зале установилась напряженная тишина.

Даже император предпочел пока молчать.

ЭПИЛОГ

Мартин и Катарина бежали по мокрому от дождя полю. Они держались за руки, смеялись и шутили, как юные влюбленные. На несколько волшебных мгновений они забыли обо всем, что творилось вокруг. Виттенберг был сейчас так же далек от них, как и Аугсбург. Не более чем просто воспоминание.

Перед ними высились крепостные сооружения города Кобурга, где Мартин временно поселился по совету имперских князей. В Аугсбурге ему показываться было нельзя, но он хотел наблюдать за всем происходящим на рейхстаге, находясь поблизости.

— Лови! — Кокетливо взмахнув ресницами, Катарина выпустила руку супруга и со смехом помчалась вниз по поросшему кустарником склону, да так быстро, что фартук и юбки затрепетали на ветру.

Они оказались возле пруда, зеленоватая вода которого поблескивала в лучах вечернего солнца. Листья и сухие ветки покачивались на ее гладкой поверхности. Катарина остановилась как зачарованная, наблюдая за цаплей, которая поднялась в воздух с противоположного берега и, медленно взмахивая крыльями, полетела над душистыми зарослями роз и испанского дрока. Пронзительные крики птицы, удаляясь, звучали столь жалобно, что у Катарины защемило сердце. Она в беспокойстве оглянулась. Мартин, который в этот момент как раз спускался к пруду, проследил за взглядом жены. Она смотрела туда, где виднелись оборонительные валы и на городских стенах стояла стража Кобурга.

Что-то сильно напугало Катарину. Нет, все-таки это была не птица. Он хотел спросить, но она только поднесла палец к губам. Ее побледневшее лицо было полно тревоги.

В следующий момент откуда-то из-за горизонта донесся шум, напоминающий глухой рокот грома. На холме показались очертания четырех всадников, которые ненадолго замерли, словно высматривая кого-то, а потом с бешеной скоростью помчались вниз с холма. Они неслись прямиком к ним. Предстояла схватка — деваться было некуда.

Мартин затаил дыхание и заслонил собою Катарину. Он слышал, как она в ужасе вскрикнула, когда из-за кустов показались еще два всадника, и тоже направились к ним. Вооруженные рыцари были в шлемах и кольчугах, на которых красовался герб императора.

Мартин схватил Катарину за руку. Он притянул ее к себе, медленно приблизил свои губы к ее губам и поцеловал. Потом заглянул ей в глаза.

— Я так счастлив, что ты любишь меня, Катарина фон Бора.

— Мартин…

Дикий крик императорского солдата заставил Катарину замолчать. Она испуганно отпрянула назад и тут же внутренне укорила себя за это. Она старалась сохранить самообладание, чтобы Мартину не было за нее стыдно, когда его схватят. Солдаты не должны увидеть ее слез, когда мужа закуют в цепи и поведут в Аугсбург. И вдруг она заметила, что четверых всадников догоняет еще один.

— Мартин, смотри! Ты видишь, вон там! — Она указала рукой в сторону холмов, и глаза ее расширились от неописуемого удивления.

На человеке, который приближался к ним, был белый бархатный плащ, вздувшийся от ветра, как колокол. Он сидел в седле неуверенно, и все же держал поводья только одной рукой. В другой руке у него был свиток пергамента. Он кричал что-то изо всех сил.

— Филипп Меланхтон! — воскликнул Мартин. Он тоже узнал тщедушного всадника.

Мартин обнял Катарину.

— Что же, в конце концов, все это значит?!

— Они победили! — услышал он еще издали ликующий голос Меланхтона. — Князья присягнули императору на верность, но ясно дали ему понять, что их совесть принадлежит только им.

Солдаты остановились на почтительном расстоянии, а Меланхтон подъехал к Мартину и Катарине и спрыгнул с лошади. Он подбежал к своим друзьям и порывисто обнял обоих. Мартин и не предполагал, что этот серьезный ученый способен на столь бурные проявления чувств.

— Ты спасен, мой любимый, — сказала Катарина; радость переполняла ее. — Теперь они уже ничего не смогут тебе сделать!

Меланхтон в восторге кивнул.

— Ты вернул миру Бога милосердного, друг мой. Когда-нибудь они все это поймут.

Мартин молча пожал руку своему другу. Потом отвернулся и от Меланхтона, и от жены, бросил взгляд на солдат императора и пошел к пруду. Теплый ветер обвевал его разгоряченное, радостное лицо. Он думал о том, что произошло в Аугсбурге. Господь сам сверш