Book: Употребитель



Употребитель

Алма Катсу

УПОТРЕБИТЕЛЬ

От автора

Употребитель

Поскольку «Употребитель» — плод фантазии, я не думаю, что читатели станут ожидать исторической достоверности, но один факт свободного обращения с историей я должна упомянуть. В штате Мэн не существует города под названием Сент-Эндрю, но если читатель попытается определить координаты этого вымышленного поселения на основании подсказок, содержащихся в тексте, то он обнаружит, что этот город, если бы он существовал, находился бы там, где в наши дни стоит город Аллагаш. По правде говоря, эта область штата Мэн до шестидесятых годов девятнадцатого века не была заселена. Но акадианское[1] поселение Мадаваска, расположенное неподалеку, было основано в тысяча семьсот восемьдесят пятом году, поэтому мне показалось, что не будет слишком большим преувеличением приурочить к этому времени основание Чарльзом Сент-Эндрю своего поселения.

Часть I

Употребитель

Глава 1

Треклятый мороз. Облачка пара, срывающиеся с губ Люка Финдли, повисают в воздухе и кажутся твердыми, похожими на замерзшие осиные гнезда, из которых высосан весь кислород. Его руки тяжело лежат на руле. Он клюет носом. Проснулся — и едва успел сесть в машину, чтобы доехать до больницы к началу ночного дежурства. Покрытые снегом поля по обе стороны от дороги при свете луны выглядят призрачно, сугробы кажутся множеством губ, посиневших от обморожения. Снег так глубок, что в нем потонули стебли бурьяна и сухие кусты репейника, обычно обрамляющие поля. Из-за снега окрестности выглядят обманчиво мирно. Люк часто гадает, почему его соседи не уезжают из этого, самого северного, уголка штата Мэн. Одинокие, холодные края, не самые лучшие для фермерства. Полгода — зима, сугробы до самых подоконников, ледяной ветер, гуляющий над опустевшими картофельными полями.

Время от времени кто-то замерзает насмерть. Люк — один из немногих врачей в этих краях, поэтому он видел немало обмороженных. Пьяница (а их в Сент-Эндрю хоть отбавляй) засыпает в сугробе и к утру превращается в человека-эскимо. Мальчик, катающийся на коньках на замерзшей реке Аллагаш, на тонком льду проваливается под воду. Порой утопленников обнаруживают на полпути до Канады, в месте слияния Аллагаша с рекой Св. Иоанна. Охотник слепнет от белизны снега и не может выбраться из лесной чащобы. Его находят сидящим под деревом, с ружьем на коленях.

«Это был не несчастный случай, — с отвращением сказал Люку шериф Джо Дюшен, когда тело охотника доставили в больницу. — Старина Олли Остергард помереть хотел. Вот так он с собой покончил». Но Люк считает, что это неправда. Будь это так, Остергард выстрелил бы себе в висок. Гипотермия — слишком медленная смерть. Пока замерзаешь, можно и передумать.

Люк въезжает на своем пикапе на пустую автостоянку перед Арустукской окружной больницей, выключает мотор и в который раз дает себе слово уехать из Сент-Эндрю. Нужно только продать родительскую ферму и уехать — вот только он пока не знает куда. Люк по привычке вздыхает, выдергивает ключи из зажигания и направляется к входу в приемный покой.

— Люк, — говорит дежурная медсестра и приветствует его кивком.

Люк на ходу снимает перчатки, вешает парку на вешалку в крошечной ординаторской и возвращается в приемный покой.

— Джо звонил, — говорит Джуди. — Везет к нам какого-то хулигана. Хочет, чтобы ты его осмотрел. Будет с минуты на минуту.

— Шоферюга?

Если речь идет о драке, то чаще всего напиваются в «Голубой луне» и дерутся водители грузовиков лесозаготовительных компаний.

— Нет, — рассеянно отвечает Джуди, не отрывая глаз от монитора компьютера. Голубоватые блики пляшут на стеклах ее бифокальных[2] очков.

Люк кашляет, чтобы привлечь ее внимание:

— Кто же тогда? Кто-то местный?

Люк ужасно устал латать своих соседей. Похоже, в этом суровом городке могут жить только драчуны, пьяницы и неудачники.

Джуди отрывает взгляд от монитора:

— Нет. Это женщина. И не местная.

Это необычно. Полицейские редко привозят в больницу женщин, если только они не стали жертвами преступления. Ну, бывает, привезут жену, которую поколотил муж, а летом какая-нибудь туристка может хватить лишнего в «Голубой луне». Но в это время года — какие туристы?

Это что-то новенькое. Люк берет журнал.

— Хорошо. Что еще у нас нынче? — спрашивает он, а потом рассеянно слушает, как Джуди отчитывается обо всем, что произошло за время предыдущей смены.

Вечер, судя по всему, был напряженным, но сейчас, за два часа до полуночи, в больнице тихо. Люк возвращается в ординаторскую, чтобы там ждать шерифа. Он не в силах вынести очередного рассказа Джуди о приготовлениях к свадьбе ее дочери. Сколько стоят свадебные платья, сколько берут за свои услуги флористы и официанты. «Уж лучше бы женишок ее умыкнул из дома», — однажды сказал Люк Джуди, а она так глаза вытаращила, словно он признался в том, что состоит в террористической организации. «Для девушки свадьба — самый важный день в жизни, — укоризненно проговорила Джуди в ответ. — А в твоем теле — ни одной романтической косточки. Неудивительно, что Тришия с тобой развелась». Люк давно перестал возражать, что не Тришия с ним развелась, а он с ней. Все равно его никто не слушал.

Люк садится на обшарпанную банкетку в ординаторской и пытается отвлечься головоломкой «судоку». Но отвлечься не получается. Лезут мысли о том, как он ехал до больницы, вспоминаются дома, стоящие вдоль пустынных дорог, свет в одиноких окнах. Чем занимаются люди в своих домах в долгие зимние вечера? Люк — земский врач, от него ничего не утаишь. Ему ведомы пороки всех горожан: он знает, кто поколачивает жену, а кто — детишек, кто напивается в стельку и застревает в сугробе на своем грузовичке, кто страдает хронической депрессией, вызванной плохими урожаями, и не видит перспектив к улучшению. Леса вокруг Сент-Эндрю густые, темные, в них много тайн. Люк вспоминает, почему ему так хочется уехать из этого города. Он устал от того, что знает чужие тайны, и от того, что его тайны известны всем.

А потом приходит другая мысль — она в последнее время приходит ему в голову всякий раз, как только он переступает порог больницы. Его мать умерла не так давно, и он живо вспоминает ту ночь, когда ее перевели в палату, прозванную «хосписом». Таких палат в больнице несколько, там находятся пациенты, чьи дни сочтены, и поэтому их нет смысла переводить в реабилитационный центр в Форт-Кенте. Сердечная функция у матери Кента упала до десяти процентов, и она сражалась за каждый вдох. Ей даже кислородную маску пришлось надеть. Люк сидел с ней в ту ночь один, потому что было поздно и все другие посетители ушли домой. Когда ее сердце остановилось в последний раз, он держал ее за руку. Мать к тому моменту была очень слаба. Она едва заметно шевельнулась, и ее рука обмякла. Она ушла из жизни плавно — словно закат сменился сумерками. Монитор тревожно заверещал, и в палату вбежала дежурная сестра, но Люк выключил сигнализацию и махнул сестре рукой, чтобы та не подходила. Он взял фонендоскоп и проверил пульс и дыхание матери. Она была мертва.

Дежурная сестра спросила, не хочет ли он ненадолго остаться с матерью наедине, и Люк ответил «да». Большую часть недели он провел рядом с постелью матери в палате интенсивной терапии, и теперь ему было непонятно, как можно просто встать и уйти. Он сидел и сидел, и смотрел в одну точку — но, конечно, не на мертвое тело матери, — и пытался сообразить, что же ему теперь делать. Позвонить родственникам; все они были фермерами и жили в южных штатах… Позвонить отцу Лаймону, настоятелю католической церкви, в которую сам Люк не мог себя заставить ходить… Выбрать гроб… Столько забот. Он знал, что нужно сделать, потому что уже проходил через все это семь месяцев назад, когда умер его отец, но мысль о том, что все это придется пережить снова, вызывала у него тоску. В такие моменты ему не хватало бывшей жены. Тришия была медсестрой, и в тяжелые времена она была просто незаменима. Она никогда не теряла голову, даже горевать умела практично.

Но теперь не стоило тосковать по прежним временам. Теперь Люк был одинок, и ему следовало все дела делать самолично. Он покраснел от смущения, вспомнив, как сильно его мать хотела, чтобы они с Тришией остались вместе, как она отчитывала его за то, что он позволил Тришии уйти. Люк бросил виноватый взгляд на мертвое тело матери.

Ее глаза были открыты. А минуту назад были закрыты. Сердце Люка забилось чаще, хотя он понимал: это ничего не значит. Просто остаточный электрический импульс пробежал по нервам. Так заглушенный двигатель автомобиля выбрасывает остатки выхлопных газов. Люк протянул руку и опустил веки матери.

Ее глаза открылись во второй раз — так, словно его мать проснулась. Люк чуть было не отпрянул, но сумел совладать с испугом. Нет, не с испугом — с удивлением. Он снова взял фонендоскоп и прижал мембрану к груди матери. Полная тишина — ни тока крови по сосудам, ни шелеста дыхания. Люк сжал запястье матери. Пульса не было. Он посмотрел на часы: прошло пятнадцать минут с того момента, как он констатировал смерть. Люк опустил холодную руку матери, не сводя глаз с ее лица. Он был готов поклясться, что она смотрит на него.

И вдруг ее рука оторвалась от простыни и потянулась к нему. Мать словно бы умоляла взять ее за руку. Люк так и сделал, но тут же отпустил ее руку — она была холодна и безжизненна. Люк вскочил и отошел на пять шагов от кровати. Потирая лоб, он лихорадочно гадал, не галлюцинация ли это. Когда обернулся, мать лежала неподвижно, ее веки были сомкнуты. А у него ком подступил к горлу, он едва мог дышать.

Только через три дня Люк смог заставить себя заговорить об этом с другим врачом. Для разговора он выбрал старого Джона Мюллера, прагматичного терапевта, который, как все знали, поставляет телят на ранчо своему соседу. Мюллер посмотрел на Люка скептически — наверное, решил, что тот был пьян. «Подрагивание пальцев на руках и ногах — такое бывает, — сказал он. — Но через пятнадцать минут после наступления смерти? Мышечнокостные движения? — Мюллер снова придирчиво глянул на Люка. Он словно бы стыдился самого факта, что они говорят об этом. — Тебе это показалось, потому что ты хотел это увидеть. Ты не хотел, чтобы она умирала».

Люк знал, что всё не так. Но с врачами решил больше об этом не заговаривать.

«И потом, — продолжал Мюллер, — какая разница? Допустим, тело дернулось разок-другой. А ты считаешь, что она что-то хотела тебе сказать? Ты веришь в эту дребедень типа жизни после смерти?»

Миновало четыре месяца, но стоило Люку вспомнить об этом, и у него мурашки побежали по коже. Он кладет «судоку» на край стола и начинает массировать голову. Дверь ординаторской приоткрывается, заглядывает Джуди:

— Джо подъехал.

Люк выходит без куртки. Надеется, что мороз прогонит сонливость. Он смотрит, как Дюшен останавливает большой черно-белый универсал с эмблемой штата Мэн на передних дверцах и экономичным проблесковым маячком на крыше. Люк знаком с Дюшеном с детства. Они учились в разных классах, но в школе встречались постоянно. Словом, физиономию Дюшена, похожую на мордочку хорька, его глазки-бусинки и острый нос Люк лицезреет уже двадцать с лишком лет.

Сунув руки под мышки, чтобы не замерзли, Люк смотрит, как Дюшен открывает заднюю дверцу и берет арестованную за руку. Ему любопытно увидеть задержанную женщину. Он представляет себе здоровенную, мужеподобную байкершу, краснолицую, с разбитой губой, и с удивлением видит, как из машины выходит хрупкая молодая женщина. А может быть, девушка-подросток. Тоненькая, как мальчишка, но хорошенькая, с густыми соломенно-желтыми кудряшками. «Волосы у нее, как у ангела», — думает Люк.

Глядя на эту женщину (девочку?), Люк ощущает странное покалывание в глазах. Его сердце начинает биться чаще. Он словно бы узнает ее. «Я тебя знаю», — думает он. Он знает не ее имя, а что-то более важное о ней. Но что? Люк прищуривается, разглядывает девушку более пристально. «Может быть, я ее видел раньше? — думает он. — Нет, я ошибаюсь».

Дюшен придерживает арестованную под локоть. Ее руки скованы пластиковыми наручниками. Подъезжает вторая полицейская машина, из которой выходит Клей Хендерсон и ведет арестованную в приемный покой. Они проходят мимо Люка, и он видит, что блузка на девушке влажная. От черного пятна исходит знакомый запах железа и соли. Запах крови.

Дюшен останавливается рядом с Люком и кивком указывает на Хендерсона и арестованную девушку:

— Мы ее вот в таком виде задержали. Шла по дороге, по которой лес возят в Форт-Кент.

— Без пальто?

Раздетая — в такую погоду? Не могла же она долго находиться на морозе.

— Говорю же — без всякого пальто. Мне надо, чтобы ты посмотрел, не ранена ли она, и сказал, можно ли ее отвезти в участок и посадить под замок.

Люк всегда подозревал, что Дюшен, как многие сотрудники правоохранительных органов, занимается рукоприкладством. Очень часто к нему доставляли пьяных с шишками на голове и синяками на физиономии. А эта девушка — почти ребенок. Что такого она могла натворить?

— С какой стати она арестована? За то, что ходит в мороз без пальто?

Дюшен гневно зыркает на Люка. Он не привык, чтобы над ним подшучивали.

— Эта девчонка — убийца. Она нам сказала, что заколола человека насмерть и бросила его труп в лесу.


Люк приступает к осмотру арестованной девушки, но думать ему мешает странная пульсация в голове. Он светит тонким фонариком в глаза девушки, чтобы увидеть, не расширены ли зрачки. Глаза у нее светло-голубые, настолько светлые, что похожи на осколки льда. Кожа на ощупь липкая, пульс медленный, дыхание неровное.

— Она очень бледна, — говорит он Дюшену, когда они отходят от каталки, на которой лежит пристегнутая ремнями девушка. — Это может означать, что у нее развивается цианоз. Шоковая реакция.

— Это значит, что она ранена? — недоверчиво интересуется Дюшен.

— Не обязательно. Возможно, это следствие психологической травмы. Может быть, из-за ссоры. Или из-за драки с тем мужчиной, которого она убила. Откуда тебе знать — вдруг это была самозащита?

Дюшен, подбоченившись, пристально смотрит на девушку, словно способен взглядом узнать правду. Он переминается с ноги на ногу.

— Мы ничего не знаем, — ворчит он. — Она нам мало что сказала. Ты мне, главное, скажи, ранена она или нет. Если нет, то я просто отвезу ее в…

— Придется снять с нее блузку, смыть кровь…

— Поторопись. Я не могу здесь торчать всю ночь. Я Бушера в лесу оставил, он труп ищет.

Даже при полной луне в бескрайнем лесу темнотища. Люк понимает, что у помощника шерифа Бушера не так много шансов в одиночку найти труп.

Люк пощипывает краешек латексной перчатки:

— Ну, так езжай, помоги Бушеру, пока я ее обследую.

— Я не могу оставить здесь арестованную.

— Ради бога! — говорит Люк, скосив глаза на хрупкую девушку, лежащую на каталке. — Вряд ли она со мной справится и убежит. Если ты боишься, оставь здесь Хендерсона.

Они оба робко смотрят на здоровенного верзилу. Тот стоит у регистрационной стойки в комнате ожидания и перелистывает старый номер «Спортс Иллюстрейтед», держа в руке стаканчик с кофе из автомата. Он похож на мультяшного медведя, и ума у него, похоже, примерно столько же.

— Толку от него в лесу будет немного… Ничего не случится, — говорит Люк нетерпеливо и отворачивается от шерифа с таким видом, словно вопрос решен. Он чувствует, что Дюшен сверлит глазами его спину. Он не может решить, стоит спорить с Люком или нет.

Через пару секунд шериф поворачивается и шагает к стеклянным раздвижным дверям.

— Оставайся здесь, с арестованной! — кричит он Хендерсону, напяливая тяжелую, подбитую мехом шапку. — Я вернусь, помогу Бушеру. Этот балбес собственную задницу не найдет двумя руками и с картой.

Люк и дежурная сестра стоят возле каталки. Люк показывает девушке ножницы.

— Мне придется разрезать вашу блузку, — предупреждает он.

— Да пожалуйста. Она все равно испорчена, — произносит девушка тихо, со странным акцентом.

Блузка у нее явно дорогая. Как из модного журнала. Такие в Сент-Эндрю никто не носит.

— Вы ведь не местная, да? — спрашивает Люк, чтобы немного успокоить девушку.

Она снова пытливо смотрит на него. Похоже, пытается решить, стоит ему доверять или нет. По крайней мере, Люк читает в ее взгляде этот вопрос.

— На самом деле я тут родилась, — говорит девушка. — Но это было очень давно.

Люк смешливо фыркает:

— Для вас, может быть, и давно. Если бы вы тут родились, я бы вас знал. Я в этих краях почти всю жизнь прожил. Как вас зовут?

Девушка на его уловку не попадается.

— Вы меня не знаете, — холодно отвечает она.

Несколько минут слышно только шуршание разрезаемой ножницами ткани. Пропитанную кровью блузку резать нелегко, дело идет медленно. Сделав свою работу, Люк отступает назад, его место занимает Джуди. Она моет девушку марлей, смоченной в теплой воде. Когда кровавые разводы исчезают, обнажается бледная кожа. На девушке — ни царапинки. Медсестра раздраженно бросает кохер с куском марли на поддон и удаляется из смотровой палаты с таким видом, словно она-то изначально знала, что никаких ран у арестованной девушки нет, а Люк снова показал свою профессиональную некомпетентность.



Отводя глаза, Люк накрывает грудь девушки бумажной простыней.

— Если бы вы меня спросили, я бы вам сказала, что не ранена, — шепчет Люку девушка.

— Но шерифу вы этого не сказали, — говорит Люк и ставит рядом с каталкой табурет.

— Нет. А вам бы сказала. — Она кивает головой: — У вас есть сигарета? Просто умираю, как курить хочется.

— Простите. Сигарет у меня нет. Не курю, — отвечает Люк.

Девушка смотрит на него. Бледно-голубые, как лед, глаза изучают его лицо.

— Вы недавно бросали курить, но снова начали. Я вас нисколько в этом не виню, учитывая, сколько всего вам пришлось в последнее время пережить. Но в кармане халата у вас лежит пара сигарет, если я не ошибаюсь.

Рука Люка инстинктивно опускается в карман, кончики его пальцев касаются сигарет. Удачная догадка или она рассмотрела сигареты у него в кармане? И что значит это «учитывая, сколько всего вам пришлось в последнее время пережить»? Она просто притворяется, делает вид, что читает его мысли, пытается забраться к нему в голову. Так вела бы себя любая умная девушка на ее месте. В последнее время все пережитые неприятности у него просто-таки написаны на лице. Он просто пока не придумал, как жить дальше, все его проблемы связаны между собой, навалились одна на другую. Чтобы решить хотя бы одну из них, он должен знать, как разобраться со всеми сразу.

— Курить в здании больницы запрещено. К тому же позвольте вам напомнить — если вы забыли, — что вы привязаны к каталке. — Люк выдвигает стержень шариковой ручки и берет клипборд. — Людей у нас не хватает, так что мне придется самому задать вам несколько вопросов для заполнения больничной карты. Имя?

Девушка с опаской смотрит на клипборд:

— Не скажу.

— Почему? Вы от кого-то убежали? Вы поэтому не хотите говорить, как вас зовут?

Люк испытующе смотрит на девушку: она напряжена, она настороже, но владеет собой. Люк имел дело с пациентами, виновными в случайных убийствах. Обычно они ведут себя истерично — плачут, дрожат, кричат. А эта девушка только едва заметно дрожит под бумажной простыней и время от времени нервно шевелит ногами, но по ее лицу Люк видит: шоковой реакции нет.

А еще он чувствует, что ее отношение к нему становится все теплее. Между ними словно бы происходит химическая реакция. Может быть, она хочет рассказать ему об ужасном происшествии в лесу?

— Вы не хотите рассказать мне, что сегодня произошло? — спрашивает он, подкатив табурет ближе к каталке. — Вы ловили попутку? Может быть, вас кто-то подвез? Тот, кто теперь в лесу… Он на вас напал, а вы защищались?

Девушка вздыхает, откидывается на подушку и смотрит в потолок:

— Ничего подобного. Мы были знакомы. Мы вместе приехали в город. Он… — она умолкает, подыскивает слова. — Он попросил меня помочь ему умереть.

— Речь об эвтаназии? Он был смертельно болен? Рак?

Ответ девушки не вызывает у Люка доверия. Желающие уйти из жизни обычно выбирают что-нибудь тихое и надежное: яд, таблетки, шланг, присоединенный к выхлопной трубе автомобиля. Они не просят, чтобы их закололи ножом насмерть. Если приятель этой девушки действительно возжелал помереть, он мог бы просто просидеть под звездами всю ночь, пока не замерз.

Люк смотрит на девушку. Она дрожит от холода.

— Давайте-ка я вам принесу больничный халат и одеяло. Вы, похоже, продрогли.

— Спасибо, — говорит девушка и опускает глаза.

Люк возвращается с застиранным розовым фланелевым халатом и голубым стеганым акриловым одеялом. Цвета материнства. Он смотрит на руки девушки, на ее запястья, обхваченные и пристегнутые к каталке нейлоновыми ремешками.

— Так… — говорит Люк. — Сначала отстегнем одну руку.

Он расстегивает ремешок с той стороны, где рядом с каталкой стоит столик, а на столике — лоток с инструментами. Кохер, выпачканные в крови ножницы, скальпель.

Проворно, словно кролик, девушка хватает скальпель и сжимает в тонкой руке, повернув лезвием к Люку. Ее глаза широко раскрыты, краешки ноздрей покраснели.

— Спокойно, — говорит Люк, встав с табурета и отступив, чтобы девушка не могла до него дотронуться. — В холле — помощник шерифа. Если я его позову, все будет кончено, понимаете? Нас обоих этим крошечным ножичком вы не убьете. Поэтому — почему бы вам не положить скальпель…

— Не зовите его, — говорит девушка, держа скальпель в вытянутой руке. — Мне нужно, чтобы вы меня выслушали.

— Я слушаю.

Каталка стоит между Люком и дверью. Девушка может перерезать ремешок на другой руке за то время, пока он добежит до двери.

— Мне нужна ваша помощь. Нельзя, чтобы он меня арестовал. Вы должны помочь мне бежать.

— Бежать? — Люк вдруг перестает опасаться того, что эта девушка ранит его скальпелем. Он не может понять, как получилось, что он забыл об осторожности, и как она смогла заморочить ему голову. — Вы в своем уме? Я не стану помогать вам бежать.

— Выслушайте меня…

— Вы сегодня вечером кого-то убили. Вы сами в этом признались. Я не могу помочь вам бежать.

— Это было не убийство. Я же вам сказала. Он сам хотел умереть.

— И он приехал умирать сюда, потому что тоже вырос здесь?

— Да, — отвечает девушка, и в ее голосе звучит облегчение.

— Тогда скажите мне, кто это такой. Возможно, я его знаю…

Она качает головой:

— Я же вам говорила — вы с нами не знакомы. Никто здесь нас не знает.

— Вы не можете этого утверждать. Может быть, кто-то из ваших родственников…

Когда Люк злится, он становится упрямым.

— Никто из моей семьи очень, очень давно не жил в Сент-Эндрю, — устало произносит девушка и вдруг сердито говорит: — Думаете, вы всех тут знаете, да? Ладно. Моя фамилия — Мак-Ильвре. Ну что, знакома вам такая фамилия? А фамилия того, чей труп лежит в лесу, — Сент-Эндрю.

— Сент-Эндрю? — удивляется Люк. — Ведь так называется наш город.

— Вот именно, — чуть надменно говорит девушка.

У Люка словно газировка вспенивается позади глазных яблок. Нет, он не то чтобы узнает девушку… но ведь ему где-то попадалась эта фамилия — Мак-Ильвре. Он знает, что где-то ее видел или слышал, но где — никак не может вспомнить.

— Никто по фамилии Сент-Эндрю в этом городе не жил уже лет сто, — говорит Люк небрежно. Он ужасно сердит из-за того, что какая-то девица пытается его одурачить. И зачем только она так нагло врет? Какой ей от этого толк? — Со времен Гражданской войны, — добавляет Люк. — Так мне говорили, по крайней мере.

Девушка наставляет на него скальпель, чтобы привлечь его внимание.

— Слушайте, я совершенно не опасна. Если вы поможете мне уйти, я больше никому не сделаю ничего плохого. — Она разговаривает с Люком так, словно это он, а не она говорит бессмысленные вещи. — Позвольте мне показать вам кое-что.

И тут она без предупреждения поворачивает скальпель лезвием к себе и втыкает в грудную клетку. Длинная и широкая полоса, начинающаяся от левой груди, пересекает ребра и обрывается под правой грудью. На миг Люк застывает на месте. Он не сводит глаз с алого разреза на бледной коже. Еще мгновение… из разреза хлещет кровь и выглядывают мышцы.

— О господи! — еле слышно произносит Люк.

Да что же такое с этой девушкой? Она сошла с ума? Хочет, чтобы перед смертью было исполнено какое-то ее желание? Люк преодолевает оцепенение и бросается к каталке.

— Не подходите! — говорит девушка, вновь повернув скальпель острием к нему. — Просто смотрите. Смотрите.

Она приподнимает подбородок и разводит руки в стороны — наверное, хочет, чтобы Люку было лучше видно. Но он и так все прекрасно видит, вот только не верит собственным глазам. Края разреза начинают сходиться, они тянутся друг к другу, словно усики вьющегося растения, соединяются, сшиваются… Разрез перестает кровоточить, начинает заживать. Девушка дышит тяжело, но ей, похоже, не больно.

Люк не уверен даже в том, что крепко стоит на полу. У него на глазах происходит невероятное — невозможное! Что он должен думать? Он лишился рассудка? Или ему снится сон? Может быть, он заснул на кушетке в ординаторской? Что бы ни происходило перед его глазами, его разум отказывается это принять и начинает отключаться.

— Что за черт… — еле слышно шепчет Люк и только тут понимает, что пора бы сделать вдох. Он начинает дышать, его лицо краснеет. Он чувствует приступ тошноты.

— Не зовите полисмена. Я вам все объясню, клянусь, только не кричите и не зовите на помощь. Хорошо?

У Люка кружится голова. В приемном покое воцаряется странная тишина. Услышит ли его кто-нибудь, если он закричит? Где Джуди? Где помощник шерифа? Впечатление такое, словно в приемный покой явилась фея, крестная мать Спящей Красавицы, произнесла заклинание, и все заснули. За дверью смотровой палаты темно — свет горит тускло, как всегда во время ночной смены. Привычные шумы — доносящийся издалека телевизионный закадровый смех, металлические щелчки, издаваемые автоматом для продажи газировки, — стихли, исчезли. Не слышно тихого урчания поломоечной машины в пустом коридоре. Кажется, что во всей больнице — только Люк и его странная пациентка. Слышен только приглушенный свист ветра, налетающего на стены больницы и будто бы пытающегося ворваться внутрь.

— Что это было? Как… как ты это сделала? — спрашивает Люк дрожащим от страха голосом. Он садится на табурет, потому что ноги его не слушаются. — Кто ты… Что ты такое?

Последний вопрос действует на девушку, словно удар под ложечку. Она опускает голову, светлые кудри занавешивают ее лицо:

— Это… Это — единственное, о чем я не могу вам сказать. Я уже сама не понимаю, что я такое. Не имею понятия.

Это невероятно. Такого не бывает. Этому нет объяснения. Кто же она? Мутант? Или она сделана из синтетических самовосстанавливающихся материалов? Она — какое-то чудовище?

«Но выглядит абсолютно нормально», — думает врач. Его сердце снова бьется чаще, кровь шумит в висках. Квадраты линолеума расплываются в стороны…

— Мы вернулись — он и я, — потому что скучали по этим краям. Мы понимали, что здесь все будет по-другому, что все наши ровесники давно умерли, но мы так тосковали по всему, что у нас было когда-то, — печально произносит девушка, глядя в стену. Ее слова, похоже, обращены не к Люку.

Люк вспоминает о странных ощущениях, испытанных им при встрече с этой девушкой. Это покалывание позади глазных яблок, эта тонкая, словно бы электрическая связь между ними. Он хочет понять.

— Хорошо, — произносит Люк дрожащим голосом, положив руки на колени. — Это чистой воды безумие — но рассказывай. Я слушаю.

Девушка делает глубокий вдох и на миг зажмуривается, будто собралась нырнуть в воду. А потом она начинает свой рассказ.

Глава 2

— Я начну с самого начала, потому что эта часть моей жизни мне понятна, и я запечатлела ее в своей памяти, опасаясь, что иначе она потеряется в процессе моего странствия по бесконечным просторам времени.

Мое первое четкое воспоминание о Джонатане Сент-Эндрю — яркое солнечное утро в церкви. Он сидел на краю семейной скамьи, а их скамья была самой первой в зале, где собиралась церковная община. Ему тогда было двенадцать лет, а ростом он уже был с любого из взрослых мужчин в деревне. Он был почти таким же высоким, как его отец, Чарльз, который основал наше маленькое поселение. Мне говорили, что Чарльз Сент-Эндрю когда-то был блестящим капитаном ополчения, но в те годы это был мужчина средних лет, с патрицианским брюшком.

Джонатан не обращал особого внимания на службу, — но на нее, честно говоря, мало кто обращал внимание. Воскресная служба могла тянуться часа четыре, а то и все восемь, если проповедник считал себя заправским оратором, так что кто мог, не покривив душой, сказать, что слушает каждое слово? Ну, может быть, так могла сказать мать Джонатана, Руфь, сидевшая рядом с сыном на простой скамье с вертикальной спинкой. Она происходила из рода бостонских богословов и могла бы устроить пастору Гилберту взбучку, если бы считала, что он служит недостаточно пламенно. Ведь речь шла о душах людей, а она, вне всякого сомнения, считала, что души обитателей этой деревушки, затерянной в глуши, вдали от благотворного влияния цивилизации, подвергаются особому риску. Но Гилберт не был фанатиком, и длительность его проповедей обычно ограничивалась четырьмя часами, поэтому все мы знали, что очень скоро вернемся на волю, к веселому солнцу.

Девочки из нашего городка очень любили глазеть на Джонатана, но в это воскресенье глазел он. Без зазрения совести пялился на Тенебре Пуарье. Уже минут десять он не сводил с нее глаз. Взгляд его карих лукавых глаз скользил по красивому личику Тенебре, по ее лебединой шее. Но дольше всего Джонатан смотрел на ее грудь, в которую при каждом вдохе впивался тугой корсаж. Похоже, ему было безразлично, что Тенебре старше его и с шести лет обручена с Мэтью Комстоком.

«Это — любовь?» — гадала я, глядя на Джонатана с балкона, где мой отец и я обычно сидели вместе с другими бедняками. В эту церковь ходили только мы с отцом, а мать и ее родня посещали католическую церковь, расположенную на другом краю городка. Моя мать была родом из акадианской колонии, с северо-востока. Прижавшись щекой к руке, лежавшей на поручне, я смотрела на Джонатана пристально, как может смотреть только по уши влюбленная девчонка. В какой-то момент вид у Джонатана стал такой, словно ему плохо. Ему стало трудно дышать, и наконец он отвернулся от Тенебре, которой, похоже, было совершенно безразлично то, какое впечатление она производит на любимейшего из сыновей города.

Если Джонатан влюбился в Тенебре, то я могла спокойно броситься вниз с балкона церкви на глазах у всех прихожан. Потому что уже в двенадцать лет я абсолютно ясно осознавала, что люблю Джонатана всем сердцем, и уж если мне нельзя прожить с ним всю жизнь, тогда мне лучше умереть. Я сидела рядом с отцом до конца службы, и у меня ком подкатил к горлу, и слезы застилали глаза, хотя я мысленно твердила себе, как это глупо — так горевать из-за того, что не имеет никакого смысла.

Когда служба закончилась, мой отец, которого звали Киеран, взял меня за руку и повел вниз по лестнице. На лужайке перед церковью мы могли встретиться и поговорить с соседями. Это было наградой за то, что ты высидел всю службу до конца: возможность перемолвиться словом с соседями. Хоть небольшое облегчение после шести дней тяжелого, изнурительного труда. Для некоторых это был единственный шанс поговорить за неделю с кем-то, кроме родственников. Услышать последние новости, сплетни. Я стояла позади отца, пока он разговаривал с мужчинами. Я выглядывала из-за отцовской спины, пытаясь найти глазами Джонатана. Я так надеялась, что он не будет болтать с Тенебре. Он стоял позади своих родителей и сердито смотрел им в затылок. Он явно хотел поскорее уйти, но с таким же успехом он мог желать, чтобы в июле пошел снег: общение после службы длилось обычно не меньше часа, а при хорошей погоде, как в тот день, — и дольше того. Особых любителей поболтать приходилось уводить с лужайки силком. Отцу Джонатана приходилось вдвойне нелегко, поскольку многие мужчины только в воскресенье могли обратиться к человеку, являвшемуся отцом города, с какими-то просьбами. Бедный Чарльз Сент-Эндрю. Только много лет спустя я поняла, какую тяжкую ношу он нес на своих плечах.

Откуда у меня взялась храбрость поступить так, как я поступила в тот день? Может быть, мной руководило отчаяние и решимость не отдавать Джонатана в руки Тенебре. Как бы то ни было, я отошла от отца. Как только убедилась в том, что отец не замечает моего отсутствия, быстро побежала по лужайке к Джонатану, лавируя между группами разговаривающих горожан. В двенадцать лет я была маленького роста, мне было легко спрятаться от взгляда отца за широченными юбками дам. Наконец я подбежала к Джонатану.

— Джонатан, Джонатан Сент-Эндрю, — проговорила я. Слова сорвались с моих губ жалким писком.

Впервые в моей жизни эти прекрасные темные глаза посмотрели на меня, только на меня. У меня екнуло сердце.

— Да? Чего тебе надо?

Что мне было надо? Мне удалось привлечь его внимание, но я не знала, что сказать.

— Ты из семьи Мак-Ильвре, да? — с подозрением осведомился Джонатан. — Невин — твой брат.

Я зарделась, вспомнив неприятный случай. И почему только я не вспомнила об этом раньше, прежде чем подойти к Джонатану? Прошлой весной Невин подстерег Джонатана около продуктовой лавки и разбил ему нос в кровь. Они дрались, пока взрослые их не разняли. Невин почему-то ненавидел Джонатана лютой ненавистью. Мой отец извинился перед Чарльзом Сент-Эндрю, и все сочли случившееся обычным мальчишеским хулиганством. Ни мой отец, ни Чарльз не догадывались о том, что Невин, вне всякого сомнения, убил бы Джонатана, представься ему такой случай.

— Ну, чего тебе? Небось тебя Невин подослал?

Я часто заморгала:

— Я… я хотела тебя кое о чем спросить.



Но я не могла говорить, когда рядом было столько взрослых. Очень скоро родители Джонатана заметят, что около них крутится девочка, и задумаются, какого черта понадобилось старшей дочке Киерана Мак-Ильвре, и не решили ли вообще дети Мак-Ильвре постоянно осаждать их сына.

Я взяла Джонатана за руку:

— Пойдем со мной.

Я повела его через толпу назад, в пустую прихожую церкви. Почему-то — никогда не смогу понять почему — он меня послушался. Странно: никто не заметил, как мы ушли, никто не окликнул, не велел вернуться. Никто не пошел следом за нами. Судьба словно бы сговорилась с нами и была готова подарить нам с Джонатаном несколько мгновений наедине.

Мы вошли в гардеробную комнату. Холодный каменный пол, темная ниша — вполне уединенное место. Звук голосов, доносившихся с лужайки, звучал приглушенно. Джонатан смущенно переступал с ноги на ногу.

— Ну? Что ты мне хотела сказать? — спросил он немного раздраженно.

Я собиралась спросить его о Тенебре. Я хотела расспросить его обо всех девочках в нашем городке. Хотела узнать, какие из них ему нравятся, и не обручен ли он с кем-то из них. Но я не могла произнести ни слова. Слова застряли у меня в горле, я была готова расплакаться.

И тогда я в отчаянии шагнула к Джонатану и прижалась губами к его губам. Он явно сильно удивился. Он шагнул назад и не сразу пришел в себя. Но потом сделал то, что стало неожиданностью для меня: ответил на мой поцелуй. Он прижался ко мне, он сжал мои губы своими. Это был крепкий поцелуй, голодный и неловкий. Я никак этого не ожидала. Я еще не успела испугаться, а Джонатан прижал меня к стене, и я почувствовала, как на меня давит что-то твердое из-под складок его сюртука. Джонатан застонал. Впервые в жизни я услышала, как кто-то стонет от удовольствия. Не говоря ни слова, он взял мою руку и прижал к бугорку между своих ног. С его губ снова сорвался стон.

Я отдернула руку. Мою ладонь покалывало, словно я отлежала ее.

Джонатан тяжело дышал. Он пытался овладеть собой. Похоже, его удивило, что я отстранилась от него.

— Ты разве не этого хотела? — спросил он, изучая взволнованным взглядом мое лицо. — Ты же сама меня поцеловала.

— Да… — выдохнула она. — Я хотела спросить… Тенебре…

— Тенебре? — Джонатан сделал шаг назад и одернул края жилета. — Что — Тенебре? Какая разница… — Он умолк. Видимо, понял, что в церкви я за ним наблюдала. Он помотал головой, словно хотел отказаться от любых мыслей о Тенебре Пуарье. — А тебя как зовут? Которая ты из сестер Мак-Ильвре?

Я не могла винить Джонатана за то, что он не знает моего имени. У меня было две сестры.

— Ланор, — ответила я.

— Не самое красивое имя, верно? — хмыкнул Джонатан, не понимая, что любое слово способно поранить влюбленное сердце. — Я буду звать тебя Ланни, если не возражаешь. Ну, Ланни, хочу тебе сказать, что ты очень порочная девочка. — Это было сказано игриво, и я поняла: на самом деле он на меня не сердится. — Тебе никогда не говорили, что нельзя так шутить с мальчиками — особенно с незнакомыми?

— Но я тебя знаю. Тебя все знают, — сказала я, немного встревоженная тем, что он сочтет мое поведение фривольным. Он был старшим сыном самого богатого человека в городе, владельца лесопилки, вокруг которой образовалось наше поселение. Ну, конечно, его все знали. — И… И я уверена: я тебя люблю. И собираюсь в один прекрасный день стать твоей женой.

Джонатан цинично вздернул брови:

— Знать, как меня зовут, — это одно дело, но откуда тебе знать, что ты меня любишь? Почему ты меня выбрала? Ты меня совсем не знаешь, Ланни, а уже объявила себя моей. — Он одернул сюртук. — Нам лучше выйти отсюда, пока нас не стали искать. И лучше, чтоб нас вместе не видели, согласна? Ты иди первой.

Секунду я стояла на месте, обомлев. Я была смущена, еще не оправившись от того, с какой страстью он меня поцеловал. Кроме того, он меня неправильно понял: я не объявила, что принадлежу ему. Я объявила его своим.

— Ладно, — сказала я. Видимо, разочарование явственно прозвучало в моем голосе, потому что Джонатан мне очень мило улыбнулся:

— Не переживай, Ланни. В следующее воскресенье мы увидимся после службы, обещаю. И быть может, я уговорю тебя подарить мне еще один поцелуй.


Рассказать вам о Джонатане, о моем Джонатане, чтобы вы поняли, почему я была так уверена в своей любви к нему? Он был первенцем Чарльза и Руфи Сент-Эндрю, и они так обрадовались рождению сына, что тут же дали ему имя и окрестили через месяц. Они явно верили в него — в ту пору, когда большинство родителей не давали имен своим детям, пока те немного не поживут. Тогда слишком высока была детская смертность. Отец Джонатана закатил пир на весь мир в те дни, когда Руфь еще не успела оправиться после родов и лежала в постели; всех горожан угощали ромовым пуншем и сладким чаем, сливовым пирогом и печеньем с патокой. Был нанят скрипач-акадианец. Смех и музыка звучали так скоро после рождения ребенка, что казалось, будто его отец бросает вызов дьяволу — ну, только попробуй явиться и забрать моего мальчика! Только попробуй — и увидишь, что получишь!

С самых первых дней стало ясно, что Джонатан — не такой, как все. Необычайно умный, необычайно сильный, необычайно здоровый, а главное — необычайно красивый. Женщины выстраивались в очередь к его колыбели, жаждали подержать его на руках. Каждой хотелось верить, что этот хорошенький комочек плоти с черными шелковыми волосиками — ее ребенок. Даже мужчины — все, вплоть до самого корявого лесоруба, работавшего на Сент-Эндрю, — почему-то чрезвычайно размягчались рядом с этим младенцем.

К тому времени, как Джонатану исполнилось двенадцать лет, уже никто не мог отрицать, что в нем есть что-то сверхъестественное, и все как один относили это к его красоте. Он был чудом. Он был совершенством. Такое мало о ком можно было сказать в те годы. Тогда обезобразить человека могло множество причин — ветряная оспа, несчастный случай, ожоги, рахит. К тридцати годам кто-то терял почти все зубы, у кого-то торчал бугор на месте, где неправильно срослась сломанная кость. Шрамы, паралич, прыщи… А у нас, в лесной глуши, многие лишались каких-то частей тела из-за обморожения. Но у Джонатана не было ни шрама, ни пятнышка. Он вырос высоким, стройным, широкоплечим — прекрасным, как те деревья, что росли на его земле. Кожа у него была гладкая и белая, как сливки. Его прямые черные волосы блестели, как вороново крыло, а глаза у него были темные, бездонные, как самые глубокие омуты Аллагаша. Он был так красив, что на него было больно смотреть.

Когда такой парень, как Джонатан, живет рядом с вами — это благодать или проклятие? Горе нам, девушкам, говорю я; подумайте о том, какое впечатление Джонатан производил на нас в маленьком городке, где так мало людей, где так трудно не встречаться с ним. Он представлял собой непрерывное, неизбежное искушение. Его то и дело можно было встретить в городе. То он выходил из продуктовой лавки, то скакал на лошади через поле по какому-то делу — но скорее всего сам дьявол подсылал его к нам, чтобы ослабить нашу стойкость. Ему даже не нужно было находиться рядом, чтобы завладевать нашими мыслями: сидишь, бывало, с сестрами или подругами за шитьем или вышиванием, и одна непременно прошепчет, как недавно видела Джонатана. И потом все разговоры только о нем. Пожалуй, мы были отчасти околдованы. Девочки были готовы говорить о Джонатане в любую минуту. Стоило кому-то из нас случайно встретиться с ним — и тебя засыпали вопросами: «Он с тобой говорил?», «Что он сказал?» Если же одна из девочек просто видела его в городе, она рассказывала все до мелочей, вплоть до того, какого цвета жилет был на Джонатане. Но втайне каждая думала о другом. Одна — о том, как Джонатан смерил ее с ног до головы наглым взглядом. Другая — о его задумчивой усмешке. И все до смерти мечтали о том, чтобы хотя бы раз оказаться в его объятиях. И не только юные девушки питали к нему такие чувства. Когда Джонатану было лет пятнадцать-шестнадцать, рядом с ним другие мужчины в нашем городке казались кто слишком тощим, кто слишком толстым, кто грубым, кто болезненным, и даже добропорядочные жены начали поглядывать на Джонатана иначе. Это было видно по тому, как они его хвалили, какие страстные взгляды на него бросали, как алели их щеки, как они нервно кусали губы, как они вздыхали, тая надежду…

От Джонатана исходило ощущение опасности. К нему хотелось прикоснуться — так безумный голос, звучащий в твоей голове, уговаривает тебя прикоснуться к раскаленному утюгу. Ты прекрасно понимаешь, что обожжешься, но устоять не можешь. Просто ты должна испытать это, и всё тут. И ты забываешь о том, что будет потом. Забываешь о том, как страшно болит обожженная плоть и какую боль ты будешь испытывать всякий раз, случайно прикасаясь к ране. Ты не думаешь о том, что на всю жизнь останется шрам — шрам на твоем сердце. Урок на всю жизнь. Больше ты таких глупостей никогда не совершишь.

Мне и завидовали, и посмеивались надо мной. Завидовали из-за того, что мне удалось столько времени пробыть рядом с Джонатаном, а посмеивались потому, что я не скрывала: ничего романтического между нами не произошло. И для других девочек это было неоспоримым доказательством того, что мне недостает женских чар, что я не могу привлечь к себе внимание мужчины. Но я не отличалась от своих подруг. Я знала, что Джонатан способен спалить меня огнем своего внимания, как клочок бумаги. Мгновение любви божества может погубить девушку. И весь вопрос в том, стоит ли она того, эта любовь?

Вы можете спросить, полюбила ли я Джонатана за его красоту, и я отвечу: это бессмысленный вопрос, ибо его великая, неземная красота была неотъемлемой частью целого. Красота давала ему спокойную уверенность, которую другие могли назвать надменной наглостью, а также то, как легко и обезоруживающе он вел себя с прекрасным полом. И если красота Джонатана отвлекала меня от его наглости, я не стану извиняться за это. Не стану стыдиться и своего желания назвать Джонатана своим. Когда видишь такую красоту, непременно хочешь ею обладать. Любому коллекционеру знакомо это желание. И в этом желании я была не одинока. Почти все, кто знакомился с Джонатаном, пытались им завладеть. Это было его проклятием и проклятием для всех, кто его любил. Но это было то же самое, как если бы вы любили солнце: оно яркое и теплое, находиться рядом с ним приятно, но вы не можете целиком забрать его себе. Любить Джонатана было безнадежно. И так же безнадежно было не любить его.

И меня поразило проклятие Джонатана, меня повлекло к нему, и из-за этого мы оба были обречены на страдания.

Глава 3

В детстве, после того случая, между нами возникла дружба. Мы встречались по воскресеньям после церковной службы, а также на свадьбах и даже на похоронах. Мы стояли позади толпы скорбящих и перешептывались. Порой мы уходили погулять в лес, чтобы никто не мешал нам разговаривать. Горожане неодобрительно качали головами. Некоторые наверняка сплетничали, но наши семейства этой дружбе не препятствовали. По крайней мере, я ни о чем таком не слышала.

В это время я начала мало-помалу осознавать, что Джонатан куда более одинок, чем мне казалось. Другие мальчики не очень стремились с ним дружить. Если во время свадьбы к нам приближалась компания ребят, Джонатан предпочитал уйти от них. Мне вспоминается один случай после весеннего собрания в церкви. Мы шли по лесу и увидели группу сверстников Джонатана, идущих нам навстречу. Джонатан поспешно увел меня на другую тропу. Я не знала, как это понять. Промучившись несколько минут, я решилась задать вопрос.

— Почему ты решил пойти другой дорогой? — спросила я. — Потому что стесняешься меня? Не хочешь, чтобы нас видели вместе?

Джонатан насмешливо фыркнул:

— Не говори глупостей, Ланни. Все видят нас вместе.

Так все и было, и на сердце у меня полегчало, но я не могла удержаться от расспросов.

— Значит, эти мальчишки тебе просто не нравятся?

— Да нет, я бы так не сказал, — уклончиво ответил Джонатан.

— Тогда почему…

Джонатан не дал мне договорить:

— С какой стати ты меня допрашиваешь? Поверь мне на слово: у мальчиков все по-другому, вот и всё.

Он зашагал быстрее, и мне пришлось подхватить подол юбки, чтобы поспеть за ним. Он не объяснил, что именно у мальчиков по-другому. «Что же он имел в виду?» — гадала я. Вообще-то у мальчиков по-другому было почти всё. Им дозволялось ходить в школу, если их семья могла позволить себе платить учителю. Девочек же всяким премудростям обучали только их матери — шитью, уборке, приготовлению еды. Ну, может быть, кого-то из девочек немного учили чтению Библии. Мальчики могли затевать дружеские потасовки, они могли бегать и играть в салочки легко и быстро, потому что им не мешали длинные юбки. Мальчики могли ездить верхом на лошадях. Да, конечно, им приходилось заниматься тяжелым трудом и очень многому учиться. Однажды, как рассказал мне Джонатан, отец заставил его подновить фундамент ледника. Пришлось поработать с камнями и раствором, чтобы кое-что узнать о труде каменщика. И все же, на мой взгляд, у мальчиков жизнь была намного свободнее, чем у девочек. А Джонатан на что-то жаловался.

— Жаль, что я не мальчик, — пробормотала я, еле поспевая за ним.

— Ничего тебе не жаль, — бросил Джонатан через плечо.

— Никак не пойму, о чем ты…

Джонатан резко развернулся:

— Да? Тогда скажи мне про своего брата, Невина! Я ведь ему не больно-то нравлюсь, верно?

Я остановилась на месте как вкопанная. Да, Невин всегда терпеть не мог Джонатана. Я хорошо помнила их драку. Помнила, как он вернулся домой с запекшейся кровью на лице, и то, что наш отец им явно гордился.

— Как ты думаешь, почему твой брат так меня ненавидит? — требовательно спросил Джонатан.

— Не знаю.

— Я никогда не давал ему никаких поводов, а он все равно меня ненавидит, — проговорил Джонатан, всеми силами стараясь сдерживать обиду. — И все мальчишки такие. Они все меня ненавидят. И даже некоторые взрослые. Я знаю, я чувствую. Вот почему я стараюсь держаться от них подальше, Ланни. — Его грудь тяжело вздымалась и опускалась. Было видно, что он устал мне объяснять. — Ну вот, теперь ты все знаешь, — сказал он, отвернулся и быстро ушел прочь. Я долго изумленно смотрела ему вслед.

Всю неделю я думала о том, что он сказал. Я могла бы спросить Невина о том, откуда у него такая ненависть к Джонатану, но тогда мы бы с братом непременно поссорились. Ясное дело, он ужасно злился из-за того, что я подружилась с Джонатаном. Я отлично все понимала, не стоило спрашивать. Мой брат считал, что Джонатан — гордец и выскочка, что он кичится своим богатством и думает, что все к нему должны относиться по-особому. Я знала Джонатана лучше, чем кто бы то ни было, кроме его родни — а может быть, и лучше его родни, а потому понимала, что все это неправда… Все, кроме последнего. Но разве Джонатан был виноват в том, что все вокруг относятся к нему по-особому? И еще… Хотя Невин не пожелал бы в этом признаться, я видела: когда он с ненавистью смотрит на Джонатана, он жаждет испортить его красоту, он хочет оставить на этом прекрасном лице печать уродства, унизить любимого сына нашего города.

Невин, в своем роде, хотел бросить вызов Богу, исправить то, что почитал несправедливостью. Разве справедливо было для него жить всю жизнь в тени Джонатана?

Вот почему Джонатан так поспешно расстался со мной в тот день. Он был вынужден поделиться со мной тем, чего стыдился. Наверное, он подумал, что я, узнав его тайну, брошу его. Как сильно в детстве мы держимся за наши страхи! Можно подумать, на земле или на небе существовала сила, способная сделать так, чтобы я перестала любить Джонатана. Этот разговор помог мне понять, что у него тоже есть враги и те, кто его оскорбляет и унижает, что его кто-то все время осуждает и что я ему нужна. Я была его единственным другом, со мной он мог вести себя свободно. И наши отношения не были невзаимными. Откровенно говоря, только Джонатан вел себя со мной так, словно я что-то значила. А внимание самого желанного, самого прекрасного мальчика в городе — это не так уж мало для девочки, которую почти никто не замечает. И за это я любила его еще сильнее.

Я так и сказала Джонатану в следующее воскресенье. Он шел по дальней стороне лужайки, когда я догнала его и взяла под руку.

— Мой брат — дурак, — сказала я, и мы молча пошли рядом.

Единственное, от чего я не отказалась после нашего разговора с Джонатаном — мне было по-прежнему жаль, что я не родилась мальчиком. Эта мысль меня не покидала. Она была просто вбита мне в голову всем, что меня окружало. Тем, как себя вели мои родители. Тем, по каким правилам мы жили. Девочки не так ценились, как мальчики. Наша жизнь была не так важна. К примеру, Невин должен был унаследовать от нашего отца ферму, но если бы он не пожелал выращивать скот, если бы у него не было к этому склонности, он мог бы стать учеником кузнеца или пойти работать лесорубом к Сент-Эндрю. Пусть небольшой — но все-таки выбор. Мои возможности были куда более ограниченными. Выйти замуж и обзавестись своим хозяйством. Остаться дома и помогать родителям или пойти работать служанкой к кому-нибудь. Если бы Невин по какой-то причине отказался от фермы, мои родители могли бы передать ее кому-то из мужей своих дочерей, но и это зависело от желаний и намерений мужчин. Хороший муж мог бы учесть пожелания жены, но таких мужей было мало.

Другая причина — более важная, на мой взгляд, была такая: родись я мальчиком, мне было бы намного проще и легче быть другом Джонатана. Не будь я девчонкой, сколько бы у нас могло быть общих дел! Мы могли бы садиться верхом на лошадей и уезжать навстречу приключениям, и никто бы за нами не приглядывал. Мы могли бы столько времени проводить вместе, и никто бы не смотрел на нас, вздернув брови, никто бы не болтал о нас. Наша дружба была бы такой банальной, такой обычной, что никто бы ее не осуждал, никто бы ей не мешал.

Оглядываясь назад, в прошлое, я теперь понимаю, что это время для меня было трудным. Я была еще подростком, но зрелость была не за горами. Я чего-то хотела от Джонатана, но не знала, как это назвать. Я тогда еще не так уж далеко ушла от детства. Я была близка к нему, но мне хотелось быть еще ближе, а как — этого я не понимала. Я видела, как он смотрит на девушек постарше, видела, что с ними он ведет себя не так, как со мной, и мне казалось, что я умру от ревности. Отчасти это происходило от того, насколько обаятелен был Джонатан. Если уж уделял тебе внимание, если уж находился рядом с тобой, то тебе казалось, что ты для него — центр вселенной. Стоило ему устремить на тебя взгляд своих темных, бездонных глаз, и ты чувствовала, что он существует для тебя, только для тебя одной. Как бы то ни было, результат всегда был один и тот же: стоило Джонатану лишить тебя своего внимания — и тогда будто солнце скрывалось за тучей, и тебе в спину словно дул холодный резкий ветер. И тогда ты желала только одного: только бы Джонатан поскорее вернулся, только бы он снова заговорил с тобой.

С каждым годом он менялся. Когда он расслаблялся, не был настороже, я видела в нем нечто такое, чего не замечала раньше. Джонатан мог вести себя грубо — особенно тогда, когда думал, что никто из женщин не смотрит на него. Порой он становился таким же неотесанным, как лесорубы, работавшие на его отца. Иногда он гадко говорил о женщинах — так, словно ему уже были ведомы все подробности интимной жизни. После я узнала, что к шестнадцати годам его уже соблазнили, и он стал соблазнять других женщин. Он был вовлечен в массовый тайный любовный танец. Но этими тайнами он со мной не делился.

Я только чувствовала, что меня влечет к Джонатану все сильнее и сильнее. Порой мне казалось, что я не в силах совладать с собой. Что-то было такое в его горящих глазах, в его полуулыбке, в том, как он тайком поглаживал рукав шелкового платья женщины, когда никто не видел, и мне хотелось, чтобы он так же смотрел на меня, так же меня ласкал. А когда я вспоминала о грубых словах, сказанных им о ком-то, мне хотелось, чтобы он повел себя грубо со мной. Теперь я понимаю, что я была одинокой и глупой юной девушкой, которая тосковала по любви и жаждала физической близости (хотя это было для меня загадкой). Теперь я понимаю, что мое неведение могло меня погубить. Мне безумно хотелось стать любимой. Я не могу винить одного Джонатана. В своем падении мы часто повинны сами.

Глава 4

Арустукская окружная больница

Наши дни


Смотровая палата. В двух кругах света кружится дымок. Пластиковые ремни расстегнуты. Арестованная сидит на каталке, превращенной в кресло. Между ее пальцами зажата дымящаяся сигарета. Рядом с женщиной на каталке стоит судно, на дне которого лежат два окурка, выкуренных до фильтра. Люк откидывается на спинку стула и кашляет. У него в горле саднит от дыма, а голова как ватная. Он себя чувствует так, будто всю ночь принимал наркотики, видел наркотические сны и только теперь выходит из транса.

В дверь негромко стучат. Люк вскакивает на ноги проворнее, чем белка взлетела бы вверх по стволу дерева. Он знает, что так стучать в дверь смотровой палаты может только работник больницы. Это предупреждающий стук, после чего работник входит. Люк наваливается на дверь плечом и приоткрывает всего на дюйм.

На него холодно смотрит Джуди. Люк видит один ее глаз, увеличенный стеклом очков.

— Звонили из морга. Только что доставили труп. Джо хочет, чтобы ты позвонил патологоанатому.

— Время позднее. Скажи Джо, что сейчас нет смысла звонить патологоанатому. Можно подождать до утра.

Медсестра складывает руки на груди:

— А еще Джо просил меня узнать насчет арестованной. Ты закончил осмотр? Ее можно увезти или нет?

«Это испытание», — думает Люк. Он всегда считал себя честным человеком, но пока не может отпустить женщину:

— Нет, пока он не может ее забрать.

Джуди смотрит на него так, словно хочет пронзить его взглядом насквозь.

— Почему? На ней же ни царапинки.

Люк лжет, почти не задумываясь:

— Она перевозбудилась. Пришлось ввести успокоительное. Нужно убедиться, что у нее не будет побочной реакции на препарат.

Медсестра вздыхает. Громко, нарочито. Она словно бы знает — не догадывается, а знает, что Люк делает что-то мерзкое, отвратительное с бесчувственным телом девушки.

— Оставь меня одного, Джуди. Скажи Джо, что я ему позвоню, когда она придет в себя.

Люк захлопывает дверь перед носом медсестры.

Ланни рассеянно водит горящим кончиком сигареты по пеплу на дне судна, она намеренно не встречается взглядом с Люком.

— Джонатан здесь, — говорит она. — Теперь вам нет нужды верить мне на слово. — Она стряхивает пепел в судно и кивком указывает на дверь: — Ступайте в морг. Посмотрите сами.

Люк смущенно ерзает на табурете:

— Значит, в морг привезли мертвеца. А это доказывает, что сегодня вы действительно убили человека.

— Нет, дело не только в этом. Сейчас я вам покажу, — говорит женщина и закатывает рукав больничного халата.

На внутренней стороне ее предплечья темнеет какой-то рисунок. Люк наклоняется, приглядывается и видит примитивную татуировку, сделанную черной тушью. Очертания геральдического щита, а внутри — фигурка рептилии.

— У Джонатана в этом месте вы увидите…

— Такую же татуировку?

— Нет, — отвечает женщина и проводит по татуировке большим пальцем. — Но она такого же размера и была сделана одним и тем же человеком, чтобы выглядело похоже, будто нарисовано иглой и тушью. Собственно, так и было. У Джонатана изображены две кометы. Одна кружится около другой, и у обеих длинные хвосты.

— Что это означает? Что означают эти кометы? — спрашивает Люк.

— Будь я проклята, если знаю, — отвечает женщина, одергивает рукав и поправляет одеяло. — Если мне не верите, просто сходите и посмотрите на Джонатана, а потом мне скажете.

Люк Финдли застегивает ремни на запястьях женщины. Ремнями в больнице пользуются редко, только когда пациенты особо буйные. Затем Люк встает с табурета. Он выходит за дверь и оглядывается по сторонам — не видит ли кто-нибудь, как он уходит. В больнице по-прежнему темно и тихо. Лишь вдалеке, в круге света, где находится сестринский пост, что-то едва заметно движется. Ботинки Люка поскрипывают. Он шагает по чисто вымытому линолеумному полу и быстро спускается вниз по лестнице. Затем он устремляется на север по подземному коридору, ведущему к моргу.

Его нервы на пределе. Если кто-то остановит его и спросит, почему он ушел из приемного отделения, зачем идет в морг, он просто скажет… Он не знает, что скажет. Люк никогда не умел врать. Он считает себя честным человеком, хотя это и не приносит ему особых радостей. Но, несмотря на свою честность и страх быть застигнутым, он все же согласился на дикое предложение арестованной женщины, потому что ему ужасно любопытно посмотреть, действительно ли в морг доставили мертвое тело самого красивого мужчины на свете, и каков же он собой — этот самый красивый мужчина.

Люк толкает плечом створку тяжелой качающейся двери, ведущей в морг. Люк слышит музыку. Ночной дежурный, Марк, любит слушать радио. Между тем никого не видно. Марка нет на месте, хотя на его рабочем столе горит лампа, разложены бумаги, валяется обертка от жевательной резинки, лежит шариковая ручка без колпачка.

Морг невелик, его вполне хватает для скромных потребностей городка. Дальше расположена смотровая комната, в ней есть морозильник, но трупы хранят в четырех холодильных камерах в стене у входа. Люк делает глубокий вдох и протягивает руку к ручке на крышке первой камеры. Ручка большая и тяжелая, как на дверцах старых машин-рефрижераторов.

В первой камере Люк обнаруживает тело старухи. Ее лицо ему не знакомо, значит, ее привезли из другого города. Старушка невысокого роста, полная, седая. Люк вспоминает о матери, о последнем осмысленном разговоре с ней. Он сидел рядом с ее кроватью в палате интенсивной терапии. Блуждающий взгляд матери вдруг устремился к нему. Она нащупала его руку и сжала. «Прости за то, что тебе пришлось вернуться домой и заботиться о нас, — сказала его мать, которая прежде никогда ни за что не просила прощения. — Наверное, мы слишком долго прожили на ферме. Но твой отец… Он не хотел отказываться от фермы… — Она умолкла. Не смогла говорить плохо об упрямом старике, который побрел подоить коров утром, в день своей смерти. — Мне так жаль, что из-за этого все так вышло с твоей семьей…»

Люк, как ему помнится, попытался объяснить матери, что его брак начал рушиться задолго до того, как он перевез свою семью в Сент-Эндрю, но мать не пожелала его слушать. «Ты не хотел здесь жить, с детства ты мечтал отсюда уехать. Ты не можешь здесь быть счастлив. Как только меня не станет, не задерживайся здесь. Уезжай и начни новую жизнь». Она расплакалась. Она все время пыталась сжать его руку, а через несколько часов впала в бессознательное состояние.

Проходит минута, прежде чем Люк осознает, что крышка камеры открыта. Он простоял здесь так долго, что успел замерзнуть. Он словно бы слышит голос матери. Люка знобит. Он заталкивает каталку в камеру, а потом еще минуту вспоминает, зачем вообще пришел в морг.

Во второй камере Люк находит черный мешок на молнии. Кряхтя от натуги, он тянет на себя каталку. Молния расстегивается с треском, будто «липучка».

Люк раздвигает края мешка и смотрит. За годы своей работы он видел немало трупов и знает, что смерть красоты не прибавляет. В зависимости от того, как умер человек, его тело может раздуться. Кожа может покрыться кровоподтеками, обесцветиться или посинеть. Черты лица всегда лишены живости. У этого человека лицо почти белое. К нему пристало несколько мокрых черных листьев. Черные волосы прилипли ко лбу, глаза закрыты. Но это не имеет значения. Люк мог бы смотреть на него всю ночь. Он великолепен даже мертвый. Он потрясающе, до боли в сердце, красив.

Люк уже готов затолкать каталку в камеру, когда вспоминает про татуировку. Он смотрит через плечо — не вернулся ли Марк. Нет, не вернулся. Люк торопливо опускает молнию ниже, закатывает рукав на рубашке… Все в точности так, как сказала Ланни. Татуировка, изображающая две сферы, вращающиеся друг вокруг друга, с хвостами, тянущимися в разные стороны. Точки, которыми изображены хвосты комет, кажутся одинаковыми по размеру. Татуировка грубоватая, явно сделана вручную.

Возвращаясь по пустым коридорам в приемный покой, Люк борется с наплывом мыслей. В основном это вопросы. Эти вопросы — словно материя и антиматерия, они исключают друг друга, это две истины, которые не способны сосуществовать. Люк знает о том, что он видел в смотровой палате, когда женщина порезала себя скальпелем: это не могло произойти, но произошло. Он прикасался к этому участку ее груди до и после пореза, поэтому уверен: никакого обмана, никакого фокуса не было. Но то, что он видел собственными глазами, не могло случиться — насколько ему было известно.

Если только она не говорит правду. И вот теперь еще этот красавец в морге, и эти татуировки… У Люка такое чувство, что нужно поверить. Но он — врач, он человек науки, он не собирается отбрасывать очевидные факты. Между тем ему любопытно узнать больше.

Он стремительно шагает по темному холлу приемного покоя и толкает дверь смотровой палаты. Энергия и нервозность бушуют и мечутся в его грудной клетке, словно бабочки в стеклянной банке. Он видит арестованную женщину. Она полулежит на каталке, освещенная падающим на нее лучом лампы. В луче клубится сигаретный дым. «Она — словно отлученный от церкви ангел с обрезанными крыльями», — думает Люк.

Ланни жадно смотрит на него:

— Ну, вы его видели? Разве он не такой, каким я его описала?

Люк кивает. Такая красота — как наркотик. Он потирает лоб и делает глубокий вдох.

— Значит, теперь вы все понимаете, — торжественно произносит Ланни. — Если вы мне верите, помогите мне, Люк. Развяжите меня. — Она выгибает спину и протягивает к нему скованные ремнями руки. Он смотрит на ее милое, почти детское лицо. — Мне нужно, чтобы вы помогли мне бежать.

Глава 5

Сент-Эндрю

1811 год


Возможно, и Джонатану, и мне было бы лучше, если бы я родилась мальчиком. Я бы предпочла, чтобы продолжалась наша дружба, чтобы Джонатан всегда был мне только другом. Мы бы прожили всю жизнь в нашем маленьком городке; я бы никогда не попала в беду, мне не пришлось бы пережить ужасные страдания, выпавшие нам обоим. Наша жизнь была бы короткой, но полной, благодарной и цельной, и я бы только радовалась этому.

Но я родилась девочкой, и, как я ни желала другого, это невозможно было изменить. Мне предстояло таинственное превращение из девушки в женщину, и это казалось мне каким-то чудом, проявлением магии. Чьему примеру я должна была последовать? Я мечтала, чтобы меня кто-нибудь просветил, но моя мать, Тереза, для этого не годилась. Она казалась мне слишком тихой и скромной. Я не хотела быть похожей на нее. Мне хотелось большего. К примеру, мне хотелось выйти замуж за Джонатана, а моя мать вряд ли могла рассказать мне, как стать такой женщиной, на которой Джонатану захочется жениться.

Похоже, существовали секреты, которые дано было знать не каждой женщине. К счастью, в городе была одна женщина, которая эти секреты знала. О ней говорили разное. Мужчины, слыша ее имя, улыбались (если, конечно, в этот момент рядом с ними не было жен). Она была не похожа ни на одну из женщин в деревне, и мне нужно было придумать, как уговорить ее поделиться со мной секретами.


На торной тропе, прячущейся в тени кузницы, стоял небольшой домик. Если бы вы его заметили, вы могли бы решить, что перед вами пристройка сарая или кузница, место для хранения чугунных чушек. Постройка была слишком обшарпанной и маленькой, не каждый признал бы в ней жилище, и все же признаки жилья чувствовались, да и тропа к этой избушке не зарастала. Тут явно мог жить только один человек, а в нашем унылом пуританском поселении на заре девятнадцатого века действовал негласный закон, запрещающий человеку жить в одиночку. Да-да, мы были пуританами,[3] не сомневайтесь. Отцы нашего города выросли в Массачусетсе и привыкли соединять религию с правлением. Однако в северных краях той территории, которой суждено было в будущем стать штатом Мэн, единственной причиной эдикта, направленного против жизни в одиночку, была необходимость: одному человеку просто немыслимо было справиться со всеми тяготами жизни в этой суровой местности. В городах, где пуританство было более суровым, на жизнь в одиночестве смотрели иначе. В одиночку легче сойти с пути истинного, совершить безбожные поступки. Запрет на жизнь в одиночку позволял шпионить за соседями, а жители Сент-Эндрю высоко ценили свою независимость и яростно отстаивали свободу частной жизни.

Так вот, в этом маленьком домишке действительно кое-кто жил совсем один. Это была не слишком молодая женщина. Еще несколько лет — и она уже не смогла бы родить ребенка. Но она была еще хороша собой, хотя красота ее порядком потускнела. Она редко выходила из дому, а если ей случалось идти по городу при свете дня, горожане ее сторонились. Мужчины старались не смотреть ей в глаза, а женщины, наоборот, смотрели на нее в упор, с осуждением.

А по ночам — дело совсем другое. Под покровом темноты эта женщина постоянно принимала гостей. Мужчины — чаще по одному, но изредка и вдвоем — поднимались по тропинке к избушке и учтиво стучали в дверь. Если на стук никто не отвечал, гость садился на крылечке и ждал, повернувшись к двери спиной и делая вид, будто не слышит звуков, доносящихся изнутри дома. Мало-помалу звуки сменялись приглушенным разговором, затем наступала тишина, а через минуту входная дверь распахивалась перед ожидающим посетителем.

Те, кто знал о ее существовании, называли ее Магдаленой. Этим именем она сама назвала себя, когда семь лет назад пришла в наш городок. Никого тогда не удивила ее странная просьба. В город она пришла с небольшой группой странников с французской территории Канады. Ее спутники затем ушли дальше, а она осталась. Сказала, что она вдова, что ей хотелось бы пожить в более теплых краях — конечно, если жители Сент-Эндрю позволят ей остаться.

Тогда кузнец и предложил переделать свой старый сарай в маленькую избушку, а добропорядочные горожанки помогли бедной вдове обосноваться на новом месте. Каждая принесла что-то — кто покосившийся табурет, кто немного чая, кто старое одеяло. Потом женщины велели своим мужьям принести вдове дров и растопки. Когда у женщины спросили, чем она сможет заниматься, чтобы заработать на жизнь, — шитьем, прядением, вязанием, или, быть может, она знахарка или повитуха, та улыбнулась и опустила глаза, словно хотела сказать: «Я? Но что я могу уметь? Мой супруг обращался со мной, как с фарфоровой куколкой. Я ничего не умею, так чем же мне заработать себе на жизнь?» Наши добропорядочные жены ушли от нее озадаченные. Они цокали языком и качали головой. Они не знали, что сказать, кроме того, что Господь позаботится обо всех своих чадах, в том числе и об этой невинной женщине, которая пришла искать безграничного милосердия в нашем небогатом одиноком городке.

Как выяснилось, этой женщине не пришлось жить на подаяния. Таинственным образом к ее порогу стали приходить дары. Горшок со сливочным маслом, мешок картошки, кувшин с молоком. Дрова, сложенные в поленницу у задней двери. И деньги — она была одной из немногих в нашем городке, у кого водились настоящие монеты, и она рассчитывалась ими с лавочником, когда заказывала себе товары. И какие же странные товары она заказывала: то бутылку джина, то табак. Соседи замечали, что по ночам в окошке ее избушки долго горит фонарь. Неужели она не спала всю ночь напролет, пила джин и курила?

В итоге ее выдали дровосеки — мужчины, по году работавшие на Чарльза Сент-Эндрю и все это время жившие вдали от своих жен. Такие мужчины учуют женщину вроде Магдалены на другом краю города, на другом краю долины, если оттуда ветер подует и если у них большая нужда. Сначала один, потом другой, а потом все они, по очереди, начали шастать к избушке Магдалены, как только начинало смеркаться. Правду сказать, дровосеки не были ее единственными посетителями, хотя и расплачивались деньгами, а не яйцами и ветчиной. Но именно через них вести о репутации Магдалены просочились в город — словно дождевая вода пролилась через край переполненной бочки. Многие добропорядочные жены вознегодовали. А Магдалена по-прежнему молчала. Пока светило солнце — она помалкивала, даже тогда, когда какая-нибудь возмущенная супруга бросала ей в лицо обвинения.

Вскоре замужние женщины, к которым присоединился пастор, организовали движение, направленное на то, чтобы изгнать Магдалену из города. Ее присутствие стало первым знаком проникновения в Сент-Эндрю греховной жизни больших городов — то есть именно того, от чего ушли в глушь поселенцы. Пастор Гилберт отправился к Чарльзу Сент-Эндрю, поскольку тот давал работу лесорубам — тем завсегдатаям избушки Магдалены, на которых можно было открыто пожаловаться.

Как ни благосклонно отнесся Чарльз к требованиям пастора, он все же упомянул о том, что у услуг, которые оказывает лесорубам Магдалена, есть и другая сторона, которую не учитывают горожане. Лесорубы повиновались природному порыву — с чем пастор скрепя сердце согласился, ведь они находились в такой дали от законных спутниц жизни. А без услуг Магдалены, кто знает, до чего могли дойти эти мужчины? На самом деле, ее присутствие было в некотором роде залогом безопасности жен и дочерей горожан.

Вот так было заключено непростое перемирие между шлюхой и благочестивыми горожанками. И это продолжалось семь долгих лет. Во времена бед и болезней Магдалена вносила свою лепту, нравилось это другим женщинам или нет. Она ухаживала за больными и умирающими, она могла накормить изможденного странника, она опускала монетки в церковную кружку, когда никто не видел, что она вошла в церковь. И я никак не могла избавиться от мысли о том, что Магдалена страдает из-за того, что все женщины в городе от нее отвернулись. При всем том вела она себя почтительно и общения с горожанками не искала.

Истинные обстоятельства жизни Магдалены оставались загадкой для многих детей. Мы видели, что наши матери избегают ее. Большинство маленьких детишек считали ее колдуньей или каким-то сверхъестественным существом. Я помнила о том, как дети швыряли в Магдалену камешками, как они дразнили ее. Я так себя не вела. Даже в раннем детстве я чувствовала, что в ней есть что-то интригующее. По всем правилам мне ни за что не стоило с ней знакомиться. Моя мать была доброй женщиной, никого не судила, но такие, как она, с проститутками не знаются, и их дочери с ними тоже знаться не должны. И все же я познакомилась с Магдаленой.

Это случилось во время долгой проповеди однажды в воскресенье. Я отпросилась у отца и пошла в уборную. Но потом я не вернулась на балкон к отцу, а вышла из церкви. Было теплое летнее утро. Я пошла к амбару Тинки Тэлбота и посмотрела на новый выводок поросят. Поросята были розовые, с черными пятнышками и редкой, но грубой щетиной. Я постояла у загона, потрогала любопытные пятачки поросят, послушала, как они смешно хрюкают.

А потом я посмотрела в сторону — туда, куда уводила тропинка. Так близко к загадочному домику я еще никогда не подходила. И я увидела Магдалену. Она сидела в кресле-качалке на узеньком крылечке, сжав в зубах мундштук длинной черной трубки. Сидела, завернувшись в плед, и радовалась солнцу. Ее распущенные волосы (какой стыд!) разметались по плечам. Части ее тела, не покрытые пледом, были стройными и нежными. Сквозь кожу просвечивали ключицы — тоненькие, словно у птички. Она не была напудрена, лишь уголки ее глаз были подведены сажей, да губы были едва тронуты помадой.

Она была не похожа на других женщин в нашем городке. К примеру, она не стеснялась сидеть одна на виду, она не стыдилась ничего не делать. Меня сразу потянуло к ней, хотя она меня пугала. Да, в ней было что-то порочное. В конце концов, она не посещала церковную службу. Было воскресенье, а она сидела на крылечке, довольная собой, в то время как все остальные горожане находились в церкви.

Она прикрыла ладонью глаза от солнца:

— Здравствуй. Ты кто?

В то мгновение я приняла решение. Я могла бы убежать обратно, в церковь, но я сделала несколько робких шажков в сторону дома Магдалены.

— Вы меня не знаете, мэм. Меня зовут Ланор Мак-Ильвре.

— Мак-Ильвре, — повторила она. Она словно бы мысленно взвесила эту фамилию и убедилась в том, что она ей незнакома. Значит, мой отец не был в числе ее посетителей. — Да, милочка, похоже, я не имела счастья с тобой познакомиться.

Я сделала реверанс. Она улыбнулась:

— Меня зовут Магдалена — но, видимо, это тебе известно. Ты можешь называть меня Магдой.

Вблизи она была очень красива. Магдалена встала, чтобы поправить плед. Оказалось, что на ней ночная сорочка — тоненькая, из бледного льна, с низким вырезом, подхваченным тонкой розовой ленточкой. В практичном доме вроде нашего у моей матери не было ни одного предмета одежды, который был бы настолько женственным, как эта чуть поношенная ночная сорочка Магды. Я была поражена сочетанием ее красоты и красоты ее сорочки. Впервые в жизни я по-настоящему позавидовала другому человеку.

Магдалена заметила, что я рассматриваю ее наряд, и ее лицо озарилось понимающей улыбкой.

— Погоди-ка минутку, — сказала она и ушла в дом. Вернулась и протянула мне розовую бархатную ленту.

Вы просто представить себе не можете, какое сокровище она мне предлагала; мануфактурные товары были огромной редкостью в нашем бедном городишке, а уж такие украшения, как ленты, — тем более. К более нежной ткани я никогда не прикасалась, и держала я эту ленту бережно, как новорожденного крольчонка.

— Я не могу принять такой подарок, — сказала я, хотя мне ужасно хотелось взять ленточку.

— Глупости! — рассмеялась Магдалена. — Это всего лишь кусочек отделки платья. Что мне с ним делать? — солгала она, глядя, как я осторожно прикасаюсь к ленте. — Возьми. Я настаиваю.

— Но мои родители спросят, где я взяла эту ленточку…

— А ты им скажи, что ты ее нашла, — предложила Магдалена, но мы обе знали, что я не смогу так сказать.

Это было совершенно неправдоподобно. Невозможно было найти такую красивую вещицу в Сент-Эндрю. И все же я не могла заставить себя вернуть ленточку Магде. Она обрадовалась, когда я зажала ее подарок в кулаке, и улыбнулась — не победно, а скорее по-товарищески.

— Вы так щедры, госпожа Магда, — сказала я и снова сделала реверанс. — Я должна вернуться на службу, иначе мой отец забеспокоится, не случилось ли со мной чего.

Магдалена чуть запрокинула голову и посмотрела на церковь как бы немного свысока:

— Ах, ты права. Не стоит заставлять родителей волноваться. Очень надеюсь, вы еще навестите меня, мисс Мак-Ильвре.

— Обязательно. Обещаю.

— Вот и славно. А теперь беги.

И я побежала по тропинке, подхватывая подол юбки над лужами. Прежде чем свернуть к церкви, я обернулась через плечо и увидела, что Магда уселась в кресло-качалку. Она с довольным видом покачивалась в нем и смотрела в сторону леса.


Я едва дождалась следующего воскресенья, чтобы снова удрать со службы и навестить Магду. Ленточку я спрятала в кармане одной из нижних юбок. Время от времени засовывала руку в карман и тайком гладила ленту. Она напоминала мне о Магде, которая была так не похожа ни на мою мать, ни на всех остальных женщин в нашем городке. Одно только это заставляло меня восхищаться ею.

Меня заставляло восхищаться ею и то, что у нее не было мужа, хотя в ту пору я не очень понимала, почему мне это так нравится. Ни одна женщина в Сент-Эндрю не жила без мужчины, и мужчина всегда был главой семейства. Магда была единственной женщиной, способной высказаться от своего имени, хотя, судя по всему, она почти не высказывалась. Я сомневалась в том, что она посещает городские собрания. Тем не менее она продолжала жить по собственным правилам, и, похоже, ей это удавалось. Это также было достойно восхищения.

И вот в следующее воскресенье я снова нашла повод выйти из церкви (хотя отец очень сурово на меня посмотрел) и побежала к избушке Магды. На этот раз она стояла на крыльце, одетая не так небрежно, как в прошлый раз. На ней была красивая полосатая юбка и шерстяной жакет цвета вереска. Очень необычный цвет. Казалось, она специально так оделась, чтобы вызвать мой восторг. Ей это удалось. Я была польщена.

— Добрый день, госпожа Магда, — проговорила я, подбежав к ней, немного задыхаясь от быстрого бега.

— С воскресеньем вас, мисс Мак-Ильвре.

Ее зеленые глаза сверкали. Мы завели разговор. Она спросила меня о моей семье. Я указала в ту сторону, где находилась наша ферма. Потом собралась было вернуться в церковь, и тут Магда смущенно проговорила:

— Я бы пригласила тебя к себе в дом, но боюсь, твои родители этого не одобрят. Они ведь знают, какая я. Это будет нехорошо.

Наверное, она догадывалась, что мне будет любопытно заглянуть в ее жилище. Ее обитель, средоточие ее независимости! Я знала, что нужно вернуться на службу, где меня ждал отец… но как я могла отказать ей?

— У меня всего минутка… — пробормотала я, поднялась на крыльцо и вошла в домик следом за Магдой.

Я словно бы попала внутрь шкатулки с драгоценностями — хотя на самом деле, конечно, это мне только показалось. В маленькой комнатке почти все место занимала узкая кровать, накрытая красивым красно-желтым покрывалом, украшенным вышивкой. На подоконнике одного из окон стояли стеклянные бутылки. Солнечный свет, проникая сквозь них, ложился на пол зелеными и коричневыми бликами. В глиняной миске, расписанной крошечными розочками, лежали простенькие украшения. Одежда Магды висела на крючках, вбитых в стену у задней двери. Это было ассорти пышных юбок самого разного цвета, а еще — широкие пояса и множество нижних юбок. У двери стояли изящные дамские ботинки — да не одна пара, а две. Разочаровало меня только то, что в комнате было душно. Воздух пропах мускусом. В те годы я еще не знала, что это за запах.

— Я бы хотела жить в таком доме, — сказала я.

Мои слова рассмешили Магду.

— Бывало, я жила в домах покрасивее этого, — сказала она, садясь в кресло, — но и этот сойдет.

Прежде чем я ушла, Магда дала мне два совета — как женщина женщине. Первый совет был такой: женщина всегда должна откладывать какие-то деньги для себя.

— Деньги очень важны, — сказала мне Магда и показала, где хранит кошель, набитый монетами. — Только они позволяют женщине по-настоящему владеть собственной жизнью.

А второй совет был вот какой: женщина никогда не должна предавать другую женщину из-за мужчины.

— Время от времени такое происходит, — сказала Магда, горько вздохнув. — И это можно понять, если учесть, какая власть отдана в этом мире мужчинам. Нас заставляют верить в то, что женщина в своей жизни достойна только мужчины, но это не так. Как бы то ни было, мы, женщины, должны держаться вместе, потому что зависеть от мужчин — ужасная глупость. Мужчина только и делает, что постоянно тебя огорчает.

Она склонила голову. Клянусь: в это мгновение я заметила слезы у нее на глазах. Я слушала ее, сидя на полу у ее ног.

Только я собралась встать и уйти, как в дверь постучали. Магда не успела открыть дверь. В дом без приглашения вошел широкоплечий мужчина. Я признала в нем одного из дровосеков Сент-Эндрю:

— Здорово, Магда. Я подумал — ты небось одна, скучаешь. Все-то в церкви… А это кто? — Мужчина замер, увидев меня. На его обветренных губах заиграла нехорошая улыбка. — У тебя новая девочка, Магда? Ученица?

С этими словами он схватил меня за руку так, словно я была вещью, а не человеком.

Магда встала между нами:

— Она моя подруга, Ларс Холмштрем, и это не твое дело. Держи свои грязные руки подальше от нее. — Она обернулась, подтолкнула меня к задней двери и вывела за порог. — Ступай. Может, увидимся на следующей неделе.

Я опомниться не успела, как оказалась на куче опавших листьев. Сухие сучки потрескивали у меня под ногами. Дощатая дверь захлопнулась у меня перед носом, и Магда занялась своим делом. Она отрабатывала цену своей независимости. Я выбралась по подлеску на тропинку и побежала к церкви. Прихожане выходили на залитую солнцем лужайку. Я знала, как отругает меня на этот раз отец, но решила, что игра стоила свеч; Магда была просто мастерицей в загадках жизни, и я чувствовала: я буду у нее учиться этому ремеслу, чего бы это ни стоило.

Глава 6

Как-то раз, летним вечером, в тот год, когда мне исполнялось пятнадцать, весь город собрался на пастбище Мак-Дугласа, чтобы услышать проповедь странствующего проповедника. Я до сих пор вижу, как наши соседи шли к этому золотому полю, как блестела под солнцем трава, как от тропы, вившейся через поле, поднималась пыль. Пешком, верхом на лошадях, в фургонах — почти все обитатели Сент-Эндрю отправились в этот день на пастбище Мак-Дугласа. Но уверяю вас, их вела не чрезвычайная набожность. Странствующие проповедники в нашу лесную глушь заглядывали редко, так что для нас их приезд всегда был развлечением, лекарством от скуки.

Этот проповедник взялся как бы из ниоткуда, и за несколько лет у него появились приверженцы и создалась репутация пламенного оратора и бунтовщика. Ходили слухи о том, что он посеял раскол среди прихожан ближайшего городка — Форт-Кент, день езды на лошади на север от нас. Там он настроил традиционных конгрегационалистов[4] против реформаторов новой волны. Ходили также разговоры о том, что Мэн станет штатом, выйдет из-под диктата Массачусетса. Словом, в воздухе чувствовалась тревога — религиозная и политическая. Мог вспыхнуть бунт против той религии, которую поселенцы принесли с собой из Массачусетса.

Моя мать уговорила отца пойти на это собрание. Нет, она вовсе не собиралась отрекаться от католической веры, ей просто хотелось на полдня куда-то уйти из кухни. Она расстелила на земле одеяло, села и стала ждать начала проповеди. Отец сел рядом с ней, опустил голову и стал подозрительно поглядывать по сторонам — кто еще из горожан явился сюда. Мои сестренки уселись рядом с матерью, аккуратно одернув подолы юбок. Невин исчез сразу же, как только остановился наш фургон. Ему не терпелось встретиться с мальчишками, которые жили на соседних фермах.

Я стояла, прикрыв ладонью глаза от солнца, и осматривала толпу. Все жители Сент-Эндрю прибыли сюда. Некоторые прихватили с собой одеяла, как моя мать. Некоторые захватили корзинки с провизией. Я, по обыкновению, искала взглядом Джонатана, но его, похоже, не было. На самом деле, его отсутствию удивляться не стоило; его мать была, пожалуй, самой убежденной конгрегационалисткой в городе. Семейство Руфи Беннет Сент-Эндрю не пожелало слушать реформистскую чушь.

Но тут за деревьями замелькала лоснящаяся вороная шкура жеребца. Да, это по краю поля скакал верхом Джонатан. Не только я его заметила. По толпе горожан словно пробежала рябь. Каково это — знать, что десятки людей пристально смотрят на тебя, что их взгляды скользят вдоль линии твоей ноги, обхватывающей бок коня, вдоль твоих крепких рук, натягивающих поводья. В тот день в груди стольких женщин пылала сдерживаемая страсть, что удивительно, как не вспыхнула сухая трава.

Он подъехал ко мне и спешился. От него пахло кожей и спекшейся на солнце землей. Мне так хотелось к нему прикоснуться — хотя бы к его рукаву, пропитанному потом.

— Что происходит? — спросил Джонатан, сняв шляпу и утерев рукавом испарину со лба.

— А ты не знаешь? Приехал странствующий проповедник. Ты разве не его послушать приехал?

Джонатан глянул на толпу поверх моей головы:

— Нет. Я выбирал новый участок для вспашки. Старина Чарльз не доверяет новому землемеру. Говорит, что он слишком много пьет. — Он прищурился; наверняка хотел увидеть, кто из девушек глазеет на него. — Моя семья здесь?

— Нет, и я сомневаюсь, что твоя мать одобрила бы то, что ты тут оказался. У этого проповедника дурная слава. Говорят: послушаешь его — и прямиком в ад.

Джонатан усмехнулся:

— Так ты за этим сюда пришла? Тебе так хочется угодить в ад? Знаешь, есть гораздо более приятные способы туда попасть, и совсем не обязательно слушать проповедников-искусителей.

Его темно-карие глаза в этот момент сверкали как-то особенно. Он словно бы пытался что-то сказать мне взглядом, но я не поняла что. Я была готова попросить его объяснить, что он имеет в виду, но он рассмеялся и сказал:

— Похоже, все горожане тут собрались. Жаль, что я не могу остаться, но, как ты верно заметила, мне здорово нагорит от матери, если она узнает, что я тут был. — С этими словами Джонатан поправил стремя и ловко взлетел в седло, но тут же заботливо наклонился ко мне: — Ну а ты, Ланни? Ты ведь никогда особо не любила проповеди. Так почему же ты здесь? Надеешься кого-то найти здесь? Какого-то особенного парня? Неужели какой-то молодой человек привлек твое внимание?

Джонатан меня очень удивил. Этот игривый тон, этот испытующий взгляд… Он никогда не показывал, что его хоть капельку волнует, интересуюсь ли я кем-то другим.

— Нет, — ответила я, едва дыша.

Джонатан неторопливо сжал в руках поводья. Он словно бы проверял их на вес — так же, как свои слова.

— Я знаю, что настанет день, когда я увижу тебя с другим парнем — мою Ланни с другим парнем, — и мне это не понравится. Но это будет справедливо.

Я не успела опомниться от потрясения, не успела сказать ему, что в его силах этого не допустить — неужели он этого не понимал! — а Джонатан развернул коня и галопом помчался к лесу. В который раз в своей жизни я проводила его изумленным взглядом. Он был загадкой. Чаще всего он относился ко мне как к любимой подруге, и это отношение было платоническим, но бывали мгновения, когда в его взгляде я видела призыв и — смела ли я надеяться? — желание. И вот он ускакал прочь, а мне казалось, что я сойду с ума, если не разгадаю эту загадку.

Я прижалась спиной к дереву и стала смотреть на проповедника. Он пробирался к середине небольшой полянки перед толпой горожан. Проповедник оказался моложе, чем я ожидала. Единственным пастором, которого я знала, был Гилберт, и он прибыл в Сент-Эндрю уже седым и согбенным. А этот проповедник шагал прямо и горделиво. Он словно был уверен, что Бог и справедливость на его стороне. Он был хорош собой. Как-то даже неловко было от того, что проповедник так красив, и женщины, сидевшие близко от него, сразу защебетали, как пташки, когда он одарил их широкой белозубой улыбкой. И все же, когда я наблюдала за тем, как он обводит толпу взглядом, готовясь произнести проповедь (с таким самоуверенным видом, словно эти люди ему принадлежат), меня вдруг обдало темным холодом. Казалось, надвигалось что-то нехорошее.

Проповедник заговорил громким и ясным голосом. Он рассказал о том, где уже побывал на территории Мэн и что там увидел. Эта территория становилась копией Массачусетса — в том смысле, что повсюду горстки богачей распоряжались судьбой своих соседей. И что же это приносило простому человеку? Суровые времена. Простой народ нищал. Честные мужи, отцы семейств, попадали за решетку, а их жены и дети были вынуждены продавать землю и оставались ни с чем. Я с удивлением заметила, что некоторые горожане согласно кивают.

«Народ хочет — американцы хотят, — подчеркнул проповедник, потрясая Библией, — свободы. Мы сражались с британцами не только ради того, чтобы место короля заняли новые господа. Землевладельцы в Бостоне и купцы, продававшие свои товары поселенцам, — не более чем грабители. Они занимаются воровским ростовщичеством, а закон для них — собачка на поводке». Сверкая глазами, проповедник обводил взглядом толпу горожан. Их согласный ропот вселял в него уверенность. Он начал ходить из стороны в сторону по утоптанной траве. Я не привыкла к тому, чтобы несогласие выражалось столь открыто, при таком скоплении народа, и меня немного встревожило то, какой успех имела речь проповедника.

Неожиданно рядом со мной оказался Невин. Он презрительно смотрел на горожан.

— Поглядеть только на них, — сказал он. — Рты раззявили.

Невин унаследовал от отца сварливый характер. Он строптиво сложил руки на груди и фыркнул.

— Похоже, им просто интересно его послушать, — заметила я.

— Да ты хоть чуточку понимаешь, о чем он речь ведет? — прищурившись, спросил у меня Невин. — Ты ничего не знаешь, да? Ну, ясное дело, как тебе понять. Ты просто глупая девчонка. Ничего не соображаешь.

Я нахмурилась и сердито подбоченилась, но ничего не ответила брату. В одном Невин был прав: я действительно понятия не имела о том, что имел в виду проповедник. Я совсем не знала, что происходит в большом мире.

Проповедник же указал на группу мужчин, стоявших поодаль от толпы.

— Видите этих мужчин? — спросил он, указывая на Тоби Остергарда, Дэниела Дотери и Олафа Ольмстрема.

Эти трое были одними из самых бедных в нашем городке, но люди не самые милосердные могли бы сказать, что они и самые ленивые.

— Он договорится до беды, — покачал головой Невин. — Знаешь, что такое «белый индеец»?

Даже самая глупая девчонка в нашем городке сказала бы, что эти слова ей известны. Несколько месяцев назад к нам пришли вести о мятеже в Фэйрфаксе. Там горожане, нарядившись индейцами, избили пристава, когда тот пытался вручить судебную повестку задолжавшему фермеру.

— И здесь будет то же самое, — кивнув, пробормотал Невин. — Я слышал, как Ольмстрем, Дотери и еще кое-кто разговаривали про это с отцом. Жаловались, что Уотфорды их обирают… — Невин плохо разбирался в тонкостях этих дел. Детям никто не объяснял про расчеты и проценты в лавке. — Дотери говорит, что кое-кто сговорился против бедняков, — поведал мне брат таким тоном, словно вовсе не был уверен в том, что Дотери говорит правду.

— И что? Мне-то какое дело, выплатит Дотери свой долг Уотфордам или нет? — фыркнула я, делая вид, что мне это безразлично. Но на самом деле я была не на шутку потрясена мыслью о том, что кто-то готов отказаться от уплаты долга. Отец учил нас, что такое поведение безнравственно, что так себя может вести только человек, который сам себя не уважает.

— Все может обернуться очень даже паршиво для твоего любимчика Джонатана. — Невин осклабился, радуясь возможности подразнить меня. — Если каша заварится, не только Уотфордам достанется. У старосты бумага на их собственность… А если они откажутся ренту платить, что будет? В Фэйрфаксе мужики три дня дрались. Я слыхал, что они констебля раздели догола и поколотили палками, так что потопал он домой в чем мама родила.

— А у нас в Сент-Эндрю и констебля никакого нет, — проговорила я, встревоженная рассказом брата.

— Скорей всего староста пошлет к Дотери своих самых здоровенных лесорубов и потребует уплаты.

В голосе Невина прозвучало что-то вроде благоговейного страха. Его почтение к властям и желание увидеть, как свершится справедливость, пересиливали (отцовская выучка, ясное дело) мечту о том, чтобы Джонатану стало худо.

Дотери и Ольмстрем… староста и Джонатан… даже чопорная мисс Уотфорд и ее такой же напыщенный братец… Я была унижена тем, что ничего не знаю. Нехотя, но все же я зауважала брата за то, что в жизни он разбирается куда лучше, чем я. «Интересно, — подумала я, — что же еще происходит на свете, о чем я ничего не знаю?»

— Как думаешь, отец присоединится к ним? Его арестуют? — встревоженно прошептала я.

— У старосты нет бумаги на нашу землю, — сообщил мне Невин пренебрежительно, свысока. Он явно презирал меня за то, что мне неизвестны такие элементарные вещи. — Отец владеет землей по праву. Но, сдается мне, он с этим малым согласен. — Невин кивком указал на проповедника. — Отец сюда пришел, как все прочие. Все думали, что будут свободными, да только так не вышло. Одни вкалывают, а другие богатеют, как Сент-Эндрю… В общем, такие дела, — пробормотал Невин, пиная носком ботинка сухую землю. — Хахалю твоему беды не миновать.

— Он не мой хахаль, — огрызнулась я.

— Значит, ты хочешь, чтоб он твоим хахалем был, — издевательски изрек мой брат. — Вот только зачем тебе он — одному Богу ведомо. Видать, у тебя с головой неважно, Ланор, ежели ты втюрилась в такого ублюдка.

— Ты просто ему завидуешь, потому и не любишь его.

— Я? Завидую? Этому павлину?

Невин выругался и пошел прочь. Он не пожелал признать, что я права.


Примерно три десятка горожан пошли за проповедником до фермы Дейлов, расположенной за холмами. Там он должен был продолжить проповедь для тех, кто был готов его слушать. Дом у Дейлов был большой, просторный, но все равно мы сидели там тесно, плечом к плечу. Мы ждали, что еще нам расскажет этот пылкий проповедник. Миссис Дейл разожгла огонь в большом кухонном очаге, потому что даже летом по вечерам у нас бывало прохладно. Небо за окнами потемнело, приобрело цвет барвинка, только на горизонте светилась розовая полоса.

Как же, наверное, Невин злился на меня… Я умоляла родителей позволить мне еще послушать проповедника, а это означало, что мне нужен провожатый. Отец внял моим мольбам и сказал Невину, чтобы тот пошел со мной. Мой брат рассердился, густо покраснел, но перечить отцу не смог. До самого дома Дейлов он топал по дороге позади меня. Правда, надо сказать, что Невин, невзирая на приверженность устоявшимся обычаям, все же был немного склонен к мятежности, и поэтому, я так думаю, он втайне радовался тому, что сможет еще послушать бродячего проповедника.

Тот встал у очага и обвел нас взглядом. На его губах играла зловещая усмешка. Сидя вблизи от него, я увидела, что проповедник не так уж сильно похож на священнослужителя, как мне показалось, когда я смотрела на него, стоящего на полянке у леса. И все же он как бы заполнял собой комнату, и даже воздух в доме казался разреженным, как на вершине горы. Он начал с того, что поблагодарил нас за то, что мы согласились выслушать его, поскольку сейчас он собирался поделиться величайшей тайной с нами — с людьми, которые, придя сюда, доказали, что жаждут правды. А правда состояла в том, что церковь — какую бы веру ты ни исповедовал (а в наших краях проживали большей частью конгрегационалисты), была самой большой проблемой, самым элитарным институтом, и служила только поддержанию существующего порядка. Услышав последнюю фразу проповедника, Невин согласно ухмыльнулся. Он ужасно гордился тем, что ходит с матерью в католическую церковь и не сидит по воскресеньям бок о бок с отцами города и прочими привилегированными семействами.

«Мы должны отказаться от установлений нынешней церкви, — продолжал вещать проповедник, яростно сверкая глазами, — и принять установления, которые более соответствуют потребностям простого человека». Более всего, по его мнению, из церковных установлений устарел институт брака.

В комнате, где плечом к плечу сидели тридцать человек, стало так тихо, что упади на пол булавка — и все бы это услышали.

Проповедник начал расхаживать по небольшому пятачку перед нами, словно волк в клетке. Он возражал не против естественного влечения между мужчинами и женщинами. Нет, его возмущали законы, действующие в отношении брака. «Эти законы противоречили природе человеческой, — говорил проповедник, распаляясь все сильнее, тем более что ему никто не возражал. — Мы созданы для того, чтобы выражать свои чувства к тем, к кому действительно питаем влечение. Как чада Божьи, мы должны практиковать „духовное супружество“ — то есть выбирать тех партнеров, с которыми ощущаем духовную связь».

— Партнеров? — спросила одна из девушек, подняв руку. — Как же это? Больше одного мужа? Больше одной жены?

Глаза проповедника радостно вспыхнули. Да-да, мы все поняли правильно. Он вел речь именно о партнерах, ибо мужчина должен иметь право заводить столько жен, к скольким его влечет духовно, — и точно так же себя должна вести женщина. Он сказал, что лично у него две супруги, и в каждом городе, который он посетил, он находил духовных жен.

В комнате загомонили. Я почувствовала, как в, людях распаляется плохо сдерживаемая похоть.

Проповедник завел большие пальцы под лацканы сюртука. Он никак не ожидал, что жители Сент-Эндрю так легко, с такой готовностью воспримут понятие духовного супружества и тут же последуют его совету. Нет-нет, он ожидал, что мы подумаем об этом, что мы поразмыслим о том, до какой степени закон может властвовать над нашей жизнью. Подумаем и поймем, что он говорит правду.

А потом он хлопнул в ладоши, улыбнулся и сказал, что хватит с нас серьезных разговоров. Мы слушали его весь вечер, и настала пора немного возвеселиться. Так давайте же споем несколько гимнов — повеселее, встанем и потанцуем! Это была просто настоящая революция в сравнении с той церковной службой, к какой мы привыкли. «Веселенькие» гимны? Танцы? Все это звучало еретически. Однако, немного помедлив, некоторые все же встали и начали хлопать в ладоши. Довольно скоро они запели, но это были какие-то куплеты, а вовсе не гимн.

Я поддела локтем брата:

— Отведи меня домой, Невин.

— Наслушалась, да? — хмыкнул он и неуклюже поднялся с пола. — Я тоже. Сил уже нет слушать эту чушь. Погоди, я сейчас у Дейлов огня попрошу, а то идти нам темно будет.

Я неуверенно встала у двери, всем сердцем желая, чтобы Невин поторопился. Слова проповедника звучали эхом у меня в ушах. Я видела, как озаряются улыбками лица женщин, когда он устремляет на них свой пронзительный взгляд. Они явно представляли себя рядом с ним, а может быть — с каким-то другим мужчиной из нашего города, с которым ощущали духовную связь… и желали только одного: чтобы можно было жить, слушаясь только своих желаний. Проповедник провозгласил возможным невероятно чужеродное понятие — моральную развращенность, и при этом он был священником, человеком, носящим духовный сан. Он произносил проповеди в самых уважаемых церквях на прибрежной территории, судя по тем слухам, которые опережали его. Значит, он пользовался большим авторитетом?

Меня обдало жаром. Мне стало стыдно. Сказать правду, я бы тоже не отказалась от свободы, от возможности делить любовь с любым мужчиной, какого бы я пожелала. Конечно, в ту пору единственным желанным мужчиной для меня был Джонатан, но кто знал — ведь в один прекрасный день на моем пути мог встретиться кто-то другой… Быть может, кто-то такой же обаятельный и привлекательный, как этот проповедник? Я понимала, как к нему влечет женщин. Сколько же духовных жен познал этот непоседливый пастырь?

Я стояла у двери, задумавшись, а мои соседи отплясывали рил[5] (интересно, у меня разыгралось воображение, или мужчины и женщины, кружа по комнате, и вправду обменивались взглядами, полными желания?). Неожиданно рядом со мной возник проповедник. Пронзительный взгляд, резкие черты лица… Он был чрезвычайно привлекателен и явно знал об этом. Улыбнулся, показав свои прекрасные белые зубы.

— Благодарю вас за то, что нынче вечером вы присоединились ко мне и своим соседям, — сказал он, склонив голову. — Как я понимаю, вы ищете одухотворенности и просвещения, мисс…

— Мак-Ильвре, — сказала я, отступив назад на полшага. — Ланор.

— Преподобный Джуд ван дер Мер, — представился проповедник, взял меня за руку и сжал кончики пальцев. — Что вы думаете о моей проповеди, мисс Мак-Ильвре? Надеюсь, вы не слишком шокированы? — Его глаза весело засверкали. Казалось, он решил подшутить надо мной. — Надеюсь, вас не слишком потрясла та откровенность, с которой я высказал свои воззрения?

— Что… — с трудом вымолвила я. — О чем вы говорите? Что могло меня шокировать?

— Мысль о духовном супружестве. Не сомневаюсь, такую девушку, как вы, должен привлекать сам принцип, заложенный в основе этой идеи — идеи о том, что человек должен слушаться своих страстей, — а если я не ошибаюсь, вы девушка весьма и глубоко страстная. — Он говорил все более и более взволнованно, а его взгляд (нет-нет, так и было, мне не показалось) скользил по моему телу — так, словно он делал это руками. — И сдается мне, мисс Ланор, что по возрасту вам пора замуж. Скажите, ваши родители уже связали вас с кем-то рабскими узами помолвки? Какая будет жалость, если такая прекрасная девушка, как вы, проведет всю жизнь на брачном ложе с мужчиной, к которому она не питает любви. Какое это горе — прожить всю жизнь, не испытав подлинной физической страсти. — Тут его глаза снова как-то особенно засияли. Вид у него был такой, словно он готов наброситься на меня, как дикий зверь.

Сердце у меня колотилось с такой силой, что казалось, оно того и гляди выскочит из груди. Я чувствовала себя кроликом, которого загнал в угол волк. Но неожиданно проповедник рассмеялся и сжал мою руку выше локтя. У меня по коже словно мурашки побежали. Он наклонился ко мне так близко, что я ощутила его дыхание на моем лице, а выбившаяся прядь его волос коснулась моей щеки.

— О, вы выглядите так, словно вот-вот упадете в обморок! Думаю, вам нужно выйти на воздух… не откажетесь выйти со мной?

Он уже держал меня за руку и, не дожидаясь ответа, быстро вывел меня на крыльцо. Снаружи было намного прохладнее, чем в душном доме. Я несколько раз глубоко вдохнула. Я сделала бы еще вдох, но мешал корсет.

— Вам лучше? — Я кивнула, а он продолжал: — Должен сказать вам, мисс Мак-Ильвре: я был так рад, увидев, что вы решили выслушать продолжение моей проповеди. Я надеялся, что вы не уйдете. Днем я заметил вас там, на поле, и сразу понял, что мне следует с вами познакомиться. Я сразу же ощутил некую связь с вами — а вы ее тоже почувствовали, верно? — Я не успела ответить, а он сжал мою руку двумя руками. — Большую часть своей жизни я провел в странствиях. Я жажду знакомиться с людьми. Время от времени мне встречаются особенные люди. Такие необычные, что это сразу видно — даже на поле, где полно народа. Такие, как вы.

Глаза у него горели, как у больного, которого лихорадит. Взгляд стал таким, словно он ищет мысль, но никак не может сосредоточиться. Мне стало страшновато. Почему он выделил меня? Но, быть может, он меня вовсе не выделял? Быть может, так он обхаживал любую девушку, на которую, на его взгляд, могли произвести впечатление его разглагольствования о духовном супружестве? Проповедник шагнул еще ближе и прижался ко мне. Это была уже не учтивость, а фамильярность, и, похоже, мое смущение ему очень нравилось.

— Я особенная? Сэр, да ведь вы меня совсем не знаете. — Я оттолкнула его, но он не пожелал отойти от меня. — Нет во мне ничего необычного.

— О нет, есть! Я это чувствую! И вы должны это ощущать. Вы наделены особой чувственностью, удивительной, первозданной натурой. И все это я вижу в вашем милом, нежном личике. — Его рука замерла около моей щеки. Было видно, что ему хочется ко мне прикоснуться. — Вы полны желания, Ланор. Вы — чувственное создание. Вы просто сгораете от жажды познания физической связи между мужчиной и женщиной… Я просто читаю ваши мысли. Вы алчете этого! Возможно, есть некий мужчина…

Конечно, такой мужчина существовал. Это был Джонатан, но проповедник явно клонил к тому, что таким мужчиной мог бы стать он.

— Такие речи нам с вами вести не подобает, сэр. — Я шагнула в сторону и попыталась обойти проповедника. — Мне нужно войти в дом…

Он снова взял меня за руку:

— Я не хотел вас смущать. Простите меня. Я больше не стану об этом говорить… Но прошу вас, уделите мне еще одну минуту. Я должен задать вам один вопрос, Ланор. Когда я произносил проповедь на поле, я заметил, что вы разговаривали с молодым человеком, он прискакал верхом на лошади, а потом уехал. Редкостно красивый молодой человек.

— Джонатан.

— Да, мне назвали его имя. Джонатан. — Проповедник облизнул пересохшие губы. — И ваши соседи сказали мне, что этому молодому человеку могут приглянуться мои философские воззрения. Как вы думаете, вы могли бы устроить мне встречу с этим Джонатаном?

У меня по спине побежали мурашки:

— Зачем вы хотите встретиться с Джонатаном?

Проповедник нервно, сдавленно рассмеялся:

— Что ж… Как я понял из того, что о нем рассказывают, он мог бы легко стать моим учеником, последователем, человеком, который способен оценить истинность моих проповедей. Он мог бы присоединиться ко мне и, быть может, стал бы оплотом моей церкви здесь, в этой глуши.

Я посмотрела проповеднику в глаза и впервые увидела, насколько он порочен, насколько ему по душе хаос и разрушение. Он собрался и Джонатана наделить своими пороками, насадить зло в нашем городе. И во мне он тоже надеялся посеять семя порока.

— Мои соседи просто болтают, сэр. Вы не знаете Джонатана. Никто не знает его так, как его знаю я. Сомневаюсь, что ему будут интересны ваши проповеди.

Я сама не понимала, почему мне так хочется защитить Джонатана от этого человека. Но я чувствовала, что в его интересе к моему другу есть что-то зловещее.

Проповеднику мой ответ не понравился. Вероятно, он понял, что я лгу, а может быть, просто не привык, чтобы ему отказывали. Он долго уничижительно смотрел на меня. Он словно бы пытался решить, что делать дальше для того, чтобы получить то, что он хотел. Тут я впервые почувствовала исходящую от него опасность, ощущение, что этот человек способен на все. И как раз в этот момент перед нами появился Невин. Он держал в руке горящий факел. Никогда в жизни я так не радовалась встрече с братом.

— Ланор! Я тебя искал. Я готов. Пойдем! — гаркнул Невин.

— Доброй ночи, — сказала я и поспешно шагнула в сторону от проповедника. Я очень надеялась, что больше никогда его не увижу.

Мы с Невином пошли прочь от дома Дейлов. Я чувствовала, как проповедник сверлит взглядом мою спину.

— Довольна? Развлеклась? — ворчливо спросил Невин, когда мы зашагали по дороге.

— Я не этого ожидала.

— И я бы так сказал. Этот человек тупица. Наверняка у него дурная болезнь все мозги сожрала. — Невин имел в виду сифилис. — И все-таки, как я слыхал, у него в Сакко есть община. Вот интересно, с чего это он так далеко на север забрался?

Невину не пришло в голову, что этого человека из тех мест могли выгнать власти, что он может быть беглым, что ему, безумцу, могли являться видения и удивительные пророчества, а потом он вкладывал свои жуткие идеи в головы глупых юных девиц, да еще и угрожал тем, кто отказывался поступать так, как он велел.

Мне стало зябко, я завернулась в шаль:

— Невин, я была бы тебе очень благодарна, если бы ты не рассказывал отцу, о чем говорил этот проповедник…

Невин злорадно расхохотался:

— Да я бы и сам не стал ничего говорить, даже если б ты меня не попросила! Мерзко даже вспоминать его богохульные речи, а уж тем более — отцу пересказывать… Многоженство! «Духовное супружество»! Страшно подумать, что с нами сделал бы отец, узнай он про это. Меня бы розгами отстегал, а тебя бы в амбаре запер, и сидела бы ты там, пока бы тебе не исполнился двадцать один год. И все это — только за то, что мы с тобой слушали эти языческие речи. — Мой брат покачал головой. — Но я тебе вот скажу, сестрица: учение этого проповедника очень даже понравится твоему хахалю Джонатану. У этого уже половина девушек в нашем городе — духовные жены.

— Хватит говорить про Джонатана, — сказала я, не желая рассказывать брату о странном интересе проповедника к моему другу; Невин и так его недолюбливал. — И вообще давай больше об этом не вспоминать.

Дорога домой была долгой, и с этого мгновения мы с Невином шли молча. Ночь была прохладной, а меня то и дело бросало в жар, стоило мне вспомнить мрачный, зловещий взгляд проповедника в тот момент, когда мне открылась его истинная сущность. Я не знала, как понять его интерес к Джонатану. Я не понимала, что он имел в виду, говоря о моей «необычайной чувственности». Неужели столь очевидным было мое желание познать то, что происходит между мужчиной и женщиной? Но ведь такие тайны заложены в сердце каждого человека. Неужели для девушки так уж неестественно и так уж грешно интересоваться этим? Да, мои родители и пастор Гилберт решили бы, что это неестественно и грешно.

Я шагала рядом с братом по безлюдной дороге, взволнованная и возбужденная этим открытым разговором о желании, о влечении. При мысли о том, что я могла бы познать Джонатана и других мужчин из нашего города так, как их знала Магда, у меня все зажигалось внутри. В тот вечер во мне проснулась моя истинная суть, но я была слишком неопытна, слишком невинна и потому не поняла, что мне следовало встревожиться. Мне следовало испугаться того, как легко разжечь во мне желание. Мне следовало более непреклонно бороться с этим пороком, но, возможно, это было бы бесполезно, ибо истинная природа в человеке всегда побеждает.

Глава 7

Годы шли своим чередом, и каждый следующий был похож на предыдущий. И все же небольшая разница чувствовалась: я все меньше хотела следовать правилам, диктуемым моими родителями, все больше желала независимости, и мне все сильнее надоедали соседи, падкие на осуждение. Обаятельного проповедника арестовали в Сако, судили и отправили в тюрьму, но затем он бежал и таинственным образом исчез. Однако после его исчезновения беспокойство не угасло. Недовольство бурлило в глубине. В воздухе витали страсти — даже в таком уединенном городке, каким был Сент-Эндрю, ходили разговоры о независимости от Массачусетса, о создании отдельного штата. Но если землевладельцев вроде Чарльза Сент-Эндрю и волновала судьба нажитого ими капитала, они своих тревог не выказывали, держали их при себе.

С годами меня все больше волновали подобные серьезные вопросы, хотя возможностей проявлять любопытство у меня по-прежнему было немного. Девушкам в ту пору полагалось интересоваться только домашними делами: как испечь каравай сдобного хлеба, как подоить стареющую корову. Женщина должна была уметь хорошо шить, она должна была знать, как вылечить лихорадящего ребенка. Все это, видимо, служило проверкой — получится ли из девушки хорошая жена, но состязания такого рода меня мало интересовали. Я хотела стать женой одного-единственного мужчины, а ему было мало дела до того, хорошо ли пропеклась корочка у каравая.

Меньше всего из домашних дел мне нравилась стирка. Легкую одежду можно было отнести на речку и там хорошенько прополоскать и отжать. Но несколько раз в году приходилось устраивать большую стирку. Тогда во дворе ставился на огонь большой котел, и в нем целый день кипятили белье, а потом полоскали и сушили. Работа была очень тяжелая. Приходилось погружать руки в кипяток и раствор щелока, выкручивать тяжелые шерстяные вещи, раскладывать их для просушки на кустах или развешивать на ветвях деревьев. День стирки выбирали очень старательно. Он должен был быть погожим, солнечным, и другими делами в этот день не занимались.

Мне помнится один такой день, ранней осенью в тот год, когда мне минуло двадцать лет. Странное дело: мать отправила Мэве и Глиннис помогать отцу ворошить сено, а мы с ней остались стирать вдвоем. В то утро она была странно тиха. Пока закипала вода, мать выносила во двор все, что было нужно для стирки — мешочек со щелоком, сушеную лаванду и палки, которыми мы перемешивали белье в котле.

— Пришла пора нам с тобой серьезно поговорить, — наконец сказала мать, когда мы с ней стояли у котла и смотрели, как к поверхности воды со дна поднимаются пузырьки. — Пора подумать о том, что тебе нужно начать самостоятельную жизнь, Ланор. Ты уже не ребенок. Ты уже взрослая, тебе пора замуж…

На самом деле, я уже была значительно старше того возраста, когда принято выходить замуж. Я уже гадала, что могут предпринять мои родители. Ни я, ни мои сестры, ни мой брат ни с кем не были помолвлены.

— …Поэтому нам нужно поговорить о господине Сент-Эндрю.

Мать затаила дыхание и пристально посмотрела на меня.

У меня от волнения затрепетало сердце. Какая еще могла быть причина упоминать имя Джонатана в связи с замужеством, если только отец не собрался сосватать меня за него? От радости и удивления я лишилась дара речи. Изумление охватило меня потому, что я знала: отец теперь недолюбливает семейство Сент-Эндрю. Очень многое случилось с тех пор, как семьи пошли за Чарльзом Сент-Эндрю на север. Его отношения с остальными горожанами — с теми мужчинами, которые прежде ему доверяли, стали натянутыми.

Мать строго посмотрела на меня:

— Я говорю это тебе как любящая мать, Ланор: ты должна перестать водить дружбу с господином Джонатаном. Вы уж не дети. Если так будет продолжаться, ничего хорошего из этого не выйдет.

Я не чувствовала, как мою кожу обжигает пар, исходящий от кипящей воды. Я не мигая смотрела на мать.

Она, заметив, как я потрясена, поспешно продолжала:

— Ты должна понять, Ланор, — какой парень захочет жениться на тебе, если всем видно, как сильно ты влюблена в Джонатана?

— Я не влюблена в Джонатана, — возразила я хриплым голосом. — Мы с ним просто друзья.

Мать негромко рассмеялась, и ее смех меня обидел:

— Ты не можешь отрицать своей любви к Джонатану. Это слишком очевидно, моя дорогая, и столь же очевидно, что он таких чувств к тебе не питает.

— Да ему и не надо питать ко мне какие-то чувства, — запротестовала я. — Мы просто друзья, уверяю тебя, мама.

— О его ветрености знает весь город…

Я провела ладонью по взмокшему от пара лбу:

— Я знаю. Он мне все рассказывает.

— Послушай меня, Ланор, — умоляюще проговорила моя мать. Я отвернулась, но она обошла вокруг котла и встала передо мной. — Влюбиться в такого красавца, как Джонатан, очень легко, и в такого богача — тоже, но ты должна побороть свои чувства. Тебе не суждено стать его женой.

— Как ты можешь говорить такое? — Эти слова сами сорвались с моих губ. Я вовсе не собиралась ничего такого говорить. — Ты не можешь знать, что суждено мне и Джонатану.

— Ох, глупая девочка, только не говори мне, что ты не отдала ему свое сердце. — Мать обхватила руками мои плечи. — Даже не надейся стать женой сына старосты. Семейство Джонатана ни за что этого не допустит, а твой отец этого не переживет. Жаль, что мне приходится говорить тебе эту горькую правду…

На самом деле, мать могла бы ничего не говорить мне. Умом я понимала, что наши семьи не равны. Я знала, что мать Джонатана возлагает большие надежды на супружество своих детей. Но девичьи мечты истребить трудно, а моя мечта жила во мне, сколько я себя помнила. Мне казалось, что я родилась с желанием быть с Джонатаном. Втайне я всегда верила, что такая сильная и настоящая любовь, как моя, в итоге будет вознаграждена, а теперь меня заставляли смириться с горькой истиной.

Моя мать вернулась к работе. Она взяла длинную палку и стала перемешивать белье в кипящей воде.

— Отец собирается подыскать тебе жениха, вот почему пора положить конец вашей дружбе. А замуж мы тебя должны выдать раньше, чем твоих сестер, — продолжала мать. — Так что ты понимаешь, как это важно, верно, Ланор. Ты же не хочешь, чтобы твои сестры остались старыми девами?

— Нет, мама, конечно, я этого не хочу, — обреченно ответила я, не глядя в глаза матери.

Я смотрела вдаль и всеми силами удерживалась от слез. Но вдруг я заметила, как что-то мелькнуло в лесу за нашим домом. Это могло быть что угодно — доброе или опасное. Может быть, мой отец и сестры возвращались с покоса, а может быть, кто-то шел по лесу от одной фермы до другой, а может быть, олень объедал зеленые ветки. Я стала следить глазами за крупным темным силуэтом. Нет, это был не медведь. Всадник верхом на коне. Вороной конь в нашем городке был один, и принадлежал он Джонатану. Я гадала, зачем ему могло понадобиться проезжать здесь, если только он не хотел увидеться со мной. Но Джонатан проехал за нашим домом и направился к ферме наших соседей. Там жили новобрачные Иеремия и София Якобс. Зачем Джонатану мог понадобиться Иеремия, я понятия не имела.

Я подняла руку и заправила под чепчик выбившиеся кудряшки:

— Мама, ты говорила, что Иеремии Якобса на этой неделе нет дома? Он куда-то уехал?

— Да, уехал, — откликнулась мать рассеянно, продолжая перемешивать кипятящееся белье. — Он уехал в Форт-Кент. Хочет купить пару тягловых лошадей. Сказал нашему отцу, что вернется на следующей неделе.

— Он Софию одну оставил, да?

Темный силуэт всадника исчез за деревьями.

Мать кивнула:

— Да, но он знает, что ей нечего бояться. Недельку без него она спокойно проживет. — Мать подцепила палкой мокрое шерстяное платье. От него шел пар, с него ручьями стекала вода. Я взялась за палку с другой стороны, мы вдвоем отнесли платье под дерево и принялись его выкручивать. — Дай мне слово, что ты откажешься от Джонатана и больше не станешь с ним встречаться, — таковы были последние слова матери.

А я думала только о маленьком доме нашей соседки; я представляла себе вороного коня Джонатана, нетерпеливо переступающего с ноги на ногу у крыльца.

— Обещаю, — сказала я матери. Мне было так легко солгать ей, словно это слово ничего не значило.

Глава 8

Осень была в разгаре. Листья на деревьях стали багряными и золотыми. Роман Джонатана с Софией Якобс продолжался. В эти месяцы мои встречи с Джонатаном стали более редкими, чем когда-либо, и до боли краткими. Конечно, виновата в этом была не только София — ведь и у меня, и у Джонатана хватало разных дел, но я винила во всем только Софию. Какое право она имела на такое внимание со стороны Джонатана? На мой взгляд, она совсем не заслуживала общения с ним. Худшим из ее грехов было то, что София была замужней женщиной, и, сохраняя отношения с Джонатаном, она вынуждала его грешить, обрекая и его, и себя на адские муки.

Однако причины, по которым, как я считала, София не заслуживает Джонатана, этим не исчерпывались. София была далеко не самой красивой женщиной в нашем городке. По моим подсчетам, по меньшей мере двадцать девушек такого возраста были красивее ее. Себя я из скромности в это число не включала. Да и по положению в обществе она была не ровня Джонатану, и хозяйкой была не бог весть какой. Шила, правда, более или менее сносно, а вот пироги, которые она приносила на церковные праздники, были бледные и неровно пропеченные. Без сомнения, София была умна, но опять же: если бы кто-то собрался выбрать самую умную женщину в городе, вряд ли бы ему в голову пришло ее имя. Так почему же она завладела Джонатаном, которому должно было доставаться только все самое лучшее?

Я пряла лен, размышляла об этой странной связи и мысленно ругала Джонатана за его ветреность. В конце концов, разве он не сказал в тот день на выпасе Мак-Дугалов, что будет ревновать, если я полюблю другого парня? А сам тайком шастал к Софии Якобс. Девушка, не так сильно влюбленная, сделала бы правильные выводы из такого поведения, но я не желала делать никаких выводов. Я предпочитала верить, что Джонатан выбрал бы меня, если бы только знал о глубине моих чувств. По воскресеньям, после службы в церкви, я ходила по лужайке одна и бросала безответные взгляды на Джонатана. Я надеялась, что мне удастся сказать ему, как сильно я люблю его, как хочу быть с ним. Порой я бродила по тропкам, ведущим к дому Сент-Эндрю, и гадала, чем сейчас занимается Джонатан. Иногда я впадала в мечтания и представляла, как руки Джонатана прикасаются ко мне, как я прижимаюсь к нему, как мои губы сливаются с его губами. Стыдно подумать, как наивны были тогда мои представления о любви! Будучи девственной, я представляла себе любовь целомудренной и утонченной.

Без Джонатана мне было одиноко. Это время было словно бы прелюдией к тому, какой станет моя жизнь, как только Джонатан женится и обзаведется семейством, а я выйду замуж за другого. Нам предстояло разлететься по разным орбитам, нашим путям не суждено было пересечься. Но в ту пору этот день еще не настал, и София Якобс не была законной супругой Джонатана. Она была захватчицей, заявившей права на его сердце.

Сразу после первых заморозков Джонатан пришел повидаться со мной. Как он изменился! Он словно постарел на несколько лет. А может быть, просто исчезла его обычная веселость? Джонатан казался серьезным и очень взрослым. Он нашел меня на покосе, где мы с сестрами собирали последнюю сухую люцерну, чтобы убрать сено в амбар, на корм скоту долгой зимой.

— Позвольте помочь вам, — сказал Джонатан, спрыгнув с коня.

Мои сестры были одеты, как и я, в старенькие залатанные платья, а волосы мы убрали под платки. Сестры посмотрели на Джонатана и рассмеялись.

— Не говори глупостей, — сказала я, смерив Джонатана взглядом с ног до головы. Он был в красивом шерстяном сюртуке и лосинах из оленьей кожи. Сбор сена был тяжелым, потогонным трудом. К тому же я все еще страдала от его измены и мысленно твердила себе: «Мне от него ничего не нужно». — Просто скажи, какое у тебя дело.

— Боюсь, мои слова предназначены только для твоих ушей. Могли бы мы, по крайней мере, немного прогуляться вдвоем? — спросил Джонатан и слегка поклонился моим сестрам, дав им понять, что извиняется перед ними.

Я бросила вилы на землю, сняла перчатки и пошла в сторону леса.

Джонатан догнал меня и пошел рядом, держа коня в поводу.

— Что ж, давненько мы не виделись, верно? — начал он не слишком уверенно.

— У меня нет времени на любезности, — буркнула я. — Дел по горло.

Джонатан оставил экивоки:

— Ах, Ланни. Мне никогда не удавалось тебя обмануть. Я скучал по тебе, но сегодня я пришел не из-за этого. Мне нужен твой совет; я не мастак решать свои проблемы, а ты всегда все видишь так ясно и четко…

— Хватит мне льстить, — сказала я, утирая пот со лба грязным рукавом. — Я тебе не царь Соломон. В городе найдутся люди поумнее меня, у кого ты мог бы попросить совета, а значит, ко мне ты пришел потому, что вляпался в такую беду, о которой больше никому рассказать не можешь. Ну, выкладывай. Что ты натворил на этот раз?

— Ты права. Мне не к кому больше обратиться, кроме тебя. — Красавец Джонатан смущенно отвел взгляд в сторону. — Речь о Софии. Наверное, ты сама догадалась, и я не сомневаюсь: меньше всего тебе хочется слышать ее имя…

— Ты даже не представляешь, как мне этого не хочется, — пробормотала я, приподняв складки юбки с двух сторон и заправив за пояс, чтобы подол не задевал землю.

— Несколько месяцев мы с ней были счастливы, Ланни. Я бы ни за что не подумал, что так будет. Мы с ней такие разные, и все же… Мне сразу стало с ней хорошо. Она мыслит по-своему и не боится открыто говорить обо всем. — Джонатан говорил и говорил, не замечая, что я остановилась как вкопанная, раскрыв рот от изумления. А разве я не разговаривала с ним открыто? Ну, быть может, я не во всем была с ним откровенна, но разве мы не беседовали, как равные, как друзья? Я была просто потрясена тем, что он считал Софию какой-то необычной, уникальной. — Это тем более удивительно, — продолжал Джонатан, — если учесть, из какой семьи она родом. Она рассказала мне о своем отце. Он пьяница и картежник, бьет жену и дочерей.

— Тоби Остергард, — сказала я. Меня удивило то, что Джонатан не знал о дурной репутации Тоби, но на самом деле это говорило лишь о том, что он мало общался с другими горожанами. Про Остергарда знали все в городе. Все знали, что он плохой отец и неважный добытчик. На ферме у него дела не ладились, поэтому по выходным он рыл могилы, чтобы иметь хоть какой-то приработок. Впрочем, заработанные деньги Тоби обычно сразу пропивал. — Ее брат год назад убежал из дому, — сказала я Джонатану. — Он подрался с отцом, и Тоби ударил его по лицу лопатой, которой роет могилы.

Джонатану, похоже, стало не на шутку страшно за Софию.

— Да, — сказал он, — детство у нее было суровое, и это закалило Софию, и все же она не ожесточилась и не озлобилась даже после того, как неудачно вышла замуж. Она очень сожалеет о том, что согласилась на этот брак — тем более теперь, когда…

— Когда — что? — поторопила его я. От страха у меня сжалось горло.

— Она говорит мне, что беременна, — выпалил Джонатан, повернувшись ко мне. — Она клянется, что ребенок мой. Я не знаю, что делать.

Его глаза были полны ужаса. Я поняла: он очень смущен из-за того, что пришлось рассказать мне о случившемся. Я бы дала ему пощечину, если бы не было так очевидно, что он вовсе не хочет меня обидеть. И все же мне хотелось сказать ему прямо в лицо: он несколько месяцев якшался с этой женщиной, так чего же он ожидал? Ему еще повезло, что это не случилось раньше.

— Что ты собираешься делать? — спросила я.

— Желание Софии очень простое и ясное: она хочет, чтобы мы поженились и вместе растили наше дитя.

Горький смех сорвался с моих губ:

— Она, наверное, сошла с ума. Твоя семья ни за что этого не допустит.

Джонатан бросил на меня резкий, сердитый взгляд. Я пожалела о вспышке язвительности.

— Ладно, — произнесла я более или менее примирительно. — Скажи, что ты хочешь делать?

Джонатан покачал головой:

— Сказать правду, Ланни, я сам не знаю.

Но я ему не поверила. Тон его был растерянным. Он словно бы что-то скрывал от меня, не решался сказать. Он очень сильно изменился, стал не похож на того Джонатана, которого я знала, — на негодяя, который мечтал как можно дольше остаться незаарканенным.

Если бы он только знал, в какое смятение поверг меня! С одной стороны, Джонатан был так несчастен и беспомощен, что явно не был способен мыслить ясно, и мне стало жаль его. С другой стороны, моя гордость была задета до боли. С меня словно кожу сняли заживо. Я медленно пошла вокруг Джонатана, прижав к губам костяшки пальцев:

— Ладно, давай поразмыслим спокойно. Не сомневаюсь, ты не хуже меня знаешь, что от таких неприятностей можно избавиться. Она должна пойти к знахарке… — Я вдруг подумала о Магде: наверняка она должна была знать, что делать в таких случаях. Такое в ее работе случалось. — Я слышала, что помогает травяной отвар и еще что-то. Знахарки знают, что делать.

Джонатан покраснел и покачал головой:

— Она не пойдет. Она хочет родить ребенка.

— Но ей нельзя рожать! Просто безумие поощрять ее желание!

— Ну, если ее желание безумно, значит, она и впрямь не в своем уме.

— Но как же… как же твой отец? Ты не подумал обратиться за советом к нему?

Мое предложение было не таким уж нелепым: все знали, что Чарльз Сент-Эндрю приударяет за своими служанками. Вероятно, пару раз он и сам оказывался в таком положении, в какое угодил Джонатан.

Он фыркнул, как испуганная лошадь:

— Думаю, мне все же придется рассказать об этом старине Чарльзу, но не могу сказать, что я жду не дождусь этого разговора. Он-то, конечно, скажет, что знает, как поступить с Софией, но я очень за нее боюсь.

Я догадалась, каков может быть итог: Чарльз Сент-Эндрю заставит сына порвать всяческие отношения с Софией. Родится ребенок или нет — но они больше не станут встречаться. Хуже того: Чарльз мог настоять на том, чтобы обо всем узнал Иеремия, а тот мог потребовать развода с женой-прелюбодейкой и суда над Джонатаном. Либо он мог получить от семейства Сент-Эндрю плату за моральный ущерб. Ему заплатят за молчание, а он вырастит ребенка, как своего. Что произойдет, когда обо всем узнает Чарльз Сент-Эндрю, оставалось только гадать.

— Мой дорогой Джонатан, — пробормотала я, отчаянно пытаясь сообразить, что ему посоветовать, — мне очень жаль, что у тебя такие неприятности. Но прежде чем ты пойдешь и все расскажешь отцу, позволь мне денек поразмышлять. Может быть, что-нибудь придумаю.

— Миленькая моя Ланни, — проговорил Джонатан, глядя через мое плечо на моих сестер, которые скрылись от наших глаз за стогом сена. — Как всегда, ты спасаешь меня. — Я не успела опомниться, как обнял меня за плечи, притянул к себе, почти оторвал от земли и поцеловал. Но это был не братский поцелуй в щечку. Этим страстным поцелуем Джонатан напомнил мне, что может в любое мгновение, когда только пожелает, пробудить во мне желание и напомнить, что я принадлежу ему. Прижав меня к себе, он задрожал, а когда он отпустил меня, мы оба тяжело дышали. — Ты — мой ангел, — хрипло прошептал Джонатан мне на ухо. — Без тебя я бы пропал.

Ведал ли он, что творит, говоря такое девушке, отчаянно в него влюбленной? Я задумалась: действительно ли ему была нужна моя помощь, мой совет в этом щекотливом деле, или он просто пришел искать утешения у единственной девушки в городе, которая не разлюбит его, что бы он ни натворил? Меня согревала мысль о том, что какая-то часть Джонатана любит меня чистой любовью и не хочет меня разочаровать. Не могу положа руку на сердце сказать, что тогда мне были ясны истинные намерения Джонатана. Сомневаюсь, что они и ему самому были ясны. В конце концов, он тогда был еще довольно юн и впервые угодил в большую беду. Возможно, Джонатану хотелось верить, что если Господь простит ему это прегрешение, он исправится и останется с той девушкой, которая любит его всем сердцем.

Он вскочил на коня и, учтиво поклонившись моим сестрам, поскакал в сторону своего дома. Но прежде чем он доскакал до края поля и скрылся из глаз, мне в голову пришла одна мысль — потому что я была девушка неглупая и соображала неплохо, а особенно когда дело касалось Джонатана.


Я решила на следующий день навестить Софию и поговорить с ней с глазу на глаз. Я дождалась момента, когда мне нужно было на ночь загнать кур в курятник, чтобы на мое отсутствие не обратили внимания. Покончив с работой, я отправилась к ферме Якобсов. На ферме у них было гораздо тише, чем у нас, — большей частью потому, что они держали меньше скота, и потому, что за живностью ухаживали только муж с женой. Я прокралась к амбару, надеясь, что не наткнусь на Иеремию и найду Софию. Так и вышло. Она загоняла в стойло трех косматых овец.

— Ланор!

От неожиданности София вздрогнула и прижала руки к груди. Одета она была легко — вместо теплого плаща ее плечи были покрыты только шерстяной шалью. София должна была знать о моей дружбе с Джонатаном. Бог знает, что он мог наговорить ей обо мне (а может быть, глупо мне было думать, что он не забывает обо мне тут же, как только мы расстаемся). София посмотрела на меня холодно. Наверняка она встревожилась — зачем я пришла. Наверное, я казалась ей ребенком, хотя была всего на несколько лет младше ее — из-за того, что еще не была замужем и жила под родительской крышей.

— Прости, что пришла к тебе без предупреждения, но я должна поговорить с тобой наедине, — сказала я, оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что ее мужа нет поблизости. — Буду говорить откровенно, на лишние слова времени нет. Думаю, ты знаешь, о чем я пришла поговорить с тобой. Джонатан поделился со мной…

София сложила руки на груди и уставилась на меня в упор:

— Он тебе все рассказал? Ему нужно было перед кем-то похвастаться, что он наградил меня ребенком?

— Ничего подобного! Если ты думаешь, что он радуется тому, что у тебя будет ребенок…

— Его ребенок, — уточнила София. — И я знаю, что он недоволен.

Я увидела свой шанс. С того самого мгновения, как Джонатан ускакал от меня по полю днем раньше, я думала о том, что скажу Софии. Джонатан пришел ко мне, потому что ему был нужен кто-то, кто сурово поговорит с Софией от его имени. Кто-то, кто разъяснит ей слабость ее положения. София должна была увидеть, что я понимаю, с чем она столкнулась. Не надо было строить догадки, не стоило взывать к чувствам. Я уговаривала себя: «Я делаю это не потому, что ненавижу Софию. Не потому, что она заняла мое место в жизни Джонатана». Нет, я принимала Софию такой, какой она была. Я спасала Джонатана из ловушки, которую приготовила ему эта ведьма.

— Со всем подобающим уважением вынуждена спросить у тебя, какие у тебя есть доказательства, что это ребенок Джонатана? У нас есть только твое слово и…

Я умолкла. Мои слова повисли в воздухе.

— Это что же — ты теперь адвокат Джонатана, что ли? — Она залилась румянцем, увидев, что я не заглотнула наживку. — Да, ты права. Ребенок может быть и от Иеремии, и от Джонатана, но я знаю, что от Джонатана. Я знаю.

Она обхватила руками живот, хотя ее беременность еще не была заметна.

— Ты ждешь, что Джонатан загубит свою жизнь из-за того, что ты так уверена

— Загубит свою жизнь? — взвизгнула София. — А что будет с моей жизнью?

— Да, что будет с твоей жизнью? — повторила я, вытянувшись во весь рост. — Ты не думала о том, что будет, если ты во всеуслышание объявишь Джонатана отцом твоего ребенка? Ты добьешься только того, что всем станет известно, что ты порочная, гулящая женщина…

София фыркнула и отвернулась от меня. Похоже, она больше не желала слушать ни слова.

— …и Джонатан будет отрицать, что между вами что-то было. Он не признается в том, что отец ребенка — он. И кто тебе поверит, София? Кто поверит, что Джонатан Сент-Эндрю выбрал для любовных утех тебя, когда мог бы развлечься с любой женщиной в городе?

— Джонатан отречется от меня? — не веря мне, вскрикнула София. — Не трать зря свое красноречие, Ланор. Ты не убедишь меня в том, что мой Джонатан от меня отречется.

«Мой Джонатан», — сказала она. Мои щеки вспыхнули, сердце забилось учащенно. Не знаю, откуда у меня взялись те жестокие, злые слова, которые я потом сказала Софии. Во мне словно бы прятался другой человек, наделенный качествами, которые мне и не снились, и этот тайный человек выскочил из меня легко, как джинн из бутылки. Я ослепла от злости. Я понимала только одно: София угрожает Джонатану, из-за нее может рухнуть его будущее, а я не могла позволить, чтобы кто-то навредил ему. Он был не ее Джонатаном, а моим. Много лет назад я назвала его моим в гардеробе церкви, и теперь, как это ни было глупо, во мне вдруг проснулось собственническое чувство — яростное, первобытное.

— Ты превратишь себя в посмешище. Самая ничтожная женщина в Сент-Эндрю утверждает, что самый достойный, самый желанный мужчина в городе является отцом ее ребенка — а не ее муж, олух неотесанный. Не тупица, которого она презирает.

— Но это его ребенок! — вызывающе воскликнула София. — И Джонатан это знает. Разве ему все равно, что станет с его плотью и кровью?

Эти слова Софии меня охладили. Я почувствовала угрызения совести:

— Пожалей себя и сделай так, как будет лучше для тебя, София. Откажись от своих безумных замыслов. У тебя есть муж. Скажи ему, что ребенок от него. Он порадуется этой вести. Не сомневаюсь, Иеремия хочет иметь детей.

— Хочет, это верно. Своих, — прошипела София. — Я не смогу солгать Иеремии про то, чей это ребенок.

— Почему? Ты же лгала, что верна ему, — язвительно произнесла я.

В эти мгновения София меня так ненавидела, что могла, как мне казалось, в любой момент броситься ко мне, как атакующая змея.

Настала пора нанести ей удар прямо в сердце. Я прищурилась и смерила ее взглядом с ног до головы:

— Ты же знаешь: женщин за супружескую измену карают смертью. Церковь до сих пор считает это справедливым. Подумай об этом, если ты не желаешь отказываться от своего решения. Ты сама изберешь свою судьбу.

Это была фальшивая угроза. За супружескую измену в Сент-Эндрю ни одну женщину не казнили бы, как не казнили бы ни в одном из городов фронтира,[6] где женщины детородного возраста были наперечет. А наказанием для Джонатана, если бы горожане сочли его виновным (что маловероятно), мог стать некий налог за незаконнорожденное дитя — нечто вроде современных алиментов. Ну, быть может, особо набожные горожане на какое-то время перестали бы с ним общаться. Без сомнения, самый тяжкий груз лег бы на плечи Софии.

София заходила по амбару кругами. Вид у нее был такой, словно она пытается разыскать невидимых мучителей.

— Джонатан! — вскрикнула она, но негромко, чтобы не услышал муж. — Как ты можешь так со мной обращаться? Я думала, ты поведешь себя благородно… Я думала, ты благородный человек… А ты подослал ко мне эту гадюку… — София, заливаясь слезами, бросила на меня очередной ядовитый взгляд, — чтобы она сделала за тебя грязную работу. Только не думай, — прошипела она, указав на меня пальцем, — что я не знаю, почему ты это делаешь. Все знают, что ты в него влюблена, да только он тебя не хочет. Ты просто ревнуешь, вот и все. Джонатан ни за что не прислал бы тебя, чтобы ты со мной так говорила!

Я успела обрести хладнокровие и отступила от Софии на несколько шагов, словно она была безумна или опасна:

— Конечно, это он просил меня повидаться с тобой — иначе откуда бы я узнала, что ты беременна? Он отчаялся, тщетно пытаясь вразумить тебя, и попросил, чтобы я поговорила с тобой как женщина с женщиной. И, как женщина, я говорю тебе: я знаю, что у тебя на уме. Ты хочешь воспользоваться беременностью в своих интересах. Ты хочешь заполучить богатого и красивого муженька вместо своего никчемного Иеремии. Да быть может, и ребенка-то никакого нет. У тебя и живота не заметно. Что же до моих отношений с Джонатаном, то мы с ним просто очень крепко дружим. Наша дружба чиста и невинна, мы с ним роднее, чем брат с сестрой, но только ты вряд ли это поймешь, — надменно проговорила я. — Ты, похоже, не представляешь других отношений с мужчиной, кроме таких, когда тебе юбки задирают. Подумай об этом хорошенько, София Якобс. Это твоя беда, и решение в твоих руках. Выбери самый легкий ответ. Роди ребенка Иеремии. И больше не приближайся к Джонатану: он не желает тебя видеть, — решительно закончила я и вышла из амбара.

По дороге домой я дрожала от страха и триумфа. Волнение не отступало, и я вся горела, хотя было холодно. Я призвала на помощь все свое мужество, чтобы защитить Джонатана, и действовала с потрясающей уверенностью. Я даже не знала, что способна на такое. Раньше в разговорах с людьми я никогда не повышала голос, никогда столь яростно не отстаивала свою позицию. Честно говоря, осознание своей внутренней силы, с одной стороны, напугало меня, но с другой — радостно взволновало. Я шла домой по лесу, у меня разрумянились щеки и слегка кружилась голова. Ощущение было такое, что я способна на все.

Глава 9

На следующее утро меня разбудил выстрел. Стреляли из мушкета пороховым зарядом. Когда в такое время стреляли из мушкета, это означало беду: пожар в соседском доме, нападение разбойников, несчастный случай. Выстрел донесся со стороны фермы Якобсов, я это сразу поняла.

Я укрылась одеялом с головой и, притворившись спящей, стала прислушиваться к голосам, доносившимся из родительской спальни. Я услышала, как отец встал и вышел за дверь. Мать последовала за ним. Наверное, она завернулась в шаль и принялась за обычные утренние дела: разожгла огонь в очаге, подвесила котелок с водой. Я села на кровати. Мне ужасно не хотелось вставать босыми ногами на холодный дощатый пол и начинать этот странный и явно нехороший день.

Вскоре вернулся отец. Я к этому времени уже спустилась вниз.

— Вставай, Невин, — принялся он будить крепко спящего сына. — Ты должен пойти со мной.

— А это очень нужно? — недовольным, сонным голосом пробормотал мой брат. — Мне ж скоту корм задать надо…

— Я пойду с тобой, отец! — крикнула я сверху и поспешно начала одеваться. Сердце у меня уже билось так часто, что мне нестерпимо было находиться в доме и ждать вестей о том, что стряслось. Я должна была пойти с отцом туда, откуда прозвучал сигнал тревоги.

Ночью выпал первый снег. Я шагала следом за отцом, пытаясь окончательно проснуться. Я сосредоточилась на том, чтобы ступать по следам, которые отец оставлял на свежевыпавшем снеге. С моих губ срывались облачка пара, на кончике носа повисла капелька.

Впереди нас, с края лощины, открывался вид на ферму Якобсов. Казалось, посреди белых снегов стоит коричневая деревянная солонка. К ферме начали сходиться люди. Они приближались со всех сторон — пешком и верхом на лошадях. От этого зрелища мое сердце опять забилось чаще.

— Мы идем к Якобсам? — спросила я, глядя отцу в спину.

— Да, Ланор, — коротко, но беззлобно отозвался отец. Он, как обычно, был скуп на слова.

Я с трудом сдерживала волнение:

— Как ты думаешь, что случилось?

— Думаю, скоро мы это узнаем, — спокойно ответил отец.

На ферму Якобсов пришло по одному человеку от всех семейств в городе, кроме Сент-Эндрю, но они жили от Якобсов дальше всех и могли не услышать выстрел. Женщины были одеты как попало: кто-то в халате, у кого-то из-под плаща выглядывал неровный подол ночной сорочки, у кого-то волосы были растрепаны. Я следом за отцом прошла через небольшую толпу. Наконец мы протолкались к крыльцу. Рядом с крыльцом на грязном снегу на коленях стоял Иеремия Якобс. Похоже, он одевался впопыхах. Штаны натянуты кое-как, ботинки не зашнурованы, на плечи наброшен плед. К крыльцу был прислонен его старинный мушкетон — то самое оружие, из которого Иеремия выстрелил и объявил тревогу. Некрасивое лицо Иеремии было искажено гримасой ужаса, его глаза покраснели, губы потрескались и кровоточили. Обычно он был туп и непробиваем, поэтому сейчас смотреть на него было страшно.

К крыльцу протолкался пастор Гилберт и, низко наклонившись, тихо проговорил на ухо Иеремии:

— Что стряслось, Иеремия? Почему ты объявил тревогу?

— Она пропала, пастор…

— Пропала?

— София, пастор. Она исчезла.

В его голосе прозвучал такой испуг, что толпа, собравшаяся около дома, загомонила. Все начали перешептываться — все, кроме меня и моего отца.

— Исчезла? — Пастор Гилберт обхватил ладонями щеки Иеремии. — Что это значит — «она исчезла»?

— Ушла. Или кто-то ее увел. Когда я проснулся, ее в доме не было. Ни во дворе ее нет, ни в амбаре. Плащ исчез, а остальные вещи дома.

Поняв, что София, хоть и была ужасно сердита и могла решить, что ей нечего терять, все же ничего не рассказала Иеремии о нашем с ней разговоре, я почувствовала необычайное облегчение. Ком, сжимавший мое горло, рассосался, а я до этого мгновения и не замечала его. В тот миг, да простит меня Господь, я не так сильно переживала за женщину, которая ушла куда глаза глядят по бескрайнему лесу, как за себя, потому что в исчезновении Софии была часть моей вины.

Гилберт покачал седой головой:

— Иеремия, наверняка она ушла ненадолго. Быть может, решила прогуляться. Скоро она вернется и попросит у тебя прощения за то, что вынудила тебя так сильно волноваться.

Но все мы, слушая пастора, понимали, что он ошибается. Никому бы не пришло в голову отправиться на прогулку в такой холод, а уж тем более — ранним утром.

— Успокойся, Иеремия. Давай-ка пойдем в дом. Ты согреешься, а то, видно, ты уже промерз до костей… Побудь тут с миссис Гилберт и мисс Хиббинс. Они о тебе позаботятся, пока все мы поищем Софию — верно я говорю, соседи? — приговаривал Гилберт с напускным энтузиазмом. Пастор помог здоровяку Иеремии подняться на ноги, обернулся и устремил взгляд на нас. Горожане начали озабоченно переглядываться. Так что же, — читалось в этих взглядах, — молодая жена ушла от мужа? Но все же никто не осмелился отказаться от предложения пастора. Две женщины повели Иеремию в дом. Тот шел, как слепой, и все время спотыкался. Остальные разбились на группы. В поисках цепочки следов Софии мы уходили все дальше и дальше от дома. Нам хотелось верить, что ее следы не затоптали все, кто явился на зов Иеремии.

Вскоре мой отец нашел отпечатки маленьких подошв, и мы с ним пошли по этим следам. Я не спускала глаз со снега, а мои мысли летели впереди меня. Я гадала, что заставило Софию уйти из дома. Быть может, она всю ночь думала о моих словах и проснулась с решимостью порвать с Джонатаном. Как могло ее исчезновение быть связано с чем-то еще, кроме нашей перебранки? С часто бьющимся сердцем я шла вслед за отцом по следам. Я боялась, что следы приведут нас к дому Сент-Эндрю, но через какое-то время лес стал гуще, и здесь снег не покрывал землю. Следы Софии исчезли.

Мы с отцом пошли через лес напролом, без тропы, по мерзлой земле, лишь кое-где присыпанной сухими листьями и снегом. Я понятия не имела, то ли мой отец видит какие-то знаки, что здесь прошла София, — может быть, он замечал сломанные ветки, примятую листву, то ли он идет наугад, просто повинуясь чувству долга. Мы шли параллельно течению реки. Слева доносился шум волн Аллагаша. Обычно звук воды, бегущей по камням, меня успокаивал, но сегодня — нет.

У Софии должна была быть очень веская причина уйти в лес одной. В одиночку в лес ходили только самые храбрые горожане, потому что посреди однообразия деревьев было слишком легко заблудиться. Акр за акром лес был одним и тем же — березы, ели, сосны, а между ними тут и там — валуны, поросшие разноцветными лишайниками и мхом.

Возможно, мне следовало предварительно поговорить с отцом и сказать ему, что его добрососедские жертвы ни к чему, что София скорее всего отправилась на встречу с мужчиной — тем мужчиной, с кем ей не следовало бы встречаться. Она запросто могла сейчас находиться в уютной теплой комнате, а мы из-за нее топали по сырому и холодному лесу. Я представила себе, как София бежит по тропе от своего унылого дома к Джонатану, своему любовнику. К мягкосердечному Джонатану, который, конечно же, смутится и впустит ее. У меня больно засосало под ложечкой при мысли о том, что София лежит в постели Джонатана, что она одержала победу, а я проиграла и что Джонатан теперь принадлежит ей.

Через некоторое время мы свернули к реке и пошли вдоль берега. В одном месте отец остановился, пробил каблуком тонкую корочку льда и зачерпнул воды, чтобы напиться. Он пил студеную воду маленькими глотками и как-то странно смотрел на меня.

— Не знаю, долго ли нам еще придется искать, Ланор, — сказал он. — Может, тебе лучше вернуться домой? Не место тут для девушки. Ты небось продрогла.

Я покачала головой:

— Нет-нет, отец. Мне бы хотелось еще немного побыть тут…

Я знала, что не смогу сидеть дома и ждать вестей. Я понимала, что сойду с ума или, утратив всякое достоинство, побегу к дому Джонатана, чтобы увидеть Софию. Я представляла себе ее — наглую победительницу. Наверное, никого я в жизни так не ненавидела, как ее в этот момент.

Первым ее увидел отец. Он шел первым и смотрел вперед, а мне оставалось только глядеть себе под ноги. Отец нашел тело Софии в затоне, у большой коряги, посреди осоки и диких лиан. Она лежала на воде лицом вниз, со всех сторон окруженная замерзшими стеблями камыша. Складки ее юбки и длинные распущенные волосы колыхались на поверхности воды. На берегу лежал аккуратно сложенный плащ.

— Отвернись, девочка моя, — сказал отец, обхватив меня за плечи.

А я не могла отвести взгляд от Софии.

Отец, громко крикнув, позвал на помощь остальных горожан, а я стояла как вкопанная и смотрела на труп Софии. На голос отца через лес пришли соседи. Двое мужчин вошли в ледяную воду и вытащили из камышей тело, которое уже начало покрываться корочкой льда. Мы расстелили на берегу плащ Софии и уложили ее на него. Промокшая одежда облепила ее ноги и грудь. Кожа у нее посинела. Глаза, на счастье, были закрыты.

Мужчины завернули тело в плащ и, сменяя друг друга, понесли утопленницу в город. Как на носилках. Я шла позади. У меня начали стучать зубы. Отец подошел ко мне и стал растирать мои озябшие руки, но толку не было, потому что я дрожала не от холода, а от страха. Я прижала руки к животу, боясь, что меня стошнит на глазах у отца. Видимо, щадя меня, мужчины не слишком много говорили о том, почему София покончила с собой. Они только договорились, что не скажут пастору Гилберту о том, что плащ София оставила на берегу. Ему не следовало знать, что это было самоубийство.

Когда мы с отцом добрались домой, я подбежала к очагу и встала так близко к огню, что у меня едва волосы не вспыхнули, но все равно дрожь не проходила.

— Не так близко, Ланор, — заботливо проговорила моя мать и помогла мне снять плащ с капюшоном. Она, видимо, боялась, что на него попадет вылетевший из очага уголек. А мне казалось, что я этого заслуживаю. «Пусть я сгорю, как ведьма, — думала я, — за то, что натворила».

Несколько часов спустя мать подошла ко мне, расправила плечи и сказала:

— Я иду к Гилбертам, чтобы помочь… сделать, что положено, с Софией. Думаю, тебе стоит пойти со мной. Пора тебе занять свое место среди женщин в нашем городе и поучиться кое-чему, что от тебя потребуется.

Я успела переодеться в теплую ночную сорочку и выпить кружку горячего сидра с ромом и теперь лежала у огня. Страх притупился, а с ним и желание кричать во всю глотку и признаваться в своем злодеянии, но я понимала: как только я снова увижу мертвое тело Софии, у меня может начаться истерика — на глазах у остальных горожанок.

Я приподнялась и пробормотала:

— Не могу… Мне нехорошо. Я все еще не согрелась.

Мать села рядом, приложила ладонь к моему лбу, потрогала шею.

— Ну, может быть, у тебя жар. — Она посмотрела на меня внимательно и недоверчиво, а потом встала и набросила на плечи теплый плащ. — Ладно, на этот раз, учитывая то, что тебе довелось пережить…

Мать умолкла, еще раз бросила взгляд на меня. Похоже, ее что-то смущало, но она молча выскользнула за дверь.

Позже она рассказала мне о том, что происходило в доме пастора, как женщины приготовили тело Софии к погребению. Сначала тело положили у огня, чтобы оно оттаяло. Потом рот и нос Софии очистили от тины и вычесали грязь из волос. Мать рассказывала о том, что на коже у Софии было множество маленьких красных царапинок в тех местах, где тело задевало о подводные камни. Ее обрядили в самое красивое платье — бледно-желтое, почти цвета слоновой кости. София сама украсила это платье вышивкой. Кое-где пришлось заколоть ткань булавками. Мать не сказала ни слова о том, что с телом Софии что-нибудь было не так, не упомянула о том, что у нее слегка увеличен живот. Если кто-то и заметил что-то, наверняка это приписали тому, что тело раздулось в реке — ведь бедняжка наглоталась воды. Затем тело Софии накрыли льняным полотном и уложили в простой дощатый гроб, который двое мужчин уложили в повозку и отвезли в дом Иеремии, где гроб должен был стоять до похорон.

Мать спокойно описывала состояние тела Софии, а у меня было такое чувство, словно в меня забивают гвозди. Меня будто бы пытали, вынуждая сознаться в злодействе. Я с трудом сохраняла рассудок и все время, пока мать рассказывала, я плакала, прикрывая глаза рукой. Мать погладила меня по спине, как малого ребенка:

— Ну что ты, что ты, милая Ланор? Почему ты так горюешь о Софии? Конечно, это большое горе — ведь она была нашей соседкой, но я думала, что ты с ней даже толком не знакома…

Мать отправила меня наверх, дав мне бурдюк с горячей водой, и принялась отчитывать отца за то, что тот взял меня с собой в лес, на поиски Софии. Я легла на кровать, прижав к себе горячий бурдюк, но мне не стало легче. Я лежала без сна и прислушивалась к ночным звукам. Ветер, шум деревьев, потрескивание угольков в очаге — в любых звуках мне слышалось имя Софии.


Точно так же, как венчание Софии Якобс, ее похороны прошли тускло и уныло. Присутствовали только ее мать с парой сестер и братьев, Иеремия и кое-кто из горожан. День был холодный и пасмурный, вот-вот мог пойти снег. С ночи самоубийства Софии снег шел каждый день.

Мы стояли на холме, откуда открывался вид на кладбище — я и Джонатан. Мы смотрели, как те, кто провожал Софию в последний путь, встали вокруг темной могилы. Могилу каким-то образом удалось вырыть, хотя земля уже начала замерзать. «Не ее ли отец, Тоби, — гадала я, — вырыл могилу?» Люди — черные пятнышки на белом снегу — беспокойно переминались с ноги на ногу, пока пастор Гилберт произносил заупокойную молитву. Я несколько дней подряд плакала, и кожа у меня на лице распухла и натянулась, но сейчас, рядом с Джонатаном, слез у меня не было. Чувство у меня было очень странное. Я словно бы тайком подсматривала за похоронами Софии — я, которой следовало бы упасть на колени перед Иеремией и просить у него прощения, ибо я была настолько же повинна в смерти его жены, как если бы сама столкнула ее в реку.

Рядом со мной молча стоял Джонатан. Наконец пошел снег, и словно бы немного спало напряжение. Крошечные снежинки закружились в холодном воздухе, начали садиться на темное шерстяное пальто Джонатана, на его волосы.

— Не могу поверить, что ее нет, — проговорил он, наверное, в двадцатый раз за утро. — Не могу поверить, что она лишила себя жизни.

Я не могла найти слов. Все, что я сказала бы, прозвучало бы беспомощно и лживо.

— Это я виноват, — хрипло пробормотал Джонатан и поднес руку к лицу.

— Ты не должен винить себя за это, — поспешила я утешить Джонатана теми словами, которые уже несколько дней вновь и вновь говорила самой себе, пока металась по постели в лихорадочном жару. — Ты знаешь: она всегда была несчастна, с детства. Кто знает, какие невеселые мысли ее терзали, и давно ли? Эти мысли и довели ее до самоубийства. Ты тут ни при чем.

Джонатан сделал два шага вперед. Казалось, ему хочется оказаться внизу, на кладбище.

— Не могу поверить, что она вынашивала такие мысли, Ланни. Она была счастлива — со мной. Никак в голове не укладывается, что та София, которую знал я, боролась с желанием покончить с собой.

— Никто никогда не узнает, что произошло. Быть может, она повздорила с Иеремией… быть может, после вашей последней встречи…

Джонатан крепко зажмурился.

— Если что и могло ее огорчить, так это мое настроение, когда она рассказала мне о ребенке. В этом не может быть никаких сомнений. Вот почему я виню себя, Ланни, — я виню себя за то, как необдуманно себя повел, услышав эту весть. Ты говорила… — Джонатан вдруг поднял голову и посмотрел на меня, — ты говорила, что, быть может, придумаешь, как отговорить ее рожать ребенка. Ланни, я молю Бога о том, что ты не приходила к Софии ни с чем таким…

Я вздрогнула и отпрянула назад. В последние дни, сражаясь с чувством вины, ядовитым, как болезнь, я часто думала о том, чтобы рассказать Джонатану все. Я должна была кому-то рассказать, потому что с такой тайной тело человека способно совладать, только причинив огромный, неизлечимый вред душе. И уж если кто-то мог меня понять, так это Джонатан. В конце концов, я сделала это ради него. Он пришел ко мне за помощью, и я сделала то, что было нужно. И теперь мне было нужно, чтобы меня простили за то, что я сотворила. Ведь он просто обязан был меня простить, правда?

Но он испытующе смотрел на меня своими темными, бездонными глазами, и я поняла: я не могу ничего сказать ему. По крайней мере — сейчас, когда он так глубоко и сильно переживал и мог поддаться эмоциям. «Нет-нет, — решила я, — сейчас он ничего не поймет».

— Что? Нет, я к ней и не думала ходить ни с какими предложениями. Да и разве я пошла бы к Софии одна? — солгала я.

Я не собиралась лгать Джонатану, но он меня поистине изумил. Его догадка меткой стрелой угодила в цель. «Настанет день, и я ему все расскажу», — решила я.

Джонатан начал вертеть в руках шляпу-треуголку:

— Как думаешь… мне стоит сказать Иеремии правду?

Я бросилась к Джонатану и обхватила его плечи:

— Что ты! Это будет просто ужасно. Ты навредишь и себе, и бедняжке Софии. Что хорошего будет, если ты обо всем поведаешь Иеремии теперь? Разве что ты совесть свою очистишь? Но добьешься ты только одного: Иеремия возненавидит свою покойную супругу. Пусть он похоронит Софию, считая ее хорошей женой, которая относилась к нему с подобающим почтением.

Джонатан посмотрел на мои маленькие руки, лежащие у него на плечах. Теперь, когда мы уже не были детьми, мы не так часто прикасались друг к другу. Вдруг он посмотрел мне в глаза с такой тоской, что я не выдержала. Я прижалась к его груди и притянула его к себе. Я думала только о том, что Джонатана нужно утешить женской лаской, хотя я не была Софией. Не буду лгать: для меня самой было большим утешением прижиматься к его сильному, теплому телу, а сама я не имела никакого права его утешать. Прикасаясь к нему, я едва не плакала от счастья. Я прижималась к Джонатану и воображала, что он простил меня за мой ужасный грех перед Софией — но он, конечно же, ничего об этом не знал.

Прижавшись щекой к его груди, я слышала, как под слоями шерсти и льна бьется его сердце. Я вдыхала его запах. Мне не хотелось отрываться от Джонатана, но я почувствовала, что он смотрит на меня сверху вниз, и я подняла голову. Я была готова к тому, что он заговорит о своей любви к Софии. Я решила: если так и будет, если он сейчас назовет ее имя, я расскажу ему о том, что натворила. Но Джонатан ничего не сказал. Он приблизил свои губы к моим губам и поцеловал меня.

Мгновение, которого я так ждала, слилось в размытое пятно. Мы поспешили к лесу и скрылись за деревьями. Я помню, как жарки были его губы, как страстно он меня целовал. Я помню, как он развязал ленту на моей блузке, как прижал меня спиной к дереву и впился губами в мою шею, пока спускал брюки. Я приподняла подол юбки, и он обхватил руками мои бедра. Я ничего не видела, потому что нас разделяла уйма одежды, но я почувствовала, как Джонатан вошел в меня, с силой прижав к коре дерева. А потом я услышала его сладостный стон, а меня пронзила радостная дрожь, потому что этот стон означал, что он познал удовольствие со мной. Никогда я не была так счастлива. Я боялась, что больше я так счастлива не буду никогда.

Мы вдвоем сели на его коня и поехали по лесу. Я сидела сзади, крепко обхватив руками талию Джонатана. Так мы не ездили с детства. Джонатан выбирал не самые торные тропы, чтобы нас не увидели вместе. Я прижималась горячей щекой к его пальто и пыталась осознать, что произошло между нами. Я знала о многих девушках в нашем городке, которые отдались мужчине до брака. Я знала и другое: очень часто первым мужчиной для них был Джонатан. Я на этих девушек смотрела с презрением, и вот теперь стала одной из них. Отчасти я чувствовала, что совершила грехопадение, но другая моя половина подсказывала мне, что у меня не было выбора: возможно, это был мой единственный шанс завладеть сердцем Джонатана и доказать ему, что мы суждены друг другу. Я не могла упустить такую возможность.

Соскользнув со спины коня Джонатана, я пожала его руку и пошла к своему дому, до которого уже было недалеко. Стоило мне расстаться с Джонатаном, как мною тут же овладели сомнения: а что для него означало наше соитие? Ведь он совращал девушек, нисколько не думая о последствиях. Почему же я решила, что на этот раз последствия должны его волновать? И как быть с его чувствами к Софии — и, если на то пошло, с моим грехом перед женщиной, которую я довела до самоубийства? Я ее, можно сказать, убила — и тут же совокупилась с ее любовником. Нет, более порочную душу трудно было себе представить.

Несколько минут я постояла на месте и только потом пошла дальше, глубоко вдыхая морозный воздух. Я не могла выказывать свои чувства перед родней. Мне не с кем было поговорить обо всем случившемся. Мне предстояло хранить эту тайну в себе до тех пор, пока я не успокоюсь и не смогу все здраво обдумать. Я постаралась загнать как можно дальше в глубь души и чувство вины, и стыд, и ненависть к себе. Но, кроме этих чувств, мной владело невероятное радостное волнение. Я получила то, чего хотела, хотя вовсе не заслуживала этого. Сделав глубокий вдох и выдох, я отряхнула снег с плаща, расправила плечи и решительно зашагала к дому.

Глава 10

Арустукская окружная больница

Наши дни


Из коридора доносятся звуки.

Люк смотрит на наручные часы. Четыре часа утра. Скоро больница проснется. Рано утром обычно поступают больные с травмами, типичными для сельской местности: кого-то лягнула дойная корова — перелом ребра, кто-то поскользнулся на льду, таща охапку сена, и ударился головой. А в шесть часов ночное дежурство заканчивается.

Женщина смотрит на Люка так, как посмотрела бы собака на несговорчивого хозяина:

— Вы поможете мне? Или позволите шерифу отвезти меня в участок?

— Как еще я могу поступить?

Щеки женщины розовеют:

— Вы можете отпустить меня. Зажмурьтесь — а я убегу. А другим скажете, что вы вышли в лабораторию на секундочку, вернулись — а меня нет.

«Джо говорит, что она убийца, — думает Люк. — Могу я отпустить убийцу на свободу?»

Ланни берет его за руку:

— Вы когда-нибудь любили кого-то так сильно, что сделали бы для этого человека все на свете? Не считаясь с собственными желаниями, потому что счастье этого человека для вас важнее?

Люк радуется тому, что эта женщина не может заглянуть ему в сердце, потому что он никогда не отличался таким самопожертвованием. Да, для него много значило чувство долга, но ему никогда не удавалось что-то отдавать без сожаления, хотя это чувство ему самому и не нравится.

— Я никому не сделаю ничего дурного. Я ведь вам рассказала, почему я… почему я сделала это с Джонатаном.

Люк смотрит в светло-голубые глаза женщины, наполняющиеся слезами. По коже у него бегут мурашки. Боль потери мгновенно охватывает его. Такое часто бывает с ним со времени смерти родителей. Он понимает, что Ланни ощущает такую же печаль, как он. На миг они соединяются в этой бездонной печали. А Люк так устал быть узником этой тоски, вызванной потерей родителей, неудачным браком, всей его жизнью, что понимает: нужно что-то сделать, чтобы вырваться на волю. Сделать сейчас, иначе не получится никогда. Он не уверен, почему он собирается поступить так, как вот-вот поступит, но знает: если начнет рассуждать — ничего не сделает.

— Подождите здесь. Я сейчас вернусь.

Люк бесшумно идет по узкому коридору к раздевалке для врачей. В своем обшарпанном сером шкафчике он находит пару ношеных хирургических костюмов. Порывшись в других шкафчиках, обнаруживает белый халат и хирургическую шапочку. В шкафчике педиатра находит пару женских кроссовок — таких старых, что у них загибаются носки. Все это Люк приносит в смотровую палату:

— Вот, наденьте это.

Они с Ланни идут самым коротким путем к служебному выходу. По переходам, которыми пользуются уборщики, они добираются до склада и выходят на автостоянку. Ординатор, вышедший на утреннюю смену, машет Люку рукой. Люк машет в ответ, но ему кажется, что его рука налита свинцом. Только в тот момент, когда они останавливаются около пикапа Люка, он вспоминает, что оставил ключи в кармане куртки в ординаторской:

— Проклятье. Мне надо вернуться. У меня нет ключей. Спрячьтесь за деревьями. Я мигом вернусь.

Ланни молча кивает, ежась от холода в тоненьком хирургическом костюме.

Путь от автостоянки до входа в приемное отделение кажется Люку самым долгим в его жизни. Мороз и волнение гонят его вперед. Джуди или Клэй могли заметить, что его нет на месте. А если Клэй уснул на кушетке, Люк может разбудить его, войдя в ординаторскую за ключами. Тогда его сцапают. Каждый шаг дается Люку все труднее. Он чувствует себя водным лыжником, который уходит под воду из-за того, что на другом конце троса случилось что-то ужасное.

Люк толкает тяжелую стеклянную дверь. Он ужасно нервничает. Джуди, сидящая за столом на сестринском посту, нахмурив брови, глядит на экран монитора. Она даже не смотрит на Люка, проходящего мимо:

— Где ты был?

— Выходил покурить.

Тут Джуди поворачивает голову и смотрит на Люка вороньими глазами-бусинками:

— С каких это пор ты опять начал курить?

У Люка такое ощущение, словно за ночь он выкурил пару пачек сигарет, поэтому он как бы не совсем врет. На последний вопрос Джуди он решает не отвечать:

— Клэй не спит?

— Я его не видела. Дверь ординаторской закрыта. Может быть, тебе стоит его разбудить? Нельзя же ему дрыхнуть тут весь день. Его жена может разволноваться.

Люк замирает. Ему хочется пошутить. Ему хочется вести себя с Джуди так, словно все в порядке, но, с другой стороны, Люк никогда раньше с Джуди не шутил, так что это выглядело бы ненормально. Он не умелец врать и заметить следы, и ему очень и очень не по себе. У него такое чувство, что он провалился под лед и тонет, вдыхая ледяную воду. Джуди ничего не замечает.

— Мне надо кофейку глотнуть, — бормочет Люк и идет дальше.

Еще два шага — и он поравняется с дверью ординаторской. Люк сразу замечает, что дверь немного приоткрыта и что внутри темно. Он еще чуточку приоткрывает дверь и видит пустую кушетку. Полицейского нет.

Кровь стучит у Люка в ушах, к горлу подкатывает ком. Он не может дышать. Это еще хуже, чем тонуть. У него такое чувство, будто его душат.

Его парка висит справа от двери, на крючке. Нужно только сунуть руку в карман. Ключи звякают, Люк вынимает их.

Обратно, к главному выходу из приемного покоя, он идет быстро и решительно. Опустив голову, сунув руки в карманы халата, он снова проходит мимо Джуди. Та резко поднимает голову:

— Ты вроде бы решил кофе попить.

— Бумажник в машине оставил, — бросает Люк через плечо. Еще шаг — и он у двери.

— Клэя разбудил?

— Он уже встал, — говорит Люк и толкает плечом дверь. В дальнем конце коридора, словно бы услышав свое имя, возникает помощник шерифа. Он видит Люка и поднимает руку, словно голосует на шоссе. Ему нужно поговорить с врачом, и он бежит по коридору трусцой, на бегу помахивая рукой. «Стой, Люк!» — говорит он всем своим видом, но Люк не останавливается.

Он выскакивает за дверь. Холод обжигает его лицо. Он возвращается к реальности. «Что я делаю? Это больница, в которой я работаю. Я здесь знаю каждую кафельную плитку, каждый пластиковый стул и каталку так же хорошо, как все в собственном доме. Что же я творю — рушу свою жизнь, помогая бежать подозреваемой в убийстве? Что я, с ума сошел?» И тем не менее Люк направляется к машине, ведомый странным электрическим покалыванием в крови. Он быстрым шагом пересекает стоянку. У него странная походка. Так шагал бы человек, пытающийся спускаться с крутого холма, не сгибая коленей.

Люк нервно щурится, глядя на свой пикап, но женщины нет. Поблизости не видно ни пятнышка цвета морской волны — именно такого цвета больничная хирургическая форма. В первый момент Люк паникует: как же он мог поступить так глупо — оставить Ланни одну на улице без присмотра? И все же его сердце бьется с искоркой надежды. Он понимает: если арестованная исчезла, значит, его тревогам конец.

Но в следующую минуту она возникает рядом с ним — тоненькая, воздушная. Ангел в хирургическом костюме… При виде нее сердце Люка бьется радостно.

Люк возится с зажиганием. Ланни сидит, пригнувшись. Она старается не смотреть на Люка, не заставлять его нервничать еще сильнее. Наконец мотор заводится. Пикап на полной скорости срывается с автостоянки и вылетает на шоссе.

Пассажирка неотрывно смотрит вперед. Кажется, что ее сосредоточенность может спасти ее и Люка от погони.

— Я остановилась в «Охотничьем домике Данрэтти». Вы знаете, где это?

Люк не верит собственным ушам:

— Вы считаете, что это будет мудро — отправиться туда? Думаю, полиция уже выяснила, в какой гостинице вы остановились. У нас не так много туристов в этом году.

— Пожалуйста, давайте хотя бы проедем мимо. Если заметим что-то подозрительное, заходить не станем. Но там мои вещи. Паспорт, деньги, одежда. Наверняка у вас дома нет вещей моего размера.

Она стройнее Тришии, но все же не девочка.

— Ну ладно, допустим, — кивает Люк. — А паспорт какой?

— Я приехала из Франции, я там живу. — Ланни подтягивает колени к груди, пытается согреться.

Собственные руки на руле вдруг кажутся Люку слишком большими и неуклюжими. Он как бы смотрит на себя со стороны, ему трудно сосредоточиться, чтобы вести машину ровно и уверенно.

— Видели бы вы мой дом в Париже. Он как музей. Наполнен вещами, которые я собирала много, много лет. Хотите поехать туда?

Голос у нее сладкий и теплый, как ликер, а предложение интригующее. «Интересно, она правду говорит?» — гадает Люк. Кто бы отказался съездить в Париж и пожить в волшебном доме? Люк чувствует, как спадает напряженность. Спина и шея постепенно расслабляются.

В здешних лесах много мотелей типа «Охотничьего домика Данрэтти». Люк никогда не останавливался ни в одной из этих маленьких гостиниц, но пару раз в детстве бывал внутри их — вот только сейчас не может вспомнить, по какой причине. Жалкие домики, сколоченные в пятидесятые годы из фанеры, обставленные заплесневелой, разномастной уцененной мебелью. На полу — дешевый линолеум с мышиными какашками. Женщина указывает на последний домик, стоящий около усыпанной гравием дорожки. В домике темно и пусто. Ланни протягивает руку к Люку:

— Дайте мне какую-нибудь кредитную карточку. Может быть, я сумею открыть замок.

Войдя в домик, Люк закрывает шторы, а Ланни включает свет. Все, к чему они прикасаются, холодное. По комнате разбросаны вещи. Такое впечатление, будто обитателям домика пришлось среди ночи бежать отсюда. В комнате две кровати, но разобрана только одна из них. Смятые простыни и подушки выглядят порочно, преступно. На расшатанном столике, который раньше явно входил в кухонный комплект, стоит ноутбук, к которому подсоединена цифровая камера.

На тумбочке — несколько откупоренных бутылок вина и два бокала, на которых видны отпечатки пальцев и губ. На полу — два открытых чемодана. Ланни присаживается около одного из них и начинает совать туда разбросанные вещи, включая ноутбук и фотоаппарат.

Люк нервно позванивает ключами от машины.

Ланни застегивает молнию, встает и подходит ко второму чемодану. Выудив оттуда мужскую майку, подносит ее к лицу и делает глубокий вдох:

— Все, я могу уйти отсюда.

Когда они идут по подъездной дорожке мимо дома управляющего, который сейчас, конечно, закрыт, и Данрэтти-младший крепко спит на втором этаже, Люку кажется, что красные полосатые шторы шевелятся, словно за ним и Ланни кто-то подсматривает. Он представляет себе Данрэтти в махровом халате с чашкой кофе в руке. Люк думает: «Наверное, хозяин мотеля услышал шуршание шин по гравию и решил посмотреть, кто проезжает мимо — может быть, он узнает машину? Да нет, — успокаивает он себя, — чепуха, просто кошка прошла мимо окна и задела шторы».

Как только они выезжают на шоссе, Ланни начинает переодеваться. Люк немного нервничает, но потом вспоминает, что уже видел ее обнаженной. Она натягивает синие джинсы и роскошный кашемировый свитер. Таких прекрасных вещей у жены Люка никогда не было. Хирургический костюм Ланни бросает на пол, себе под ноги.

— У вас есть паспорт? — спрашивает Ланни.

— Дома лежит, конечно.

— Давайте заберем его.

— Что? Мы что же, полетим в Париж — вот просто так возьмем и полетим?

— Почему бы и нет? Я куплю билеты, все оплачу. Деньги — не проблема.

— А я думаю, что вас лучше сейчас доставить в Канаду, пока полиция не объявила вас в розыск. Мы в пятнадцати минутах от границы.

— Но вам же потребуется паспорт, чтобы пересечь границу? — спрашивает Ланни. — Не так давно, кажется, закон изменили?

В ее голосе — нотки паники.

Люк крепче сжимает руль:

— Я не знаю. Давненько не пересекал границу… Ладно, хорошо, мы заедем ко мне. Но только на минуту.


Фермерский дом стоит посреди поля. Он словно ребенок, который замерз, но не соображает, что можно зайти в тепло и согреться. Грузовичок Люка буксует на подъеме. Расквашенную грязь за ночь подморозило, она хрустит под колесами, как корочка глазури на торте.

Через заднюю дверь они входят в унылую кухню, в которой ничего не менялось уже лет пятьдесят. Люк включает верхний свет и замечает, что в кухне светлее не стало. На столе около мойки стоят немытые кофейные кружки, под ногами похрустывают крошки. Беспорядок огорчает Люка сильнее, чем обычно.

— Это дом моих родителей, — объясняет Люк. — Я живу тут с тех пор, как они умерли. Мне не хотелось, чтобы ферма досталась чужому человеку, но я не могу вести хозяйство. Несколько месяцев назад продал всю живность. Договорился кое с кем насчет аренды полей, чтобы весной их засеяли. Нехорошо будет, если они зарастут сорняками.

Ланни медленно идет по кухне, проводит кончиком пальца по щербатой рабочей поверхности стола, по спинке кухонного стула с виниловой обивкой. Она останавливается около холодильника, к дверце которого магнитиком прикреплен рисунок. Одна из дочерей Люка нарисовала эту картинку, когда еще не ходила в школу. На рисунке изображена принцесса верхом на пони. В пони угадывается некое подобие лошади, но принцесса нарисована весьма абстрактно: пышные светлые волосы, синие глаза и розовое платье. Отправилась кататься верхом в розовом платье. Если бы платье не было таким длинным, эту принцессу можно было бы счесть похожей на Ланни.

— Кто это нарисовал? В доме живут дети?

— Больше не живут.

— Они уехали вместе с вашей женой? — спрашивает Ланни. — Никто о вас не заботится?

Люк пожимает плечами.

— У вас никаких причин тут оставаться, — говорит Ланни, констатируя факт.

— У меня есть обязанности, — возражает Люк, потому что привык именно так думать о своей жизни.

У него есть ферма, которую он не может продать — никто не купит. У него есть практика, но в основном это старики, дети и внуки которых отсюда уехали. С каждым годом число пациентов уменьшается.

Люк поднимается по лестнице в спальню и находит свой паспорт в выдвижном ящике тумбочки, стоящей около кровати. После того как его бросила жена, он перебрался в родительскую спальню; в спальне, в которой он жил в детстве, все еще стоит брачная кровать, и там Люк спать не желает.

Он перелистывает странички паспорта. Он им никогда не пользовался. У него никогда не было времени на путешествия — особенно после ординатуры. Словом, ездил он только по США, но все же никогда не бывал в тех далеких местах, которые мечтал посетить, будучи подростком. Мечтал, разъезжая по полю на тракторе. Люк смотрит на свой чистый, без единого штампа, паспорт, и ему немного стыдно перед теми, кто побывал во множестве экзотических мест. Нет, не так должна была сложиться его жизнь.

Люк находит Ланни в столовой, где та рассматривает семейные фотографии в рамках, стоящие на низком стеллаже с книгами. Эти фотографии, расставленные матерью, были здесь, сколько Люк себя помнит, и у него не хватает духа убрать их, но только его мать помнила, кто есть кто на этих снимках и кем эти люди Люку приходятся. Старые черно-белые фотографии, на которых запечатлены давно умершие суровые скандинавы, не знакомые друг с другом. Есть тут и одна цветная фотография в толстой деревянной рамке. На ней изображены женщина и две ее дочери. Снимок размещен рядом с фотографиями родственников, словно его место тут.

Люк выключает свет и ставит регулятор системы отопления на минимум — так, чтобы трубы не замерзли. Потом проверяет замки на дверях, хотя сам не понимает, к чему такая осторожность. Он собирается вернуться назад, высадив Ланни за канадской границей, но почему-то, когда он прикасается к очередному выключателю, у него ком подкатывает к горлу. Ощущение у него такое, словно он прощается с этим домом — собственно, он и надеялся с ним попрощаться, и не раз об этом думал, но хотел сделать это весной, а сейчас он просто помогает женщине, попавшей в беду, — женщине, которой больше не к кому обратиться за помощью.

— Вы готовы? — спрашивает Люк и звякает ключами от машины.

Но Ланни достает из книжного шкафа книгу — маленькую, чуть больше ее ладони. Суперобложки нет, переплет на уголках обтрепался до картона, проступающего, словно бутон через чашелистики. Люк не сразу узнает эту книгу, а в детстве она была его любимой, и, наверное, мать именно поэтому столько лет хранила ее. «Нефритовая пагода» — классическая детская книжка, в духе Киплинга, но не Киплинг. История, написанная английским эмигрантом в далекой стране. История о китайском принце и европейской принцессе — или просто о девушке из Европы, иллюстрированная рисунками автора, выполненными пером и чернилами. Ланни перелистывает страницы.

— Вам знакома эта книжка? — спрашивает Люк. — Я ее когда-то любил… Ну, вы же видите, как она зачитана. Переплет почти целиком протерся. Наверное, ее с тех пор не переиздавали.

Ланни протягивает раскрытую книгу Люку и указывает на одну из иллюстраций. Будь он проклят, если это не она! Она в старинном платье, ее волосы уложены в высокую прическу, но лицо в форме сердечка — точно ее, и немного надменные глаза — тоже.

— Я познакомилась с Оливером, автором этой книги, когда мы оба жили в Гонконге. В то время он был простым британским чиновником. Он сильно пил и упрашивал офицерских жен позировать для его «маленького проекта», как он это называл. Только я согласилась, а остальные сочли, что это возмутительно и дерзко с его стороны, что он просто-напросто хочет заманить женщину к себе в квартиру.

У Люка сосет под ложечкой, сердце взволнованно бьется. Девушка с иллюстрации стоит перед ним во плоти. Происходит странное волшебство. Та, которая была ему известна только умозрительно, бестелесно, вдруг материализуется. У Люка такое чувство, что он сейчас упадет в обморок.

В следующее мгновение Ланни оказывается рядом с ним и спешит к двери:

— Я готова. Пойдемте.

Глава 11

Сент-Эндрю

1816 год


Мое заветное желание исполнилось. Джонатан сделал меня женщиной и своей любовницей. Ничего более. Я жила в состоянии неуверенности, потому что не могла увидеться с ним с того волнующего и пугающего дня.

Наступила зима.

Зима в нашей части штата Мэн была суровой. Метель сменялась метелью, за пару дней снег ложился сугробами по пояс. Ни пройти ни проехать. Все усилия людей были направлены на то, чтобы не помереть от холода и голода и сберечь домашнюю живность. Всю работу вне дома приходилось делать по пояс в снегу. Пока успевали протоптать дорожку до амбара и выпаса и пробить прорубь в ручье, чтобы можно было брать воду для себя и скота, когда коровы и овцы понемногу привыкали ходить по усыпанному снегом полю, — словом, к тому времени, когда все уже входило в более или менее привычную колею, на долину обрушивалась новая снежная буря.

Я сидела у окна и смотрела на следы санных полозьев. Слой снега составлял не меньше двух футов.[7] Я горячо молилась о том, чтобы снег перестал идти, чтобы он затвердел и мы бы смогли в воскресенье пойти в церковь. Для меня это была единственная возможность увидеть Джонатана. Мне было нужно, чтобы он рассеял мои страхи, чтобы сказал мне, что овладел мной не потому, что теперь у него не стало Софии, а потому, что он желал меня. А быть может, потому, что он любил меня.

Миновало несколько недель, и вот наконец снег немного затвердел, и отец сказал, что в воскресенье мы отправимся в церковь. В другое время года такая новость не вызвала бы особого восторга, а в этот день у меня было такое чувство, словно отец сказал: «Мы поедем на бал». Мэве, Глиннис и я несколько дней решали, что наденем в воскресенье. Гадали, как вывести пятно с любимого платья, кто кому сделает прическу. Даже Невин с нетерпением ждал воскресенья как возможности выбраться на волю из тесного дома.

Мы с отцом отвезли сестер, брата и мать в католическую церковь и отправились к своей, протестантской. Отец знал, почему я пошла на службу с ним, поэтому, наверное, догадывался, почему сегодня я волнуюсь больше обычного. А после службы, поскольку лужайку занесло снегом, паства осталась в церкви. Люди сгрудились в проходах между скамьями, в коридорах, на лестницах. Кругом были слышны веселые голоса людей, которые слишком долго просидели по домам и теперь радовались возможности поболтать с соседями.

Я проталкивалась сквозь толпу в поисках Джонатана. До меня долетали обрывки разговоров горожан — как им было скучно, как тоскливо, как все устали от сушеного гороха, который нужно было толочь в муку, от свиной солонины. Все эти разговоры отлетали от меня, как мячики. Проходя мимо узкого окна, я увидела вдалеке кладбище и могилу Софии. Холмик уже осел, и снег на могиле лежал ниже, чем вокруг.

Наконец я заметила Джонатана. Он тоже пробирался через толпу. Похоже, искал меня. Мы встретились у подножия лестницы, ведущей на балкон. Со всех сторон плотно стояли горожане, мы с Джонатаном не могли говорить свободно — обязательно кто-нибудь подслушал бы наш разговор.

— Как очаровательно ты сегодня выглядишь, Ланни, — сказал Джонатан учтиво.

Это было совершенно невинное замечание, но Джонатан моего детства никогда бы не обратил внимания на мою внешность. Он на меня смотрел не более внимательно, чем, скажем, на других мальчиков.

Я не смогла ответить на комплимент. Я только покраснела.

Джонатан наклонился ко мне и прошептал на ухо:

— Последние три недели были невыносимы. Приходи в свой амбар сегодня, за час до заката. Я с нетерпением буду ждать тебя там.

Конечно, в церкви я никак не могла спросить Джонатана о чем бы то ни было, не могла попросить его утешить мое смятенное сердце. И, честно говоря, что бы он мне ни сказал, это не удержало бы меня от встречи. Я сгорала от желания с ним увидеться.

В тот вечер все мои страхи развеялись. Целый час я чувствовала себя центром мира Джонатана. Чего еще можно было желать? Вся его суть выражалась в каждом прикосновении — в том, как он развязывал ленточки и расстегивал пуговицы на моей одежде, как он нежно гладил мои волосы, как целовал мои обнаженные плечи, покрытые пупырышками гусиной кожи. Потом мы лежали на сене, обнявшись, и какое же это было счастье — лежать рядом с ним, в его объятиях и чувствовать, как он крепко прижимается ко мне. Казалось, он, как и я, не хочет, чтобы хоть что-то могло нас разделить. Никакая радость не может сравниться с той радостью, когда получаешь то, чего жаждал, о чем молился. Я была именно там, где хотела быть, но теперь ощущала, как секунда бежит за секундой, и понимала, что мои домашние гадают, куда я подевалась.

Я неохотно убрала руки Джонатана со своей талии:

— Я не могу остаться. Я должна вернуться… но, знаешь, порой мне так хочется, чтобы я могла пойти еще куда-то, а не домой.

Я хотела сказать только одно: что мне не хочется покидать эту теплую гавань его объятий, но вышло так, что я проговорилась и сказала ему правду, которая сжигала меня огнем. Мне стало стыдно, я не должна была в этом признаваться, но слово — не воробей… Джонатан озадаченно посмотрел на меня:

— Почему, Ланни?

— Ну… порой мне кажется, что мне нет места в моей семье, — пробормотала я, чувствуя себя ужасно глупо перед Джонатаном. Ведь он, пожалуй, был едва ли не единственным человеком в нашем городке, который всегда был кем-то любим. Вряд ли он когда-либо чувствовал, что его счастье незаслуженно. — Невин — единственный сын. В один прекрасный день он унаследует ферму. Мои сестренки… Они такие хорошенькие. Все в городе любуются их красотой. Они наверняка удачно выйдут замуж. А я…

Даже Джонатану я не могла признаться в моем тайном страхе, в том, как я боюсь того, что всем безразлично, буду я счастлива или нет, что никому нет до меня дела — даже отцу с матерью.

Джонатан притянул меня к себе и заключил в объятия. Он держал меня крепко, а я пыталась отстраниться. Мне хотелось уйти — нет, не от Джонатана, а от своего стыда.

— Нет сил слушать, как ты говоришь такое, Ланни… но ведь я выбрал тебя, правда? Только с тобой мне так уютно и спокойно, только с тобой я так откровенен. Если бы я мог, я бы все время проводил с тобой. Отец, мать, лесорубы, десятники… Я бы ото всех отказался, лишь бы быть рядом с тобой. Только ты да я, вместе навсегда.

Мне так сладко было слышать его признание. Куда девался мой стыд… Его слова ударили мне в голову, как крепкий виски. Только поймите меня правильно: в ту пору он сам верил, что любит меня всем сердцем, а я не сомневалась в его искренности. Но теперь, когда я на тяжком опыте обрела мудрость, я понимаю, как глупо было говорить друг другу такие опасные слова! Мы были дерзки и наивны, думали, что наше чувство — любовь. Любовь может быть дешевой эмоцией, порой ее легко дарить, хотя тогда мне так вовсе не казалось. Оглядываясь назад, я понимаю: мы с Джонатаном просто заполняли пустоту в наших душах. Так морская волна загоняет песок в расселины скалистого берега. Мы — а может быть, только я — именовали любовью свои потребности. Но ведь морской прибой уносит назад все, что принес.

Джонатан не мог дать мне то, чего, как он говорил, ему хотелось бы. Он не мог отказаться от своей семьи, от своих обязанностей. Он мог и не говорить мне, что его родители никогда не согласятся, чтобы я стала его женой. Но в тот вечер, в холодном амбаре, я владела любовью Джонатана. Я владела ею, и тем яростней мне хотелось ее удержать. Он сказал мне о своей любви, а я не сомневалась, что люблю его. Это было доказательством того, что мы были суждены друг другу. Из всех душ, сотворенных Богом, только наши были соединены на небесах. Соединены любовью.

Так мы встречались только дважды за последующие два месяца. Истинное горе для влюбленных. Оба раза мы говорили очень мало (ну разве что Джонатан успел признаться, как сильно он по мне скучал). Мы спешили предаться любви. Мы торопились, боясь, что нас застигнут, а еще потому, что было очень холодно. Мы раздевались настолько, насколько было можно, чтобы не замерзнуть на сеновале. Мы ласкали и целовали друг друга. Мы отдавались друг другу так, словно это происходило в последний раз. Возможно, мы интуитивно чувствовали приближение невеселого будущего, отсчитывающего секунды до мгновения нашей разлуки. И после первой, и после второй встречи мы расстались торопливо. Я уходила, унося с собой запах тела Джонатана. Мои щеки пылали, но я надеялась, что дома все решат, что я разрумянилась на морозе.

Но каждое расставание приносило мне сомнения. Сейчас я обладала любовью Джонатана — но что это значило? Его прошлое было известно мне лучше, чем кому бы то ни было. Ведь он и Софию тоже любил и все-таки заставил себя забыть о ней — по крайней мере, так казалось. Как многие женщины, я могла уговорить себя, обмануть мыслями о том, что именно мне одной он будет верен. Моя слепота поддерживалась упрямой убежденностью в том, что узы любви скованы Господом, и люди никак не могли их разорвать, какими бы неловкими и болезненными ни оказались эти узы. Я должна была верить, что моя любовь восторжествует над всеми несовершенствами любви Джонатана ко мне. Ведь, в конце концов, любовь — это вера, а любая вера должна подвергаться испытаниям.

Теперь я знаю, что только глупцы ищут уверенности в любви. Любовь требует от нас столь многого, что в ответ мы пытаемся обрести гарантию ее долготы. Мы требуем постоянства, но кто может дать такое обещание? Мне следовало удовольствоваться той любовью — той дружеской, сострадательной, верной любовью, которую Джонатан питал ко мне с детства. Такая любовь вечна. А я вместо этого попыталась превратить его чувства ко мне в то, чем они не являлись, и в этой попытке я разрушила то прекрасное и вечное, что имела.


Порой самое большое горе проявляет себя отсутствием чего-то. Друг не приходит к тебе в обычное время, а вскоре после этого перестает с тобой дружить. Ты ждешь письма — а оно не приходит, а потом ты узнаешь о безвременной смерти. Той зимой у меня прекратились месячные. Не пришли один месяц, потом — второй.

Я молилась, чтобы у этого была другая причина. Я проклинала дух Софии, уверенная в том, что это она мне мстит. Но дух Софии было не так-то легко прогнать.

Она начала являться мне во сне. Порой ее лицо возникало посреди толпы, она смотрела на меня суровым, обвиняющим взглядом — и исчезала. Был еще другой сон. Он часто повторялся. В этом сне я была с Джонатаном, но он вдруг покидал меня, отворачивался, словно бы по безмолвному приказу, и не слушал моей мольбы остаться. А потом он появлялся с Софией. Я видела их издалека, они шли рука об руку, и Джонатан даже не думал обо мне. После этих снов я всегда просыпалась обиженная и одинокая.

От самого страшного сна я просыпалась резко, меня словно бы сбрасывал вставший на дыбы конь. Мне приходилось сдерживать крик, иначе могли проснуться сестры. Другие сны могли быть плодом моей больной совести, но этот сон не мог быть ничем иным, как прямым посланием от мертвой женщины. В нем я иду по пустому городу, ветер дует мне в спину. Я шагаю по улице, по колее, оставленной колесами повозок. Вокруг нет ни души. Никто не колет дрова, не слышно звяканья железа в кузнице. Вскоре я оказываюсь в лесу и иду по глубокому снегу к полузамерзшему Аллагашу. Я останавливаюсь там, где река сужается, и вижу Софию, стоящую на противоположном берегу. Она выглядит так, как тогда, когда ее вытащили из реки. Ее кожа посинела, волосы спутаны, пряди покрыты льдом, тяжелая мокрая одежда облепляет тело. Она — забытая возлюбленная, гниющая в могиле, а я на ее костях построила свое счастье. Ее мертвые глаза находят меня, а потом она указывает на воду. Она не произносит ни слова, но я понимаю, что она говорит мне: прыгай в реку и отними жизнь у себя и своего ребенка.

Я не смела рассказать о своем положении никому в своей семье — даже сестрам, с которыми обычно была близка. Пару раз мать отметила, что я грустна и рассеянна, но предположила, что это из-за месячных. Если бы только я могла поговорить с ней, но, увы, я не могла предать Джонатана. Я должна была сначала посоветоваться с ним и только потом могла поговорить с родителями.

Я ждала возможности увидеться с Джонатаном после церковной службы, но тут снова вмешалась стихия. Начались снегопады. Миновало несколько недель, прежде чем по городу можно было проехать. Я уже волновалась не на шутку. Я понимала, что если придется ждать дольше, я уже не смогу сохранить свою тайну. Все время, пока я не спала, я молила Бога дать мне шанс поговорить с Джонатаном как можно скорее.

Господь, похоже, услышал мои молитвы. Наконец на несколько дней вышло солнце, и часть свежевыпавшего снега растаяла. В ближайшее воскресенье мы смогли запрячь лошадь. Укутались в плащи, накидки, шарфы и одеяла, прижались друг к другу в повозке и отправились в церковь.

В церкви я чувствовала себя неловко. Конечно, Господь знал о моем положении, но мне казалось, что об этом знают все горожане. Я боялась, что у меня заметен живот и что все с него глаз не сводят, но, конечно, для этого еще было очень рано, да при таком количестве зимних одежек в любом случае ничего не было бы заметно. Я села поближе к отцу и всю службу пряталась за столбиком. Мне хотелось стать невидимой. Я ждала одного: возможности поговорить с Джонатаном после службы.

Как только пастор Гилберт закончил проповедь, я поспешила вниз по лестнице, не дожидаясь отца. На последней ступеньке я остановилась, ища глазами Джонатана. Вскоре он появился и протолкался ко мне через толпу. Не говоря ни слова, я решительно взяла его за руку и увела его за лестницу. Там мы могли говорить более или менее открыто.

Моя смелость заставила его занервничать. Он оглянулся через плечо — не заметил ли кто-то, что мы уединились без провожатых.

— Господи, Ланни, если ты думаешь, что я смогу поцеловать тебя здесь…

— Выслушай меня. Я беременна, — выпалила я.

Он отбросил мою руку. На его красивом лице отразилось смятение чувств: испуг, изумление, понимание. Он побледнел. Я догадывалась, что новость не обрадует Джонатана, но его молчание меня напугало.

— Джонатан, поговори со мной. Я не знаю, что делать.

Я потянулась к его руке.

Он искоса глянул на меня и кашлянул:

— Дорогая Ланни. Я сам не знаю, что сказать…

— Не такие слова хочет услышать девушка в этом положении! — Слезы застлали мне глаза. — Скажи мне, что я не одинока, скажи, что не бросишь меня. Скажи мне, что ты поможешь мне решить, что теперь делать.

Джонатан слушал меня с великой неохотой, но все же сдавленно выговорил:

— Ты не одинока.

— Ты не представляешь, как мне было страшно. Я с этой тайной столько дней была дома, и не с кем было поговорить. Я знала, что должна была сначала рассказать тебе, Джонатан. Иначе я не могла поступить.

«Говори же, говори, — мысленно подгоняла я его. — Скажи, что ты признаешься моим и своим родителям в том, что ты — соучастник моего грехопадения, что ты поступишь со мной, как подобает. Скажи, что ты до сих пор любишь меня, что ты женишься на мне».

Я затаила дыхание, слезы текли ручьями по моим щекам. Я едва держалась на ногах — так мне хотелось услышать от Джонатана эти слова.

Но Джонатан не смотрел на меня. Он уставился в пол:

— Ланни, я должен тебе кое-что сказать, но поверь мне: я бы лучше умер, чем сказал тебе об этом сейчас.

У меня закружилась голова, от страха я похолодела:

— Что может быть важнее того, о чем я тебе только что поведала?

— Я помолвлен. Все решилось на этой неделе. Мой отец сейчас в зале объявляет об этом, но я должен был разыскать тебя и сказать тебе сам. Мне не хотелось, чтобы ты услышала об этом от кого-то…

Он умолк, поняв, как мало мне теперь прока от его учтивости.

Пока мы взрослели, мы порой заговаривали о том, что Джонатан ни с кем не помолвлен. Помолвка вообще была не самым простым делом в таком малолюдном городке, каким был наш Сент-Эндрю. Лучших невест и женихов расхватывали рано, родители договаривались о брачных союзах своих детей, еще когда им было по шесть лет. Так что, если твое семейство не озаботилось этой проблемой заранее, потом для тебя могло не найтись достойной пары. Можно было подумать, что за Джонатана, молодого человека с такими средствами и таким положением в обществе, мечтают выдать свою дочь все родители в городе. Так оно и было, но ни он, ни его сестры до сих пор не были помолвлены. Джонатан говорил, что всё из-за надменности его матери: она считала, что для ее детей никто в Сент-Эндрю не ровня, что было бы лучше соединить их браком с отпрысками кого-то из деловых партнеров Чарльза в Бостоне. Время от времени какие-то переговоры начинались, и некоторые из них выглядели весьма перспективно, но Джонатану вот-вот должно было исполниться двадцать, а невесты у него так и не было.

У меня было такое чувство, словно мне вспороли живот мясницким ножом:

— Кто она?

Джонатан покачал головой:

— Сейчас не время говорить об этом. Нам стоит потолковать о твоем положении…

— Кто она? — крикнула она. — Я требую ответа!

Во взгляде Джонатана мелькнула растерянность:

— Одна из дочерей Мак-Дугала. Евангелина.

Мои сестры дружили с дочерьми Мак-Дугалов, но я не сразу вспомнила, которая из них Евангелина, потому что девочек было много — семеро. Все они были хороши собой — правда, их шотландская красота была немного сурова. Высокие, крепко сложенные, с жесткими рыжими курчавыми волосами. Летом их белые лица расцветали веснушками, словно бока речной форели. Я хорошо представляла себе миссис Мак-Дугал — практичную, домовитую, доброжелательную, с проницательным взглядом. Пожалуй, она была умнее своего мужа. Дела на ферме Мак-Дугалов шли неплохо, но все знали, что именно благодаря миссис Мак-Дугал они имеют приличный доход и занимают достойное положение среди горожан. Я попыталась представить себе Джонатана рядом с женщиной, похожей на миссис Мак-Дугал, и мне захотелось упасть к его ногам.

— И ты собираешься согласиться на эту помолвку? — сердито спросила я.

— Ланни, я не знаю, что сказать… Я не знаю, могу ли я… — Он взял меня за руку и попытался оттеснить в пыльный угол. — Договор с Мак-Дугалами подписан, объявление прозвучало. Не знаю, как мои родители посмотрят на наше с тобой… положение.

Я могла бы с ним поспорить, но понимала, что это тщетно. Брак был деловым договором, целью которого являлось процветание обоих семейств. От возможности альянса с таким семейством, как Сент-Эндрю, никто бы не отказался — и этому никак не мог помешать такой пустяк, как чья-то внебрачная беременность.

— Мне больно об этом говорить, но против нашего с тобой супружества будет много возражений, — проговорил Джонатан так мягко, как только мог.

Я устало покачала головой. Он мог мне ничего не говорить. Соседи уважали моего отца за спокойный характер и рассудительность, но в плане замужества и женитьбы его детей никто не считал верхом мечтаний, ибо мы были бедны, к тому же половина семьи исповедовала католицизм.

Немного погодя я хриплым голосом спросила:

— Евангелина… это та, которая младше Морин?

— Она самая младшая, — ответил Джонатан, немного помолчал и растерянно добавил: — Ей четырнадцать.

Самая младшая… Перед моим мысленным взором возникла девочка-подросток, которую сестры приводили к нам, чтобы поупражняться в вышивании крестиком. Маленькая бело-розовая куколка с золотыми локонами. Плаксивая.

— Значит, о помолвке объявлено, но день свадьбы не так уж близок — ведь ей всего четырнадцать…

Джонатан покачал головой:

— Старина Чарльз хочет, чтобы мы поженились этой осенью. Или в крайнем случае до конца года.

Я сказала о том, что было очевидно:

— Ему не терпится, чтобы ты продолжил род.

Джонатан обвил рукой мои плечи, заставил поднять голову. Мне так хотелось прижаться к нему — навсегда.

— Скажи мне, Ланни, как, по-твоему, нам следует поступить? Скажи, и я всеми силами постараюсь тебе помочь. Хочешь, чтобы я все рассказал своим родителям и чтобы они избавили меня от брачного контракта?

Холодная тоска охватила меня. Он сказал о том, что мне хотелось услышать, но я знала: он боится моего ответа. Было видно: ему совсем не хочется жениться на Евангелине, но он готов покориться неизбежному. Он не хотел, чтобы я сказала ему: «Да, я хочу, чтобы рассказал родителям о нас с тобой». И даже если бы я так сказала, толку было бы чуть. Я была ему не пара. Пусть его отец грезил о наследнике, но мать желала бы такого наследника, который был бы зачат на брачном ложе, чтобы этот мальчик появился на свет без всяких скандалов. Я понимала, что родители Джонатана добьются его женитьбы на Евангелине Мак-Дугал, а как только станет известно о моем интересном положении — мне конец.

Но был и другой способ. Не о нем ли я говорила Софии всего несколько месяцев назад?

Я сжала руку Джонатана:

— Я могла бы пойти к знахарке.

Его лицо озарилось благодарной улыбкой:

— Если ты сама этого хочешь…

— Я… я постараюсь как можно скорее побывать у знахарки.

— Я помогу деньгами, — пробормотал Джонатан и стал рыться в кармане. В следующее мгновение он вложил в мою ладонь большую монету.

На миг мне стало дурно. Мне хотелось дать ему пощечину, но я понимала, что гнев — не лучшая подмога. Я немного подумала и засунула монету за обшлаг перчатки.

— Прости меня, — прошептал он и поцеловал меня в лоб.

Джонатана позвали. Несколько голосов выкрикнули его имя, и оно эхом разлетелось по залу. Он быстро выскользнул из-за лестницы, чтобы нас не увидели вместе, а я поднялась на балкон, чтобы увидеть происходящее. Родня Джонатана стояла в проходе рядом со своей скамьей, самой близкой к кафедре. Это было самое почетное место в церкви. Чарльз Сент-Эндрю вышел на середину центрального прохода и поднял руки. Вид у него был более нервный и изможденный, чем обычно. Так он выглядел с осени. Одни говорили, что он сильно устает. Другие — что слишком много пьет, а третьи утверждали, что и пьет, и чересчур много балуется со служанками. Но с виду все выглядело так, словно он в одночасье постарел, поседел и осунулся. Теперь он быстро уставал и начинал клевать носом, как только пастор Гилберт открывал Библию. «Наверняка, — думала я, — скоро он перестанет ходить на городские собрания и будет посылать вместо себя Джонатана». В то время никто из нас не догадывался о том, что его дни сочтены. Ведь он выстроил этот город своими руками. Он был несгибаемым и отважным пионером фронтира, удачливым предпринимателем. Оглядываясь назад, я понимаю, что Чарльз именно поэтому хотел как можно скорее женить Джонатана и иметь как можно больше внуков. Старший Сент-Эндрю чувствовал, что его смерть не за горами.

По проходу к Чарльзу поспешили Мак-Дугалы. Мистер и миссис Мак-Дугал были похожи на парочку потрепанных уток, за которыми семенили утята. Семь девушек. Одни из них были аккуратно одеты и причесаны, а у других волосы были растрепаны, и из-под подола выглядывали кружева нижних юбок.

Самой последней шла младшая дочь, Евангелина. При виде ее у меня ком подкатил к горлу. Она была так красива… Совсем не похожа на грубую девушку с фермы. Она находилась на пороге женственности. Уже не дитя, но еще не женщина. Изящная, гибкая, с едва наметившимися округлостями груди и бедер, с ангельскими губками. Волосы у нее по-прежнему были золотые, они ниспадали на спину каскадами локонов. Ясно, почему мать Джонатана выбрала Евангелину: она была ангелом, посланным на землю и достойным ее старшего сына.

Я могла бы разрыдаться, но я прикусила губу и смотрела. Евангелина встала рядом с Джонатаном, едва заметно поклонилась ему и украдкой глянула на него из-под чепчика. Он, сильно побледнев, кивнул в ответ. Все прихожане заметили этот безмолвный диалог и сразу поняли, что он означал.

— Давно уж пора им было приискать ему женушку, — пробормотал кто-то позади меня. — Может, хоть теперь по бабам таскаться перестанет, как пес за течными сучками.

— Ну и ну! Девчонка-то совсем дитя…

— Да тише ты! Шесть годков разницы всего-то. Многие мужья намного старше своих жен…

— Это верно. Через несколько лет, как станет ей восемнадцать-двадцать, так и вообще разница не будет чувствоваться. Но чтобы четырнадцать… Ты про нашу дочурку подумай, Сара-Бет. Ты бы хотела, чтобы она вышла за этого парня, Сент-Эндрю?

— Боже упаси! Нет, конечно!

Остальные дочери Мак-Дугалов неровным кругом встали около Джонатана и его родителей, а Евангелина смущенно стояла за спиной своего отца. «Не время тебе теперь смущаться, — подумала я тогда, изо всех сил напрягая слух. — Он женится на тебе. Этот красавец станет твоим мужем, и с ним ты будешь каждую ночь делить ложе. Но отдавать ему сердце опасно, и ты должна быть к этому готова. Иди же, встань рядом с ним».

Наконец, вняв уговорам родителей, Евангелина неловко вышла из-за спины отца. Она была похожа на новорожденного теленка, пытающегося удержаться на ногах. Только тогда, когда они с Джонатаном оказались рядом, я воочию увидела, что Евангелина и вправду совсем ребенок. Джонатан был намного выше ее ростом. Я представила их лежащими рядом. Впечатление было такое, словно он мог раздавить ее, расплющить. Она была маленькой, миниатюрной и от волнения дрожала, как осиновый лист.

Джонатан взял ее за руку и шагнул ближе к ней. В этом жесте было нечто галантное, покровительственное. А потом он наклонился и поцеловал Евангелину. Это был не тот поцелуй, которыми он одаривал меня, который пробивал тебя током с головы до ног. Но он поцеловал Евангелину на глазах у родителей и всей общины, а значит, это был знак: он согласен с брачным контрактом. На глазах у всех. И у меня.

И тогда я поняла, что мне хотел сказать призрак Софии во сне. Она не требовала, чтобы я убила себя и тем самым была наказана за то, что сделала с ней. Она говорила: меня ждет жизнь, полная разочарований, если я не перестану любить Джонатана, как любила его она. Слишком сильная любовь может стать ядом и принести великое горе. Но где же противоядие? Разве можно приказать сердцу? Разве можно избавиться от любви? «Проще утопиться», — словно бы говорила мне София.

Вот какие мысли метались в моей голове, пока я стояла на балконе. Слезы набегали на глаза, ногти впивались в мягкую сосновую древесину столбика, за который я держалась. Я стояла так высоко, что могла бы прыгнуть вниз и разбиться. Но я не сделала этого. Уже тогда я думала о ребенке, жившем внутри меня. Я развернулась и побежала вниз по лестнице, не в силах больше смотреть на это зрелище.

Глава 12

Из церкви я ехала домой с отцом молча. Он поглядывал на меня. Я сидела, закутавшись в теплый плащ и шаль, но дрожала, и зубы у меня стучали, хотя солнце вышло из-за туч и залило все вокруг светом. Отец ничего не говорил. Он явно понимал, что мое дурное настроение вызвано вестью о помолвке Джонатана. Мы остановились около обшарпанной католической церкви. Мать, Невин и сестры ждали нас, стоя на снегу. У них от холода посинели губы, и они стали корить нас за то, что мы так сильно опоздали.

— Ладно, потише, — сурово сказал мой отец, пока все рассаживались в повозке. — Мы не просто так опоздали. После службы было объявлено о помолвке Джонатана.

Ясное дело, особой радости никто из моей родни не выразил. Сестры озабоченно переглянулись, а Невин съязвил:

— Жаль мне эту девушку, кто бы она ни была!

Когда мы подъехали к нашей ферме, брат принялся распрягать лошадь, отец пошел поглядеть на коров, а сестры решили проверить кур и овец. Я уныло пошла за матерью в дом. Мать тут же захлопотала в кухне, она собралась готовить ужин. Я, не раздеваясь, села на стул у окошка.

Моя мать была умная женщина.

— Хочешь чашку чая, Ланор? — крикнула она, стоя у очага.

— Мне все равно, — ответила я, стараясь унять тоску в голосе.

Сидя спиной к матери, я услышала, как звякнул тяжелый котелок, который мать подвесила над огнем, как заплескалась в нем талая вода, которую мать налила из ведра.

— Я знаю, ты расстроена, Ланор. Но ты ведь понимала, что такой день рано или поздно придет, — наконец проговорила мать — по-доброму, но твердо. — Ты знала, что в один прекрасный день господин Джонатан женится, а ты выйдешь замуж. Мы тебе говорили, что никуда не годится такая крепкая дружба с парнем. Теперь ты видишь, что мы имели в виду.

Слеза скатилась по моей щеке. Я позволила себе это только потому, что мать меня не видела. На меня навалилась ужасная слабость, словно меня на поле затоптал копытами бык. Мне нужно было к кому-то обратиться. В те мгновения, сидя у окна, я поняла: если я никому не поведаю о своей тайне, то просто умру. Вопрос был в том, кому в своей семье я могла довериться.

Мать была всегда добра к детям. Она защищала меня, когда отец выходил из себя и становился слишком суровым. Она была женщина, она была беременна шесть раз. Двое ее детей были похоронены на кладбище у церкви. И, конечно же, она должна была понять, каково мне, и должна была защитить меня.

— Мама, я должна тебе кое-что сказать, но я боюсь. Я не знаю, что вы с отцом скажете. Прошу тебя, дай мне слово, что ты будешь по-прежнему любить меня после того, как я тебе все расскажу, — проговорила я дрожащим голосом.

Сдавленный крик сорвался с губ моей матери. Звякнула, ударившись об пол, оброненная ею ложка. Я поняла: больше ничего говорить не надо. Она давала мне советы, она меня умоляла, подсказывала, как будет лучше, и вот теперь ее худшие опасения сбылись.


Невину пришлось снова запрячь лошадь и отвезти сестер к Дейлам, на другую сторону долины. Там они должны были пробыть, пока их не заберет отец. Я осталась наедине с родителями. За окнами темнело. Я сидела на табурете посередине комнаты. Мать тихонько плакала у огня. Отец ходил из угла в угол.

Еще ни разу в жизни я не видела отца таким рассвирепевшим. Его лицо побагровело и распухло, костяшки пальцев, сжатых в кулаки, побелели. Наверное, он меня не ударил только потому, что мое лицо было залито слезами.

— Как ты могла это сделать? — крикнул отец. — Как ты могла отдаться этому мерзавцу Сент-Эндрю? Ты что же, не лучше обычной шлюхи? Что на тебя нашло?

— Он любит меня, отец…

Эти слова переполнили чашу терпения отца. Он развернулся и влепил мне увесистую пощечину. Даже мать испуганно ахнула. Мне было очень больно, но не боль, а сила отцовского гнева испугала меня.

— Он так тебе сказал? Неужели ты такая дура, что поверила ему, Ланор?

— Ты ошибаешься. Он действительно любит меня…

Отец занес руку для нового удара, но сдержался:

— А ты не думаешь, что он такое говорил каждой своей девушке, чтобы та удовлетворила его желание? Если его чувство к тебе искренне, почему же он обручился с этой девицей Мак-Дугал?

— Я не знаю, — выдохнула я, утирая слезы со щек.

— Киеран, — резко проговорила мать, — не будь так жесток.

— Это суровый урок, — рявкнул отец, оглянувшись через плечо. — Мне жаль Мак-Дугалов, мне жалко крошку Евангелину, но я бы не желал такого зятя, как Сент-Эндрю.

— Джонатан не такой уж плохой, — возразила я.

— Да ты сама послушай, что говоришь! — взревел отец. — Ты защищаешь мужчину, который тебя обрюхатил, а теперь он не стоит рядом с тобой, он не рассказывает твоим родителям об этом вместе с тобой! Как я понимаю, этот подонок знает, что ты в положении…

— Знает.

— А наш староста? Как думаешь, у Джонатана хватило пороху обо всем рассказать отцу?

— Я… не знаю.

— Сильно сомневаюсь, — буркнул отец и снова принялся расхаживать по комнате. Его каблуки громко стучали по дощатым половицам. — Но мне все равно. Не желаю знаться с этой семейкой. Ты меня слышишь? Не желаю. Я принял решение, Ланор: мы отошлем тебя из дома, и ты родишь. Далеко отсюда. — Он уставился в одну точку. — Мы пошлем тебя на несколько недель в Бостон, как только кончится весенняя распутица. Там есть место, где ты сможешь родить свое дитя. Это приют. — Он зыркнул на мать. Та опустила взгляд и кивнула. — Сестры-монахини подыщут для твоего ребенка дом, отдадут в хорошую католическую семью. Об этом просит твоя мать.

— Вы хотите отнять у меня мое дитя? — Я была готова встать с табурета, но отец положил руку мне на плечо и заставил сесть:

— Именно так. Ты не можешь привезти свой позор с собой в Сент-Эндрю. Я не могу позволить, чтобы соседи узнали, что ты стала очередным завоеванием этого мерзавца.

Я снова разрыдалась. Ребенок был всем, что мне осталось от Джонатана; как я могла отдать его?

Мать подошла ко мне и взяла меня за руки:

— Ты должна подумать о своей семье, Ланор. Подумай о сестрах. Подумай, какой будет стыд, если слухи поползут по городу. Кто захочет, чтобы их сыновья женились на твоих сестрах после такого?

— Я думала, что мой грех — это мой грех и мои сестры тут ни при чем, — хрипло выговорила я, но понимала, что мать права. Добропорядочные горожане заставят моих сестер — и моих родителей — страдать за мой блуд. Я подняла голову: — Значит… ты не расскажешь старосте о том, что я в положении?

Отец перестал ходить по комнате и повернулся ко мне лицом.

— Я не доставлю этому старому ублюдку такого удовольствия. Он не узнает, что моя дочь не устояла перед его сынком. — Он покачал головой. — Можешь думать обо мне что хочешь, Ланор. Клянусь, я поступаю так, как будет лучше для тебя. Знаю, что должен попытаться спасти тебя от окончательного падения.

Но я не чувствовала благодарности. Я не хотела, чтобы меня отсылали из дома! Я была так себялюбива, что в те моменты думала не о родне, не о том, какое это горе для них. Я думала о Джонатане. Меня заставят покинуть дом, и я больше никогда не увижу Джонатана. Эта мысль кинжалом вонзалась в мое сердце.

— Мне обязательно нужно уехать? — жалобно спросила я. — Почему мне нельзя пойти к знахарке? Тогда я могла бы остаться. И никто бы ничего не узнал.

Ледяной взгляд отца ранил меня глубже, чем если бы он меня снова ударил:

— Я бы все знал, Ланор. Я бы знал, твоя мать знала бы. Некоторые семьи такое бы пережили, но… мы не можем тебе позволить. Это будет ужасный, чудовищный грех, намного страшнее того, который ты уже совершила.

Значит, я была не только плохой дочерью и беспомощной куклой, с которой тешился Джонатан. В сердце своем я была готова стать безбожной убийцей. В это мгновение мне хотелось умереть, но одного стыда было мало.

— Я понимаю, — пробормотала я, утирая со щек остывшие слезы.

Я решила больше не плакать при отце.


Стыд и ужас не покидали меня всю ночь. Теперь, когда я оглядываюсь назад, мне кажется глупым, что мне было так стыдно и страшно. Но тогда я была всего лишь одной из жертв религиозных и общественных убеждений. Я дрожала и плакала под крышей родительского дома. Меня придавливал к земле груз отцовских требований. Маленькой беспомощной душе предстояло изгнание в темный, жестокий мир. Пройдет много лет, прежде чем я прощу себя. Мой отец считал меня распутницей и чудовищем, и он был готов увезти меня от единственного, что имело для меня значение. Я не представляла, как смогу жить дальше.


Большая и худшая часть зимы миновала. Короткие сумрачные дни становились все длиннее и светлее. Все чаще голубело небо, прежде почти постоянно имевшее цвет старой серой фланели. Я гадала, так ли же заметно меняюсь я, нося под сердцем ребенка, или просто выдумываю все перемены. В конце концов, я всегда была стройна, а от тоски потеряла аппетит. Одежда не была мне тесна, хотя я этого опасалась. Наверное, мое воображение подстегивало чувство вины. Порой я гадала, думает ли обо мне Джонатан, знает ли он, что меня собираются отослать из дома, переживает ли из-за того, что покинул меня. Возможно, он предполагал, что я поступила так, как обещала, — сходила к знахарке, и у меня произошел выкидыш. А может быть, он был занят приготовлениями к свадьбе. Я ничего не могла узнать: родители запретили мне посещать воскресные службы, поэтому у меня была отнята единственная возможность увидеться с Джонатаном.

Дни тянулись с удручающим однообразием. Отец все время занимал меня делами. Мы вставали до света, а к ночи я падала на кровать без сил. И ночи не приносили мне облегчения, потому что мне часто снилась София, поднимавшаяся из вод студеного Аллагаша, стоявшая посреди кладбища, словно столп дыма, бродившая в темноте вокруг нашего дома, как привидение, не нашедшее упокоения. Быть может, ее дух находил какую-то радость в моих терзаниях?

Перед сном я вставала на колени у кровати и гадала, богохульно ли просить Бога избавить меня от этих страданий. Если изгнание должно было стать для меня наказанием за тяжкий грех, то смела ли я просить Господа о сострадании или должна была смиренно принять свою участь?

Зима шла на убыль. Мои сестренки становились все грустнее. Приближался день моего отъезда. Сестры старались проводить как можно больше времени со мной. Они не говорили со мной об отъезде, просто сидели рядом со мной, обнимали меня, мы прижимались лбами друг к дружке. Вместе с матерью они спешно латали и штопали мою одежду. Им не хотелось, чтобы я уехала из дому оборванкой. Они даже сшили мне новый теплый плащ из прошлогодней весенней шерсти.

Неизбежное невозможно откладывать вечно, и вот как-то вечером, когда дороги окончательно подсохли после таяния снегов, отец сказал мне, что все готово. В следующее воскресенье я должна была покинуть город на повозке лавочника в сопровождении городского учителя, Титуса Аберкромби. От Преск-Айла мы должны были отправиться на дилижансе до Кэмдена, а потом по морю — до Бостона. Единственный в нашем доме сундук был набит моими вещами и стоял у дверей. Отец вручил мне лист бумаги, на котором были написаны имена всех, к кому мне предстояло обратиться, — капитана корабля и настоятельницы монастыря. Эту бумагу я зашила под подкладку нижней юбки вместе с небольшими деньгами, которые могли мне дать родители. Мои сестры в ту ночь спали рядом со мной на большой кровати. Им не хотелось расставаться со мной.

— Я не понимаю, почему отец отсылает тебя из дома.

— Он не желает ничего слушать, как мы его ни упрашиваем.

— Мы будем скучать по тебе.

— Мы еще увидим тебя? Ты приедешь к нам на свадьбу? Ты будешь стоять рядом с нами, когда будут крестить наших детей?

Из-за вопросов сестер у меня на глаза набегали слезы. Я нежно поцеловала сестренок в лоб и крепко обняла:

— Конечно, мы увидимся. Я уезжаю ненадолго. Не надо больше плакать, ладно? Столько всего случится, пока меня не будет, что вы даже не заметите, что меня нет рядом с вами.

Сестры плакали и обещали вспоминать обо мне каждый день. Наплакавшись, они заснули, а я всю ночь пролежала без сна, радуясь этим последним часам покоя.


На рассвете мы подъехали к тому месту, где собирались возницы. Днем раньше они привезли в лавку Уотфордов всякую всячину — муку, отрезы тканей, швейные иглы, чай. Теперь они запрягали лошадей. Шестеро возниц суетились около трех больших фургонов, в последний раз проверяя упряжь. Они смущенно поглядывали на моих родных, сгрудившихся вокруг меня. Сестры и мать крепко обнимали меня, заливаясь слезами. Отец и Невин стояли поодаль — суровые и равнодушные с виду.

Один из возниц кашлянул. Он не хотел нам мешать, но ему нужно было уехать вовремя.

— Тебе пора, Ланор, — сказал мой отец. — Садитесь в повозку, девочки, — велел он сестрам.

Затем он дождался, пока мать в последний раз обнимет меня. Невин помог вознице загрузить мой сундук в пустой фургон. Отец обратился ко мне:

— Это для тебя возможность искупить грех, Ланор. Господь готов дать тебе еще один шанс, поэтому не будь легкомысленна. Мы с матерью станем молиться, чтобы ты благополучно разрешилась от бремени, но даже не думай отказаться от помощи монахинь, которые возьмутся пристроить твоего ребенка в хорошую семью. Я приказываю тебе не оставлять себе это дитя. Если же ты ослушаешься меня, лучше тебе никогда не возвращаться в Сент-Эндрю. Если ты не станешь добропорядочной христианкой, я больше не желаю видеть тебя.

Потрясенная словами отца, я пошла к фургону, где меня ждал Титус. С великой галантностью он помог мне забраться в фургон и сесть на скамью рядом с ним.

— Моя дорогая, мне крайне приятно сопровождать вас до Кэмдена, — произнес он сдержанно, хотя и дружелюбно.

Прежде я не раз слышала, как Титуса передразнивал Джонатан. Я же Титуса не знала совсем, потому что не ходила в школу и слышала о нем только из рассказов Джонатана. Он был приятным пожилым джентльменом, с виду типичный ученый: длинные руки и ноги, небольшой животик, выросший с годами. Почти все волосы у него выпали, а те, что остались, поседели. Его лысину обрамлял серебристый венчик, как у Бенджамина Франклина. Титус был одним из немногих мужчин в городе, кто носил очки. За этими стеклышками в тонкой проволочной оправе его глаза казались совсем маленькими и слезящимися. Летние месяцы Титус проводил в Кэмдене, где обучал детей своего двоюродного брата латыни за кров и еду, поскольку все школьники в Сент-Эндрю трудились на родительских фермах до самой осени.

С нами ехал еще один пассажир — один из лесорубов. Он поранился и возвращался в Кэмден, домой, чтобы подлечиться. Его рука была обмотана чистыми тряпицами. Фургон тронулся с места. Я расплакалась и, заливаясь слезами, стала махать рукой матери и сестрам.

Фургоны, грохоча колесами, выкатились из города. Ком подкатил к горлу, мое сердце до боли сжалось. Я смотрела на городок, тающий вдали, и прощалась со всеми — и с тем единственным, кого я любила.

Глава 13

Дорога на Форт-Кент

Наши дни


До границы уже не так далеко. Хотя Люк не ездил в эту сторону уже несколько лет — с того раза, когда они семьей выбрались в краткосрочный и не самый веселый отпуск, — он почти уверен, что сможет найти путь без карты. Он выбирает объездные дороги. Так ехать медленнее и дольше, но зато меньше шансов напороться на патрульных или еще каких-то полицейских. Их в этих краях не так много, так что их просто не хватает для патрулирования объездных дорог и маленьких городков. Скоростное шоссе — вот где беда. Лишь скоростные шоссе приносят хоть какой-то доход штату, потому что только там происходят аварии, только там любители быстрой езды могут столкнуться с неуклюжими большегрузными фурами.

Люк крепко сжимает руль одной рукой. Его пассажирка упрямо смотрит только вперед, покусывая нижнюю губу. Сейчас она еще больше похожа на девушку-подростка. Скрывает тревогу под вуалью нетерпения.

— Ну, — говорит Люк, пытаясь немного снять напряженность. — Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Вы не могли бы сказать мне, каково это… быть такой, как вы?

— Я себя особенной не чувствую.

— Правда?

Ланни откидывается на спинку сиденья и опирается на подлокотник:

— Я не чувствую никакой разницы — по крайней мере, мои дни не отличаются один от другого. Нет ничего такого, на что можно было бы обратить внимание. Я не наделена никакой суперсилой — ничего подобного. Я — не персонаж из книжки комиксов.

Она улыбается, чтобы он не подумал, что задал глупый вопрос.

— Ну а как насчет того, что вы сделали в смотровой палате? Этот разрез… Больно было?

— Не очень. Боль едва ощущается, она притупленная — наверное, так чувствуют боль те, кого оперируют под сильным наркозом. Только тот, кто сделал тебя таким, может заставить тебя по-настоящему ощущать боль. Это было так давно, что я уже забыла, каково это.

— Это с вами сделал кто-то? — недоверчиво спрашивает Люк. — Какой-то человек? Как это произошло?

— Скоро расскажу, — с улыбкой отвечает Ланни. — Наберитесь терпения.

От осознания того, что это чудо сотворено руками человека, у Люка кружится голова. Он словно видит окрестности с другого ракурса, и все кажется ему еще более невероятным, невозможным. Ему кажется, что эта красивая и хитрая женщина его обманывает.

— Как бы то ни было, — продолжает Ланни, — я почти та же, какой была до того момента, за исключением… Знаете, я почти совсем не устаю. То есть физической усталости не чувствую. А вот эмоционально порой устаю очень сильно.

— Что-то вроде депрессии?

— Да, пожалуй, это можно так назвать. Для этого, наверное, много причин. Чаще всего я думаю о тщетности моей жизни, о том, что у меня нет иного выбора, как только жить и жить без конца, день за днем. Какой смысл терпеть эту пытку одной? Разве что только это наказание за все то зло, что я натворила, за то, как я обращалась с людьми? Вряд ли я смогу что-то изменить. Я не могу вернуться в прошлое и исправить совершенные мною ошибки.

Люк ожидал не такого ответа. Он меняет руку на руле, и тот сильно вибрирует под его ладонью. Машина едет по участку дороги, усыпанному гравием.

— Не хотите, чтобы я вам что-нибудь прописал? — спрашивает Люк.

Ланни смеется:

— Типа антидепрессантов? Не думаю, что от них будет толк.

— Лекарства на вас не действуют?

— Скажем так: у меня очень сильная лекарственная устойчивость. — Ланни отодвигается к окну. — Забытье — вот единственный способ хоть немного иногда подлечить голову.

— Забытье? Вы имеете в виду алкоголь? Наркотики?

— Мы не могли бы перестать говорить об этом?

В конце фразы голос Ланни дрожит.

— Конечно. Вы голодны? Вы же, наверное, давно не ели? Не хотите, чтобы мы остановились перекусить? Неподалеку от Форт-Кента есть местечко, где пекут неплохие пончики.

Ланни грустно качает головой:

— Я теперь не чувствую голода. Бывает, проходит несколько недель, прежде чем я вспоминаю о еде. И о питье тоже.

— А как насчет сна? Подремать не хотите?

— Сплю я тоже мало. Я просто забываю про сон. В конце концов, во сне самое приятное, когда кто-то спит рядом с тобой, верно? Теплое тело, тяжесть обнимающей тебя руки… Это так уютно, правда? Ваше дыхание начинает попадать в такт, становится синхронным. Это просто божественно.

«Значит ли это, что она давно не спала в одной постели с мужчиной? — гадает Люк. — Но как же тогда этот мертвец в морге и смятая постель в мотеле — что это означает? Может быть, она все-таки играет со мной, морочит мне голову и скрывает свою истинную суть?»

— Вы скучаете из-за того, что рядом с вами в постели нет вашей жены? — чуть погодя спрашивает Ланни.

Конечно, Люк скучал по жене, хотя она всегда спала плохо и зачастую будила его, ворочаясь с боку на бок или разговаривая во сне. Но он любил смотреть на нее, спящую, возвращаясь с вечернего дежурства среди ночи. Любовался ее стройной, изящной фигуркой, накрытой одеялом, любовался тем, как она безмятежно дышит. Копна ее золотистых волос лежала на подушке, ее губы чуточку приоткрыты. Почему-то, когда он глядел на спящую жену, она казалась ему особенно красивой. При воспоминании об этих интимных моментах у Люка ком подкатил к горлу. Он не может рассказать малознакомому человеку о своем одиночестве и тоске, поэтому молчит.

— Давно она ушла, ваша жена? — спрашивает Ланни.

Люк пожимает плечами:

— Уже почти год прошел. Она собирается замуж за свою школьную любовь. Уехала в Мичиган. И забрала обеих наших дочерей.

— Это… ужасно. Мне очень жаль.

— Не надо меня жалеть. У меня такое впечатление, что ваша ситуация куда хуже.

У Люка снова возникает ощущение, испытанное им в морге: он сбит с толку из-за ощущения несоответствия истории Ланни реальному миру. Как такая история может быть правдой?

Как раз в это мгновение Люку кажется, что он замечает в зеркале заднего вида черно-белую патрульную машину. Он сворачивает вправо. «Интересно, они уже какое-то время едут за нами, а я их не замечал? — гадает Люк. — Может быть, за нами уже объявлена погоня?» Ему, человеку, который ни разу не конфликтовал с законом, эта мысль особенно неприятна.

— В чем дело? — спрашивает Ланни, резко выпрямляя спину. — Что-то случилось, по вашему лицу вижу.

Люк смотрит в зеркало заднего вида:

— Спокойно. Не хотелось бы вас пугать, но впечатление такое, что за нами погоня.

Часть II

Употребитель

Глава 14

Бостон 1817 год


Путь на юг в торговом фургоне занял две недели. Он огибал восточную границу Великих Северных Лесов в большом отдалении от горы Катадин,[8] так что мы не видели ее снежной вершины, а затем дорога шла вдоль реки Кеннебек[9] до самого Кэмдена. Эта часть штата была почти безлюдной. Она и теперь не слишком плотно заселена, а тогда там почти не было людей. Изредка мы проезжали мимо трапперов,[10] время от времени останавливались вместе с ними на ночевку; возницам не терпелось с кем-нибудь распить бутылку виски.

Встречавшиеся нам трапперы были в основном из Французской Канады — или суровые, закаленные люди, или чудаки. Это занятие подходило тем, кто по натуре был либо отшельником, либо ярым поборником независимости. Некоторые из охотников показались мне полубезумцами. Они что-то нервно бормотали себе под нос, пока чистили и смазывали ружья, а потом принимались свежевать тушки пойманных в капканы зверей. Замерзших животных укладывали у костра, а когда тушки подтаивали, трапперы доставали особые ножи с тонкими лезвиями и начинали снимать со зверьков шкурки. Мне было тошно смотреть на то, как обнажается мокрая, красная плоть убитых животных. Не имея желания сидеть у костра с охотниками, я вместе с Титусом уходила к фургонам, а возницы с трапперами сидели у жаркого костра и пили виски.

Меня совсем не радовало изгнание, но, с другой стороны, я всегда мечтала повидать мир за пределами нашего городка. Жизнь в Сент-Эндрю была простая, но оказалось, что наш городок весьма цивилизован в сравнении с большой частью страны, где почти никто не обитал. Помимо трапперов, мы мало кого встретили по дороге до Кэмдена. Индейцы, коренные обитатели этих мест, давно ушли отсюда, но некоторые из них остались жить в поселениях европейцев или помогали трапперам. Ходили рассказы о поселенцах, которые, подражая индейцам, уходили из городов и устраивали нечто вроде индейских поселков, но таких было немного, и после первой зимы они обычно сдавались.

Путь через Великие Северные Леса обещал быть мрачным и таинственным. Пастор Гилберт предупреждал о том, что в этих краях путников подстерегают злые духи. Лесорубы клялись, что видели тут троллей и гоблинов — и этого следовало ожидать, поскольку большинство лесорубов были родом из Скандинавии, где про этих страшилищ рассказывали в сказках. Великие Северные Леса были дикими, эта часть страны словно бы сопротивлялась человеку. Проникать туда было рискованно. Там тебя могли съесть или превратить в дикаря, который на самом деле живет в каждом из нас. Большинство жителей Сент-Эндрю утверждало, что не верит во все эти россказни, но отправиться в одиночку в лес ночью мало кто решился бы.

Некоторые возницы любили пугать друг дружку, рассказывая страшные истории у костра. Это были истории про призраков, которых видели на кладбище, или про демонов, которые гнались за путниками в лесу. Я старалась по возможности избегать этих рассказов, но часто ничего не могла поделать, потому что костер был только один, а все мужчины жаждали развлечься. Судя по жутким рассказам возниц, они были либо отъявленными храбрецами, либо записными трусами, потому что, несмотря на свои байки про бродячих духов и баньши,[11] все равно были готовы водить фургоны по этим безлюдным мрачным лесам.

Большинство историй рассказывали про привидения. Я слушала их, и вдруг мне стало ясно, что у всех призраков есть нечто общее: они преследуют живых, потому что у них на земле остались незаконченные дела. То ли они были убиты, то ли сами наложили на себя руки — в любом случае призраки не желали уходить в загробный мир, потому что чувствовали, что им больше место среди живых, чем среди мертвых. Иногда желая отомстить тому, кто был повинен в его смерти, а иногда не желая покидать возлюбленного, призрак держался поблизости от тех, с кем жил в свои последние дни. И конечно, я стала думать о Софии. Если уж кто-то имел право вернуться в этот мир привидением, так это она. Разгневалась ли бы София, вернувшись и обнаружив, что та, которая более всех была повинна в ее самоубийстве, покинула город? Отправилась ли бы она следом за мной? Быть может, она прокляла меня, лежа в могиле? Быть может, из-за нее я теперь так страдала? Я слушала жуткие рассказы возниц и только укреплялась в мысли о том, что проклята за свой грех.

Поэтому я испытала необычайную радость и облегчение, когда на нашем пути все чаще начали попадаться небольшие поселения; это означало, что мы приближаемся к более населенной, южной части территории Мэн, и мне уже не так долго осталось терпеть компанию возниц. И верно: через несколько дней пути вдоль реки Кеннебек мы прибыли в Кэмден — большой город на берегу океана. Там я впервые в жизни увидела море.

Возница высадил нас с Титусом около порта, как было уговорено с моим отцом. Я взбежала на самый длинный причал и долго смотрела на зеленую морскую воду. Каким особенным был этот запах океана — соленый, грязный, грубый. Ветер был очень холодный и сильный — такой сильный, что почти невозможно было дышать. Ветер бил в лицо и развевал мои волосы. Он словно бросал мне вызов. В то же время океан был не похож ни на что из того, что я прежде видела. Из водных пространств раньше я видела только реку Аллагаш. Она была широкая, но все же ее противоположный берег был виден, были видны росшие вдоль него деревья. А когда я стояла лицом к океану, я видела только горизонт, и мне казалось, что океану нет ни конца ни края.

— Знаете, барышня, первые мореплаватели, отправившиеся в Америку, боялись, что упадут с края света, — услышала я голос Титуса.

Зеленый прибой и испугал, и заворожил меня. Я не могла оторвать глаз от океана, хотя успела промерзнуть до костей.

Учитель отвел меня в контору начальника порта. Там нас ждал старик с красным, обветренным лицом. Он указал нам, как пройти к небольшому кораблю, на котором я могла доплыть до Бостона, но предупредил, что судно тронется в путь только около полуночи, когда начнется прилив. Он предложил мне скоротать время в пабе. Там я могла поесть и попытаться уговорить хозяина позволить мне несколько часов поспать, если отыщется свободная кровать. Даже указал мне дорогу к ближайшему постоялому двору. Наверное, он пожалел меня, потому что я от впечатлений почти лишилась дара речи. «Если Кэмден такой большой город, — думала я, — то каков же Бостон?»

— Мисс Мак-Ильвре, — вмешался Титус, — я вынужден возразить. Вы не можете без сопровождения отправиться в паб. Нельзя вам также расхаживать в одиночку по улицам Кэмдена, пока вы будете ждать отправления корабля. Однако меня ждут в доме моего кузена. Я никак не могу оставаться с вами до конца дня.

— Какой еще у меня выбор? — спросила я. — Если у вас будет легче на сердце, проводите меня до паба и проверьте, все ли там пристойно, а потом поступайте, как пожелаете. Тогда вас не будет мучить совесть из-за того, что вы нарушили обещания, данные моему отцу.

В своей жизни я видела один-единственный паб — маленькое заведение Дотери в Сент-Эндрю. А этот паб в Кэмдене был просто огромен. Две барменши, длинные столы со скамьями, горячие блюда на заказ. Пиво здесь оказалось намного вкуснее, и я с горечью подумала о том, что жители моего городка очень многого лишены. Несправедливость сильно потрясла меня, хотя я не чувствовала себя достойной каких-либо привилегий. Я тосковала по дому и жалела себя, но скрывала свои чувства от Титуса, которому не терпелось отправиться по своим делам. В результате Титус решил, что в этом пабе нет ничего дурного, и передал меня на попечение хозяина заведения.

Я поела и нагляделась на незнакомцев, заходивших в паб, а потом приняла предложение хозяина вздремнуть на лежанке в кладовой до отправления корабля. Видимо, путешественники частенько коротали время в этой гостинице. Он обещал разбудить меня после захода солнца — задолго до того времени, когда мне нужно будет вернуться в порт.

Я лежала на узкой койке в кладовой без окон и обдумывала свое положение. Именно тогда, свернувшись калачиком в темноте и прижав руки к груди, я осознала, как одинока. Я выросла в маленьком городке, где меня все знали, где не было вопросов о том, где мое место, кто обо мне позаботится. Ни здесь, ни в Бостоне меня никто не знал и знать не хотел. Тяжелые слезы покатились по моим щекам. Мне было так жалко себя, так жалко… Я просто не в силах была представить себе тогда, как мог отец так сурово наказать меня.

Я очнулась в темноте, услышав стук в дверь.

— Тебе пора вставать, — крикнул хозяин, стоя по другую сторону двери, — иначе пропустишь свой корабль.

Я расплатилась с ним несколькими монетами, вынутыми из-за подкладки плаща, и согласилась на его предложение проводить меня до конторы начальника порта.

Быстро темнело и холодало. С океана к берегу потянулся туман. Людей на улицах было мало. Редкие пешеходы спешили домой, чтобы спрятаться от холода и тумана. Было страшновато. Я словно бы шла по мертвому городу. Хозяин гостиницы был очень добр ко мне. Несмотря на поздний час, он проводил меня до самого порта. Вскоре стал слышен плеск волн.

Сквозь туман я увидела силуэт корабля, который должен был доставить меня в Бостон. На палубе горели фонари и освещали палубу и мачты. Полным ходом шли приготовления к отплытию: матросы взбирались на мачты, разворачивали паруса, в трюм закатывали бочонки, и корабль слегка покачивался на воде.

Теперь я понимаю, что это был непримечательный, маленький, самый простой грузовой корабль, но в то время он мне показался волшебным и огромным, как какой-нибудь британский линкор или арабская багала.[12] Словом, это было первое морское судно, которое я увидела вблизи. От страха и волнения у меня сжалось горло. Теперь два эти чувства станут моими постоянными спутниками — страх перед неизвестностью и неистребимая жажда приключений. Я пошла по трапу на борт корабля. С каждым шагом я уходила все дальше от всего, что знала и любила; с каждым шагом все сильнее приближалась к моей загадочной новой жизни.

Глава 15

Несколько дней спустя корабль вошел в бостонскую гавань. К вечеру он встал у причала, но я дождалась сумерек и только тогда робко покинула палубу. В это время на корабле было тихо: другие пассажиры высадились, как только мы пришвартовались, и большую часть груза успели выгрузить. Матросов — по крайней мере, тех, чьи лица я запомнила, — я на палубе не увидела. Скорее всего, они уже наслаждались прелестями жизни на суше и веселились в каком-нибудь портовом кабаке. Питейных заведений вблизи порта было великое множество. Похоже, в мореплавании этот бизнес играл роль поважнее древесины и парусины.

Всю дорогу дул попутный ветер, поэтому мы прибыли в Бостон намного раньше, чем рассчитывал капитан, но очень скоро эта весть могла дойти до монастыря, и оттуда в порт должны были кого-то прислать за мной. На самом деле, капитан уже с любопытством поглядывал на меня, пока я сидела на палубе, и поинтересовался, не нужно ли подвезти меня, если я не знаю дорогу.

Мне не хотелось в монастырь. Я представляла его себе чем-то средним между работным домом[13] и тюрьмой. Там меня ожидало наказание, там меня должны были всеми возможными средствами «исправить», исцелить от любви к Джонатану. Монахини должны были отнять у меня ребенка — то последнее, что соединяло меня с моим возлюбленным. Как я могла допустить такое?

С другой стороны, мне было очень страшно сходить на берег одной. Неуверенность, испытанная мною в Кэмдене, в Бостоне стала в сотню раз сильнее. Этот город казался мне громадным, бесконечным. Как мне вести себя здесь? К кому обратиться за помощью, где остановиться — особенно в моем положении? Я вдруг резко ощутила себя неотесанной деревенской девушкой, приехавшей в большой город из глуши.

Трусость и нерешительность заставили меня задержаться на корабле, но в конце концов боязнь лишиться ребенка вынудила меня рискнуть. Я решила: уж лучше буду спать в грязном проулке и зарабатывать на пропитание мытьем полов, чем позволю кому-нибудь забрать у меня дитя. Оставив сундук в портовой конторе, я в страхе пошла по улицам Бостона с одной маленькой сумочкой. Я надеялась, что заберу сундук, как только где-нибудь пристроюсь. Правда, монахини могли забрать его, обнаружив, что я пропала.

Уже почти стемнело, и меня поразило то, какой бурной была жизнь на улицах города. Люди выходили из пабов на улицы, толпы шагали по тротуарам, мимо проезжали кареты и повозки, нагруженные бочонками и ящиками, большими, как гробы. Одна улица шла на подъем, другая — на спуск. Я шла, обходя встречных, уворачиваясь от повозок. Уже через пятнадцать минут я не могла сказать, в какой стороне порт. Бостон казался мне суровым, негостеприимным местом. Сотни людей прошли мимо меня в тот вечер, но никто из них не обратил внимания на мое искаженное страхом лицо, на мои испуганные глаза, на то, как я бреду, не разбирая дороги. Никто не спросил, не нужна ли мне помощь.

Сумерки сменились темнотой. Зажглись фонари. Извозчиков стало меньше, люди заторопились по домам. Лавочники закрывали ставни, запирали двери. От страха мне сдавило грудь: где же я буду спать ночью? И завтрашней ночью, и потом… «Нет, — сказала я себе, — наперед загадывать нельзя, иначе я совсем отчаюсь. Пока надо найти ночлег на сегодня. Нужно что-то придумать, а не то я пожалею, что не отправилась в монастырь».

Я могла пойти только в паб или в гостиницу. Причем только в самую дешевую, учитывая, сколько у меня осталось монет. Я шла по жилому кварталу, пытаясь вспомнить, где в последний раз видела заведение. Может быть, ближе к порту? Возможно, но возвращаться обратно я опасалась. Мне казалось, что так я только укреплюсь в мысли о том, что не соображаю, что делаю, что мое положение — просто хуже не бывает. Я не помнила, как попала в этот район, с какой стороны пришла. Так что в каком-то смысле лучше было идти вперед.

Я впала в ступор. Стояла посреди улицы, гадая, куда идти, и не обращая внимания на извозчиков. Меня попросту могли переехать. Я не сразу заметила, что рядом со мной остановилась карета, не сразу услышала оклики.

— Мисс! Здравствуйте, мисс! — послышался голос из глубины кареты.

Карета была очень красивая — не то что наши грубые деревенские фургоны. Темное дерево было натерто маслом, дверцы украшала резьба. В карету были запряжены две гнедые лошади, гривы которых были украшены, как у цирковых, но при этом на лошадях лежали черные траурные попоны.

— Так вы говорите по-английски или нет?

В окошке кареты появилось лицо джентльмена в странной красивой треуголке, украшенной алыми перьями. Он был бледен, светловолос, с утонченным, аристократичным лицом. При этом он как-то странно морщил губы: казалось, все время чем-то недоволен. Я смотрела на него и гадала, зачем такой благородный господин обращается ко мне.

— О, давай-ка я попробую, — послышался из кареты женский голос.

Мужчина в треуголке отодвинулся от окошка, его место заняла женщина. Она была еще бледнее мужчины, ее лицо было белым как снег. На ней было очень темное платье из муаровой тафты. Возможно, ее кожа казалась такой бледной из-за цвета платья. Она была красива, но при этом в ней было что-то пугающее. За неискренне улыбающимися губами прятались заостренные зубы. Глаза голубые, но такие бледные, что казались сиреневыми. Волосы цвета лютика очень гладко зачесаны и убраны под красивую шляпку, сдвинутую набок.

— Не бойся, — проговорила женщина, прежде чем я успела осознать, что действительно немного побаиваюсь ее.

Я попятилась назад, а женщина открыла дверцу кареты и спустилась на мостовую, шурша пышным подолом тафтяного платья. Такого красивого наряда я еще ни разу в жизни не видела. Ткань была тончайшей, тут и там она была собрана в маленькие складочки и рюши. Лиф плотно облегал тонкую осиную талию. Женщина медленно протянула ко мне руку, затянутую в тонкую черную перчатку. Казалось, она боится спугнуть трусливую собачонку.

К мужчине в треугольной шляпе подсел еще один незнакомец.

— С тобой все хорошо? Мы с друзьями заметили, что ты какая-то растерянная, — сказала женщина и чуть более тепло улыбнулась.

— Я… ну… то есть… — промямлила я, смущенная тем, что кто-то обратил на меня внимание. В это мгновение мне отчаянно хотелось человеческой доброты и понимания.

— Вы только что приехали в Бостон? — спросил второй мужчина из кареты.

Он показался мне намного симпатичнее первого. Темные волосы, добрые глаза, мягкость — все это внушало доверие. Я кивнула.

— Вам есть где остановиться? Вы уж меня простите за такие догадки, но вид у вас какой-то сиротливый. Ни дома, ни друзей? — спросила женщина, поглаживая мою руку.

— Спасибо вам за заботу. Быть может, вы могли бы указать мне дорогу до ближайшего паба, — проговорила я, теребя в руках сумочку.

Тут высокий поджарый мужчина вышел из кареты и выхватил у меня сумочку:

— Мы поступим лучше. Мы приютим вас. На сегодняшнюю ночь.

Женщина взяла меня за руку и потянула к карете.

— Мы едем на вечеринку, — сообщила она. — Вы ведь любите вечеринки, не так ли?

— Я… я не знаю, — пролепетала я.

Что-то подсказывало мне: это опасно. Каким образом трое богатых, красиво одетых людей могли взяться из ниоткуда и спасти меня? Естественно и благоразумно было повести себя осторожно.

— Не говорите глупостей. Как можно не знать, любите вы вечеринки или нет? Их все любят. Там будет полно еды и питья. Там будет весело. А потом для вас найдется теплая постель, — заверил меня высокий мужчина и бросил мою сумочку внутрь кареты. — И потом: у вас есть предложения получше? Вы бы предпочли спать на улице? Вряд ли.

Он был прав. Что бы ни подсказывало мне внутреннее чутье, я могла только повиноваться. Я даже смогла убедить себя в том, что эта случайная встреча — знак благосклонности судьбы. Господь внял моим мольбам — по крайней мере, сегодня. Эти люди были красиво и дорого одеты. Вряд они хотели ограбить меня. И на убийц они тоже похожи не были. Почему им так хотелось взять с собой на вечеринку совершенно незнакомую девушку, оставалось только гадать, но я решила не подвергать свою удачу слишком большим сомнениям.

Несколько минут мы ехали в напряженном молчании. Я сидела между женщиной и общительным темноволосым мужчиной и старалась не обращать внимания на светловолосого незнакомца, который сверлил меня глазами. Не в силах более сдерживать любопытство, я проговорила:

— Простите меня, но не могли бы вы сказать мне, зачем мне нужно ехать на эту вечеринку? Разве хозяин не рассердится, если кто-то явится без приглашения?

Женщина и блондин фыркнули, словно я сказала шутку.

— О, за это не переживайте, — успокоил меня блондин. — Хозяин — наш друг, и мы точно знаем, что он обожает развлекать хорошеньких девушек.

Женщина шутливо ударила его по руке веером.

— Не обращайте на них внимания, — сказал мне темноволосый мужчина. — Они просто подшучивают над вами. Даю вам слово: вас там встретят со всем гостеприимством. Вы сами сказали, что вам нужно где-то переночевать, и, думаю, вам стоит забыть о своих бедах на этот вечер. Быть может, там вы найдете и еще что-то, что вам нужно, — добавил он.

Он был так нежен, так заботлив, что я смягчилась. Мне было нужно многое, но больше всего мне хотелось доверять этому человеку. Хотелось верить, что он знает, что для меня лучше, потому что сама я тогда этого не понимала.

Колеса кареты застучали по мостовой. Я смотрела в окошко, пытаясь запомнить дорогу, как дитя из сказки, которому потом нужно будет возвратиться домой. Вскоре я убедилась, что это напрасная трата времени. Я ни за что не смогла бы вернуться обратно той же дорогой, учитывая, в каком я была состоянии.

Через какое-то время карета остановилась напротив особняка, выстроенного из кирпича и камня. Во всех окнах горел свет. Особняк был так велик и роскошен, что у меня перехватило дух. Но, по всей видимости, вечеринка еще не началась. За окнами не было видно ни мужчин, ни женщин в вечерних платьях. К крыльцу не подъезжали другие кареты.

Лакеи распахнули двери, и женщина вошла в дом с таким видом, словно она тут хозяйка, на ходу стягивая с рук перчатки.

— Где он? — резко спросила она у ливрейного дворецкого.

Он указал глазами наверх:

— Наверху, мэм.

Мы пошли вверх по лестнице. С каждым шагом я все ярче осознавала свое положение. Я явилась в этот роскошный дом в стареньком домотканом платье. От меня пахло кораблем и морем, мои волосы были спутаны и растрепаны ветром. Я опустила глаза, увидела свои простенькие туфли, запачканные уличной грязью. Каблуки стоптались, носки туфель торчали вверх.

Я прикоснулась к руке женщины:

— Мне здесь не место. Я не должна тут развлекаться. В таком красивом доме я бы не смогла даже на кухне работать. Я лучше уйду…

— Ты останешься до тех пор, пока мы тебе не позволим уйти. — Женщина резко развернулась и впилась ногтями в мою руку. Я ахнула от боли. — А теперь кончай канючить и иди со мной. Обещаю: сегодня ты славно повеселишься.

Судя по ее тону, никакого особого веселья мне не предстояло.

Мы вчетвером прошли через анфиладу комнат и оказались в спальне. Она была размером, как весь дом моих родителей в Сент-Эндрю. Женщина провела нас в гардеробную. Там спиной к нам стоял мужчина. Видимо, это был хозяин дома. Рядом с ним стоял слуга. Хозяин был в ярко-голубых бархатных панталонах и белых шелковых чулках. Обут он был в красивые, затейливые туфли без пяток. Поверх белой кружевной рубашки на нем был жилет под цвет панталон. Он не успел надеть камзол, поэтому я смогла разглядеть его фигуру такой, какой она была на самом деле — без подкладных плеч и прочих портновских хитростей. Хозяин дома не был так высок, как Джонатан, служивший для меня идеалом мужского телосложения, но при этом плечи его были широки, а талия стройна. Он явно был очень силен физически, как некоторые лесорубы в Сент-Эндрю. Крепкий, могучий. Неожиданно он повернулся, и я с трудом скрыла изумление.

Он оказался намного моложе, чем я ожидала. Ему было чуть за двадцать, а значит, он был всего на несколько лет старше меня. Он был красив, но красота его была непривычная, немного диковатая. Его кожа имела оливковый оттенок. Такой кожи не было ни у кого из обитателей нашего городка, где все были выходцами из Скандинавии или из Шотландии. Темные усы и курчавая бородка, обрамлявшая квадратный подбородок, выглядели так, словно начали расти не так уж давно. Но удивительнее всего были глаза незнакомца. Оливковый цвет в них сочетался с пятнышками серого и золотого. Они были красивы, словно драгоценные камни, но при этом взгляд хозяина дома был волчий, завораживающий.

— Мы доставили вам еще одно развлечение, — возвестила женщина.

Оценивающий взгляд хозяина был подобен паре ловких рук. Всего один взгляд — и у меня уже не было никаких тайн от него. У меня пересохло горло, подкосились колени.

— Это наш хозяин, — прозвучал над моим плечом голос женщины. — Сделай реверанс, деревенщина. Ты стоишь перед особой королевских кровей. Это граф сель Рау.

— Меня зовут Адер. — Мужчина протянул мне руку. Похоже, он не хотел, чтобы я ему кланялась. — Мы в Америке, Тильда. Насколько я понимаю, американцы никаких королевских особ в своей стране не признают, чтобы ни перед кем не склонять голову. Не стоит ждать, что туземцы станут нам кланяться.

— Вы только что приехали в Америку?

Откуда-то у меня нашлась храбрость заговорить с хозяином.

— Две недели назад, — ответил он, отпустил мою руку и повернулся к своему слуге.

— Из Венгрии, — добавил невысокий темноволосый мужчина. — Вы знаете, где это, мисс?

У меня закружилась голова:

— Нет. Боюсь, я этого не знаю.

У меня за спиной послышалось фырканье и смех.

— Это неважно, — строго сказал своим друзьям Адер, хозяин дома. — Не могут же все знать о нашей родине. Для американцев наша родина дальше, чем те мили моря и суши, которые мы оставили позади. Это просто другой мир. — Он повернулся и указал на меня пальцем: — Ты… У тебя есть имя?

— Ланор.

— Ты здешняя?

— Из Бостона ли я? Нет, я только сегодня приехала сюда. Моя семья… — Я вдруг поперхнулась и кашлянула. — Моя семья живет на территории Мэн, на севере. Вы слышали об этой территории?

— Нет, — ответил Адер.

— Значит, мы квиты.

Сама не понимаю, как у меня хватило дерзости пошутить.

— Возможно, — сказал Адер и устремил на меня любопытный взгляд, пока слуга завязывал его галстук. — Хватит тут стоять, — проговорил он, переведя взгляд на троих друзей. — Ступайте, подготовьте ее к вечеринке.

Меня отвели в другую комнату. Здесь стояло множество сундуков, а поверх них — еще сундуки. Женщина и двое мужчин принялись открывать крышки этих сундуков и рыться в них в поисках одежды, которая бы мне подошла. Наконец кто-то из них отыскал красивое платье из красного хлопка и пару атласных туфелек без задников. Туфли и платье не слишком хорошо сочетались между собой, но все же этот наряд был лучше всего, что мне доводилось на себя надевать. Слуге велели поскорее приготовить ванну, а мне приказали хорошенько, но быстро вымыться.

— Это мы сожжем, — сказал блондин, кивком указав на мою домотканую одежду, грудой лежавшую на полу.

Прежде чем я села в ванну, хищная блондинка протянула мне кубок, в котором плескалось дорогое красное вино.

— Выпей, — сказала она. — Наверняка тебя мучит жажда.

Я осушила кубок двумя глотками.

К тому времени, когда я вышла из ванной комнаты, я успела понять, что к вину было подмешано какое-то зелье. Полы и стены, казалось, то и дело смещаются в стороны. Не без труда я прошла по коридору. Начали съезжаться гости. В основном это были хорошо одетые мужчины в париках и масках, закрывавших лицо. Трое моих спутников исчезли, я осталась одна. Как в тумане, я переходила из одной комнаты в другую, пытаясь понять, что происходит, а вокруг меня бушевало шумное веселье. В одной большой комнате, помнится, я увидела мужчин, игравших в карты. Они сидели за столами по четверо и по пятеро. Звучали взрывы хохота, звенели монеты, которые игроки швыряли в стоявший посередине стола глиняный горшок. Я продолжала бродить по дому. Порой какой-нибудь незнакомец хватал меня за руку, но я вырывалась и убегала. Однако быстро бежать не удавалось — сильно кружилась голова и ноги плохо слушались. Я замечала смущенных юношей и девушек без париков и масок, которых куда-то уводили другие гости.

У меня начались галлюцинации. Я была убеждена, что вижу сон и что во сне забрела в лабиринт. Я не могла ни с кем объясниться, потому что моя речь была нечленораздельной, да никто меня и не слушал. Похоже, не было никакой возможности уйти с этой адской вечеринки, выйти из дома на улицу. В какой-то момент я почувствовала, как кто-то взял меня под руку, и лишилась чувств.

Когда я очнулась, я лежала навзничь на кровати, и меня едва ли не душил мужчина, лежавший на мне. Его лицо было неестественно близко к моему лицу, его горячее дыхание обжигало меня. Я вся сотрясалась под его тяжестью. Я услышала собственные крики. Я кричала от боли, но при этом боль была как бы отделена от меня, притуплена зельем. Почему-то я догадалась, что потом боль вернется ко мне с полной силой. Я попыталась позвать на помощь, но потная рука легла на мои губы.

— Тихо, зверушка, — прорычал лежавший на мне мужчина, полузакрыв глаза.

За его плечом я разглядела людей, которые смотрели на нас; мужчины в масках сидели на стульях у изножья кровати, держа в руках бокалы. Они смеялись и подбадривали того, который меня насиловал. А в центре этой компании, положив ногу на ногу, сидел хозяин. Граф Адер.


Я вздрогнула и очнулась. Я лежала на большой кровати в темной и тихой комнате. Я едва шевельнулась, но это движение отозвалось вспышкой боли во всем моем теле. Чувство было такое, словно меня вывернули наизнанку и растянули. От талии до ног тело онемело, а в желудке скопилась желчь. Щеки и губы распухли, губы высохли и потрескались. Я понимала, что со мной случилось ночью. Боль была тому свидетельницей. Теперь нужно еще было все это пережить.

И тут я увидела его, лежащего на кровати рядом со мной. Адера. Во сне его лицо выглядело почти безмятежным. Похоже, он был обнажен, но прикрыт простыней ниже пояса. Он повернулся ко мне спиной, и я увидела много старых шрамов. Видимо, его когда-то сильно избили.

Я подползла к краю кровати, наклонилась, и меня стошнило.

Издаваемые мною звуки разбудили хозяина дома. Он застонал с похмелья — по крайней мере, я подумала, что он тоже мается похмельем — и прижал пальцы к виску. Его зелено-золотистые глаза рассеянно и изумленно уставились на меня.

— Боже милостивый, ты еще здесь, — сказал он мне.

Я в гневе бросилась к нему, подняла руку и сжала кулак, готовясь ударить его, но он лениво оттолкнул меня могучей рукой.

— Без глупостей, — предупредил он, — иначе я тебя пополам переломлю, как палочку.

Я подумала о юношах и девушках, которых видела ночью.

— Где они? Остальные? — спросила я требовательно.

— Получили деньги и ушли, наверное, — пробормотал Адер, провел пятерней по спутанным волосам и брезгливо поморщился, учуяв запах блевотины. — Позови кого-нибудь, пусть приберут здесь, — буркнул он и резко встал с кровати.

— Я вам не служанка. И не…

Я запнулась в поисках слова. Я даже не знала, есть ли такое слово.

— Не шлюха? — Адер взял с кровати одеяло и завернулся в него. — Однако ты не девственна.

— Это не значит, что я желаю, чтобы меня одурманили зельем и чтобы потом меня насиловала толпа мужчин.

Адер ничего не сказал. Придерживая одеяло, он подошел к двери и позвал слугу громким криком. Затем он повернулся лицом ко мне:

— Итак, ты считаешь, что я дурно обошелся с тобой? И как же ты поступишь? Ты могла бы рассказать о своей истории констеблю, и тогда он посадит тебя за решетку за проституцию. Так что я предлагаю тебе взять деньги. Перед уходом кухарка тебя покормит. — Он склонил голову к плечу и присмотрелся ко мне. — Ты — та, которую Тильда подобрала на улице, верно? Та девчонка, которой некуда было деваться? Что ж… пусть никто не говорит, что я — не щедрый человек. Можешь остаться у нас на несколько дней. Отдохни, приди в себя, если хочешь.

— А ужин мне придется зарабатывать, как прошлой ночью? — язвительно осведомилась я.

— А ты дерзка, однако! Так разговариваешь со мной… Одна-одинешенька на всем белом свете, никто не знает, что ты здесь. Да я мог бы съесть тебя, как кролика, жаркое из тебя приготовить. Тебе что, совсем не страшно? — Он ухмыльнулся, глядя на меня с удивлением и с толикой одобрения. — Надо подумать…

Он уселся на диван и плотнее завернулся в одеяло. Он был аристократом, но манеры у него были просто разбойничьи.

Я попыталась встать и найти одежду, но у меня закружилась голова, и все поплыло перед глазами. Я упала на кровать в тот самый момент, когда вошел слуга с тряпками и ведром. Не глядя на меня, он встал на колени и принялся вытирать лужицу блевотины на полу. И тут я ощутила острую боль, и только тогда увидела, что вся моя кожа, с головы до ног, покрыта царапинами, ссадинами и синяками. Боль внутри меня и боль снаружи я получила от рук дикаря.

Я была готова бежать из этого дома, даже если бы мне пришлось ползти на четвереньках. Но я не смогла даже на фут уйти от кровати. От изнеможения и боли я снова лишилась чувств.

Пройдет несколько месяцев, прежде чем я смогу покинуть этот дом.

Глава 16

Близ Сент-Эндрю

Наши дни


У рассвета в это время года — характерный оттенок. Пыльный, серовато-желтый, как поверхность желтка сваренного вкрутую яйца. Люк готов поклясться, что заря повисает над землей, словно ядовитые испарения, будто призрачное проклятие, но он прекрасно понимает, что на самом деле в таких красках нет ничего особенного, что это всего-навсего игра света на капельках влаги в утреннем воздухе. Как бы то ни было, утро выглядит особенно: желтоватое небо и низко нависающие тучи, отбрасывающие на землю зловещие тени, а еще — почти полностью облетевшие деревья. Темно-серые и коричневые.

Заметив в зеркале заднего вида полицейскую машину, Люк решил, что ехать дальше до канадской границы в его пикапе не стоит. Его машина слишком хорошо известна. На лобовом стекле табличка, возвещающая о том, что за рулем врач, а рядом — наклейка из школы, в которой училась Джолин, возвещающая о том, что дочь водителя включена в список лучших учеников начальной школы «Аллагаш Ривер». «С каких это пор, — гадал Люк, когда Тришия настояла на том, чтобы прикрепить эту наклейку к лобовому стеклу, — в начальной школе существуют такие списки?» В общем, последние полчаса они ехали, фактически возвращаясь в Сент-Эндрю и пользуясь дорогами с односторонним движением. Люк пытался добраться до дома человека, которому, как он считает, можно доверять. Сначала он позвонил этому человеку по мобильному телефону, чтобы спросить, нельзя ли одолжить у него машину. Но гораздо больше его интересовал вопрос, не разыскивает ли его полиция.

Люк останавливается перед большим перестроенным фермерским домом, стоящим на некотором отдалении от городка Сент-Эндрю. Дом — красавец. Один из самых больших и ухоженных в округе. Вокруг крыльца — резьба в виде пушков вербы, вдоль подъездной дорожки — фонари, работающие на солнечных батареях. Дом принадлежит врачу, не так давно начавшему работать в больнице. Это анестезиолог по имени Питер. Он переехал сюда из мегаполиса, чтобы его дети росли на природе. Он считает, что здесь нет ни преступности, ни наркотиков. Питер — патологически дружелюбный человек. Ему удается сохранять приятельские отношения даже с Люком, который всегда был ершистым, а после недавно пережитых бед уже несколько месяцев почти ни с кем не общался.

Люк стучит в парадную дверь. Питер выходит в махровом халате и шлепанцах. Вид у него озабоченный. Судя по всему, телефонный звонок Люка его разбудил, и Люку, конечно, неловко.

Питер кладет руку ему на плечо. Они стоят на пороге.

— Все в порядке? — спрашивает Питер.

— Неудобно просить. Просьба странная, я понимаю, — говорит Люк, переминаясь с ноги на ногу и опустив голову. Минут десять он отрабатывал это вранье. — Понимаешь, какое дело… У меня несколько дней гостила дочка двоюродной сестры, и я обещал ее матери, что отвезу ее домой вовремя, чтобы она успела на автобус. Какая-то у них там школьная экскурсия. А у меня пикап барахлит. Боюсь, заглохнет по пути туда или обратно…

Люк ухитряется вложить в свой голос подобающее количество неловкости и извинений за то, что побеспокоил друга. Он так удачно разыгрывает беспомощность, что только сущий людоед может ему отказать.

Питер через плечо Люка смотрит на грузовичок, припаркованный в дальнем конце длинной подъездной дорожки. Люк знает, что Питер видит Ланни с чемоданом, стоящую рядом с машиной. Она слишком далеко, и Питер не сможет ее хорошо разглядеть. Вряд ли он сумеет подробно описать ее полицейским, если они к нему нагрянут. Ланни робко машет Питеру рукой.

— Ты разве не только что с дежурства? — глядя на Люка, спрашивает Питер. Он смотрит так пристально, словно ищет у своего приятеля вшей. — Наверное, устал?

— Устал немного, но все нормально. Ночь была спокойная. Удалось немного вздремнуть, — лжет Люк. — Я буду осторожен.

Питер вынимает из кармана ключи и кладет на ладонь Люка. Тот пытается всучить ему ключи от своего пикапа, но Питер машет руками:

— Зачем оставлять мне твои ключи? Ты же скоро вернешься, правда?

Люк с деланой небрежностью пожимает плечами:

— Это я так, на всякий случай. Вдруг тебе срочно понадобится куда-то поехать.

Ворота трехместного гаража медленно поднимаются вверх. Люк нажимает на кнопку на брелоке, чтобы понять, какую машину ему выделил Питер. Оказывается, тот доверил ему новенький роскошный серо-стальной универсал. Кожаные сиденья с подогревом, DVD-плеер перед вторым рядом сидений, чтобы детишки не скучали во время долгих поездок. Люк вспоминает, как сотрудники больницы охали и ахали, когда Питер впервые приехал на работу в этой машине. Все говорили, что тут на таких не ездят, что всю эту красоту к концу третьей зимы сожрет соль, которой посыпают дороги.

Люк выводит машину из гаража и останавливается в конце подъездной дорожки. Ланни забирается на пассажирское сиденье.

— Хорошая машина, — отмечает она, защелкивая пряжку ремня безопасности. — А вы, как я погляжу, не промах. Умеете договориться.

Ланни что-то тихонько напевает. Люк выезжает на шоссе и снова направляется к канадской границе. Стекла в машине Питера тонированные. Люк чувствует себя виноватым. Он пока сам не понимает, почему, но у него есть сильное подозрение, что, как только они пересекут границу, он не повернет обратно. Вот почему он оставил ключи от своего старенького пикапа Питеру. Нет, конечно, этот обшарпанный грузовичок вовсе не нужен Питеру, у него есть другие машины. Но все-таки от этого легче на сердце. Люк словно бы оставил некий залог и признался в самых лучших чувствах, хотя и понимает, что очень скоро Питер в нем сильно разочаруется.

Ланни встречается взглядом с Люком. Они выезжают на безлюдный перекресток.

— Спасибо вам, — говорит она с искренней благодарностью. — Похоже, вы не любитель просить об одолжениях, поэтому… Я хочу, чтобы вы знали: я высоко ценю то, что вы делаете для меня.

Люк молча кивает. Он гадает, далеко ли еще зайдет, стараясь помочь Ланни скрыться. И чего это ему будет стоить.

Глава 17

Бостон

1817 год


Я проснулась в другой кровати, в другой комнате. Темноволосый мужчина — тот, что ехал со мной в карете, сидел рядом. На коленях у него стояла миска с холодной водой, у меня на лбу лежало мокрое полотенце.

— Ага, ты воскресла, — проговорил он, когда я открыла глаза, снял компресс с моего лба и смочил водой.

Он сидел спиной к окну. Я увидела за окном холодный свет и поняла, что сейчас день, но который? Я заглянула под одеяло и увидела, что на мне простенькая ночная сорочка. Мне выделили комнату. Это явно означало, что меня приравняли к старшей прислуге, а слуг в этом доме было немного, и их явно тщательно отбирали.

— Почему я до сих пор здесь? — вяло спросила я.

Темноволосый мужчина не ответил на мой вопрос.

— Как ты себя чувствуешь? — осведомился он.

Я почувствовала тупую и горячую боль в животе:

— Так, словно меня ранили ржавым ножом.

Он едва заметно нахмурился и поднял с пола тарелку с бульоном:

— Самое лучшее для тебя сейчас — покой, полный покой. Похоже, у тебя где-то тут (он указал на мой живот) — колотая рана. Нужно, чтобы она как можно скорее зажила, пока не случилось заражения. Я такое раньше видел. Дело серьезное.

Ребенок! Я приподнялась и села:

— Мне надо показаться врачу. Или повитухе.

Темноволосый мужчина набрал в ложку немного прозрачного бульона. Ложка звякнула, задев край фарфоровой тарелки.

— Пока рано. Посмотрим, не станет ли тебе хуже.

Мужчина принялся поить меня бульоном. Время от времени он менял компресс на моей голове и отвечал на мои вопросы. Сначала он рассказал мне о себе. Его звали Алехандро, он был младшим сыном в благородной испанской семье, жившей в Толедо. Будучи младшим, он не мог надеяться унаследовать семейный капитал. Средний брат выбрал военную службу и стал капитаном боевого испанского галеона. Старший брат служил при дворе испанского короля, и вскоре его должны были отправить посланником в далекую страну. Таким образом семейство исполнило традиционный долг перед королем и державой. Алехандро предстояло самому выбрать свой жизненный путь. В его судьбе было много разных случаев и поворотов. В итоге он оказался рядом с Адером.

Адер, как объяснил мне Алехандро, действительно был отпрыском древнего королевского рода, а его богатство сделало бы честь принцу. Он сумел не промотать богатство, которое его предки копили веками. Адер устал от Старого Света и приехал в Бостон в поисках новизны. Он слышал рассказы об Америке и решил увидеть ее собственными глазами. Алехандро и еще двое — Тильда и светловолосый Донателло — были придворными Адера.

— У каждой королевской особы есть двор, есть вельможи, — пояснил Алехандро. — Адера должны окружать образованные, благородные особы, которые следят за тем, чтобы у него было все необходимое. Мы — словно прокладка между ним и миром.

Алехандро сказал мне, что Донателло родом из Италии. Там он был помощником и моделью великого художника, чьего имени я не знала. А Тильда… Ее прошлое было покрыто мраком. Алехандро знал о ней только то, что она была родом из какой-то северной страны, такой же снежной и холодной, как мои родные края. В то время, когда Алехандро стал придворным Адера, Тильда уже была при нем.

— Он к ней прислушивается, а она порой может быть очень злобной, поэтому будь с ней всегда осторожна, — предупредил меня Алехандро, зачерпнув ложкой бульон.

— Я не пробуду здесь ни на минуту дольше, чем нужно, — сказала я, потянувшись губами к ложке. — Как только мне станет лучше, я сразу же уйду.

Алехандро не ответил на мои слова. Он сделал вид, что его интересует только очередная ложка с бульоном, которую он поднес к моим губам.

— У Адера при дворе есть еще одна дама, — сообщил мне Алехандро и поспешил добавить: — Но вряд ли ты с ней увидишься. Она… затворница. Просто не удивляйся, если тебе покажется, что мимо тебя промелькнет привидение.

— Привидение? — ахнула я, и у меня на затылке волосы встали дыбом. Я вспомнила страшные рассказы возниц о тоскующих мертвецах, разыскивающих своих возлюбленных.

— Не настоящее привидение, — с улыбкой проговорил Алехандро. — Хотя она похожа на призрак. Она держится сама по себе, и на нее можно только наткнуться, как на оленя в лесу. Ни с кем не разговаривает и на тебя не обратит внимания, даже если ты попытаешься с ней заговорить. Ее зовут Узра.

Я была очень благодарна Алехандро за то, что он поделился со мной этими сведениями, но они поселили во мне непокой. Я лишний раз убедилась в своем невежестве и недостатке воспитания. Никто никогда не рассказывал мне ни о каких иноземных странах, я не знала имени знаменитого художника. Но более всего меня пугала Узра. Мне совсем не хотелось встречаться с женщиной, уподобившей себя призраку. Что с ней сделал Адер, чтобы она лишилась дара речи? Отрезал язык? Я не сомневалась, что он достаточно жесток и способен на такое.

— Не знаю, зачем вы мне рассказываете обо всем этом, — сказала я. — Я тут не останусь.

Алехандро улыбнулся мне очаровательной улыбкой — мирной, как у алтарника, — и сверкнул глазами:

— О, я все это рассказал исключительно для того, чтобы скоротать время. Принести тебе еще бульона?


Поздно вечером по звукам шагов я поняла, что Адер и его свита собираются уйти из дома. Я встала с кровати, прокралась к лестнице и посмотрела на них. Они были необычайно хороши. Слуги несколько часов хлопотали над ними — завивали, причесывали и пудрили. Теперь они были разодеты в шелка и бархат. Тильда — с накрашенными ярко-алой помадой губами и бриллиантовыми заколками в соломенно-желтых волосах. Донателло — с белоснежным галстуком, подчеркивавшим благородство его шеи и удлиненного подбородка. Алехандро — в длинном черном камзоле, с вечно печальным лицом. Они в последний раз осматривали друг дружку перед выходом, что-то поправляли и переговаривались с резким акцентом. Они были похожи на больших экзотических птиц.

Но больше всего меня поразил Адер. От него просто невозможно было отвести глаза. Дикарь, разодетый в пух и прах. И тут меня поразила мысль: он был волком в овечьей шкуре, и сегодня он отправлялся на охоту со своей сворой шакалов, которые должны были загонять для него добычу. Они охотились не ради пропитания, а только ради забавы. Так они словили меня. Адер был волком, а я — кроликом, тонкую шейку которого волк мог легко перекусить жестокими челюстями.

Слуга набросил на плечи Адера плащ, и когда тот развернулся к дверям, он бросил взгляд на меня, словно бы все время знал, что я здесь. Он едва заметно улыбнулся. Я испуганно отпрянула от перил. Я должна была бояться его — да я его и боялась, и все же он странно притягивал меня. Какая-то часть меня хотела быть рядом с ними, держать под руку, идти вместе с его придворными туда, где их будут обожать, восхищаться ими, как они того заслуживают.

В ту ночь я в полусне услышала, как Адер и его вельможи вернулись домой, и не удивилась, когда Адер вошел в мою комнату, взял меня на руки и отнес в свою кровать. Я была еще очень слаба, но в ту ночь он снова взял меня, и я не особо сопротивлялась. Он стонал и шептал разные слова мне на ухо, чаще всего что-то вроде «моя» и «не смей мне отказывать». Он словно бы клеймил меня своим тавром в ту ночь. Потом я лежала рядом с ним, осознавая, что стала его рабыней.


На следующее утро, когда я проснулась в моей маленькой комнатке, боль в нижней половине тела стала намного сильнее. Я попыталась встать и ходить, но каждый шаг отдавался резкой, колющей болью в животе. Я мочилась с кровью, у меня расстроился кишечник. Я вряд ли смогла бы дойти даже до парадной двери. Нечего было и думать о том, что я сумею найти того, кто приютил бы меня. К вечеру у меня начался жар. Следующие несколько дней я просыпалась и засыпала вновь и всякий раз чувствовала себя хуже. Кожа у меня побледнела и припухла, а вокруг глаз покраснела. Царапины и синяки подживали, но не так быстро, как могли бы. Алехандро, единственный человек, навещавший меня, покачал головой и сообщил:

— Разрыв кишечника.

— Это же не так уж серьезно? — с надеждой спросила я.

— Нет, если не будет заражения.

Я совершенно ничего не знала об анатомии человека, но если боль говорила о тяжести моего состояния, то мое дитя могло быть в беде.

— Врача, — умоляюще проговорила я, сжав руку Алехандро.

— Я поговорю с Адером, — пообещал он.

Несколько часов спустя в комнату порывисто вошел Адер. Я не увидела в его глазах ни намека на те восторги, которые он испытал со мной прошедшей ночью. Он приставил к кровати табурет и принялся меня осматривать. Пощупал мой лоб и щеки:

— Алехандро сказал, что тебе не стало лучше.

— Пожалуйста, пошлите за врачом. Я заплачу вам, как только смогу.

Адер пощелкал языком и покачал головой. Похоже, стоимость услуг врача его не волновала. Он приподнял мне веко, внимательно осмотрел глаз, потом провел рукой по шее под подбородком, после чего встал и сказал:

— Я скоро вернусь.

К тому времени, когда Адер вернулся, я задремала. Он разбудил меня, и я увидела в его руках старую, щербатую пивную кружку. Адер помог мне сесть и протянул кружку. От ее содержимого пахло сырой землей и травой. Казалось, это настой болотной воды.

— Выпей, — сказал Адер.

— Что это?

— Это поможет тебе поправиться.

— Вы врач?

Адер глянул на меня с легким пренебрежением:

— Нет, я не совсем врач. Но можно сказать, что я изучал народную медицину. Если бы занимался этим подольше, я бы имел больше познаний, но у меня не было времени, — добавил он.

Он словно бы не хотел, чтобы я сомневалась в его навыках из-за вкуса того питья, которое он мне приготовил.

— Вы хотите сказать, что вы что-то вроде знахаря?

Все знали, что знахарки, повитухи, которые, по большей части, одни только и оказывали врачебную помощь людям в глуши, нигде не учились. Женщины узнавали, как принимать роды, как лечить травами и ягодами, помогая опытным повитухам. Порой их обучали матери или другие родственницы.

— Не совсем, — недовольно отозвался Адер. Похоже, к повитухам и знахарям он относился так же пренебрежительно, как и к врачам. — А теперь пей.

Я послушалась, решив, что если откажусь от этого зелья, врача он мне все равно не приведет — рассердится. Честно говоря, я сначала подумала, что меня стошнит на глазах у Адера. Питье оказалось ужасно горьким и противным. Вкус надолго остался у меня во рту.

— А теперь отдохни как следует. Посмотрим, как у тебя пойдут дела, — сказал Адер и протянул руку за кружкой.

Я положила руку на его запястье.

— Скажите мне, Адер… — порывисто произнесла я и тут же запнулась.

— Что тебе сказать?

— Я не пойму, как вы ко мне относитесь… Прошлой ночью…

Красивые губы Адера исказила жестокая усмешка:

— Неужто так трудно понять?

Он помог мне улечься на подушки и укрыл одеялом до подбородка, расправил одеяло и очень нежно прикоснулся к моим волосам. Насмешливое выражение его лица немного смягчилось. На миг в его зеленых глазах мелькнула доброта:

— А ты не подумала о том, что я немножко полюбил тебя, Ланор? Ты удивила меня, оказавшись не просто бродяжкой, которую Тильда притащила с улицы. Я что-то чувствую в тебе. Что-то родное, близкое… пока не пойму что. Но я пойму. Прежде всего ты должна выздороветь. Давай поглядим, поможет ли тебе этот настой. Постарайся поспать. Потом тебя кто-нибудь навестит.

Меня изумило его откровение. Судя по последней ночи, между нами существовало взаимное притяжение. Проще говоря, похоть. С одной стороны, мне льстило то, что мной мог заинтересоваться мужчина благородный, титулованный и богатый, но с другой стороны, он был садистом и эгоистом. Многое должно было бы насторожить меня, но все же я приняла чувства Адера, хотя они только заменяли мне то, что я мечтала получить от другого мужчины.

Тошнота унялась, вкус горького настоя пропал. Я стала размышлять над новой загадкой. Но мое любопытство померкло перед силой зелья, которым меня напоил Адер. Очень скоро я мирно уснула.


Миновала ночь, а за ней — день, но врач ко мне все не приходил, и я стала гадать, что за игру затеял Адер. Он не навещал меня после того, как признался в своем интересе ко мне; он присылал ко мне слуг, которые приносили новые порции настоя, но врач в мою дверь так и не постучался. Миновало тридцать шесть часов. Мне стало неспокойно. Я гадала, что на уме у Адера.

Мне нужно было уйти из его дома. Я думала: «Если я останусь здесь, я умру на этой кровати, и мое дитя умрет вместе со мной». Я должна была попытаться разыскать врача или еще кого-нибудь, кто помог бы мне поправиться или хотя бы продержаться до родов. Этот ребенок мог стать единственным доказательством любви Джонатана ко мне. Мне нестерпимо хотелось, чтобы это доказательство осталось в живых после моей смерти.

Я встала с постели и попыталась разыскать свою сумочку. Посмотрела под кроватью, в шкафу и вдруг почувствовала, что к моим ногам прикасается мокрая и холодная ткань. Оказывается, панталоны у меня забрали. На мне была набедренная повязка, впитывавшая всю гадость, вытекавшую из меня. Тряпка была грязная, она дурно пахла. Я никак не могла выйти на улицу в таком виде. Меня приняли бы за безумную и отвели в приют. Мне нужна была одежда, мне нужен был мой плащ, но у меня все отобрали.

Но я знала, где найти одежду. В комнате, где стояло множество сундуков. Там, куда меня привели в самую первую ночь.

Я вышла из своей комнаты. Было тихо, слышался только негромкий разговор двоих слуг, натиравших воском перила лестницы. В коридоре было пусто. Я добрела до лестницы, но была так слаба, что на следующий этаж мне пришлось карабкаться на четвереньках. Потом я с трудом поднялась на ноги и прислонилась к стене, чтобы отдышаться. Какой же коридор вел к комнате с сундуками? Все коридоры выглядели одинаково, а дверей было такое множество… У меня не было ни сил, ни времени заглядывать в каждую комнату.

Я стояла у стены, готовая расплакаться от отчаяния и боли, заставляя себя не отказываться от намерения бежать отсюда, и вдруг я увидела ее. Я увидела привидение.

Краем глаза я заметила движение и решила, что это помощница кухарки, которая возвращается в комнаты для прислуги, расположенные высоко, в мансарде. Но нет, та, которая стояла на лестничной площадке, не была служанкой.

Она была очень маленького роста. Если бы не полный живот и широкие бедра, ее можно было бы принять за ребенка. Ее женственную фигуру украшало одеяние из тончайшего шелка. Широкие панталоны и туника без рукавов, едва прикрывавшая грудь. Грудь у нее роскошная — полная и высокая. Наверное, при взгляде на ее грудь у мужчин текли слюнки.

Она была не только наделена пышными формами. Ее лицо красиво. Миндалевидные глаза казались больше, будучи подведенными углем. В ее пышных локонах сочетались медный, багряный и золотистый цвета. Распущенные волосы ниспадали волнами до поясницы. Алехандро очень верно описал цвет ее кожи. Кожа у нее была цвета корицы. Впечатление было такое, что кое-где сверкают блестки, а в целом казалось, что эта женщина вытесана из драгоценного камня. Все это я вспоминаю сейчас, но потом я видела ее не раз и знаю, что она живая, из плоти и крови. Но в то мгновение она показалась мне видением, сотворенным воображением мужчины, его представлением об идеальной женской плоти. Я смотрела на нее со страхом и восторгом. Я боялась, что, если я пошевелюсь, она исчезнет. Я не спускала с нее глаз, а она с опаской глядела на меня.

— Пожалуйста, не уходи. Мне нужна твоя помощь.

Я устала стоять и привалилась к перилам. Женщина попятилась назад. Ее босые ноги бесшумно ступали по ковру.

— Нет, нет, прошу тебя, не покидай меня. Я больна, и мне нужно уйти из этого дома. Пожалуйста, мне нужно, чтобы ты помогла мне, иначе я умру. Тебя зовут Узра, да?

При звуке своего имени женщина отпрянула еще на несколько шагов, развернулась и исчезла в темноте около лестницы, ведущей к мансарде. То ли в это мгновение меня покинули силы, то ли я так расстроилась из-за того, что она убежала от меня, но я опустилась на пол. Потолок у меня над головой закружился, словно фонарь на скрученной веревке. В одну сторону, потом — в другую. А потом — темнота.

Чуть погодя — негромкие голоса, прикосновение пальцев.

— Почему она вышла из комнаты? — Это был голос Адера, недовольный и тихий. — Ты же говорил, она не может вставать.

— Видимо, она крепче, чем кажется, — пробормотал Алехандро.

Кто-то поднял меня на руки. Я казалась себе невесомой, наполненной воздухом.

— Отнеси ее в комнату и на этот раз запри дверь. Она не должна покинуть этот дом. — Голос Адера слышался все тише. — Она умрет?

— Проклятье, откуда мне знать? — еле слышно произнес Алехандро, а потом добавил погромче, чтобы его услышал Адер. — Думаю, это зависит от вас.

«От него?» — успела подумать я, проваливаясь в забытье. Как же, интересно, от Адера могло зависеть, выживу я или умру? Но долго размышлять я не смогла. Еще пара секунд — и я погрузилась в невесомую и беззвучную бесчувственность.

Глава 18

— Она умирает. Не протянет и до конца дня.

Это был голос Алехандро, и его слова были не предназначены для моих ушей. Мои веки затрепетали. Алехандро стоял у моей кровати рядом с Адером. Оба решительно скрестили руки на груди. Их лица были суровыми.

Вот он и приблизился, мой бесповоротный конец, а я так до сих пор и не поняла, что они собрались сделать со мной, почему Адер решил обмануть меня, заявив о своих чувствах, зачем он потчевал меня своим зельем и не показал меня врачу. Но в то мгновение странности его поведения уже никакого значения не имели: я вот-вот могла умереть. Если им было нужно мое тело — для вскрытия, для каких-то медицинских опытов или для сатанинского ритуала, — теперь им никто не мог помешать. В конце концов, кто я такая? Нищая бродяжка, только и всего. Я даже не их служанка. Я была ниже служанки, я была женщиной, которая позволила незнакомцам делать с ней все, что им заблагорассудится, за кров и пищу. Я бы поплакала о том, что стало со мной, но лихорадка иссушила меня настолько, что слез не было.

Я не могла спорить с заключением Алехандро: я умирала. Не могло тело чувствовать себя так ужасно и продолжать жить. Внутри у меня все горело и ныло. С каждым вдохом мои легкие хрипели, как проржавевшие мехи. Если бы мне не было так нестерпимо жалко ребенка Джонатана, которого я забирала с собой, если бы я не страшилась тяжкого груза совершенных грехов, я бы молила Бога о милосердии и ниспослании мне скорейшей смерти.

Только об одном я жалела: о том, что больше никогда не увижу Джонатана. Я так сильно верила в то, что мы предназначены друг другу, что сама мысль о разлуке с ним казалась мне невероятной. Я не могла поверить, что умру, не имея возможности прикоснуться к его лицу, что он не будет держать меня за руку при последнем моем издыхании. В то мгновение я осознала весь ужас моего положения. Мой конец был близок, а я ничего не могла поделать. Никакие молитвы ничего не могли изменить. А я хотела только одного: увидеть Джонатана.

— Вам решать, — сказал Алехандро Адеру, который все это время молчал. — Если она для вас что-то значит. Донат и Тильда выразились ясно…

— Это не решается голосованием, — проворчал Адер. — Никто из вас не вправе решать, кто может присоединиться к нашей компании. Вы все существуете по моей милости.

Верно ли я его расслышала? Наверное, нет. Все звуки расплывались, разлетались эхом у меня в голове.

— …И служить мне продолжаете по моей милости.

Адер шагнул ко мне и провел кончиками пальцев по моему мокрому от пота лбу:

— Взгляни на ее лицо, Алехандро. Она знает, что умирает, но продолжает бороться. Точно так же выглядел ты, и Тильда тоже… — Он похлопал меня по щеке: — Послушай меня, Ланор. Я собираюсь сделать тебе редкостный подарок. Ты понимаешь? Если я не вмешаюсь, ты умрешь. Так что мы с тобой договоримся… Я готов поддержать тебя в мгновение твоей смерти и вернуть твою душу в мир живых. Но это означает, что ты будешь целиком и полностью принадлежать мне — не только телом. Мне нужно от тебя нечто большее. Мне нужна твоя пламенная душа. Ты согласна на это? — спросил он, пытаясь встретиться со мной взглядом. — Приготовься, — сказал он мне.

Я силилась понять, о чем он говорит, но не могла.

Он наклонился ко мне очень близко, словно священник, готовый выслушать исповедь. Держа в руке серебряный сосуд с горлышком тоненьким, как клюв колибри, он вынул из него пробку, больше похожую на иглу.

— Открой рот, — приказал Адер, но я окаменела от страха. — Открой свой треклятый рот, — повторил он, — или я тебе челюсть размозжу.

Я уже очень плохо соображала и почему-то подумала, что он, наверное, хочет дать мне последнее причастие — все же моя мать была католичкой. Мне хотелось, чтобы мои грехи были отпущены. Я открыла глаза и зажмурилась в ожидании.

Адер провел тоненькой пробкой по моему языку. Я ничего не почувствовала, потому что пробка была крошечной, очень тонкой, но язык у меня мгновенно онемел, и рот наполнился отвратительным вкусом. Вспенилась слюна, меня скрутили спазмы. Адер сжал мои челюсти и прижал меня к кровати. Рот наполнялся кровью, она стала горькой и кислой, смешавшись с мерзким зельем, которое мне дал Адер. Неужели он отравил меня, чтобы я поскорее умерла? Я заливалась кровью и больше ничего не чувствовала. Скорее до моего разума, нежели до слуха, доносился голос Адера, бормотавшего непонятные слова. Но все прочее — в особенности разум — вытеснил панический страх. Мне было все равно, что он говорит и зачем он это делает.

Моя грудь сжалась. Боль была поистине невыносимая. Легкие перестали работать, я не могла дышать. Я чувствовала, что сердце останавливается. Сознание покидало меня. Я умирала. И не только я. Мои руки инстинктивно легли на живот и обхватили небольшой, едва заметный бугорок.

Адер замер. В его глазах я прочла понимание.

— Боже, да она беременна. Что, никто не знал, что она беременна? — проревел он, развернулся на месте и замахнулся на Алехандро, стоявшего позади.

Мое тело умирало все скорее, а моя душа была напугана. Она искала, куда ей деваться.

А потом и души не стало.


Я очнулась.

Конечно же, первым делом я подумала, что вся эта жуть мне просто приснилась, что кризис миновал, и теперь я на пути к выздоровлению. На несколько мгновений эти объяснения меня утешили, но я не смогла отрешиться от мысли о том, что со мной произошло нечто реальное и непоправимое. Сосредоточившись изо всех сил, я припомнила туманные видения — как меня прижимают к матрасу, как кто-то выносит из комнаты большой медный таз, наполненный густой, дурно пахнущей кровью.

Я проснулась на своей нищенской кровати в крошечной комнатушке. Было ужасно холодно, огонь в камине давно погас. Шторы на единственном окне были задернуты, но в щелочку струился серый, хмурый свет, но даже на эту полоску пасмурного света мне было больно глядеть.

В глотке у меня саднило, словно меня заставили выпить кислоты. Я решила пойти поискать воду, но как только приподнялась и села, тут же упала на подушки, потому что у меня сильно закружилась голова. Свет резал мне глаза, я не могла держать равновесие. Я словно бы стала калекой, ослабленной длительной болезнью.

Горло саднило, голова пылала, а все остальное было холодным. Мышцы уже не горели от жара. Я могла двигаться только очень медленно и неуклюже, словно меня несколько дней продержали в ледяной воде. Кроме того, произошло самое страшное. Это я поняла сразу, и мне не нужно было, чтобы кто-то сказал мне об этом: ребенка во мне больше не было. Он исчез.

Мне потребовалось примерно полчаса, чтобы выйти из комнаты. Я медленно встала, долго стояла на месте, потом побрела к двери. Двигаясь крошечными шажками по коридору в сторону спален придворных Адера, я отчетливо, со звериной остротой слышала все звуки: перешептыванье любовников в постели, храп главного дворецкого, задремавшего в бельевой кладовке, плеск воды, наливаемой из гигантского котла, — наверное, кто-то собрался принять ванну.

Я остановилась перед дверью Алехандро. Стояла, пошатываясь, и готовила себя к тому, чтобы войти и потребовать объяснений: что произошло со мной и моим нерожденным ребенком. Я подняла руку, собираясь постучать, но передумала. Со мной случилось что-то очень серьезное и непоправимое. Я знала, кто может ответить на мои вопросы, и решила пойти к нему: к тому, кто капнул яд мне на язык, кто нашептал мне на ухо колдовские слова, из-за кого все стало иначе. К тому, кто, судя по всему, отнял у меня мое дитя. Ради своего утраченного ребенка я должна была быть сильной.

Я повернулась и пошла к концу коридора. Остановившись перед дверью покоев Адера, я была готова постучать, но решила не делать этого. «Я не войду к нему, как служанка, — подумала я, — и не стану просить у него дозволения поговорить с ним».

Двери легко открылись. Я хорошо знала покои Адера, знала и его привычки, поэтому направилась к горе подушек — ложу Адера. Он лежал под одеялом из соболиных шкурок — неподвижный, словно труп, и широко раскрытыми глазами смотрел в потолок.

— Ты вернулась к нам, — проговорил Адер. Это было скорее заявлением, нежели изумлением. — Ты воскресла.

Я боялась его. Я не могла объяснить того, что он сделал со мной. Я не знала, почему не убежала сразу же, как только Тильда пригласила меня в карету, почему позволила всему этому случиться. Но настало время поговорить с Адером откровенно:

— Что ты сделал со мной? Что стало с моим ребенком?

Адер скосил на меня глаза. Он смотрел хищным взглядом волка:

— Ты умирала от заражения крови. Я решил, что не могу позволить тебе умереть. И ты сама не желала умирать. Я увидел это в твоих глазах. Что же до ребенка… Мы не знали, что ты беременна. С того мгновения, как я дал тебе помазание, ребенку уже ничем нельзя было помочь.

Мои глаза наполнились слезами. Мне столько довелось пережить — меня изгнали из Сент-Эндрю, я осталась жива, невзирая на тяжелейшую инфекцию, но мое дитя у меня так бездумно отобрали.

— Что ты сделал? Как вышло, что я не умерла? Ты же сказал, что ты — не врач…

Адер поднялся с кровати, надел шелковый халат и цепко сжал мою руку. Я не успела опомниться, а он уже вывел меня из комнаты и потащил вниз по лестнице.

— То, что случилось с тобой, нельзя объяснить словами. Можно только… показать.

Адер повел меня в глубину дома. В коридоре нам встретился Донателло. Адер щелкнул пальцами и сказал:

— Идем с нами.

Он привел меня в комнату за кухней, где в огромных котлах готовили еду для толп гостей. Здесь я увидела множество диковинной кухонной утвари: жаровни для рыбы, в которые рыбы укладывались по размеру, всевозможные формы для пирогов и тортов. В углу стоял бочонок с водой для домашних нужд. Вода была темная и явно холодная.

Адер толкнул меня к Донателло и кивком указал на бочонок. Донателло сделал большие глаза, проворно закатал рукав на правой руке и так же быстро, как кухарка хватает курицу, которой суждено быть съеденной на ужин, схватил меня за шею и окунул головой в бочонок. Я не успела приготовиться и сразу вдохнула полные легкие воды. Донат держал меня крепко и отпускать не собирался. Я только пыталась вырваться, надеясь перевернуть бочонок. Я думала, что Донат все же отпустит меня из жалости. Зачем Адер спас меня от смерти, если теперь собрался утопить?

Он закричал на меня. Я слышала его голос сквозь плеск воды, но слов не разбирала. Мне казалось, что прошло уже много времени, но я понимала: это иллюзия. Говорят, что умирающие очень ярко и отчетливо воспринимают каждую из своих последних секунд. Но воздух у меня в легких закончился. В любое мгновение я могла умереть. Я обмякла, замерла от холода и ужаса. Я ждала конца. Мне хотелось присоединиться к моему мертвому ребенку. Мне — после всего, что со мной произошло, хотелось сдаться. Обрести покой.

Донателло выдернул мою голову из бочонка. С моих волос ручьями текла вода — по лицу, по плечам, на пол. Донат заставил меня выпрямиться.

— Ну, что думаешь? — спросил Адер.

— Ты только что пытался меня убить!

— Но ты не утонула, верно? — Он протянул Донателло полотенце, и тот принялся старательно вытирать мокрую руку. — Донат продержал тебя под водой добрых пять минут, а ты жива. Вода не убила тебя. Как думаешь, почему?

Я сморгнула с ресниц капли холодной воды:

— Я… Я не знаю.

Адер зловеще осклабился:

— Потому что ты бессмертна. Ты не можешь умереть. Никогда.


Я сидела у камина в спальне Адера. Он дал мне бокал и бутылку бренди, а сам улегся на кровать. Я смотрела на пламя. Бренди я пить не стала. Я не хотела верить Адеру и не хотела ничего получать от него. Если уж я не могла убить его за то, что он лишил меня ребенка, я хотела убежать от него, из его дома. Но пока я плохо ходила, и мои мысли путались от страха. Последние остатки здравого смысла подсказывали мне, что стоит немного задержаться здесь и выслушать Адера.

Рядом с его кроватью стояло забавное приспособление из меди и стекла, трубочек и сосудов. Теперь-то я знаю, что это кальян, но в то время для меня это была чистая экзотика. Диковинка, испускавшая сладкий дым. Адер затягивался из трубки и выдыхал облака дыма к потолку. Наконец он расслабился, его глаза заблестели.

— Ты теперь понимаешь? — спросил он. — Ты теперь не простая смертная. Ты — за пределами жизни и смерти. Ты не можешь умереть. — Он протянул мне мундштук кальяна, но я отказалась. — Не имеет значения, как бы сильно кто-то ни старался убить тебя — стрелой ли, кинжалом ли, ядом, огнем, водой. Тебя могут закопать в землю. Ничто не убьет тебя. Ни болезнь, ни голод.

— Как же это возможно?

Адер снова затянулся из кальяна и задержал в себе дурманящий дым на несколько секунд, а потом выдохнул синеватую тучку:

— Как это происходит, я тебе сказать не могу. Я думал об этом, молился, пытался получить ответ во сне. Какими только зельями я не пользовался… Но так и не добился ответа. Я не могу этого объяснить, и я прекратил поиски ответов.

— Ты хочешь сказать, что не можешь умереть?

— Я хочу сказать, что живу уже несколько сотен лет.

— Но кто в Божьем мире бессмертен? — спросила я, не обращаясь к Адеру. — Бессмертны только ангелы.

Адер фыркнул:

— Вечно эти ангелы, вечно Бог… Почему, как только кто-то слышит голос, он сразу решает, что с ним говорит Бог?

— Ты хочешь сказать, что это дело рук дьявола?

Адер почесал мускулистый живот:

— Я говорю, что искал ответ, но ничей голос мне не ответил. Ни Бог, ни сатана не удосужились растолковать мне, каким образом это… чудо согласуется с их промыслом. Никто не давал мне никаких приказов. Из этого я заключил, что не служу никому. У меня нет повелителя. Мы все бессмертны — Алехандро, Узра и прочие. Я сотворил всех вас, понимаешь? — Последовала новая долгая затяжка, за ней — глоток воды. Адер добавил уже тише: — Ты пережила смерть.

— Пожалуйста, перестань говорить об этом. Ты меня пугаешь.

— Ты привыкнешь к этому и очень скоро перестанешь бояться. Бояться будет нечего. Теперь тебе нужно будет соблюдать одно-единственное правило и повиноваться одному-единственному человеку. Этот человек — я. Теперь твоя душа принадлежит мне, Ланор. Твоя душа и твоя жизнь.

— Теперь я должна повиноваться тебе? Значит ли это, что ты — Бог? — презрительно фыркнула я, вдруг осмелев.

— Тот Бог, которого ты привыкла почитать, отказался от тебя. Ты помнишь, что я сказал перед тем, как ты получила от меня дар? Теперь и навечно ты принадлежишь мне. Я — твой бог. И если ты не веришь мне и желаешь проверить, правда ли то, что я тебе говорю, попытайся противостоять мне.

Эти слова он сказал мне, когда я уже лежала рядом с ним на кровати. Он поднес к моим губам мундштук и стал гладить мои влажные волосы. Я вдохнула тяжелый дым. Дурман окутал меня, успокоил, убаюкал. Мой страх уснул, словно уставший за день ребенок. Я стала расслабленной и сонной, а Адер почти нежно проговорил:

— Объяснений у меня нет, Ланор, но у меня есть история. Я расскажу тебе эту историю. Мою историю. Я расскажу тебе, как все случилось со мной, и, быть может, тогда ты поймешь.

Глава 19

Королевство Венгрия

1349 год


Как только Адер увидел незнакомца, он сразу весь похолодел. У него не было ни малейших сомнений. Он понял, что старик явился за ним.

К концу дня они всегда устраивали нечто вроде праздника. Семейство Адера странствовало с бродячими работниками. Как только темнело, они разводили большие костры и радовались той части суток, которая принадлежала только им. Заканчивались часы долгой работы на полях, и люди собирались вместе, делили трапезу и веселились, как могли. Дядя Адера, пока не напивался, играл на простенькой крестьянской скрипке народные мелодии и подыгрывал матери Адера и другим женщинам, когда те пели. Кто-нибудь приносил бубен, кто-то — балалайку. Адер садился с пятью братьями и двумя сестрами, с женами старших братьев. Он был необычайно счастлив в ту ночь, пока не увидел, что с другой стороны к костру подошла Катарина со своей семьей.

Семейство Катарины, как и семейство Адера, странствовало вместе с табором. Некогда они были крепостными крестьянами мадьярского барона, но он их бросил, оставил на растерзание разбойникам. Они бежали из деревень на своих повозках и с тех пор так и жили в фургонах. Нанимались на сбор урожая, рыли канавы, ухаживали за посевами, брались за любую работу. Мадьярское королевство и румынские княжества в те годы враждовали между собой, и кочевников никто не защищал.[14]

Они так давно ушли с обжитых мест, что Адер не мог вспомнить, как спится по ночам в доме, хотя бы в относительной безопасности. Его братья Иштван и Раду были младенцами, когда семья была вынуждена начать кочевую жизнь, и не помнили других, более радостных времен. Адеру было грустно из-за того, что его братья не знают другой жизни, но, с другой стороны, они в чем-то были счастливее родителей и старших братьев и сестер, и их порой удивляло, почему те так часто грустят.

В тот вечер незнакомец появился внезапно. Первое, что бросилось в глаза Адеру, было то, что это глубокий старик — такой древний, что казалось, будто у костра, опираясь на посох, стоит скелет, обтянутый кожей. Кожа у старика была тонкая, как бумага, вся в морщинках, как кожица высохшего абрикоса, и ее покрывали старческие пятна. Его глаза покрывала млечная пленка, но при этом, как ни странно, взгляд старика был удивительно зорким. Его густые седые волосы были заплетены в косу, свисавшую до пояса. Но удивительнее всего была его одежда — из дорогой ткани, румынского покроя. Кем бы он ни был, старик явно был богат и не побоялся среди ночи явиться в цыганский табор.

Он протолкался через толпу людей, стоявших кругом, встал у самого костра и принялся обводить цыган взглядом. У Адера кровь похолодела в жилах. Он ничем не отличался от других мальчиков в таборе: тощий, немытый, безграмотный. Адер понимал, что у старика нет никаких причин выбрать именно его, но предчувствие беды было настолько велико, что он бы вскочил на ноги и выбежал из круга, если бы его не держала на месте мальчишеская гордость: он ничего не сделал этому старику, так с какой стати нужно бежать от него?

Молча обведя круг людей взглядом, старик неприятно улыбнулся, поднял руку, указал на Адера и перевел глаза на его родителей. К этому времени все стихло — и музыка, и смех. Все посмотрели сначала на старика, а потом — на Адера.

Безмолвие нарушил его отец. Он растолкал других своих детей, схватил Адера за руку и рванул к себе с такой силой, что едва не выдернул предплечье из сустава.

— Что ты натворил, мальчишка? — прошипел отец сквозь щербатые зубы. — Вставай и иди со мной! — Он рывком поднял сына на ноги. — А вы чего глазеете? Давайте, рассказывайте свои байки, пойте свои дурацкие песни!

С этими словами он повел Адера прочь от костра. Родные и семья Катарины проводили их взглядами.

Отец остановился в темноте, под деревом — там, где их разговор не услышали бы те, кто остался у костра. Незнакомый старик пошел за ними.

Адер попытался уйти от нависшей над ним беды:

— Не знаю, кого вы ищете, но это точно не я, клянусь. Вы меня за другого приняли.

Отец отвесил ему пощечину:

— Что ты сделал? Курицу украл? Картошку или лук выкопал на поле?

— Клянусь, — прошепелявил Адер, схватившись за щеку и указав на старика. — Я его знать не знаю.

— Может быть, тебе есть в чем себя винить, — проговорил старик презрительно, словно перед ним были попрошайки или воры, — но твой мальчишка ни в чем не виноват. Я выбрал твоего сына, чтобы он работал на меня.

Надо отдать должное отцу Адера. У него возникли подозрения:

— Какой вам от него прок? Он ничего не умеет. Может только в поле работать.

— Мне нужен слуга. Мальчик с крепкой спиной и быстрыми ногами.

Адер почувствовал, что его жизнь круто и нехорошо меняется:

— Я никогда не прислуживал в доме. Совсем не знаю, что делать…

Вторая отцовская пощечина заставила Адера умокнуть.

— Учись ценить себя хоть чуточку больше, — буркнул отец. — Всему сможешь научиться, хоть ты и неуч.

— Он мне сгодится, я точно знаю. — Старик медленно пошел по кругу около Адера. Он оценивал его, словно коня, которого привели на продажу конокрады. За стариком тянулся шлейф запаха. Пахло чем-то сухим, дымным, вроде благовоний. — Особый умник мне не нужен, а нужен мне тот, кто будет помогать дряхлому старику по хозяйству. Но… — Тут его глаза стали узкими, как щелочки, и враждебными. — Я живу не так близко отсюда, второй раз не приду. Если твой сын хочет работать у меня, он должен уйти со мной сейчас же.

— Сегодня? — в страхе спросил Адер. У него пересохло горло.

— Я готов заплатить, чтобы возместить тебе потерю рабочих рук, — сказал старик отцу Адера.

Стоило Адеру услышать эти слова, и он сразу понял, что пропал. Отец от денег не откажется. К этому моменту подошла мать. Она стояла чуть поодаль, в тени, отбрасываемой деревом, и нервно мяла в руках подол юбки. Адер отошел к матери, и они вдвоем ждали, пока старик и отец торговались. Как только они сошлись в цене, старик отправился к своей лошади, а мать Адера бросилась к мужу.

— Что же ты делаешь? — вскричала она, хотя и знала, что муж своего решения не изменит. Спорить с ним было бесполезно.

Адеру было нечего терять, поэтому он крикнул отцу:

— Что ты со мной сделал, отец? Неведомо кто является в табор, и ты продаешь ему одного из своих детей! Что ты про него знаешь?

— Как ты смеешь мне дерзить? — рявкнул отец и одним ударом сбил Адера с ног.

К этому времени успели подойти остальные дети, но предусмотрительно встали подальше. Им не впервой было видеть, как отец бьет кого-то из них, но все же они были напуганы.

— Ты слишком глуп и не разбираешься, что для тебя лучше, — продолжал свирепо отчитывать Адера отец. — Этот человек явно не бедняк. Ты станешь слугой богача. Будешь жить в доме, а не в фургоне, и в поле тебе батрачить не придется. Если бы старику нужны были еще слуги, я бы попросил его взять еще кого-нибудь. Может быть, Раду. Уж он бы кочевряжиться не стал, не упустил бы своего.

Адер поднялся с земли. Ему стало стыдно. Для порядка отец отвесил ему подзатыльник:

— Иди собирай свои пожитки, попрощайся со всеми. Не заставляй себя ждать.

Мать Адера пытливо посмотрела на мужа:

— Ференц, что тебе известно об этом человеке? Почему ты доверяешь ему нашего сына? Что он рассказал о себе?

— Известно мне вполне достаточно. Он графский лекарь. Живет в доме, в поместье графа. Адер будет прислуживать ему семь лет, а потом сам решит, уйти или остаться.

Адер подсчитал в уме: через семь лет ему исполнится двадцать один год — то бишь пройдет полжизни. А ему не терпелось пойти по стопам старших братьев — жениться, обзавестись семьей… Короче — стать мужчиной. Став слугой, он не сможет ни жениться, ни иметь детей. Самое золотое время жизни будет упущено. Когда он получит свободу, то уже будет немолод. Какая женщина захочет его тогда?

А его семья? Где они окажутся через семь лет? Ведь они были кочевниками и постоянно переезжали в поисках работы и укрытия от ненастий. Никто из них не умел читать и писать. Он ни за что не сможет разыскать их. Потерять семью — нет, это было немыслимо. Пусть они были изгоями, пусть все на них смотрели свысока, но как он выживет без родных, когда старик отпустит его?

С губ матери Адера сорвался крик. Она не хуже сына понимала, что сулит им долгая разлука. Но отец от своего не отступался:

— Так будет лучше! И ты сама это понимаешь. Погляди на нас — мы едва сводим концы с концами. Лучше Адеру будет самому о себе позаботиться. Одним ртом меньше.

— Значит, мы все для тебя — обуза? — взвыл Раду.

Он был на два года младше Адера. В семье он был самым нежным и плаксивым. Подбежав к Адеру, он обнял его и залил слезами рваную рубаху брата.

— Адер уже мужчина, он должен идти своей дорогой, — сказал отец, глянув на Раду, а потом добавил для всех: — Ну все, хватит этих рыданий. Адеру пора собираться в дорогу.


Адер уселся позади старика, как тот ему велел. Они ехали всю ночь. Конь у старика оказался на удивление хорош. Такой конь сделал бы честь рыцарю. От ударов его копыт содрогалась земля. Адер понял, что они скачут на запад, в глубь румынских земель.

К утру они проехали мимо замка графа, у которого работал лекарь. Ничего красивого в этом замке не было. Он предназначался для обороны, был приземистым и крепким. Вокруг квадрата крепости врассыпную расположились крестьянские дома и загоны для овец и коров. Во все стороны раскинулись засеянные поля. Старик и Адер ехали еще минут двадцать по густому лесу и наконец поравнялись с небольшой каменной башней, почти целиком скрытой за деревьями. Камни на вид казались сырыми, они покрылись мхом, густо разросшимся, потому что ему не мешало солнце. Адеру эта башня показалась больше похожей на темницу, чем на жилище. Он даже двери не смог разглядеть.

Старик спешился и велел Адеру расседлать коня, а потом войти в башню. Адер постарался подольше провозиться с могучим жеребцом. Он снял с него седло и уздечку, напоил, вытер вспотевшие бока коня сухой соломой. Но более медлить было нельзя. Адер взял седло и вошел в башню.

Из-за густого дыма внутри почти ничего не было видно. В очаге горел огонь, а дым мог выходить только через единственное узкое окошко. Оглядевшись по сторонам, Адер увидел, что башня представляет собой одну большую круглую комнату. У двери на соломе спала женщина. Она была лет на десять старше Адера, высокая, с мускулистыми руками. В ней не было почти ничего женственного. Рядом с ней расположились все орудия ее труда: старый, обшарпанный стол, миски, грубые деревянные ложки, глиняные горшки, ведра, плоские спилы деревьев, служившие тарелками, кувшины с вином и пивом. На крюках, вбитых в стену, висели гирлянды красного перца и чеснока, а также привязанные к веревкам колбасы и жесткие караваи ржаного хлеба.

В глубине комнаты, у дальней стены, стоял стол с множеством бутылок и банок, кипой бумаг, чернильницей и перьями. Помимо всего этого, на столе лежали диковинки, которых Адер раньше ни разу не видел: это были книги в деревянных обложках. Около стола стояли корзины, а в них лежали странные предметы, собранные в лесу: пыльные сухие корешки, шишки, пучки крапивы и других трав. Адер заметил, что у стены начинается лестница, уводящая вниз — наверное, в подпол.

Старик неожиданно оказался рядом с Адером. Он пристально посмотрел на крестьянского мальчишку:

— Наверное, ты хочешь узнать мое имя. Меня зовут Ивор сель Рау, но ты будешь называть меня просто «господин».

Он снял тяжелый плащ с капюшоном и стал греть руки у огня. Затем лекарь рассказал, что он из рода румынских помещиков, последний мужчина в своем роду. В один прекрасный день ему предстояло унаследовать фамильный замок и все состояние отца, но еще в молодости он решил сделать карьеру и отправился в Венецию изучать медицину. Несколько десятков лет он служил графам, князьям и даже королям. Его долгая карьера подходила к концу. Сейчас он работал придворным лекарем графа сель Батрина, румынского вельможи, владельца того замка, который они миновали по пути. Лекарь объяснил, что нанял Адера не для того, чтобы обучать его искусству целительства. Адер был нужен ему для сбора лекарственных трав и прочих компонентов для мазей и эликсиров. Кроме того, пареньку предстояло выполнять разные поручения по дому и помогать кухарке Маргарите.

Старик порылся в комоде и нашел старое рваное одеяло из грубой шерстяной пряжи:

— Устрой себе лежанку из соломы у огня. Когда Маргарита проснется, она даст тебе поесть и скажет, что делать. Постарайся отдохнуть, поскольку к вечеру, когда я проснусь, ты мне понадобишься. Да, кстати: не удивляйся, что Маргарита не станет с тобой говорить и не будет тебя слушать. Она глухонемая от рожденья.

С этими словами старик взял зажженную свечу, стоявшую на кухонном столе, и побрел к темной лестнице. Адер исполнил приказ старика. Он улегся на солому у очага и успел заснуть еще до того, как свет от свечи старика пропал в лестничном колодце.


Разбудила Адера возня кухарки. Когда он встал, Маргарита замерла и уставилась на него. Адера она совсем разочаровала. Женщина оказалась еще хуже, чем тогда, когда спала. Она была не просто некрасива — уродлива. Мужиковатое лицо, широкие плечи и бедра, никакой талии. Она подала Адеру остывшую кашу и воду. Когда он поел и попил, Маргарита отвела его к колодцу и жестами показала, чтобы он набрал воды. Точно так же она велела ему наколоть дров и натаскать воды для кухни и скота. Потом Маргарита сложила белье в деревянную лохань и принялась за стирку, а Адер улегся на солому и, вспомнив о совете старика, решил вздремнуть.

Ему показалось, что он только успел смежить веки, а Маргарита уже принялась трясти его за плечо. Адер открыл глаза. Кухарка указывала в сторону лестницы. Свечерело, и старик проснулся. Кухарка принялась зажигать свечи. Вскоре старик медленно и тихо поднялся по лестнице. В руке у него был огарок свечи — той самой, с которой он ушел к себе рано утром.

— Ты встал? Это хорошо, — сказал лекарь, прошаркав мимо Адера. Он прошел к своему столу и покопался в бумагах, на которых было что-то написано на странном языке. — Разведи огонь, — приказал старик, — и принеси котелок. Я сегодня должен приготовить отвар, и ты мне поможешь.

Не глядя на своего нового помощника, лекарь принялся возиться со склянками, каждая из которых была накрыта вощеной тканью и завязана бечевкой. Каждую склянку старик подносил к свету и читал надпись на ярлыке. Несколько баночек он отставил в сторону. Как только котелок прогрелся над пламенем, Адер помог старику отнести склянки к очагу. Присев в сторонке, он стал смотреть, как старик берет из баночек щепотки содержимого и бросает в котелок. Некоторые листья и травы, высушенные и истолченные в порошок, Адер узнал по запаху, но содержимое других склянок было загадочно. Коготь летучей мыши? Или, может быть, мышиная лапка? Петушиный гребень? Три черных пера — но какой птицы? Из одной склянки, достав плотно пригнанную пробку, старик вылил в котелок несколько капель густого темного сиропа, имевшего отвратительный запах. Наконец он опрокинул в котелок кувшин воды и повернулся к Адеру:

— Следи внимательно. Как только проварится хорошенько, загаси огонь, продолжай мешать и смотри, чтобы варево не пригорело. Оно должно стать густым, как смола. Понял?

Адер кивнул:

— А можно спросить, для чего это зелье?

— Нет, спрашивать нельзя, — буркнул старик, но, подумав, добавил: — Со временем узнаешь, когда поумнеешь. А теперь я ухожу. Следи за котелком, как я тебе велел. Из башни не выходи и не спи.

Старик снял с крючка плащ и выскользнул из башни.

Адер все сделал, как было велено. Он уселся близко к очагу, и ему пришлось вдыхать зловонный пар, поднимавшийся над булькающим варевом. В башне было тихо, слышен был только храп Маргариты. Несколько секунд Адер смотрел на то, как поднимается и опускается ее широченный живот под одеялом, и слушал, как хрустит под ней солома. Потом это унылое развлечение ему надоело. Он встал, подошел к столу лекаря и стал рассматривать рукописные страницы, жалея о том, что не умеет читать. «Надо бы упросить старика, — подумал он, — чтоб он научил меня грамоте. Наверняка грамотный слуга был бы для него полезней».

Время от времени Адер помешивал содержимое котелка деревянной ложкой. Наконец варево загустело. Он снял котелок с огня и сдвинул тлеющие поленья к краям очага, после чего водрузил котелок на горячую золу. Сделав это, он решил, что можно отдохнуть. Он завернулся в ветхое одеяло и сел у стены. Его начало клонить в сон, но старик не велел спать. Адер перепробовал все, что приходило в голову, лишь бы не уснуть. Он ходил по комнате, пил холодную воду, делал стойку на руках. Через час он ужасно устал и едва держался на ногах. Но вдруг дверь отворилась, и вошел старик. Похоже, прогулка его взбодрила. Его подслеповатые глаза просто сияли.

Он заглянул в котелок:

— Очень хорошо. Отвар выглядит как надо. Вынь котелок из очага, пусть остынет на плите. Утром перельешь отвар вон в тот большой горшок и накроешь горлышко бумагой. Теперь можешь поспать. Уже почти рассвет.

Так прошло несколько недель. Адер радовался однообразию, оно отвлекало его от мыслей о расставании с семьей, с красавицей Катариной. По утрам он помогал Маргарите, до вечера спал. По вечерам по приказу старика готовил отвары и мази. Иногда лекарь учил его распознавать и собирать ингредиенты. Он водил Адера в лес, где они при свете луны искали особые растения или семена. В другие вечера Адер складывал собранные травы в пучки и подвешивал их к стропилам над очагом. Почти каждую ночь лекарь исчезал на несколько часов и всегда возвращался перед рассветом, после чего тут же удалялся в свои подземные покои.

Прошел месяц-другой, и лекарь стал отправлять Адера в деревню, расположенную у стен замка, чтобы парень менял горшочки с целебными снадобьями на льняную ткань, глиняную посуду, какие-то железные инструменты. К этому времени Адер успел отчаянно затосковать по людям. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить, услышать хотя бы собственный голос. Но стоило крестьянам узнать, что он — подмастерье лекаря, и они тут же начинали его сторониться. Может, они и видели, что Адеру одиноко, что ему хочется услышать хоть пару добрых слов, но все же говорили с ним холодно и коротко.

Примерно в это время между Маргаритой и Адером, к его стыду, произошло нечто. Как-то раз, к вечеру, когда Адер проснулся и начал одеваться, Маргарита подошла к его лежанке и схватила его за плечи. Могучими ручищами она швырнула Адера на солому и стащила с него штаны. Ни в ее, ни в его движениях не было нежности. Ни он, ни она не притворялись, что между ними происходит нечто большее, нежели удовлетворение физической потребности. Адер думал о Катарине, но трудно было представить на месте этой глухонемой медведицы его стройную, тоненькую, темноглазую возлюбленную. В конце концов Маргарита противно застонала, откатилась от Адера, встала, одернула юбку и занялась своими делами.

Адер лежал на спине, смотрел в потолок и гадал, не услышал ли их возню лекарь. «Если услышал, как он поступит? Может быть, он и сам порой балуется с Маргаритой… да нет, вряд ли. Наверное, старик по ночам шастает в деревню к какой-нибудь бабе. Может, со временем и я стану туда ходить». Так размышлял Адер. Странная у него началась жизнь, но все же она была не такой тяжелой, как труд на полях. К тому же жизнь могла бы стать еще лучше, если бы ему удалось уговорить старика обучить его искусству целительства. Адер по-прежнему ужасно тосковал по своей родне, но размышления о будущем его утешили. Он решил покориться судьбе.

Глава 20

Миновало еще несколько месяцев. Адер трудился для лекаря и виделся только с самим стариком и Маргаритой. И вот как-то раз поздним вечером пришло время Адеру отправиться в замок. Не сказать чтобы он мечтал посетить замок румынского аристократа, потому что у него не было других чувств, кроме ненависти, к тем мерзавцам, которые совершали набеги на мадьярские земли, разрушали жилища, уводили скот. Однако ему трудно было унять любопытство. Ведь Адер никогда в жизни не бывал в чертогах богачей, никогда не входил за стены замка. Он только батрачил на полях. Он решил, что, пожалуй, вытерпит этот поход, если заставит себя поверить, что хозяин замка не румын, а мадьяр. Тогда он испытает восторг при виде громадных залов и всякой красоты.

В тот вечер работа Адера заключалась в том, чтобы нести большой горшок с варевом, которое они со стариком приготовили предыдущей ночью. Как обычно, старик не сказал Адеру, для чего предназначено это зелье. Адер ждал у двери, пока старик прихорашивался. В итоге лекарь выбрал тонкую рубаху, расшитую золотом и разноцветными каменьями. Значит, случай был особенный. Старик оседлал своего жеребца, а Адер поплелся следом, таща горшок на спине. Он был похож на старого горбуна. Перед ними торжественно и зловеще опустился перекидной мостик. Они перешли через ров, вошли во двор, и вскоре отряд воинов сопроводил их в большой зал. В замке вдоль стен всюду стояли стражники.

В большом зале шел пир. Лекарь сел рядом с графом за главным столом. Адер присел на корточки у дальней стены, обхватив руками горшок. Он узнал некоторые гербы, изображенные на щитах, висевших по стенам. Это были гербы тех баронов, на чьих полях ему доводилось батрачить. Выговор графа показался Адеру знакомым, но о чем идет разговор, он не понимал, потому что граф то и дело вставлял в свою речь румынские словечки. Даже безграмотный мальчишка вроде Адера мог понять, что это означает: граф по рождению был мадьяром, но переметнулся к румынским захватчикам, чтобы спасти собственную шкуру. Вот, наверное, почему жители деревни сторонились Адера: они и его сочли приспешником румын.

Только у Адера мелькнула эта догадка, как старик поманил его к себе и велел принести горшок. Адер выполнил приказ своего господина, и тот отослал его обратно, к стене. Лекарь снял с горловины горшка промасленную тряпицу, дабы граф мог понюхать содержимое. Граф зажмурился и сделал глубокий вдох через нос. Казалось, мерзкий запах для него слаще аромата полевых цветов. Придворные и гости одобрительно рассмеялись. Они словно бы знали, что вот-вот произойдет что-то очень радостное. Адер затаил дыхание. Он наконец-то мог узнать предназначение хотя бы одного из тех зелий, которые изготавливал старик. И в этот самый момент старик посмотрел на него в упор.

— Пожалуй, мальчику негоже тут находиться, — сказал он и жестом позвал стражника. — Быть может, ты придумаешь, чем его занять, воин? Обучи его каким-нибудь боевым премудростям. В один прекрасный день ему, быть может, придется оборонять замок. Ну, или голову мою старую, никчемную спасет когда-нибудь.

Граф и его гости весело расхохотались. Стражник вывел Адера во внутренний двор, где лениво бродили несколько его товарищей. Они не были ни рыцарями, ни даже обученными воинами. Это были простые стражники, но с мечом и копьем управлялись получше Адера. Под видом обучения они грубо издевались над ним часа два, вынудив обороняться оружием, которое он впервые взял в руки. К тому времени, когда Адеру разрешили вернуться в замок, он был весь в синяках и ссадинах, и у него ныли руки, уставшие держать тяжеленный (самый тяжелый, какой только смогли разыскать стражники) тупой меч.

В большом зале его ожидало неожиданное зрелище. Граф и его вассалы были как пьяные. Одни раскачивались из стороны в сторону, сидя на скамьях, другие повалились на пол и лежали, обмякнув и закрыв глаза, с младенческими улыбками на лицах. Никто не посмотрел на лекаря, когда тот попрощался. Старик с Адером вышли во двор. В серых предрассветных сумерках они пересекли перекидной мостик и ушли в лес. Адер плелся за стариком, ехавшим верхом на могучем жеребце. Как он ни устал, как ни измучился, но все же он был рад, что не надо тащить тяжеленный горшок.


Мало-помалу Адер начал привыкать к загадочной жизни у лекаря. С одной стороны, он был благодарен за то, что спит в тепле, не под открытым небом, не ишачит до полусмерти на поле от зари до зари. В отличие от своей родни, он питался трижды в день, и к тому же неплохо: похлебка, яйца, иногда даже кусок жареного мяса. Порой у него была возможность забавляться с Маргаритой, а стало быть, он не лез на стенку из-за неудовлетворенной похоти. Но с другой стороны, Адеру все происходящее виделось не иначе как сделка с дьяволом — даже если она произошла против его воли: за такую легкую жизнь непременно приходилось расплачиваться, и Адер чувствовал, что рано или поздно придется платить по счету.

Первый намек насчет расплаты он получил как-то поздним вечером, когда лекарь повел его и Маргариту в лес. Шли они долго. Делать было нечего, кроме как переставлять ноги, и Адер решил воспользоваться случаем и задать лекарю несколько вопросов.

— Можно ли спросить, господин, почему вы всегда работаете по ночам? — спросил он, постаравшись, чтобы его голос прозвучал как можно более робко и подобострастно.

В первый момент старик презрительно хмыкнул, и Адер решил, что ответа на свой вопрос он не получит. Видимо, старик не желал удостоить его такой чести. Однако миновало несколько секунд, и лекарь, который явно был не любитель рассказывать о себе, вдруг кашлянул и проговорил:

— По привычке, наверное. Такой работой лучше заниматься вдали от любопытных глаз. — Лекарю стало тяжело дышать, потому что тропка пошла на подъем. Только когда дорога стала ровнее, он продолжал: — На самом деле, Адер, такую работу лучше делать ночью, ибо во тьме кроется сила. Именно из ночной тьмы мои снадобья черпают свою крепость.

Эти слова старик произнес так спокойно, даже небрежно, что Адер понял: если он попросит у лекаря объяснений, то только распишется в своем невежестве. Поэтому он промолчал.

Со временем они зашли в дикую непроходимую чащобу, где явно не ступала нога человека. У корней тополей и лиственниц росли странные растения. Широкие листья в форме веера держались на высоких тоненьких стебельках и качались из стороны в сторону, как бы приветствуя троих странников.

Лекарь поманил к себе Маргариту. Он подвел ее к одному из растений, обхватил ее руками стебель и жестом велел ждать. Затем он отошел от нее и позвал с собой Адера. Они шли в сторону до тех пор, пока служанка лекаря почти не скрылась из глаз. Только ее платье белело при луне.

— Заткни уши, да хорошенько, а не то худо будет, — сказал Адеру лекарь, после чего дал Маргарите знак тянуть, что та и сделала.

Она вложила всю силу своих могучих рук в одно движение. Несмотря на то что Адер крепко зажал ладонями уши, он мог поклясться, что все-таки расслышал приглушенный звук, изданный растением в то мгновение, когда его корень вышел из земли. Адер подозрительно посмотрел на лекаря и опустил руки.

Маргарита подбежала к хозяину трусцой, словно верный пес, и протянула ему растение. Лекарь взял у нее добычу и отряхнул корневище от комьев земли.

— Знаешь, что это такое? — спросил лекарь у Адера, осматривая толстый корень с пятью выростами, размером больше человеческой руки. — Это корень мандрагоры. Видишь, он похож на фигуру человека? Вот руки, вот ноги, голова. Ты слышал, как он вскрикнул, когда его вытаскивали из земли? Этот крик способен убить любого человека, который его услышит. — Лекарь помахал корневищем перед лицом Адера. Действительно, корень по форме походил на пузатого коротышку. — Вот что нужно делать, чтобы собрать побольше корней мандрагоры. Помни об этом хорошенько, когда я пошлю тебя за ними. Некоторые лекари посылают вытаскивать корни черных, без единого белого пятнышка, собак. Но и собака, услышав вопль мандрагоры, умрет, как человек. Нам же с тобой нет нужны губить собак, ведь у нас есть Маргарита, верно я говорю?

Адеру не понравилось то, что лекарь упомянул его вместе с Маргаритой. Он со стыдом гадал, знает ли старик об их связи. Может быть, он смотрел на эти отношения сквозь пальцы? Судя по всему, сам старик относился к своей служанке как к скотине, если посылал ее выдергивать из земли смертельно опасные корни. Да, она была глухонемая, но все равно, человеческая жизнь для лекаря явно значила очень мало. Ему было безразлично, уцелеет Маргарита или погибнет, вытаскивая из земли корень мандрагоры. Конечно, не исключалось, что старик врал; что эту историю насчет того, что крик мандрагоры способен убить человека, он попросту выдумал, чтобы напугать Адера. И все же Адер на всякий случай рассказ про мандрагору запомнил и убрал в кладовую памяти, где хранил прочие деликатесы знаний, которыми с ним порой делился лекарь.


Хотя радостей в новой жизни Адера было не слишком много, со временем он заскучал от молчаливого однообразия. Скука сменилась любопытством. Он внимательно рассмотрел все склянки и горшочки в «кабинете» лекаря, после чего более основательно обследовал весь верхний этаж башни. Здравый смысл говорил ему, что в подземелье спускаться не стоит.

Не спрашивая у лекаря разрешения, Адер после полудня, пока старик спал, стал брать коня и объезжать окрестности. Он решил, что жеребцу полезно размяться, поскольку старик им пользуется редко. Порой, когда он уезжал на много миль от своей маленькой тюрьмы, внутренний голос искушал его побегом. Ему хотелось скакать и скакать на коне как можно дальше и никогда не возвращаться. В конце концов, как старик сможет его догнать, не имея коня? Но Адер знал и другое: с того дня, как он поселился в башне старика, его семья могла уйти очень далеко. Вряд ли он смог бы теперь разыскать родню, а какой смысл тогда был бежать? Здесь у него был кров над головой и еда. Убежав, он лишился бы всего и вынужден был бы скрываться, потому что еще не отработал на лекаря положенный срок. Он смотрел по сторонам, видел дороги, ведущие назад, и в итоге неохотно поворачивал коня к башне.

Со временем Адеру начало казаться, что старик стал относиться к нему теплее. По ночам, когда они варили зелье, он ловил на себе взгляд лекаря — не такой суровый, как прежде. Старик стал немного рассказывать Адеру о содержимом горшочков и склянок, когда толок в ступке семена или отбирал травы для хранения; он произносил названия редких растений и говорил, для чего их можно применять. Предстоял новый визит в замок. Старик с нетерпением готовился к этому событию. Он ходил по комнате, взволнованно потирая руки.

— У нас есть новый заказ от графа, и сегодня мы начнем приготовления, — радостно проговорил он, когда Адер повесил на крюк его плащ.

— Что мы будем делать, господин? — спросил Адер.

— Граф обратился ко мне с особой просьбой. Задача очень трудная, но я готовил это зелье прежде. — Лекарь торопливо шаркал по дощатому полу, собирая баночки и горшочки с полок и ставя их на стол. — Принеси большой котел и подкинь дров — огонь почти погас.

Стоя у очага, Адер наблюдал за стариком. Первым делом лекарь выбрал лист бумаги из стопки рецептов, написанных от руки, и быстро пробежал его глазами, после чего прислонил к высокой склянке, чтобы можно было сверяться. Время от времени, отмеряя количество составных частей, он поглядывал на бумагу с рецептом и снимал с полок банки, содержимым которых прежде ни разу не пользовался при Адере. В одних лежали таинственные части тела животных — носы, кусочки кожи, мумифицированные мышцы. В других — блестящие кристаллы, белые и голубые. Старик налил нужное количество воды и велел Адеру подвесить тяжелый котел над огнем. Когда вода закипела, лекарь взял из склянки пригоршню желтого порошка и швырнул в огонь. Распространился дым с отчетливым запахом серы.

— Такого варева вы при мне ни разу не готовили, верно, господин? — спросил Адер.

— Нет, не готовил, — признался старик и, немного помедлив, добавил: — Это снадобье делает того, кто его выпьет, невидимым. — Он пытливо всмотрелся в лицо Адера. — Что ты об этом думаешь, мой мальчик? Веришь ли ты, что такое вправду возможно?

— Я сроду о таком не слыхал, — ответил Адер уклончиво. Сказать, что он не верит старику, он не решался.

— Быть может, тебе доведется кое-что увидеть своими глазами. Граф даст это зелье некоторым из своих приближенных, и они на одну ночь станут невидимыми. А можешь ты себе представить, что может вытворить целое войско невидимок?

— Да, господин, — ответил Адер и с этого мгновения стал смотреть на заклятия и зелья лекаря иначе.

— Теперь следи за котлом, и пусть вода хорошенько выкипит, как обычно. Когда выкипит, сними котел с огня и дай остыть. Потом можешь лечь спать — но не раньше. Это варево составлено из диковинных разностей, и некоторых составных частей у меня больше нет, так что ошибиться никак нельзя. Внимательно следи за котлом, — бросил старик через плечо и начал спускаться в подпол. — Как начнет светать, я встану и погляжу, как у тебя получилось.

В ту ночь Адера совсем не клонило в сон. Он сидел, прижавшись спиной к шершавой каменной стене, и думал о том, что старик солгал ему и его отцу. Он не был лекарем. Он был алхимиком, колдуном — а может быть, даже некромантом. Не диво, что крестьяне из деревни около замка сторонились его. Дело было не только в графе-перебежчике. Крестьяне боялись старика, и не зря: судя по всему, он водил дружбу с дьяволом. Бог знает, что эти люди могли думать про Адера.

Это варево отличалось от предыдущих. Вода выпаривалась очень долго. Только ближе к рассвету зелье более или менее загустело. Последние часы, наблюдая за паром, поднимавшимся над котлом, Адер все чаще поглядывал на стопку рукописных бумаг на столе старика. Наверняка там хранились и более интересные рецепты — и более выгодные, нежели тот, с помощью которого человека можно было на одну ночь сделать невидимкой. Старик наверняка знал, как готовить приворотные зелья и делать талисманы, способные приносить богатство и власть своему владельцу. А уж как превращать любой металл в золото — это должен был знать любой алхимик. Пусть Адер не умел читать — он мог бы найти грамотного человека, который прочел бы ему рецепты, а Адер потом поделился бы с ним прибылью.

Чем больше он думал об этом, тем сильнее овладевало им беспокойство. Он мог бы свернуть бумаги в рулон, спрятать в рукаве рубахи и прокрасться мимо Маргариты, которая с минуты на минуту могла проснуться. «Потом я буду весь день идти и уйду как можно дальше от башни», — думал Адер. На миг у него мелькнула мысль, не взять ли коня, но на это у него смелости не хватило. Конокрадство было суровейшим преступлением, каравшимся смертью. Старик по праву будет требовать казни Адера. Но рецепты… Даже если старик выследит своего слугу, вряд ли он дерзнет отвести Адера к графу. Лекарь вряд ли пожелает, чтобы местные крестьяне узнали о том, как сильно его колдовство, что его мистические познания хранятся там, где их можно найти, украсть и уничтожить.

Сердце Адера шумно билось. Он больше не мог противиться искушению. Он поддался своему желанию и ощутил огромное облегчение.

Адер свернул в тугой рулон столько листов бумаги, сколько осмелился взять, и сунул их в рукав рубахи. Тут как раз заворочалась Маргарита. Перед уходом Адер снял котел с огня и поставил на плиту остывать. Выйдя из башни, он выбрал знакомую тропу — ту, которая, как он знал, ведет на венгерские земли, к крепости, куда вряд ли могли сунуться те, кто сочувствовал румынам. Он шел несколько часов, ругая себя на чем свет стоит за то, что не догадался прихватить еды. К закату у него начала кружиться голова. Адер подумал, что успел уйти достаточно далеко, и решил заночевать в сенном сарае посреди покоса. Поблизости не было видно ни людей, ни скотины. «Вряд ли кто-то станет искать меня здесь, — подумал Адер. — Посплю на сене, как свободный человек».

Он очнулся от того, что его шею цепко сжала чья-то рука. В следующее мгновение он был рывком поднят на ноги. Адер сначала не увидел, кто поднял его, — было темно, но как только его глаза привыкли к темноте, он отказался им поверить. Тот, кто держал его, был хрупок, стар… Еще мгновение — и Адер понял, что это старик-лекарь. От него пахло серой и плесенью.

— Вор! Вот как ты отплатил мне за добро и доверие! — гневно взревел лекарь и швырнул Адера на землю с такой силой, что юноша прокатился до дальней стены амбара. Он не успел отдышаться, а старик снова оказался рядом с ним, схватил за плечо и оторвал от земли. Адер был охвачен болью и смятением: лекарь был стар и немощен. Как же дряхлый старик мог так легко поднимать его? Наверное, это была иллюзия. Бред, вызванный ударом по голове. Адер только успел подумать об этом, как старик во второй раз швырнул его на землю и принялся бить и пинать ногами. Удары были поразительно сильными. Боль пульсировала в голове Адера. Он был уверен, что вот-вот лишится чувств. Как в бреду, он почувствовал, что его поднимают и несут, — почувствовал по движению воздуха. Затем они помчались на большой скорости — явно верхом на коне, но даже могучий жеребец старика не был способен скакать так быстро. Адер мысленно твердил себе: «Это обман. Просто старик опоил меня каким-то зельем во сне». Уж слишком все было страшно, чтобы быть правдой.

Не выходя из оцепенения, Адер почувствовал, как утихает свист ветра и они со стариком обретают свой истинный вес. Затем к нему возвратились запахи: сырая затхлость башни, ароматы сгоревших трав и противная вонь серы. Он скорчился в клубок от страха. Упав на пол, приоткрыл глаза и с ужасом увидел, что он и впрямь в башне. Вернулся в свою тюрьму.

Старик подошел к нему. Он изменился. Возможно, это была игра света или обман зрения, но он выглядел высоким и устрашающим, совсем не похожим на старенького лекаря. Рука старика потянулась за кочергой. Потом он наклонился и взял рваное одеяло с соломенной лежанки Адера. Медленно и плавно он обернул кочергу одеялом и шагнул к нему.

Адер не спускал глаз с поднимающейся руки старика, но в тот момент, когда кочерга опустилась, он отвел глаза. Одеяло притупило удар, и железная палка не сломала костей юноши. Но таких жутких ударов прежде ему никто никогда не наносил. С этим кошмаром никак не могли сравниться отцовские пинки и затрещины, удары розгами и кожаным ремнем. Кочерга сдавливала мышцы и разбивала плоть и наконец добиралась до кости. Старик бил и бил его кочергой — по спине, плечам, ягодицам. Адер катался по полу, пытаясь увернуться от ударов, но орудие пытки вновь и вновь находило его, било по ребрам, животу, ногам. Вскоре Адер перестал ощущать боль. Он уже не двигался и даже не морщился, хотя удары продолжали сыпаться на его тело. А дышать все еще было больно. С каждым вдохом бока Адера словно бы лизали языки ослепительно-белого пламени, а внутренности будто поливали крутым кипятком. Он умирал. Старик решил забить его до смерти.

— Я мог бы отрубить тебе руку, понимаешь? Таково наказание за воровство. Но на кой черт ты мне будешь нужен однорукий? — Старик выпрямился и швырнул кочергу на пол. — Может, я и отрублю тебе руку потом, когда срок твоего служения истечет, чтобы все знали, каков ты. А может, не отпущу тебя и тогда, когда минует семь лет. Может, продержу тебя еще семь лет — в наказание за твое преступление. Как ты вообще мог подумать, что можешь уйти от меня? Как ты мог похитить то, что принадлежит мне?

Адер почти не слушал его слова. Он решил, что старик бредит, думая, что после таких побоев его слуга может выжить. Какие там еще семь лет — он до рассвета-то не дотянет. Горячая жидкость растекалась по кишкам Адера, поднималась к его глотке, выливалась в рот. Кровь лилась с его губ на дощатый пол, к ногам старика темным ручейком. Кровь изливалась из всех отверстий в теле Адера.

Адер моргнул. Старик перестал говорить. Он уставился на него пристальным взглядом и, согнув ноги в коленях, начал красться к Адеру, как кралась бы змея или ящерица. Оказавшись совсем близко, старик вдруг открыл рот и высунул язык. Потом протянул руку и одним костлявым пальцем прикоснулся к крови, текшей изо рта Адера. Провел окровавленным пальцем по своему языку, и с его губ слетел еле слышный блаженный вздох. В это мгновение Адер лишился чувств и порадовался этому. Но все же он успел запомнить еще кое-что: пальцы старика, гладящие его щеку и треплющие мокрые от пота волосы.

Глава 21

Утром Адера увидела Маргарита. Вид его был ужасен. Он обделался, его одежда пропиталась кровью насквозь и не отлипала от пола. Служанке пришлось отмачивать тряпье в теплой воде. Только так ей удалось размочить кровь.

Несколько дней Адер пролежал без сознания на соломенной лежанке, а когда очнулся, увидел, что вся его кожа покрыта громадными кровоподтеками — черными и лиловыми. Краешки синяков едва-едва начали желтеть и зеленеть. Кожа была горячая, к ней было больно прикасаться. Но все же Маргарите каким-то образом удалось вымыть Адера и надеть на него чистую полотняную ночную рубаху.

Адер то приходил в себя, то погружался в забытье. Бессвязные мысли метались в его голове. В самые кошмарные из сумеречных минут полусознания ему казалось, что к нему кто-то прикасается, что кто-то проводит пальцами по его щекам и губам. В другие моменты ему чудилось, что его переворачивают на живот и задирают рубаху. Последнее было более или менее объяснимо: Маргарита его обмывала, потому что он не мог подняться и сходить на горшок. У Адера не было сил ни шевелиться, ни сопротивляться.

Первым из чувств к нему вернулось обоняние, но запахи Адер ощущал, как ни странно, ртом — как привкус на языке. У крови был привкус железа, у говяжьего жира — привкус кислоты. Однажды его глаза открылись. Через несколько мгновений он увидел все, что его окружало, более или менее четко и убедился в том, что не ослеп. Однако при этом он гораздо острее ощутил боль. Ныла грудь, урчало в животе, каждый вдох отдавался болью в переломанных ребрах. С болью вернулся голос. Он попытался сбросить одеяло и встать.

К нему бросилась Маргарита. Она пощупала лоб Адера, по очереди согнула его руки и ноги, чтобы проверить, не сломаны ли кости и сможет ли он передвигаться самостоятельно. Какой прок от работника, который лишился руки или ноги?

Она накормила Адера горячей похлебкой, а потом до вечера занималась своими делами, не обращая на него никакого внимания. Адеру оставалось одно: смотреть в потолок и отмечать течение времени по тому, как квадратик солнечного света перемещается по стене. Он лежал и считал часы до темноты, когда проснется старик. Его пробуждения Адер ждал со страхом. «Уж лучше мне было умереть в ту ночь, — думал он, — чем очнуться, будучи совершенно беспомощным. Долго ли я буду выздоравливать? На что я буду годен, когда кости срастутся? Может, стану горбуном или хромым калекой?» Но на лице вроде бы не осталось ни шишек, ни шрамов. Голову Адера старик пощадил. Если бы он ударил кочергой по голове, то раскроил бы ему череп.

Квадрат солнечного света угас, и, стало быть, день закончился. Адер знал, что вот-вот придет старик. Он решил притвориться спящим. Маргарита тоже почувствовала, что лекарь скоро поднимется из своего подземелья, и стала спешно готовиться ко сну. Старик поднялся по лестнице и не дал Маргарите лечь. Он схватил ее за руку, указал на ложе Адера и вопросительно посмотрел на служанку. Но Маргарита видела, как Адер закрыл глаза и притворился спящим, поэтому она только покачала головой, улеглась на солому и укрылась одеялом.

Старик подошел к лежанке Адера и низко наклонился. Юноша старался дышать как можно ровнее и тише и не дрожать. Он ждал — что будет делать лекарь. Долго ждать не пришлось. Холодная костлявая рука прикоснулась к щеке Адера, затем — к кадыку, потом скользнула по груди и легла на плоский живот. Старик едва прикасался к покрытой синяками коже, но Адер всеми силами сдерживался, чтобы не корчиться от боли.

Рука лекаря поползла ниже. Адер едва не вскрикнул. Старик принялся гладить его мужское достоинство. Но это продолжалось недолго. Лекарь убрал руку, отвернулся, выпрямился и быстро ушел за дверь, в ночную тьму.

От ужаса Адер едва не вскочил на ноги, несмотря на свое плачевное состояние. Ему хотелось бежать, но он не мог. Ни руки, ни ноги его не слушались. Старик был значительно сильнее, нежели казался; Адер и в полном здравии не смог бы устоять против него, а уж сейчас — тем более. Он даже ползти по комнате не мог, чтобы найти оружие для обороны. В полном отчаянии Адер осознал, что ничем не может себе помочь, что ему придется терпеть все, что только лекарь пожелает с ним сделать.

Он коротал дни, вспоминая обо всей работе, которую делал для лекаря, обо всех эликсирах и мазях, которые готовил под руководством старика. Не было ли хоть чего-нибудь, хоть какого-то снадобья, которым он смог бы защитить себя? Такие мысли были безнадежны, хотя и освежали воспоминания Адера о составных частях этих могучих зелий, о пропорциях, запахах, густоте. Но он до сих пор не знал, для чего они предназначены — кроме одного варева, даровавшего человеку невидимость.


Адеру удалось обманывать старика еще два дня, а потом тот догадался, что сознание к его подмастерью вернулось. Лекарь стал проверять его руки, ноги и суставы так, как это делала Маргарита, и приготовил эликсир, Который вливал в глотку Адера. Именно эликсир выдавал истинное состояние Адера. Питье было горькое и жгучее. Юноша морщился и содрогался всем телом.

— Надеюсь, ты хорошо усвоил урок, — проворчал старик, шагая вокруг стола. — Хоть что-то хорошее вышло из твоего предательства. Урок такой: ты никогда не сможешь убежать от меня. Я всегда найду тебя, куда бы ты ни направился. Я не знаю, что такое «далеко», что такое «глубоко». Так что от меня нельзя укрыться нигде, как бы ты ни старался. В следующий раз, когда ты попытаешься уклониться от работы, за которую я уплатил, или попробуешь украсть что-то из того, что принадлежит мне, давешние побои покажутся тебе самым легким наказанием. Если я хотя бы почую, что ты меня ослушался, я прикую тебя цепью к стене этой башни, и ты больше никогда не увидишь света дня, понял?

Адер устремил на старика взгляд, полный ненависти, но тот даже глазом не моргнул.

Через несколько недель юноша смог вставать с лежанки и немного ходить по комнате, опираясь на палку. Всякий раз, когда он пробовал поднять руки, у него хрустели и болели ребра, поэтому Маргарите он услужить не мог, но по вечерам, как прежде, немного помогал лекарю. Правда, какие бы то ни было разговоры между ними прекратились. Старик только выкрикивал приказания, а Адер, исполнив их, старался скрыться с глаз.

Через пару месяцев, постоянно получая порции едкого эликсира, Адер набрался сил. Он уже мог приносить воду и колоть дрова. Мог пробежать небольшое расстояние и не сомневался, что одолел бы поездку верхом, представься ему такая возможность. Порой, собирая в лесу травы, Адер подходил к склону холма, смотрел на широкую зеленую долину и вновь думал о бегстве. Он страстно мечтал освободиться от старика, но все же… Стоило Адеру задуматься о наказании, ему сразу становилось тошно, и он возвращался в башню, порой доходя до мысли о самоубийстве.

— Завтра ты должен пойти в деревню и найти девочку. Она должна быть девственна. Расспрашивать никого нельзя, нельзя привлекать к себе внимание. Просто найди это дитя, вернись и скажи мне, где она живет.

Горло Адера сжалось от страха:

— Но как мне узнать, что девочка непорченая? Неужто я должен сам…

— Тут и думать нечего. Найди маленькую девочку. Уж я сам во всем смогу убедиться, — ледяным тоном проговорил старик.

Больше он ничего не стал объяснять, да Адер и не нуждался в объяснениях. Он знал, что в лекаре есть что-то дьявольское, и все же не мог отказаться выполнять его приказы. Обычно походы в деревню его радовали. Ему нравилось хоть ненадолго окунуться в атмосферу шумной семейной жизни — и пусть эти люди были ему чужими. Но на этот раз Адер пошел в деревню с тяжелым сердцем. Он постарался не подходить к домам ближе, чем нужно, но деревня была маленькая, и его здесь знали. Стоило ему заметить играющих детей или тех, кто помогал родителям дома или в огороде, их сразу же загоняли в дом, а на Адера смотрели угрожающе.

Боясь того, как поведет себя лекарь, услышав эти вести, Адер отправился к башне незнакомой дорогой — в надежде, что это принесет ему удачу. Тропа вывела юношу на поляну, где, к его изумлению, стояли несколько фургонов, очень похожих на те, в которых жили и путешествовали его родственники. Неподалеку от деревни остановился цыганский табор. Сердце Адера наполнилось надеждой. Может быть, родители решили разыскать его? Он стал ходить по табору, но не увидел ни одного знакомого лица. Правда, в таборе хватало детей самого разного возраста. Были тут и краснощекие мальчишки, и миловидные девочки. Адер и сам был цыганом, поэтому на него здесь особо не глазели, хоть он и был незнаком этим людям.

«Могу ли я совершить такое святотатство?» — мысленно спрашивал он себя. С часто бьющимся сердцем Адер переводил взгляд с одного лица на другое. Он был готов бежать, охваченный ненавистью к самому себе. Как он только мог выбрать ребенка, который попадет в руки этого чудовища? И вдруг ему встретилась девочка, очень похожая на его возлюбленную Катарину в то время, когда он ее впервые увидел. Такая же сливочно-белая кожа, те же пронзительные темные глаза, та же обезоруживающая улыбка. Казалось, судьба совершила выбор вместо Адера. Победил инстинкт самосохранения.

Лекаря вести порадовали. Он велел Адеру в этот же вечер, как только стемнеет, отправиться в табор и, когда все уснут, украсть девочку и принести к нему.

— Все справедливо, не так ли? — каркающе рассмеялся старик. Возможно, он решил, что после его слов Адеру будет легче выполнить приказ. — Твои сородичи отреклись от тебя, они отдали тебя мне, даже не задумываясь. Теперь у тебя есть возможность отомстить.

Но Адера слова старика не убедили. Он сердито спросил:

— Зачем вам нужна эта девочка? Что вы с ней сделаете?

— Не твое дело. Исполняй приказ, — буркнул старик. — Ты только-только начал выздоравливать, верно? Не хотелось бы снова ломать тебе кости.

«Хоть бы Бог мне помог», — с тоской подумал Адер, но решил, что молитвы бесполезны. У него были все причины верить, что и он, и несчастная девочка обречены и ничто не спасет ни ее, ни его.

Поздно вечером Адер отправился в табор, стал ходить от фургона к фургону и заглядывать в окошки и за ширмы. Наконец он нашел девочку. Она спала на одеяле, свернувшись калачиком, как котенок. Затаив дыхание, Адер бесшумно открыл дверцу и схватил ребенка. Отчасти ему хотелось, чтобы девочка закричала — и пусть бы его тогда поймали. Но девочка крепко спала у него на руках — как заколдованная.

Адер побежал к лесу, не слыша звуков погони. Никто не стал его преследовать, не проснулись и родители девочки. Только позже ребенок начал ворочаться и хныкать. Адер не знал, как быть. Он лишь прижал девочку крепче к своей груди, надеясь успокоить ее. Ему очень хотелось быть смелее и нарушить зловещий приказ старика, но он ничего не мог поделать. Он бежал через лес напролом и горько плакал.

И все же, когда до башни было совсем недалеко, Адера вдруг охватила отчаянная отвага. Он понял, что не может тупо выполнять желания лекаря, чем бы это ему самому ни грозило. Его ноги словно бы сами остановились. Еще несколько шагов — и он повернул обратно. К тому времени, как он добрался до опушки леса, девочка проснулась, но вела себя тихо, не плакала. Адер опустил ее на землю и встал перед ней на колени.

— Возвращайся к папе и маме, — сказал он девочке. — Скажи им, чтобы они как можно скорее уходили отсюда. Здесь вам грозит большая беда, если твои родители не послушают этого предупреждения.

Девочка потянулась к щеке Адера, прикоснулась к блестящей дорожке его слез.

— А как мне им сказать — кто нас предупредил?

— Как меня зовут, значения не имеет, — сказал Адер. Он понимал, что даже если цыгане будут знать его имя и пожелают найти его и наказать за проникновение в табор и кражу ребенка, это уже будет неважно. К этому времени он будет мертв.

Стоя на коленях в траве, Адер проводил взглядом девочку, бегущую к фургонам. Как он жалел о том, что сам убежать не может. Ему так хотелось со всех ног помчаться к лесу, бежать, бежать и бежать куда глаза глядят, но он знал, что это бесполезно. С таким же успехом можно было просто вернуться в башню колдуна и получить наказание.

Когда Адер открыл дверь башни и вошел, старик сидел за столом. Легкое волнение в его взгляде быстро сменилось привычным укором и недовольством.

Лекарь поднялся из-за стола. Он вдруг стал высоким, как могучее дерево:

— Ты подвел меня, как я вижу. Не скажу, чтобы это меня удивило.

— Быть может, я ваш раб, но в убийцу вам меня не превратить. Я не стану этого делать!

— Ты все еще слаб. Как же ты слаб… И труслив. Мне надо, чтобы ты стал сильнее. Если бы я считал, что ты на это не способен, я бы убил тебя нынче же ночью. Однако пока я не уверен… поэтому сегодня я тебя не убью, а только накажу. — С этими словами старик с такой силой ударил своего слугу по лицу, что Адер рухнул на пол и лишился чувств. А когда он очнулся, старик приподнял его голову и поднес к его губам кубок. — Выпей это.

— Что это? Яд? Вот так вы меня убьете?

— Я сказал: сегодня я тебя убивать не стану. Но это не значит, что у меня на уме нет кое-чего другого. Выпей это, — повторил старик, жестоко сверкая глазами. Адер всмотрелся внутрь кубка. — Выпей, и не почувствуешь боли.

Честно говоря, в этот момент Адер предпочел бы яд, поэтому залпом выпил предложенный стариком напиток. Очень скоро его охватило странное чувство. Оно не было похоже на головокружение и ступор, возникавшие после приема целительного эликсира. Сначала он ощутил покалывание в руках и ногах, а потом вдруг его тело обмякло, дыхание замедлилось. Покалывание добралось до основания черепа. Адер едва соображал, но что-то подсказывало ему, что старик задумал какую-то пакость.

Лекарь стоял рядом со своим слугой и смотрел на него холодным, неприятным взглядом. Адер почувствовал, что его поднимают и несут. Он слышал и чувствовал телом шаги старика. Ниже, ниже, еще ниже — в подпол, где он ни разу не бывал, в покои лекаря. Тело Адера сковал ужас. В подземелье было сыро и душно. Это была настоящая темница. По углам шуршали крысы. Старик бросил Адера на свою постель — вонючий матрас из заплесневелой овчины. Адеру хотелось уползти прочь, но тело его не слушалось.

Старик забрался на кровать и принялся раздевать своего пленника. Он стащил с Адера рубаху, расстегнул ремень.

— Сегодня, — процедил старик сквозь зубы, — ты преступил последний порог дозволенного. С этой ночи не останется ничего, что бы я не заставил тебя сделать. Поэтому ты отдашься мне. — Он грубо сорвал с Адера штаны.

Адер зажмурился. Это было так унизительно… Потом он почти ничего не мог вспомнить — наркотическое зелье окончательно лишило его сознания. Единственное, что осталось в памяти, так это слова старика о том, что он прекрасно знал об их забавах с Маргаритой и что теперь этому конец. Он не желал, чтобы Адер тратил свои силы на эту потаскушку.

Глава 22

Утром Адер проснулся на верхнем этаже, на лежанке из соломы. Его одежда была разбросана по полу. Его подташнивало, и голова кружилась после действия дурманящего зелья. Юноша помнил предупреждение старика, но не знал, что еще делал с ним старый развратник. Адеру хотелось броситься вниз и заколоть лекаря ножом, пока тот спит. На миг эта мысль ослепила его, но он понимал, что происходит нечто таинственное, сверхъестественное. Физическая сила старика и все прочее, на что он был способен, не имели никаких логических объяснений. Наверняка его могущество было настолько велико, что он не позволил бы убить себя в своем логове.

Весь день Адер пытался собраться с мужеством и попытаться бежать. Но знакомый страх приковывал его к месту. Холодная боль в костях напоминала о том, чем придется расплатиться за непослушание. Поэтому, как только солнце завершило свой дневной путь по небу и начало смеркаться, Адер сел у стены и устремил взгляд на последние ступени лестницы.

Старик не удивился, увидев своего слугу. Хитрая ухмылка тронула его губы, но он не приблизился к Адеру, а, как обычно, принялся за свои дела. Сняв с крючка плащ, он сказал:

— Сегодня я еду в замок по особому поводу. Если ты знаешь, что лучше для тебя, то к моему возвращению ты будешь здесь.

Он ушел, а Адер без сил опустился на пол у очага. Он так жалел, что у него не хватает храбрости броситься в огонь.


Жизнь шла таким образом месяц за месяцем. Избиения стали регулярными, хотя кочергу старик больше в руки не брал. Адер быстро сообразил, что для побоев нет никаких причин; он вел себя так послушно, что наказывать его было не за что. Избиения просто-напросто служили назиданием. Время от времени лекарь подвергал Адера унижению, забавляясь с ним. Старик заставлял Маргариту подмешивать наркотические зелья к пище или питью Адера, чтобы тот не сопротивлялся его воле. Адер быстро понял, что к чему, и стал отказываться от еды. Тогда старик бил его и заставлял глотать одурманивающие эликсиры до тех пор, пока Адер не становился беспомощным.

Словом, старик совсем распоясался. То ли решил дать себе волю, то ли всегда был таким. «Уж не убил ли он своего предыдущего слугу, — гадал Адер, — а потом нашел меня?» Граф стал порой присылать к старику молодую женщину, чтобы та его ублажала. Эту несчастную люди графа взяли в плен во время одного из набегов на венгерские земли. Старик отводил женщину в подземелье и приковывал к своей кровати. Днем женщина страшно кричала. Эти вопли сводили с ума Адера; они были для него наказанием за то, что он не находит в себе мужества спуститься в логово лекаря, спасти бедняжку и помочь ей бежать.

Время от времени, после того как старик удалялся на свои ночные похождения, Маргарита посылала Адера вниз с едой для несчастной пленницы. Юноша помнил, как неохотно спустился в подземелье в первый раз и увидел бедную женщину. Та лежала под одеялом обнаженная и дрожала от страха. Она даже не стала просить Адера освободить ее. Страх сковал ее, она не притронулась к пище и питью. Адеру стало ужасно стыдно из-за того, что он воспылал к ней желанием. Он был изумлен и смущен. Как это могло быть? На этой самой кровати старик насиловал его, а теперь измывался над бедной женщиной, — и тем не менее Адер был охвачен похотью. Но он не посмел обладать этой женщиной — ведь она была собственностью лекаря. Дрожа от страсти, он оставил женщине еду и поднялся наверх.

Эта женщина стала первой на памяти Адера, но за ней последовали другие. Они обычно умирали в три дня, и старик заставлял Адера избавляться от трупов. Ему приходилось брать с кровати холодное женское тело и уносить в лес. Хоронить первую женщину было невыносимо тяжело. Адер рыл для нее безымянную могилу и старался не смотреть на ее тело.

Потом он более или менее привык к этой жуткой работе, но с ужасом стал замечать, что ему хочется прикасаться к окоченевшей груди мертвых женщин. Правда, он всеми силами сдерживался и ни разу не позволил себе надругаться над теми, кто и так подвергся массе унижений.

Так миновало несколько лет. Избиения и насилие мало-помалу пошли на убыль — возможно, потому, что Адер стал взрослее и физически крепче. Вероятно, старик стал его немного побаиваться. А может быть, теперь, возмужав, тот потерял для лекаря привлекательность.

После одной зимы, которая выдалась особенно холодной и жестокой, старик возвестил о том, что они скоро отправятся в Румынию, посетить его родовое поместье. Вперед был послан вестовой с распоряжением для вассала, который управлял поместьем, дабы тот привел в порядок счета и все приготовил к приезду господина. Граф предоставил своему придворному лекарю отпуск. Старик приобрел вторую лошадь — для Адера. К отъезду было приготовлено совсем немного поклажи — провизия, несколько смен одежды и два небольших сундучка. В путь тронулись, как только село солнце, и поскакали под покровом ночи на восток.

К концу седьмой ночи они уже были далеко на румынской территории и успели пересечь перевал в предгорьях Карпат.

— Наше путешествие закончено, — сказал Адеру лекарь, кивком указав на едва заметное сияние, исходившее от замка, уже заметного на горизонте.

По углам квадратной крепости стояли высокие башни. Их зловещие силуэты были хорошо видны при луне. Последний отрезок пути пролегал через тучные поля, через виноградники, раскинувшиеся у предгорий, мимо спящих на выпасах коров. Как только всадники приблизились к крепостной стене, перед ними распахнулись ворота. Во дворе хозяина ожидала толпа слуг с горящими факелами. Слуг возглавлял пожилой мужчина, державший в руках меховую шубу, которую он набросил на плечи старика, как только тот спешился.

— Надеюсь, путешествие вашей милости было благополучным, — произнес он с торжественностью, достойной священника, и пошел следом за лекарем по широким каменным ступеням.

— Я же здесь, не так ли? — буркнул старик на ходу.

Они вошли в замок. Адер смотрел и запоминал все мелочи. Замок был мощный, старый, но хорошо ухоженный. Юноша обратил внимание, что у прислуги вид испуганный — наверное, как и у него. Один из слуг взял его под руку и провел в кухню, где ему подали жареное мясо и птицу, а потом отвели в небольшую комнату. Той ночью Адер спал на настоящей пуховой перине, под одеялом с меховой оторочкой.


Адеру понравилось пребывание в замке. Он и не представлял, что кто-то может жить так роскошно — а уж тем более он, простой крестьянин. Здесь юноша был свободен от дел, которыми занимался в башне, и целыми днями бродил по замку. Лекарь был слишком занят делами своего поместья и на Адера внимания не обращал.

Управляющему по имени Лакту Адер понравился. Лакту был добрым человеком. Похоже, он чувствовал, какую тяжкую ношу несет по жизни подмастерье его господина. Управляющий говорил по-венгерски, и Адер впервые за несколько лет смог побеседовать с кем-то. Лакту был из рода, много лет состоявшего в услужении у семейства лекаря. Он сказал, что нисколько не удивляется тому, что лекарь в своем поместье почти не бывает. Его предшественники вели себя точно так же. Чаще всего они служили при дворе трансильванского князя. Лекарь являлся сюда примерно раз в семь лет, чтобы приглядеть за особо важными делами.

С помощью управляющего Адер получил доступ во все покои замка. Он увидел комнату, в которой хранились церемониальные одежды старика, а также побывал в винном погребе, где стояло множество кувшинов с вином, изготовленным в поместье. Но самой изумительной, конечно, была сокровищница, где можно было полюбоваться всем, что приобрело семейство сель Рау за время захватнических войн: короны и скипетры, украшения с драгоценными каменьями, монеты неведомых стран. Зрелище всех этих богатств напомнило Адеру о рукописных алхимических рецептах. Гигантский замок в далекой стране пропадал попусту. Просто преступно было так относиться к сокровищам.

Шла неделя за неделей. Лекаря Адер видел редко, но однажды вечером старик через слугу передал ему приказ вечером посетить церемонию в большом зале. Адер увидел, как старик подписывает бумаги, важные для всех, кто обитал в его поместье. Рядом с правой рукой лекаря на столе стояла тяжелая печать. Лакту брал бумаги по очереди, зачитывал вслух и клал перед господином, чтобы тот подписал. Затем управляющий наливал на бумагу чуть ниже подписи старика красный воск, а старик прижимал к воску печать с фамильным гербом — изображением дракона, поднимавшего меч. Позднее Лакту объяснил Адеру, что именно печать обеспечивает законные права сель Рау. Хозяева поместья частенько умирали вдали от родового гнезда, не успевая подобающим образом представить властям своих наследников — да не только властям, а даже управляющему. Поэтому новым хозяином поместья становился тот, кто обладал печатью.

Недели сменились месяцами. Адер с превеликой радостью не возвращался бы в Венгрию. Ему очень нравилось, что здесь к нему относятся, как к любимому сыну старика, а сам старик не докучает ему. В свободное время Адер занимался фехтованием со стражниками или садился верхом и ездил по окрестным деревням — смотрел, как живут люди. Об увиденном он говорил с управляющим, а от него узнавал все больше о жизни поместья и тонкостях управления им. О сборе урожая, о приготовлении вина, о заботе о скоте. Адеру хотелось верить, что Лакту добр к нему, но все же юноша не смел откровенничать с ним и молчал о подробностях жизни в башне. На доброту управляющего он отвечал сторицей, но ужасно боялся того, что подумает о нем Лакту, если узнает о его страданиях и о том, что он помогал старику в зловещих ритуалах. Адеру очень хотелось поведать Лакту об истинной, злобной сущности их господина, но он не знал, как это сделать, не запятнав себя.


Как-то ночью Адер проснулся, почувствовав, что в спальне кто-то есть. Зажигая свечу, он уже знал, что не один в комнате, но все же вздрогнул, увидев лекаря, стоявшего в изножье кровати.

Сердце у Адера ушло в пятки. Он вспомнил обо всех ужасах, на которые был способен старик.

— Господин, вы испугали меня. Вам нужна моя помощь?

— Я тебя так давно не видел, Адер. Захотел взглянуть на тебя и, клянусь, узнал тебя с большим трудом, — произнес старик шелестящим голосом. — Жизнь здесь пошла тебе на пользу. Ты вырос. Ты стал выше ростом… и сильнее.

В глазах старика вспыхнули искорки былой похоти. Адеру стало не по себе.

— Я тут многое узнал, — сказал Адер, решив показать лекарю, что он не терял времени даром. — Ваше поместье восхитительно. Не пойму, как вы только можете так долго не приезжать сюда.

— На мой вкус, жизнь тут слишком пресная. Со временем и тебе начало бы так казаться. Но именно для того я и пришел сюда сегодня: чтобы сказать тебе, что мы тут надолго не задержимся. Приближается лето, и я нужен в Венгрии.

Слова старика встревожили Адера. Он понимал, что пребывание в замке рано или поздно закончится, и все же ухитрился заставить себя верить, что эта жизнь будет вечной. Адер постарался не выдать разочарования. Старик плавно скользнул к кровати своего подмастерья, не спуская глаз с лица Адера. Он откинул одеяло и обнажил грудь и живот юноши. Подмастерье замер, но ничего не случилось. Старик полюбовался его телом и ушел.

Глава 23

Адер ждал, что после возвращения в башню жизнь пойдет как прежде. Но это оказалось невозможно. С ним слишком много всего произошло. У него в голове засела одна мысль, и он никак не мог от нее избавиться — особенно днем, когда рядом не было лекаря. Адер не мог забыть о том, что повидал в поместье: мощные стены замка, ухоженные поля, сокровищницу, слуг, крепостных крестьян… не хватало только помещика. А на пути Адера ко всему этому богатству стояло всего два препятствия: печать, которая теперь была спрятана где-то в башне, и смерть старика.

Печать можно было без особого труда разыскать. Убить старика — дело другое. Адер об этом думал не раз за время своего плена, прокручивал в голове, обыгрывал детали, но в конце концов отбрасывал эту идею, как бред сумасшедшего. Всякий раз, когда старик прибегал к рукоприкладству — были то побои или похоть, — Адер мысленно клялся себе, что заставит лекаря заплатить за это унижение. Но стоило ему вспомнить об избиении кочергой и месяцах мучительного выздоровления, и он прогонял мысль о мести.

Однако после тех побоев прошли годы, и Адер успел порядком подрасти и возмужать. Лекарь уже не так часто поднимал на него руку, да и похоти давал волю очень редко, расчетливо. Адер так давно ненавидел старика, что эта ненависть стала для него естественной, как дыхание. Он начал мыслить четче, жажда мести стала более яростной, неотвратимой. Он не осознавал, до какой степени изменился, вплоть до одного позднего вечера, когда ему пришлось в очередной раз хоронить мертвую женщину. Глядя на ее прекрасное тело, он понял, что последнее табу исчезло. Ничто не остановило бы его от насилия над трупом, но на самом деле ему хотелось другого: поиздеваться над мертвым телом старика, чтобы потом закопать его в сырую землю. Более того: Адер сделал бы это с радостью. Он не чувствовал ни страха, ни отвращения. Юноша утратил последние остатки нравственности. Оболочка за оболочкой, слой за слоем мораль покидала его. Он мог сравняться со стариком, и эта мысль нравилась Адеру. Впервые за много лет он почувствовал себя счастливым.


Первым делом нужно было обзавестись союзниками. Адеру были нужны помощники — крестьяне, которые ненавидели лекаря, служившего захватчику, румынскому графу. Адеру нужно было разыскать тех крестьян, кто затаил особую обиду на графа и был бы готов обрушить свой гнев на лекаря как на более легкую добычу. Если бы Адеру удалось доказать, что старик совершал преступления против жителей деревни — такие, от осуждения в которых граф не смог бы его защитить, тогда графу пришлось бы отвернуться и не смотреть, как крестьяне будут казнить его придворного лекаря. Все дело было в том, чтобы найти правильных людей, верный подход к ним и неопровержимые доказательства.

Как-то раз Адер отправился в деревню, чтобы найти кого-нибудь из духовенства. Он счел свой выбор верным. В аббатстве он нашел монаха, который в этот день был свободен от работы в поле. Монах был молоденький, розовокожий, как младенец. Его, похоже, сильно удивил приход подмастерья злобного лекаря, но когда Адер пал к ногам монаха и стал умолять о позволении поговорить с ним, тот не смог ему отказать. Потом они сидели в монастырской тишине, и монах слушал исповедь Адера о том, каково ему жилось в услужении у злого тирана. Адер объяснил, что был вынужден служить старику против своей воли. Не останавливаясь на мелочах, Адер сказал, что работа у злобного, развратного лекаря всегда была ему отвратительна. Монах стал его утешать — сначала робко, а затем все смелее. Адер понял, что обрел союзника. Под конец своего рассказа Адер намекнул на темные, страшные грехи, совершенные стариком и графом. Монах заверил юношу в том, что тот может прийти к нему в любое другое время и вновь облегчить душу.

Адер так и сделал. Придя к монаху во второй раз, он поведал о том, как старик велел ему украсть ребенка. Монах побледнел и отпрянул от Адера, как от гадюки, когда тот рассказал, где именно стояли цыганские кибитки. Затем монах подтвердил, что цыгане обратились в бегство, никому ничего не объяснив.

— Думаю, он хотел использовать это дитя для изготовления какого-нибудь страшного колдовского зелья — но что это было бы за зелье и для чего бы оно предназначалось, я сказать не могу. Однако ведь если для этого потребовалась бы человеческая жертва, это было бы сатанинское деяние, верно? — спросил Адер так, словно бы сам себе не верил. Он старался выставить себя невинной жертвой злого деспота.

Монах попросил его умолкнуть. Он не хотел верить собственным ушам.

— Клянусь, это правда, — сказал Адер, упав на колени. — Я могу доказать. Пергамент и бумага, на которых написаны заклинания, — это будет достаточным доказательством?

Потрясенный до глубины души, монах смог только молча кивнуть.

Адер знал, что днем, пока старик спит, вынести бумаги из башни легко, но, когда на следующий день он решил взять со стола улики, у него задрожали руки. «Не валяй дурака, — пытался уговорить он себя. — Столько лет прошло. Ты мужчина или все еще испуганный мальчик?» Ему так надоели страх и унижение, что он грубо схватил бумаги, быстро свернул их в рулон, убрал в рукав и, не сказав ни слова Маргарите, отправился в аббатство.

Когда монах начал читать потускневшие записи на листках пергамента, у него глаза полезли на лоб. Он попросил у Адера прощения за то, что не доверял ему, вернул бумаги и велел как можно скорее отнести их обратно в башню. Кроме того, он попросил Адера известить его, если старик задумает очередное жестокое убийство. Так или иначе, монаху нужно было время, чтобы схватить и засудить еретика, который состоял на службе у графа. Адер стал спорить. Он говорил, что лекарь в союзе с дьяволом, что он не заслуживает ни одного лишнего дня свободы. Однако монах все-таки колебался. Не так-то просто было набраться храбрости и дерзко выступить против графа. Чтобы распалить решимость монаха, Адер обещал вернуться к нему с новыми доказательствами того, что лекарь занимается колдовством.


В тот вечер Адеру было особенно сложно находиться рядом со стариком. Он вздрагивал, стоило только лекарю бросить на него взгляд. Он был уверен, что старик может понять, что Адер прикасался к его драгоценным пергаментам. Пока старик рылся в бумагах в поисках нужного рецепта, Адер ужасно переживал. Вдруг старик заметит, что чего-то недостает, что что-то не так: загнутый уголок, отпечаток пальца, монастырские запахи лаванды и ладана… Но старик спокойно продолжал работу.

Вскоре после полуночи старик, сидя за столом, устремил взгляд на Адера.

— Ты все еще хочешь научиться читать, мальчик мой? — довольно дружелюбно осведомился он.

Адеру показалось странным то, что старик вдруг заговорил об этом. Но если бы он дал отрицательный ответ, лекарь сразу бы понял: что-то не так.

— Да, конечно.

— Пожалуй, сегодня и начнем. Иди сюда, я покажу тебе кое-какие буквы на этой странице.

Старик поманил Адера пальцем. Затаив дыхание, юноша поднялся с пола и пошел к лекарю.

Старик не спускал с него глаз:

— Ближе, мой мальчик. Отсюда ты не увидишь буквы. Встань вот здесь.

Он указал на пол рядом с собой.

У Адера на лбу выступили капельки испарины. Он нерешительно шагнул ближе, и стоило ему сделать этот шаг, как старик проворно поднял руку и железной хваткой сжал его шею. Адер начал задыхаться.

— Сегодня для тебя очень важная ночь, Адер, мой милый мальчик. Очень важная, — проговорил он нараспев, встав со стула и оторвав юношу от пола, держа за горло. — Не думал, что ты так долго у меня проработаешь. Я собирался убить тебя давным-давно. Ты совершил одну большую ошибку, однако ты запал мне в сердце. Ты всегда был красив — особенной, диковатой красотой, но, кроме того, ты был более верен мне, нежели я считал возможным. Да-да, ты служил мне лучше, чем я предполагал, когда впервые увидел тебя. Поэтому я решил сделать тебя своим слугой — на веки вечные.

Он швырнул Адера о стену с такой силой, словно тот был тряпичной куклой. Силы покинули юношу. Старик поднял его и вновь понес вниз по лестнице в свое подземелье.

Адер то приходил в себя, то погружался в забытье, лежа на кровати. Он чувствовал, как прикасаются к его лицу руки старика.

— У меня есть для тебя драгоценный подарок, о мой мятежный бродячий мальчик. Ты думал, что я не прочту этого в твоих глазах, но я прочел…

Адеру стало страшно. Он подумал, что старик имеет в виду его договор с монахом.

— Но как только ты получишь этот подарок, ты больше мне ни в чем не сумеешь отказать. Этот дар свяжет нас, вот увидишь…

Старик наклонился к самому лицу Адера и зловеще уставился на него. И тут юноша заметил амулет, висевший на шее старика на кожаном шнурке. Лекарь сжал амулет в руке, чтобы Адер его не видел, но тот успел разглядеть его в тусклом свете свечи. Это был крошечный серебряный сосуд, украшенный тонкой резьбой и закрытый миниатюрной крышечкой.

Каким-то образом старику удалось заскорузлыми пальцами снять крышечку, которая, как оказалось, представляет собой тончайшую пробку, более похожую на иглу. На кончике иглы повисла капля густой жидкости цвета меди.

— Открой свой поганый рот, — приказал лекарь, держа иглу около губ Адера. — Сейчас ты получишь драгоценнейший дар. Большинство людей ради такого были бы готовы убить или выложить баснословные деньги. А я собираюсь истратить это сокровище на такое ничтожество, как ты! Делай, как приказано, неблагодарный пес, пока я не передумал!

Сопротивляться было бесполезно. Игла легко прошла между губами Адера и вонзилась в его язык.

Не боль, а скорее шок заставил Адера пытаться вырваться. Все его тело вдруг странным образом онемело. Сердце юноши замерло от страха. Он почему-то в одно мгновение осознал, что с ним происходит нечто бесовское. Адер чувствовал, что на него что-то со страшной силой давит, его сердце начало биться быстрее и быстрее. Оно словно бы изо всех пыталось толкать иссякающий поток крови к немеющим рукам и ногам, к мозгу. А старик не отпускал его. Он сидел на нем верхом — тяжелый, словно камень, бормотал что-то на непонятном языке, колол руку Адера иглами и что-то рисовал на ней чернилами. Адер догадывался, что совершается некий сатанинский ритуал. Адер пытался оттолкнуть старика, но это ему не удалось, а вскоре и сил для борьбы не осталось. Его легкие опустели, он не в силах был сделать вдох. Дергаясь в спазмах, кашляя, выгибая спину, он холодел, кожа его начала синеть. Адеру казалось, что его хоронят заживо, запирают наглухо в теле, которое летит по спирали вниз…

Но яростная воля внутри Адера сопротивлялась смерти. Он знал: если он умрет, старик никогда не будет наказан, а больше всего на свете Адеру хотелось дожить до этого дня.

Лекарь не сводил глаз с бьющегося в предсмертной агонии Адера:

— Какая сила. Тебе очень хочется остаться в живых. Это хорошо. Какой ненавистью пылают твои глаза. Этого я и ожидал, Адер. Твое тело вот-вот умрет окончательно. Это на какое-то время займет твое внимание. Лежи смирно.

Когда тело Адера больше не могло бороться, оно начало умирать. Пришло окоченение. Сознание юноши оказалось в ловушке. Он неподвижно лежал на кровати. А старик рассказывал о том, как стал алхимиком. Он, конечно, не ожидал, что Адер, простой паренек, поймет, как привлекательна эта наука, как он вошел в нее, будучи обученным лекарем. Но он стал не только алхимиком, а одним из тех немногих, кто от тайн естества шагнул в тайны сверхъестественного. Превращение простых металлов в золото — это всего лишь иносказание. Было ли это ясно Адеру? Истинный ученый стремится не к тому, чтобы изменять природные вещества. Он пытается изменить природу человека! За счет очищения ума и посвящения своей жизни только алхимии лекарь стал одним из самых просвещенных, самых могущественных людей на земле.

— Я могу повелевать водой, огнем, землей и ветром. Ты это видел сам — и знаешь, что это правда, — хвастливо говорил старик. — Я могу делать людей невидимками. Я силен, как в юности, — а ведь это изумляет тебя, не так ли? На самом деле, теперь я сильнее, чем был раньше. Порой я силен, как двадцать мужчин! Я и временем могу управлять. Тот дар, которым я наделил тебя… — Старик самодовольно и надменно ухмыльнулся, — …это бессмертие. Ты, мой почти идеальный слуга, никогда не уйдешь от меня, ты никогда не ослушаешься. Ты никогда не умрешь.

Эти слова Адер слушал, умирая, и надеялся, что все это неправда. Служить лекарю вечно? Он молился, чтобы смерть забрала его. Ему было так страшно, что он заставил себя не слушать, что говорит старик, но это уже не имело значения.

До того мгновения, когда его поглотила тьма, он все же успел расслышать еще кое-что. Лекарь говорил о том, что существует единственный способ избежать вечности. Погибнуть можно было только от руки того, кто сделал тебя бессмертным. Адера мог убить только лекарь.

Глава 24

Адер очнулся на кровати старика. Тот лежал рядом и крепко спал. Юноша сел. Он чувствовал себя необычно. Ощущение было такое, словно, пока он спал, все изменилось, но как — этого он понять не мог. Некоторые перемены были очевидны. К примеру, зрение. Он теперь мог видеть в темноте. Он видел крыс, снующих вдоль стены и забирающихся друг на дружку. Каждый звук он теперь слышал так отчетливо, словно находился совсем рядом с его источником, и все звуки были четки и ясны. Но сильнее всего ощущались запахи. Особенно один — сладковатый, насыщенный, с привкусом меди. Адер не мог подобрать для него название, хотя мучительно старался.

Через несколько минут лекарь зашевелился и открыл глаза. Он увидел замешательство Адера и рассмеялся:

— Часть дара, понимаешь? Чудесно, не правда ли? Теперь ты наделен звериным чутьем.

— Что это за запах? Я чувствую его повсюду.

Адер посмотрел на свои руки, на постель.

— Это кровь. Тут много крыс. Наверху спит Маргарита. А еще ты чувствуешь, как пахнут минералы в камнях, в стенах башни. Мягкая земля, чистая вода. Все стало лучше, мягче, чище. Это и есть дар. Он возвышает тебя над остальными людьми.

Адер рухнул на колени около кровати:

— А вы? Вы такой же, как я? Отсюда вы и черпаете свою силу? Вы способны видеть все?

Старик загадочно улыбнулся:

— Такой ли я, как ты? Нет, Адер. Сам себя я такому преображению не подвергал.

— Почему? Вы не хотите жить вечно?

Старик покачал головой с таким видом, словно разговаривал со слабоумным:

— Это не так просто. Одного желания мало. Тебе не понять. Как бы то ни было, я немолод, и мой возраст многому помеха. Я не хочу жить вечно в этом старом теле.

— Если так, то как ты теперь собираешься удерживать меня, старик? — осмелев, спросил Адер. — Ты сделал меня сильным, и я больше не позволю тебе избивать меня. Господь свидетель: и обладать мной ты больше не будешь. Как же ты можешь надеяться удержать меня?

Старик пошел к лестнице. Обернувшись, он бросил через плечо:

— Между нами ничего не изменилось, Адер. Думаешь, я наделил бы тебя силой, которая позволила бы тебе бежать от меня? Я по-прежнему сильнее. Я могу задуть тебя, как свечу. Только я способен умертвить тебя. Помни об этом.

С этими словами лекарь исчез в темноте.

Адер стоял на коленях, весь дрожа. В то мгновение он не знал, верить старику или нет. Вправду ли странная сила наполнила его тело? Юноша устремил взгляд на свое предплечье. Он помнил, что именно в этом месте старик колол его кожу иглой и что-то рисовал чернилами. Может быть, это ему приснилось? Но нет: на коже темнел странный рисунок: два кружка словно бы исполняли некий танец. В сюжете было нечто знакомое, но Адер никак не мог вспомнить, где он мог видеть такое изображение.

Возможно, лекарь был прав: быть может, Адер был попросту глуп, чтобы уразуметь нечто настолько сложное. Но вечная жизнь… нет, в этот момент он меньше всего думал о вечности. Ему было все равно, будет он жить или умрет. Ему хотелось одного: убедить монаха осуществить задуманное. «Если я при этом погибну, — решил Адер, — туда мне и дорога».


Адер нашел монаха в церкви. Тот молился при свечах. Адер остановился перед порогом, гадая, помешает ли ему новое, сверхъестественное состояние войти в священное место. Если он попытается переступить порог, не оттолкнут ли его ангелы, не запретят ли входить в церковь? Адер вдохнул поглубже и перешагнул через дубовый порог без всяких нехороших последствий. По всей видимости, Бог не был властен над тем, в кого превратился ученик лекаря.

Монах увидел Адера, поспешил к нему, взял за руку и увел в темный угол.

— Нельзя, чтобы нас видели вместе, — сказал он. — В чем дело? Ты взволнован.

— Так и есть. Я узнал нечто еще более страшное, чем то, о чем уже рассказывал. Кое-чего я не знал о лекаре вплоть до вчерашней ночи.

«Не играю ли я с огнем?» — подумал Адер. И все же он был убежден, что ему хватит ума наговорить разных ужасов о старике, не подставив себя.

— Он прислужник Сатаны. Что может быть хуже?

— Он… он не человек. Он теперь одно из сатанинских созданий. Он предстал передо мной во всей своей зловещей сущности. Вы — служитель церкви, вы знаете о разном, что не принадлежит к этому миру, — о злобных существах, которых Сатана натравливает на простых смертных ради своих забав и наших мучений. Разве можно представить себе что-то более страшное, брат?

К превеликому облегчению, Адер не увидел недоверия в глазах круглолицего монаха. Клирик побледнел и затаил дыхание от страха. Наверное, припомнил ужасные истории, которые слышал раньше: о загадочных смертях, об исчезнувших детях…

— Он превратился в демона, брат. Вы даже не в силах представить себе, что это такое — находиться рядом с таким кошмарным созданием. От него смердит преисподней. Он наделен силой Люцифера.

Монах поднял руку, призывая Адера к молчанию:

— Демон? Я слыхал о демонах, живущих между людей, и о том, что они принимают разные обличья. Но еще никогда человеку не доводилось столкнуться с демоном лицом к лицу и уцелеть. — Монах вытаращил глаза и отшатнулся от Адера. — А ты здесь, жив и здоров. Что за чудо?

— Он сказал, что пока не готов завладеть мной. Сказал, что я еще нужен ему, как слуга. И Маргарита ему тоже нужна. Он припугнул меня, чтобы я не вздумал бежать. Он сказал, что тогда наказание будет более суровым. Теперь, когда я знаю, что он воистину…

Адер вздрогнул — весьма натурально.

— Дьявол?

— Да. Может быть, он сам дьявол.

— Мы должны немедленно увести тебя и Маргариту из этого дома! Вашим душам грозит погибель, не говоря уже о вашей жизни.

— Мы не можем рисковать, пока не выполним задуманное. Маргарите особо бояться нечего. Я ни разу не видел, чтобы лекарь поднял на нее руку. Что до меня, то он вряд ли сможет причинить мне больше зла, чем уже причинил.

Монах ахнул:

— Сын мой, он может забрать твою жизнь.

— Я стану одним из многих.

— Ты готов рискнуть жизнью, чтобы избавить деревню от этого чудовища?

Адер покраснел, охваченный ненавистью к лекарю:

— С радостью.

Слезы наполнили глаза монаха:

— Что ж, хорошо, сын мой, мы все сделаем, как задумали. Я поговорю с крестьянами — тихо, без шума, не бойся, — и узнаю, на кого из них можно рассчитывать. — Он встал и повел Адера к двери. — Следи за церковью. Когда мы будем готовы действовать, я привяжу к фонарному столбу белое полотнище. До тех пор жди. Наберись терпения и сил.


Прошла неделя, потом другая. Порой Адер гадал, не струсил ли монах, не бежал ли из деревни, побоявшись поссориться с графом. Он исподволь пытался разыскать печать, которую старик ставил на документах в поместье. Но впечатление было такое, будто после церемонии в замке печать исчезла, хотя Адер понимал, что лекарь не станет рисковать и не будет хранить печать слишком далеко от себя. Ему явно было нужно, чтобы она была под рукой. Как-то ночью, когда Маргарита уснула, а старик отправился на ночные похождения, Адер перерыл все ящики, корзины и сундуки, но так и не нашел тяжелую золотую печать на тонком шнурке.

И как раз тогда, когда терпение Адера было на исходе, настала ночь, когда на фонарном столбе около церкви затрепетало белое полотнище.


Монах стоял у входа в аббатство, держа в руке толстую свечу, как оружие. С тех пор, как Адер видел его в последний раз, тот столько пережил, что стал ужасно бледен. Веснушки сошли с его лица. Круглые, как у хомячка, щеки стали впалыми. Глаза, которые во время их первой встречи с Адером были такими ясными и чистыми, затуманились и стали печальными из-за всего, что довелось узнать монаху.

— Я говорил с людьми из деревни. Они нам помогут, — сказал клирик, доверительно сжав руку Адера, и увел его в тень, подальше от входа.

Адер постарался скрыть свою радость:

— Что вы задумали?

— Мы соберемся завтра в полночь и отправимся к башне лекаря.

— Нет-нет, только не в полночь, — возразил Адер, прикоснувшись к руке монаха. — Чтобы застать лекаря врасплох, лучше прийти в полдень. Как всякий злодей, он бодрствует ночью, а днем спит. Будет намного лучше, если вы придете к башне при свете дня.

Монах кивнул, хотя это явно расходилось с его планами:

— Понятно. Но как же графская стража? Ведь при свете дня нас могут увидеть.

— Караульные никогда не являются к башне. Если только не зазвучит сигнал тревоги, вам нечего опасаться стражников.

Это было не совсем так. Несколько раз стражники являлись в башню днем, но только с одной целью: они доставляли старику женщин. Правда, такое происходило редко. Да, прошло уже немало времени с того дня, когда лекарю последний раз привели женщину, а стало быть, риск возрастал, но все же… Адер решил, что рискнуть стоит, и о том, что караульные все же могут явиться в башню, монаху говорить не стал. Вдруг бы он испугался и раздумал?

— Да, да…

Монах рассеянно кивнул.

«Он ускользает от меня», — подумал Адер.

— И что вы собираетесь сделать со стариком, когда схватите его?

Монах вздрогнул и испуганно проговорил:

— Не мне решать судьбу человека…

— Да, святой отец, вы должны действовать от имени Бога. Вспомните, что Господь говорит о ведьмах и колдунах: им не должно позволять жить.

Он так крепко сжал руку монаха, словно хотел передать ему отвагу.

Клирик долго молчал, потом опустил глаза:

— Толпа… Я не могу ручаться за толпу. В конце концов, старого лекаря тут так сильно ненавидят…

Его голос был полон решимости.

— Это верно. — Адер согласно кивнул и немного расслабился. — Вы не можете быть в ответе за то, что случится. Это Божья воля.

Он с трудом сдержал злорадный смех. Ненавистный старик наконец получит по заслугам! Ему бы в одиночку ни за что с ним не совладать — притом что на его стороне дьявол, но от половины всех крестьян, проживавших в деревне, старик вряд ли сумеет защититься.

— Мне потребуется еще один день, чтобы сообщить людям о перемене времени. Скажу им, что к башне мы пойдем днем, — сказал монах.

Адер кивнул:

— Значит, послезавтра, в полдень.

Монах судорожно вздохнул и перекрестился.


Один день. У Адера остался один день на поиски печати. Иначе ее могли найти и прикарманить крестьяне. Он вернулся в башню, сражаясь с паникой. Где же могла лежать печать? Адер осмотрел все полки, все ящики, всю одежду лекаря. Он даже перебрал все, что лежало в сундуках, чтобы убедиться, что печать не спрятана в складках ткани. Неудачи только усугубляли отчаяние Адера. Он видел, что его планам не суждено сбыться. Он никогда не уйдет от лекаря, никогда не будет жить в уединенном замке, никогда не увидит ни родных, ни своей возлюбленной Катарины. «Тогда бы мне лучше умереть», — с тоской думал он. Его отчаяние было столь велико, что он был готов просить старика прикончить его из жалости и попросил бы, не будь его ненависть к лекарю столь горяча.

Когда Адер возвратился после тайной встречи с монахом, старик сидел за столом. Увидев своего слугу, он поднял голову.

— Мне бы завтра в деревню сходить, корма для лошадей купить, — сказал Адер старику, и стоило ему произнести эти слова, у него мелькнула еще одна мысль.

Старик забарабанил пальцами по столу:

— С этим придется денек повременить. Я изготовлю мазь, которую ты сможешь взять с собой и обменять у квартирмейстера в крепости на овес…

— Прошу прощения, но из-за моего небрежения запасы овса совсем иссякли. Лошади уже несколько дней без зерна, а травы уже совсем мало, им не хватает. Ждать никак нельзя. С вашего дозволения, я бы купил совсем немножко овса, чтобы лошадям на неделю хватило, а уж к квартирмейстеру я на следующей неделе схожу, когда вы успеете мазь изготовить.

Адер затаил дыхание. Он с замиранием сердца ждал ответа. Если старик ему откажет, придется как можно скорее придумывать новый план, чтобы вызнать, где лекарь хранит деньги и ценные вещи. Старик неодобрительно покачал головой, встал и спустился по лестнице в подпол. Адер за ним не пошел. Он стоял и слушал, навострив уши, словно охотничий пес, ловя каждый звук. Пол между этажами был сложен из толстых досок, но все же Адеру удалось расслышать, как старик копает землю, а потом передвигает что-то тяжелое. Звякнули монеты, а потом что-то большое снова сдвинулось с места. Наконец старик поднялся наверх и бросил на стол маленький замшевый мешочек с монетками.

— На неделю хватит. Только смотри, чтобы тебя не облапошили, — проворчал он.

Чуть позже старик удалился на ночную прогулку. Адер проворно спустился в подпол. Грязный пол выглядел как обычно, и только после самого тщательного осмотра Адер нашел то место, где старик рыл землю. У стены, в сыром, покрытом плесенью месте. С одного из камней старик соскреб грязь. Адер опустился на колени, ухватился за края камня кончиками пальцев и вытащил его из стены. Затем из небольшого углубления он вынул увесистый сверток и, развернув его, обнаружил туго набитый мешок с деньгами и печать — ключ от царства своих мечтаний. Она была завернута в кусок бархата.

Адер забрал деньги и печать и затолкал камень на место. Его щеки пылали от радости. Он так радовался тому, что нашел печать, что одержал хотя бы эту победу над своим угнетателем, который подвергал его таким унизительным мучениям.

Адер думал о том, что его отца стоило бы убить. Нельзя было позволять ему избивать мать, братьев и сестер. Нельзя было позволять отцу продать его в рабство. Надо было раз за разом пытаться бежать от лекаря и не сдаваться. А еще надо было убить мерзкого графа. Он заслуживал смерти как враг венгерского народа и как приятель того, кто был в союзе с Сатаной.

Он должен был бы помочь бежать Маргарите. Он мог бы отвести ее в какую-нибудь хорошую семью или в монастырь, где бы о ней позаботились.

На взгляд Адера, то, что он сделал, нельзя было назвать воровством. Лекарь был попросту должен отдать ему свое поместье. Не хотел отдать сам — значит он умрет.


В назначенный день Адер зорко наблюдал за солнцем. Так ястреб следил бы за полевой мышью. Монах и возглавляемые им крестьяне должны были явиться через час-другой. Вопрос был в том, стоит ли ему оставаться здесь и свидетельствовать о преступлениях лекаря.

Это было большим искушением — увидеть, как крестьяне вытаскивают старика из грязного подпола на свет солнца, как лицо его мучителя корчится от страха и изумления, услышать его вопли, когда его будут колотить дубинками и кромсать на куски серпами. Адер представлял, как он будет подстрекать крестьян, чтобы те обыскали башню, вытряхнули из сундуков дорогие наряды, разбили все склянки и банки, растоптали драгоценные химикаты, а потом сожгли ненавистную башню.

Печать была в руках Адера, но все равно он не мог ускакать в поместье лекаря, не зная наверняка, что со стариком покончено, что он за ним не погонится. Была все же одна веская причина исчезнуть до появления толпы: а вдруг старику удастся каким-то образом избежать гибели? Вдруг крестьяне испугаются? Вдруг старик все же наделил и себя бессмертием (он ведь так и не сказал об этом напрямую)? Тогда Адер, если бы он остался, тоже мог бы подвергнуться нападению. Если бы старик узнал о его договоре с монахом, юноша потом не смог бы отвертеться. Так что было бы лучше оставить лекаря в сомнениях.

Адер подошел к Маргарите. Та сидела над ведром с водой и чистила картошку. Он взял из ее руки картофелину и повел ее к двери. Маргарита, честная душа, заупрямилась, но Адер все же вывел ее из башни. Затем он оседлал стареющего жеребца, принадлежавшего лекарю. Он решил отвезти Маргариту в ближайший город, чтобы ей не пришлось присутствовать при казни старика.


К тому времени, когда Адер двигался обратно к башне, солнце уже клонилось к закату. Он не спешил. Он ехал по незнакомым тропам шагом, не натягивая поводьев. У него не было никакого желания наткнуться на толпу крестьян, обуреваемых чувством победы и неостывшей жаждой крови.

Адер заметил на горизонте столб черного дыма, но к тому моменту, когда он подъехал ближе, дым успел развеяться, остался только запах гари. Адер поторопил коня и вскоре выехал на знакомую полянку перед башней.

Дверь слетела с петель, земля вокруг обуглилась. Столбики и перекладины, из которых был построен загон, валялись на земле. Второй лошади на месте не было. Адер соскользнул со спины старого тяжеловоза и осторожно приблизился к дверному проему — черному и зловещему, как глазница черепа.

Стены внутри башни были покрыты потеками сажи. Казалось, какой-то жуткий великан скреб камни когтями, пытаясь вырваться наружу. Все было разбито и разбросано, как и ожидал Адер: осколки стекла, черепки, перевернутые котлы, кастрюли и ведра. Рабочий стол лекаря был разрублен топором на куски. Исчезли все алхимические рецепты вместе с останками лекаря. Если только… У Адера кровь похолодела в жилах при мысли о том, что крестьянам, возможно, все же не хватило смелости. Он начал рыться в осколках, переворачивать мебель, перебирать валявшуюся на полу одежду. Но он не нашел никаких останков старика — даже оторванного уха. Однако что-то непременно должно было остаться — обломок кости, обуглившийся череп — если, конечно, расправа крестьян над стариком удалась.

Адеру в голову полезли другие, более страшные мысли: не мог ли старик бежать в лес или спрятаться где-то внутри башни. В конце концов, за одним камнем в стене имелась небольшая ниша, так, может быть, существовала и потайная комната? А может быть, старик куда-то перенесся с помощью заклинания? Или за своего верного приспешника вступился покровитель, повелитель темных сил?

От страха у Адера ком встал в горле. Он сбежал по лестнице в подземелье. Здесь все выглядело еще ужаснее, чем наверху. В воздухе висел густой черный дым — видимо, очаг поджога был здесь. В комнате ничего не осталось, кроме горстки пепла на том месте, где стояла кровать графского лекаря.

Но Адер учуял за запахом дыма запах смерти. Он подошел к холмику пепла, присел на корточки и стал перебирать пепел кончиками пальцев. Он нашел кусочки костей и обломки суставов — еще горячие на ощупь. И наконец обнаружил большую часть черепа с клочком кожи и пучком длинных седых волос.

Адер встал и отряхнул сажу с ладоней. Без особой спешки он покинул башню. Обернувшись, последний раз обвел взглядом место, где прошли пять лет его мучений. Жаль, что каменные стены не сгорели. Он не взял ничего, кроме того, во что был одет, печати и мешочка с монетами. Наконец он вышел из зияющего дверного проема, сел верхом на старого жеребца и поскакал на восток, в Румынию.


Адер смог прожить в поместье лекаря немало лет, хотя владение и не перешло к нему напрямую, как он надеялся. Когда юноша явился в замок один, без лекаря, он сразу пошел к управляющему и сообщил ему, что старик умер. Адер объяснил Лакту, что жену и сына старик придумал, чтобы скрыть истинную причину своего холостяцкого образа жизни. А причина была в его наклонностях. Не имея наследника, старик оставил поместье своему верному слуге и помощнику. В доказательство Адер продемонстрировал управляющему печать.

Сомнения управляющего были написаны у него на лице. Он сказал, что о правах на наследование следует заявить князю. Но если заявляющий о таковых правах кровным наследником не является, судьбу собственности решает князь. Прошло несколько лет, прежде чем тот принял решение не в пользу Адера. Ему было позволено жить в поместье и сохранять фамильный титул, но собственником земель стал князь.

Настал день, когда Адер больше не мог жить в замке. Лакту и вся прислуга успели состариться, а Адер оставался в точности таким же, каким приехал без старика. В общем, чтобы не вызывать подозрений, ему разумнее было на какое-то время удалиться и где-то затаиться, а потом, через пару десятков лет, вернуться с золотой печатью и выдать себя за своего собственного сына.

Он решил отправиться в Венгрию, куда его влекло сердце, и попытаться разыскать какие-то следы своей родни. Адеру нестерпимо хотелось увидеть всех их — но не отца, конечно. Только лекаря он ненавидел сильнее собственного отца. Его мать наверняка состарилась и жила со старшим сыном, Пету. Остальные братья и сестры повзрослели и, скорее всего, обзавелись семьями. Адеру не терпелось повидаться с ними и узнать, как сложилась их судьба.

Два года Адер искал свою семью. Он начал с тех земель, откуда старик забрал его, а потом искал следы родных повсюду. Наконец, когда наступила вторая зима его трудных поисков, он въехал в деревню на берегу озера Балатон и стал искать людей, которые были бы похожи на него внешне.

Наконец он поравнялся с домишками на окраине деревни, и у него возникло странное чувство — словно совсем рядом находится кто-то близкий, родной. Адер спешился, в темноте подкрался к домам и стал заглядывать в окна. Всматриваясь в щелку между ставен, при свете свечи он разглядел несколько знакомых лиц.

Они, конечно, сильно изменились. Кто-то растолстел, кто-то увял, чье-то лицо покрылось морщинами, но все же он узнал эти лица. Его братья сидели у очага, пили вино, играли на скрипке и тамбуре. С ними были незнакомые Адеру женщины — наверное, жены. Но матери нигде не было видно. Наконец его взгляд упал на Раду. Тот был высоченный, широкоплечий, с могучей грудью… Как же Адеру хотелось распахнуть настежь дверь, вбежать в дом, крепко обнять Раду и возблагодарить Бога за то, что его брат жив, что он избежал всех пыток и страданий, которые выпали на долю Адера. И тут он вдруг осознал, что Раду, его младший братишка, выглядит старше его, да и не только Раду — все его братья. А потом Адер увидел, как к Раду подошла женщина и улыбнулась. Тот положил руку ей на плечо и притянул к себе. Это была Катарина — она стала зрелой женщиной, настоящей красавицей, и они с Раду любили друг друга. А Раду был так похож на Адера. Только выглядел старше.

Стоя на холоде, в темноте, Адер все еще горел желанием увидеться с родными, обнять их, поговорить по душам, сказать им о том, что он не погиб от рук злобного старика. Но вдруг ужасная мысль мелькнула у него. Он понял, что видит своих близких в последний раз. Как бы он смог растолковать им, что с ним произошло и что ему еще предстояло? Как бы он объяснил, почему никогда не состарится? Как бы сказал, что он теперь не такой же простой смертный, как они, что превратился в нечто такое, чего и сам не в силах был понять?

Адер подошел к дверям, вытащил из кармана мешочек с монетами и положил у порога. Денег там было достаточно, чтобы его родные перестали скитаться. Пройдет время — и они возблагодарят Господа за милосердие и щедрость. А Адер тогда уже будет в нескольких днях пути на север. Он затеряется в толпе больших городов — Буды и Сегеда, и станет учиться смиряться со своей судьбой.


К концу рассказа я отодвинулась от Адера. Наркотический дурман развеялся. Я не знала, бояться его или восторгаться им.

— Зачем ты рассказал мне эту историю? — спросила я, вздрогнув от его прикосновения.

— Считай, что это предупреждение, — загадочно ответил он.

Глава 25

Граница штата Мэн

Наши дни


Люк сворачивает с шоссе на ухабистую грунтовую дорогу и медленно ведет универсал по колдобинам. Добравшись до поворота, он останавливает машину чуть поодаль от подъездной дороги, но двигатель оставляет включенным. За облетевшими деревьями прекрасно виден пропускной пункт на канадско-американской границе. Очень похоже на собранную из деталей детского конструктора композицию: множество будочек и платформ, занятых грузовыми и легковыми машинами. Над ними — синеватое облако выхлопных газов.

— Вот куда мы направляемся, — говорит Люк, указывая за ветровое стекло.

— Серьезный объект, — говорит Ланни. — Я думала, мы проедем через какой-нибудь заброшенный пограничный пункт — два охранника и бладхаунд. Ну, посветят в машину фонариком, и все.

— Вы уверены, что хотите пройти через все это? Есть и другие способы попасть в Канаду.

Люк говорит это, хотя и не уверен, что ему стоит еще больше подстрекать Ланни к нарушению закона.

Ланни смотрит на Люка таким взглядом, который проникает ему прямо в сердце. Так ребенок посмотрел бы на отца в поисках сочувствия и помощи.

— Ну нет, вы меня уже так далеко увезли. Перевезите меня через границу. Я вам доверяю.

Они едут к пропускному пункту. Нервы у Люка начинают сдавать. Автомобилей не так уж много, бывает и больше, но все же придется не меньше часа просидеть в машине. Такая перспектива не радует. Полиция уже могла объявить их в розыск. Беглая, подозреваемая в убийстве, и врач, который помог ей бежать… Люк чуть было не съезжает с полосы, но вовремя спохватывается. Его руки, сжимающие руль, дрожат.

Ланни тревожно смотрит на него:

— С вами все нормально?

— Так долго… — бормочет Люк. Его лоб покрывается испариной, хотя снаружи морозный зимний день.

— Ничего страшного, — ласково произносит Ланни.

Неожиданно около будки, расположенной в конце соседнего ряда, зажигается зеленый свет. Люк круто поворачивает руль и жмет на газ. Он подрезает машины, мирно едущие вперед. Женщина-водитель крутит пальцем у виска, но Люку все равно. Он резко тормозит перед сотрудником пограничной службы.

— Торопимся? — ворчит пограничник, скрывая интерес за невозмутимостью, и протягивает руку за документами. — Обычно мы берем следующего по очереди, когда открываем новую полосу.

— Простите, — бормочет Люк. — Я не знал…

— В следующий раз знайте, договорились? — дружелюбно произносит пограничник, не глядя на Люка. Он изучает его водительские права и паспорт Ланни. Пограничник — мужчина средних лет, в темно-синей форме. По карманам его пухлого жилета рассованы рация, ручки и еще куча всяких разностей. В руках он держит клипборд и электронное устройство — похоже, это какой-то сканер. Его напарница, молодая женщина, обходит машину по периметру, держа в руке длинный шест с зеркальцем на конце. Видимо, проверяет, не прикреплена ли к днищу универсала бомба. Люк наблюдает за женщиной, глядя в боковое зеркало. У него снова разыгрываются нервы.

И тут у него мелькает мысль: если у него спросят техпаспорт, быть беде. Машина зарегистрирована не на его имя. «Это не ваша машина?» — спросит пограничник.

«Люди каждый день одалживают друг у друга машины, — пытается успокоить себя Люк. — Нет тут никакого криминала».

«Придется прогнать через базу данных, чтобы убедиться, что машина не угнана…»

«Не проси показать техпаспорт, не проси показать техпаспорт!» — мысленно твердит Люк. Он словно бы направляет эту мантру на пограничника, прогоняет от него мысль о техпаспорте. Если фамилия и имя Люка каким-то образом фигурируют в базе данных — типа «разыскивается для допроса», тогда с мыслью о побеге можно попрощаться. Люку не по себе. Ведь у него никогда, ни разу в жизни не было неприятностей с законом — даже в детстве. Он совершенно не умеет обманывать никаких чиновников. Он боится покраснеть, вспотеть, выказать излишнее волнение, и…

— Так вы врач? — спрашивает стоящий около машины пограничник.

Люк едва заметно вздрагивает:

— Да. Хирург.

«Глупость какая, — ругает он сам себя. — Ему все равно, какая у тебя специализация». Неизвестно почему в нем вспыхивает тщеславие медика. Так потребовал бы к себе внимания уставший капризный ребенок.

— Зачем направляетесь в Канаду?

Люк не успевает ответить. Через него к окошку тянется Ланни, чтобы ее увидел пограничник:

— На самом деле он оказывает мне услугу. Я у него гостила, и мне пора перекочевать к другим родственникам. Я могла бы на автобусе поехать, но он решил меня сам отвезти. Я отказывалась, но он уговорил. Я еду к двоюродному брату.

— О? И где же обитает ваш двоюродный брат? — интересуется пограничник.

— В Лак-Бене, — небрежно отвечает Ланни. — Точнее, он нас встретит в Лак-Бене, а живет он ближе к Квебеку.

Она знает название ближайшего городка. Это потрясает Люка. Просто чудо какое-то. Он немного расслабляется.

Пограничник входит в будку. Через исцарапанное оргстекло Люк видит его. Пограничник склоняется к терминалу. Можно не сомневаться, просматривает базу данных. Люк не отрывает глаз от будки. Он заставляет себя смотреть на пограничника, борясь с искушением надавить на педаль газа. На его пути нет ничего, что его остановило бы — ни полосатого шлагбаума, ни зубчатой полосы под колесами, готовой проткнуть шины.

Внезапно пограничник возникает около окошка и протягивает Люку паспорт и водительские права.

— Поезжайте… и приятного вам пребывания в Канаде, — говорит он и жестом велит им проезжать, после чего подзывает к себе следующего по очереди.

Люк не дышит до тех пор, пока пункт пересечения границы не исчезает в зеркальце заднего вида.

— Чего вы так испугались? — смеется Ланни, оглядываясь через плечо. — Мы же не террористы, мы не перевозим через границу никаких там контрабандных сигарет. Мы просто милые американские граждане, едущие в Канаду пообедать.

— Вот уж ничего подобного, — бормочет Люк, но тоже облегченно смеется. — Простите. Я ко всем этим шпионским штучкам не привык.

— Это вы меня извините. Я не хотела смеяться. Да, я понимаю, что вы в таких делах не мастак. Но справились отлично.

Она сжимает руку Люка.


Они останавливаются в мотеле на окраине городка Лак-Бен. Местечко совсем непримечательное, ничего особенного. Люк ждет в машине, а Ланни отправляется в офис. Он видит, как она болтает с пожилым джентльменом за стойкой. Тот не торопится, ему явно приятно поговорить с красивой молодой женщиной — как знать, может быть, сегодня такого шанса больше не будет. Ланни возвращается в машину, и они едут к номеру, окна которого выходят на лесополосу и дальний край ближайшей бейсбольной площадки. Их машина — единственная на автостоянке.

Войдя в номер, Ланни развивает бурную деятельность. Она распаковывает чемодан, заходит в ванную комнату, жалуется на качество полотенец. Люк садится на кровать. Он вдруг ощущает страшную усталость, ему срочно нужно прилечь. Он ложится поверх полиэстерового покрывала и смотрит в потолок. У него все плывет перед глазами. Он словно бы кружится на карусели.

— В чем дело?

Ланни садится рядом с ним на краешек кровати и трогает его лоб.

— Устал, наверное. После ночной смены я обычно приезжаю домой и сразу ложусь спать.

— Ну так поспите.

Ланни снимает с Люка туфли, не развязывая шнурки.

— Нет, мне надо вернуться. Мы всего в получасе езды от границы, — возражает Люк, но он не в силах пошевелиться. — Я должен вернуть машину…

— Глупости. К тому же это только вызовет подозрения на пропускном пункте, если вы мгновенно развернетесь и полетите домой.

Она укрывает Люка одеялом, роется в чемодане и вытаскивает герметичный пакет, набитый самыми роскошными соцветиями конопли, какие Люк когда-либо видел. За пару минут сворачивает толстую самокрутку, раскуривает ее и делает долгую, жадную затяжку. Зажмуривается, выдыхает дым и довольно расслабляется. Люк думает о том, как было бы хорошо всегда видеть такое выражение лица у этой женщины.

Ланни протягивает ему самокрутку. После секундной растерянности Люк берет ее, подносит к губам, втягивает дым в легкие и задерживает дыхание. Он чувствует, как наркотик распространяется по лобным долям мозга, как притупляется слух. Господи Иисусе, какая мощная трава!

Он кашляет и возвращает косячок Ланни:

— Давно я себе такого не позволял. Откуда у вас эта дурь?

— Купила. В Сент-Эндрю.

Ее ответ пугает и удивляет Люка. Оказывается, прямо у него под носом существуют неведомые миры. Хорошо, что он ничего не знал про марихуану, когда они пересекали границу. Тогда бы он еще сильнее психовал.

— И часто вы себе это позволяете? — спрашивает Люк, кивком указывая на косячок.

— Я бы без нее не выжила. Вы просто не представляете, сколько воспоминаний у меня в голове. Жизнь за жизнью… и столько всего, о чем сожалеешь… и столько всего, что сделали другие люди… Всякое такое, от чего никак не уйдешь… без этого. — Она опускает глаза и смотрит на сигарету в своей руке. — Бывают времена, когда мне хочется отключиться… лет эдак на десять. Заснуть, чтобы все прекратилось. Но дурные воспоминания стереть невозможно. Не так трудно совершать дурные поступки. Гораздо труднее жить с тем, что ты натворил.

— Вроде того мужчины в морге…

Ланни прижимает палец к губам Люка, чтобы он больше не говорил ни слова. «Еще будет время поговорить об этом, — думает Люк. — На самом деле, у нее впереди бездна времени, чтобы понять то непоправимое, что она сотворила со своей единственной любовью. Эта мысль будет звучать в ее голове каждую минуту каждого дня. На всем свете не хватит травы, чтобы заглушить эту мысль. Ад на земле».

В сравнении с этим его проступки кажутся мизерными. Однако он протягивает руку за косяком.

— Я поеду обратно, — говорит он так, словно обязан убедить в этом Ланни. — Вот только вздремну немного и поеду. Мне обязательно надо вернуться… у меня там столько дел… Машина Питера…

— Конечно, — кивает Ланни.

Когда Люк просыпается, в номере мотеля сумрачно. Солнце садится, но свет не горит. Люк лежит неподвижно, не шевелится и пытается собраться с мыслями. Сначала голова у него будто ватная. Он никак не может вспомнить, где находится и почему все здесь ему незнакомо. Ему жарко под одеялом, он вспотел. Он чувствует себя так, словно его похитили, увезли куда-то с повязкой на глазах, вывели из машины и втолкнули в номер мотеля. Он понятия не имел, где находится.

Мало-помалу его зрение проясняется. За столом на одном из грубых деревянных стульев сидит Ланни и смотрит в окно. Она абсолютно неподвижна.

— Эй, — произносит Люк, чтобы дать ей понять, что он проснулся.

Она оборачивается, едва заметно улыбаясь.

— Вам лучше? Сейчас принесу вам воды. — Она встает со стула и торопливо проходит к кухонному блоку. — Вода только водопроводная. Я налила немного и поставила в холодильник, чтобы остыла.

— Долго я проспал?

Люк тянется за стаканом. Стакан приятно холодит ладонь. Люку хочется прижать его ко лбу. Лоб у него пылает.

— Четыре часа. Или пять.

— О господи. Мне лучше как можно скорее трогаться. Меня будут искать, если уже не ищут.

Он отбрасывает одеяло и садится на край кровати.

— Куда торопиться? Вы сказали, что дома вас никто не ждет, — говорит Ланни. — Кроме того, вы неважно выглядите. Видимо, травка для вас оказалась слишком крепкой. Возможно, вам стоит еще немного полежать.

Ланни снимает свой ноутбук с обшарпанного комода и подходит к кровати:

— Пока вы спали, я загрузила снимки с фотоаппарата. Подумала, что вам захочется посмотреть на него. То есть вы его видели, вы видели его труп, но все равно вам, наверное, интересно…

Слушая Ланни, Люк морщится. Ему неприятно, что она напоминает ему о мертвом теле в морге, о связи этого человека с Ланни, но все же он берет у нее ноутбук. В сумраке фотографии кажутся особенно яркими. Да, это тот самый мужчина, тело которого он видел в морге, но на снимках он совсем другой. Живой, прекрасный, невредимый. Его глаза, его лицо наэлектризованы, полны жизни.

И он так красив, что Люка охватывает странная печаль. Первый снимок, по всей видимости, сделан в машине. Стекло в дверце опущено. Длинные волосы Джонатана развеваются на ветру. В уголках его глаз залегли смешливые морщинки. Он улыбается женщине, которая его фотографирует. Наверное, Ланни сказала ему что-то смешное. На следующем снимке он лежит в кровати — наверное, это кровать в номере мотеля Данрэтти. Его волосы разметались по белой подушке, глаза закрыты, длинные ресницы лежат на нижних веках, на скулах розовеет чудесный румянец. Над краем кремово-белой простыни видна шея и чуть выступающая ключица.

Проходит минута. Люк просматривает снимок за снимком и постепенно понимает, что дело не только в красоте черт лица этого мужчины. Что-то удивительное кроется в выражении его лица, в том, как сочетается радость в его глазах с улыбкой на его губах. Он счастлив быть рядом с той, что держит фотоаппарат и делает снимки.

У Люка ком подступает к горлу. Он резко подвигает ноутбук к Ланни. Он больше не хочет смотреть.

— Я понимаю, — кивает она. У нее тоже перехватило дыхание, она вот-вот расплачется. — Мне нестерпимо думать о том, что его нет, что он ушел навсегда. Его отсутствие — словно дыра у меня в груди. То чувство, которое я носила в себе двести лет, отнято у меня, вырвано с корнями. Не знаю, как буду жить дальше. Вот почему я прошу вас… пожалуйста, побудьте со мной еще немного. Я не могу оставаться одна. Я с ума сойду.

Она ставит ноутбук на пол и тянется к руке Люка. Ее рука такая маленькая и теплая. Ладонь влажная, но Люк не может понять, у него или у нее.

— Я просто не знаю, как вас благодарить за то, что вы сделали для меня, — говорит Ланни, глядя на него пронзительным взглядом, который проникает внутрь Люка, и ему кажется, что она видит его насквозь. — Я… Мне никогда… Я хочу сказать, что никто никогда не был так добр ко мне. Никто так не рисковал ради меня.

Неожиданно ее губы прикасаются к его губам. Люк закрывает глаза. Он целиком отдается мягкой влажности ее губ. Он падает на кровать, увлекая за собой почти невесомую Ланни. Его сердце рвется надвое. Он в ужасе от того, что делает, но именно этого ему хотелось с самого первого мгновения, как только он ее увидел. Он не вернется в Сент-Эндрю — по крайней мере, не сразу. Он последует за ней. Как он может уйти? Он так нужен ей. У него такое чувство, что в его грудь вонзился крюк, но ему не больно. Он легко, без напряжения идет за Ланни. Он не может сопротивляться. Он прыгает со скалы в черную воду, не видя, что ждет его в глубине, но знает, что ничто на свете не остановит его.

Глава 26

Бостон

1817 год


Выслушав историю Адера, я, охваченная страхом и жалостью к себе, удалилась в свою комнату, улеглась в постель и подтянула колени к груди. Я боялась вспоминать о том, что рассказал мне Адер, и пыталась отогнать от себя воспоминания.

В дверь постучал Алехандро. Я промолчала. Он приоткрыл дверь и внес поднос с чаем и бисквитами. Алехандро зажег несколько свечей и сказал:

— Нельзя сидеть в темноте, Ланор, это так тоскливо.

Затем он поставил рядом со мной чашку на блюдце, но мне было не до его любезностей. Я сделала вид, будто смотрю за окно, на тихую бостонскую улочку, но на самом деле я ничего не видела. Я была по-прежнему ослеплена гневом и отчаянием.

— О, моя милая, не надо так грустить. Я знаю, это пугает. Я ужасно испугался, когда это случилось со мной, потому что это было… неведомое. Тайна. Глубокий, темный провал.

— Скажи мне, Алех, что мы такое? — спросила я, прижав к груди подушку.

— Ты — это ты, Ланор. Ты не имеешь никакого отношения к колдовскому миру. Ты не можешь проходить сквозь стены, как призрак, не можешь навещать Господа в раю. Мы спим, едим и пьем, мы проводим дни, как все обычные люди. Единственное различие в том, что обычный человек время от времени гадает, какой же день станет для него последним, а наши с тобой дни никогда не будут сочтены. Мы живем и живем, видя все происходящее вокруг нас. — Эти слова Алехандро произнес бесстрастно, словно бесконечное течение дней отняло у него все чувства. — Когда Адер объяснил, что он сделал со мной, мне захотелось покончить с жизнью. Мне хотелось бежать от ужасной неизвестности, даже если это означало самоубийство. Но именно убить себя я и не мог. А ты, помимо всего прочего, потеряла ребенка… Это так страшно, что нет слов. Бедняжка Ланор. Но, знаешь, твоя печаль пройдет, — продолжал Алехандро. Я слушала его певучий английский, все еще приправленный испанским акцентом. Он сделал глоток чая и посмотрел на меня сквозь пар, поднимающийся над чашкой. — С каждым днем прошлое будет уходить все дальше и дальше, а жизнь рядом с Адером будет становиться все более привычной. Ты станешь членом нашей семьи. Потом, в какой-то день, ты вспомнишь что-то из другой жизни — брата или сестру, какой-то праздник, дом, в котором ты жила, любимую игрушку, — и поймешь, что больше не оплакиваешь свои потери. Это будет что-то такое, что случилось с тобой давным-давно и уже тебе не принадлежит. Вот тогда ты поймешь, что превращение совершилось.

Я посмотрела на него через плечо:

— А сколько времени пройдет, прежде чем уйдет боль?

Алехандро тонкими щипчиками взял из сахарницы кусок сахара и положил в чашку:

— Все зависит от того, насколько ты сентиментальна. Я, к примеру, ужасно мягкосердечен. Я любил свою семью и после превращения долго тосковал по родне. А вот Донателло, возможно, никогда не оглядывался назад. В своем прошлом он ничего драгоценного не оставил. Родители бросили его, когда он был еще маленьким — из-за того, что у него была связь со взрослым мужчиной. — Последние слова Алехандро произнес шепотом, хотя в этом доме все до единого были содомитами, если не хуже. — Его жизнь была полна лишений и неуверенности. Поношения, голод, тюрьма… Нет, вряд ли он о чем-то сожалеет.

— А я не думаю, что моя боль когда-нибудь утихнет. Мой ребенок погиб! Я хочу вернуть мое дитя. Я хочу, чтобы мне вернули мою жизнь.

— Ребёнка тебе не вернуть, это невозможно, ты должна это понять, — мягко проговорил Алехандро, потянулся ко мне и погладил мою руку. — Но скажи мне, дорогая, зачем тебе твоя прежняя жизнь? Судя по тому, что ты мне рассказывала, тебе не к кому и не к чему возвращаться. Твои родные вышвырнули тебя из дома, они бросили тебя в такое время, когда тебе так нужна была их забота. Я не вижу ничего такого, о чем тебе стоило бы сожалеть. — Алехандро пристально смотрел на меня своими темными, добрыми глазами. Он словно пытался заставить мое сердце откликнуться. — В пору бед нам часто хочется вернуться к чему-то знакомому. Но это пройдет.

— Но… есть кое-кто… — пробормотала я.

Алехандро наклонился ближе. Он был готов выслушать мое признание.

— Друг. Я тоскую по одному особенному другу.

Алехандро и вправду был доброй душой, он любил ностальгические воспоминания. Он зажмурился, словно кот в солнечный день на подоконнике, предвкушая мой рассказ.

— По людям всегда тоскуешь сильнее всего, — сказал он. — Расскажи мне об этом друге.

С тех пор, как я покинула Сент-Эндрю, я всеми силами старалась не думать о Джонатане. Правда, совсем не думать о нем было выше моих сил, поэтому я давала себе маленькие послабления — несколько минут перед сном. Тогда я вспоминала о его горячей щеке, прикасающейся к моей, и то, как у меня бежали по спине мурашки, когда он обвивал руками мою талию, затянутую в корсет, и я полностью принадлежала ему. Мне трудно было сдерживать чувства даже тогда, когда Джонатан был всего лишь призраком в потайных уголках памяти, а рассказывать о нем было очень больно.

— Не могу, — покачала я головой. — Я слишком сильно тоскую по нему.

Алехандро откинулся на спинку стула:

— Этот друг для тебя — все на свете, да? Любовь всей жизни. Он был отцом твоего ребенка.

— Да, — ответила я. — Любовь всей моей жизни. — Алехандро ждал продолжения. Его молчание стало чем-то вроде натянутого шпагата между нами. Я продолжала: — Его зовут Джонатан. Я была влюблена в него с детства. Большинство людей считали, что он для меня слишком хорош. Его семейство — хозяева города, в котором я жила. Не сказать, чтобы они были баснословно богаты, но там все зависят от этой семьи. Ну, и к тому же он невероятный красавец, — сказала я и залилась краской. — Наверное, ты считаешь меня дурочкой…

— Вовсе нет! — дружелюбно возразил Алехандро. — Перед красотой все бессильны. Но по правде, Ланор, насколько красив может быть мужчина? Ну, взять хотя бы Донателло. Он настолько хорош собой, что вдохновлял одного из величайших художников Италии. Твой возлюбленный красивее Донателло?

— Если бы ты увидел Джонатана, ты бы меня понял. В сравнении с ним Донат выглядит троллем.

Алехандро изумленно причмокнул языком. Мы с ним недолюбливали Донателло. В своем тщеславии он был почти невыносим.

— Смотри, чтобы Донат этого не услышал!.. Ну, допустим. А как насчет Адера? Разве он не красив? Ты у кого-нибудь видела такие глаза? Как у волка…

— Адер не лишен привлекательности, — сказала я, а сама подумала: «Привлекательность у него звериная». — И все же — никакого сравнения, Алех. Поверь мне. Но… это уже неважно. Я больше никогда его не увижу.

Алехандро погладил мою руку:

— Не говори так. Ты этого не знаешь. Может быть, вы еще встретитесь.

— Я не могу представить себе возвращение домой — теперь. Разве все не так, как рассказал Адер о себе? Как я смогу все объяснить родным? — с грустью спросила я.

— Есть способы… Нет, жить вместе с ними ты не сможешь, это исключено. Но короткий визит… если ты приедешь ненадолго…

Он задумчиво покусывал нижнюю губу.

— Не тешь меня надеждой. Это слишком жестоко. — Слезы заволокли мои глаза. — Пожалуйста, Алехандро. Мне нужно отдохнуть. У меня ужасно болит голова.

Алехандро быстро коснулся моего лба кончиками пальцев:

— Жара нет… Скажи мне, эта головная боль… она вроде постоянного покалывания в затылке? Даже не в голове, а как бы в сознании?

Я кивнула.

— Да? Что ж, дорогая моя, лучше тебе постараться к этому привыкнуть. Это не головная боль. Это часть дара. Теперь ты связана с Адером.

— Связана с Адером? — повторила я.

— Между вами теперь существует связь, и это ощущение о ней напоминает. — Алехандро заговорщицки наклонился ко мне: — Помнишь, я сказал тебе, что ты изменилась только в одном и что ничего колдовского тут нет? Ну, в общем, малая толика магии все-таки есть. Порой мне кажется, что мы похожи на зверей, понимаешь? Ты и сама уже, наверное, заметила, что все вокруг видится ярче, что ты слышишь тишайшие шорохи и очень резко ощущаешь запахи. Это тоже часть дара: превращение делает нас лучше. Мы становимся совершеннее. Ты услышишь голос издалека и поймешь, кто идет к тебе в гости. Ты учуешь запах сургуча и поймешь, что у человека под одеждой спрятано письмо. Со временем ты перестанешь обращать внимание на эти сверхспособности, а другие будут считать, что ты способна читать чужие мысли, что ты колдунья!

Есть еще одно, о чем тебе следует узнать: ты больше не будешь чувствовать боль. Думаю, это как-то связано с бессмертием. Ты не будешь резко ощущать голод и жажду. О, все это придет со временем, а потом тебе будет очень странно осознавать, что другим так необходимо пить и есть. А ты сможешь голодать неделями и не чувствовать, как сосет под ложечкой, и у тебя не будет никаких голодных обмороков. Ты можешь угодить под копыта ломовой лошади и испытаешь всего лишь неприятное ощущение в том месте, где будут сломаны кости, но боль быстро утихнет, а кости срастутся. Все будет так, словно ты соткана из земли и ветра. Ты сможешь сама себя исцелять.

От его слов мне стало зябко.

— А эта связь с Адером, — продолжал Алехандро, — это покалывание у тебя в голове служит напоминанием о его власти, о том, что только он способен вновь сделать тебя смертной. Только от его рук ты будешь чувствовать боль. Но как бы он ни навредил тебе, это будет временно — если только он не решит иначе. По его воле ты можешь испытать что угодно — боль, увечье, смерть. От его руки и по его воле. Эти слова он произносит в заклинании. Эти слова привязывают тебя к нему.

Я приложила руку к животу. Насчет боли он был прав. Тупая боль в матке у меня полностью прошла.

— Наверняка он тебе об этом говорил. Верь ему: теперь он — твой бог. Ты будешь жить или умрешь по его воле. — Тут взгляд Алехандро немного смягчился. Он словно бы ненадолго поднял забрало. — И еще: тебе следует вести себя с Адером осторожно. Он дал тебе все, о чем только может мечтать смертный, но лишь до тех пор, пока ты будешь его устраивать. Разозлишь его — он без малейших колебаний все у тебя отнимет. Никогда не забывай об этом.


Я вскоре поняла, что, помимо своего желания, стала частью этой странной семьи. А еще я поняла, что ради своего же блага должна найти в этой семье свое место. Моя жизнь бесповоротно изменилась, и я не имела никакого понятия о том, как же мне жить. У Адера, однако, имелся многовековой опыт. Остальные, избранные им, остались при нем — и, видимо, не без причины.

И еще я твердо решила забыть о Джонатане. Я не думала, что мне когда-нибудь суждена встреча с ним, что бы мне ни говорил Алехандро. Моя прежняя жизнь ушла от меня навсегда. Бостон отличался от Сент-Эндрю, как сливки от воды. Я уже не была нищей крестьянской девушкой, боящейся туманного будущего. Я потеряла ребенка — то единственное, что соединяло меня с Джонатаном. Да, мне было лучше все оставить позади.

Вскоре я стала замечать, что жизнь в доме Адера течет совсем не так, как в доме моих родителей в маленьком пуританском городке. Первое: никто из обитателей дома, кроме прислуги, не вставал раньше полудня. Но даже при этом члены свиты Адера и их гости оставались в своих комнатах часов до двух, до трех дня, хотя из-за дверей доносились негромкие голоса, смех или грохот ножек стула, который тащили по полу. Алехандро объяснил мне, что таков европейский образ жизни. Самым главным временем суток были вечера. Они посвящались светской жизни, общению — балы, ужины, карточные игры. Дни были посвящены подготовке к вечерам — уходу за собой, прическам, нарядам. Из Европы Адер и его придворные вывезли слуг, искусных в этих делах. Я считала такой образ жизни упадническим и развратным, но Алехандро заверил меня в том, что я так думаю только потому, что меня воспитали в ошибочном американском пуританском ключе. Он отметил, что именно поэтому пуритане и покинули Европу в поисках нового мира.

Теперь самое время рассказать о еще одной странности окружения Адера: похоже, никто из них не имел никакой цели в жизни. Ни о деле, ни о деньгах при мне никто никогда не говорил. Никто не упоминал ни о своей родине, ни о прежней жизни (Алехандро как-то раз сказал мне: «Пусть мертвые покоятся с миром»). Не приходило никаких писем; приносили только визитные карточки от представителей высшего бостонского общества, мечтающих познакомиться с загадочным европейским аристократом. На подносе в прихожей всегда лежала горка приглашений на вечеринки, в салоны, на чай.

Единственным, что интересовало Адера и его свиту, единственным, к чему здесь относились хоть сколь-нибудь серьезно, единственным занятием, наполнявшим их дни, был секс. У каждого члена свиты был друг или подружка для любовных игр — на ночь или на неделю. Это мог быть представитель высшего света, встреченный на званом вечере, а мог — простой лакей. По дому разгуливали толпы женщин. Это были и откровенные проститутки, и дочери из самых блестящих домов Бостона. Никто из придворных Адера никогда не спал один. Правда, мной ни Алехандро, ни Донателло совсем не интересовались. Когда я спросила у Алеха, находит ли он меня привлекательной, он рассмеялся и велел мне не говорить глупостей.

Семейство Адера предавалось поиску удовольствий — да, вот так все было просто. Все, что меня теперь окружало, противоречило тому миру, в котором я выросла, а я росла среди работавших на износ шведов и шотландцев, живших в суровых, негостеприимных краях. Со временем образ жизни Адера и его приближенных стал вызывать у меня отвращение, но поначалу у меня закружилась голова от той роскоши, которой я себе и представить не могла. В Сент-Эндрю все носили домотканую одежду, а мебель в домах стояла грубая, сработанная из сосны. Теперь я жила в окружении прекрасных, утонченных вещей и бессчетных искушений. Я ела и пила такое, о чем прежде не слыхивала, я носила платья и пеньюары, сшитые дорогим портным из великолепных европейских тканей. Я научилась танцевать и играть в карты, мне давали читать романы, в которых описывались удивительные страны.

Адер обожал вечеринки. Он все еще был сенсацией в Бостоне, поэтому мы почти каждый вечер куда-то отправлялись. Он всюду водил с собой свиту и позволял Алехандро, Донателло и Тильде очаровывать бостонцев европейской утонченностью, роскошными нарядами, вывезенными из Парижа, Вены и Лондона, и рассказами о декадентских причудах европейской аристократии.

Но более всего посетителей бостонских великосветских салонов поражала Узра — в те вечера, когда Адер заставлял ее идти с нами. Она выходила из дома, с головы до ног завернувшись в паранджу из бордовой ткани. Как только мы входили в дом, где нас ждали, паранджа падала на пол, и Узра представала в одном из своих нарядов — в тугом лифе из тонкого шелка и многослойной газовой юбке. Ее глаза были густо подведены тушью. Ее оголенную талию, лодыжки и запястья украшали металлические кольца. Шелка, в которые она была одета, были невероятно красивы, но она была почти обнажена в сравнении с другими женщинами, одетыми в платья с кринолинами, чулки и корсеты. Передвигаясь, Узра издавала негромкий звон. Она ходила, опустив глаза, зная, что на нее пялятся, как на зверя в зоопарке. Женщины изумленно и возмущенно прикрывали ладошками губы, а мужчины… воздух пропитывался ароматом их желания. Адер потом насмехался над теми предложениями, которые он получал от бостонцев. Мужчины предлагали баснословные деньги хотя бы за один час с его одалиской. «Будь у них такая возможность, они бы попрощались со своими душами», — говорил Адер, когда мы возвращались домой, садились за кухонный стол рядом с еще не остывшим очагом и распивали бутылку вина.

— Ты могла бы делать то же самое, — сказал он мне как-то раз, когда мы поднимались по лестнице к своим спальням. Его голос звучал ласково, нежно, бархатно. — Мужское желание — могучая сила. Сильного мужчину оно может превратить в ничто. Когда мужчина видит женщину, приводящую его в восторг, он готов отдать за нее все на свете. Запомни это, Ланор: все на свете.

— Отдать все на свете за меня? Ты с ума сошел. Никто из мужчин никогда не стремился к моему обществу, — проворчала я, вспоминая, что Джонатан никогда не мог полностью посвятить себя мне. Мной до такой степени владела жалость к себе, что я была к нему несправедлива, но я все еще была в обиде на моего неверного возлюбленного. Я не избавилась от этой боли.

Адер посмотрел на меня любящим взглядом и сказал то, что мне никогда не приходило в голову:

— Грустно было бы слышать такое о любой женщине, но особенно печально — о тебе. Возможно, все так, потому что ты никогда ничего не просила за свое внимание. Ты не знаешь себе цены, Ланор.

— Не знаю себе цены? Напротив, я слишком хорошо понимаю, чего стою: я простая девушка из бедной семьи.

Адер взял меня под руку:

— Я бы не назвал тебя такой уж простой. К тебе тянет определенных мужчин — тех, которые особенно ценят искренность и свежесть и которых коробит вульгарность: слишком пышная грудь, выпирающая из лифа, слишком широкие бедра — понимаешь?

Я не совсем понимала, к чему он клонит. По моему опыту, мужчин как раз это и влекло к женщинам, а у меня таких форм не было, поэтому я считала, что на всю жизнь обречена на невнимание.

— То, что ты называешь «вульгарным», заставляет меня вспомнить об Узре, а она не оставляет равнодушным ни одного мужчину. И тем не менее мы с ней совершенно не похожи.

— Красота бывает разной, Ланор. Все обожают красные розы, но такая красота слишком распространена, слишком очевидна. А ты похожа на золотую розу. Она более редка, но не менее красива, — сказал Адер, и я чуть было не рассмеялась в ответ на его комплимент.

Я была тоненькой, словно юноша, и почти плоскогрудой. Мои курчавые светлые волосы были жесткими, как репейник. Мысль была единственная: Адер льстит мне с какой-то целью. Но все же это было приятно слышать.

— Так что, если ты доверяешь мне… позволь мне направлять тебя. Я научу тебя, как брать власть над обычными мужчинами. Так, как это делают Алех, Донат и Тильда, — добавил Адер, гладя мою руку.

Возможно, именно в этом была их цель. Возможно, такова была их профессия. Похоже, все они могли кого угодно заставить делать то, что им нужно. Они управляли людьми. Что ж, таким навыком обзавестись было неплохо.

— Но недостаточно только завоевывать своих врагов. Для того чтобы ими управлять, ты должна научиться соблазнять их.

— Считай меня своей ученицей, — сказала я и позволила Адеру увести меня в его спальню.

— Ты не пожалеешь об этом, — пообещал он.

Глава 27

Вот так началось мое обучение искусству соблазнения. Все происходило по ночам в постели Адера. Он твердо вознамерился доказать мне, что я достойна мужского внимания. Мы продолжали посещать званые вечера, где он очаровывал бостонцев, но домой он всегда возвращался рука об руку со мной и каждую ночь ложился со мной в постель. Он баловал меня и дарил мне все, чего я хотела. Мне сшили красивое нижнее белье, корсеты (хотя корсеты мне были не так уж нужны) и лифы из шелка разных цветов, украшенные лентами. Подвязки с отделкой из крошечных шелковых розочек. Все это приводило в восторг Адера, когда он меня раздевал. Я посвятила себя тому, чтобы стать его золотой розой.

Я бы солгала, если бы сказала, что в ту пору не думала о Джонатане. Он был моим первым любовником, в конце концов. И все же я пыталась убить любовь к нему, вспоминая о том нехорошем, что было между нами, о том, как он порой больно ранил меня. Я вспоминала, как узнавала о его похождениях с очередной девушкой. Вспоминала, как стояла рядом с ним на холме, и мы смотрели вниз, на кладбище, где хоронили Софию, и я знала, что он думает о ней. Вспоминала, как он целовал Евангелину на глазах у всей общины буквально через несколько минут после того, как я рассказала ему о своей беременности. Я пыталась смотреть на свою любовь к Джонатану как на болезнь, как на лихорадку, от которой воспалились мое сердце и мозг. Эти неприятные воспоминания становились для меня лекарством.

Внимание моего нового любовника помогало мне выздоравливать. Когда я сравнивала этих двоих мужчин, мне казалось, что с Джонатаном я была так счастлива, что готова была умереть от счастья. Я почти забывала о собственном теле. Оказываясь в его объятиях, я словно бы парила в небесах. Это был полный восторг. С Адером все сводилось к чистой чувственности, к потребностям плоти, к возможности унять телесный голод. В то время я побаивалась этого голода, пробужденного во мне Адером. Я купалась в похоти, а Адер не укорял меня за распутство. Его, похоже, радовало то, какой я становлюсь.

Однажды ночью он сказал мне об этом после наших любовных утех, раскурив кальян.

— Судя по всему, у тебя врожденный талант к любовным радостям, — проговорил он, нагло усмехаясь. — Я бы даже сказал, что ты наслаждаешься своими приключениями в спальне. Ты сделала все, о чем я тебя просил, не так ли? И ничто из того, что делал я, тебя не напугало?

Я покачала головой. Адер продолжал:

— Если так, то пора расширить твой опыт, поскольку искусство любви таково, что чем больше у тебя опытных любовников, тем искуснее ты становишься. Ты меня понимаешь?

Я настороженно нахмурилась. Я почувствовала, что он к чему-то клонит. Может быть, он уже устал от меня? Может быть, наша близость была иллюзией?

— Не сердись, — сказал Адер и с поцелуем выдохнул в мои губы наркотический дым. — Я заставил тебя ревновать, да? Ты не должна испытывать такие чувства, Ланор. Теперь ты должна быть выше этого. У тебя впереди новая жизнь, и если не будешь бояться, обогатишь свой опыт.

В тот раз он мне больше ничего не объяснял, но я все поняла на следующую ночь, когда вместе с нами в спальню вошел Донателло. А на следующую ночь к нам присоединилась Тильда. Я возражала, я говорила, что мне неловко заниматься любовью на глазах у других. Тогда мне завязали глаза черной повязкой. Наутро я смущенно посмотрела на Тильду, когда мы встретились на лестнице. Я была в полном восторге от тех радостей, которыми она меня одарила, а она проворчала:

— Это всего лишь спектакль, глупая шлюха.

Сказав это, она быстро ушла с таким надменным видом, что я поняла: да, это действительно был всего лишь спектакль. Наверное, я была наивна, но радости плоти были для меня в новинку. И я просто захлебывалась этими новыми ощущениями. Но очень скоро мне суждено было стать бесчувственной и холодной и к самим ощущениям, и к тому, что происходило с моей душой.


Довольно скоро произошло одно примечательное событие, хотя тогда я и не придала ему слишком большого значения. Все началось с лекции по астрономии и искусству морской навигации в Гарвардском колледже. В то время наука была чем-то вроде развлечения, и порой в колледжах устраивали публичные лекции. Эти лекции посещались так же, как любые другие светские сборища. Считалось особым шиком показать, что ты не просто развлекаешься, а что у тебя все-таки есть немножко мозгов. Словом, Адер такие лекции с удовольствием посещал. В тот день тема показалась мне не слишком интересной. Я сидела рядом с Адером и наблюдала за аудиторией в театральный бинокль. Многих я видела раньше — правда, не всех могла вспомнить по имени. Только я успела подумать о том, что вспоминать имена — занятие пустое, как вдруг заметила Тильду, весело болтающую с мужчиной в дальних рядах. Я видела ее только в профиль, и еще мне была видна спина ее собеседника, но я все-таки догадалась, что он невероятно хорошо сложен.

Я протянула бинокль Адеру.

— Похоже, Тильда нашла себе нового дружка, — прошептала я и указала в ту сторону, где сидела Тильда.

— Гм-м-м… Похоже, ты права, — пробормотал Адер, глядя в бинокль. — Она прирожденная охотница, эта Тильда.

Обычно после таких лекций завсегдатаи светских салонов встречались в ближайшем пабе. Однако Адеру в тот вечер не очень хотелось болтовни за пивом или кофе. Он то и дело поглядывал на дверь. Довольно скоро вошла Тильда, держа под руку молодого человека, с которым мы ее видели в колледже. Он был весьма хорош собой. Красивое лицо (ну разве что чуточку чересчур нежное), острый маленький нос, ямочка на подбородке, роскошные светлые волосы, лежавшие крупными волнами. Рядом с опытной Тильдой он казался юнцом. Конечно, ее нельзя было принять за его мать, и все же разница в возрасте бросалась в глаза.

Они подошли к нашему столику. Адер принялся засыпать молодого человека вопросами. Был ли он студентом Гарварда? (Да.) Его семья жила в Бостоне? (Нет, он приехал из Филадельфии, а в этих краях у него родни нет.) Что он изучал? (Его привлекало естествознание, но родители настаивали на том, чтобы он продолжил семейное дело, то есть юриспруденцию.) Сколько ему лет? (Двадцать.) Услышав такой ответ, Адер нахмурился. Мне показалось странным, что он так непонятно отреагировал на прямой ответ молодого человека. Однако Адер тут же пригласил его отужинать сегодня с нами в особняке.

Скажу откровенно: да, наш повар в тот вечер приготовил седло барашка, но главным угощением был светловолосый молодой человек. Адер продолжал задавать ему личные вопросы. Есть ли у него близкие друзья среди студентов? Есть ли невеста? Молодой человек порой смущался и замолкал. Тогда вставал Алехандро и развлекал всех невинными историями и шутками. Вино лилось рекой. Чаще других подливали вино в бокал гостя. После ужина мужчины угостились коньяком, и все мы перешли в комнату для карточных игр. Ближе к ночи Адер заявил, что мы никак не можем отправить нашего гостя в студенческий кампус в таком состоянии. Если увидят воспитатели, его попросту отчислят из колледжа за пьянство. В общем, Адер уговорил молодого человека заночевать у нас. К этому времени гость едва держался на ногах, поэтому отказаться не смог.

Адер велел слуге помочь гостю подняться по лестнице, а мы собрались около спальни Адера, словно свора шакалов перед ночной охотой. В итоге Адер решил, что мы с ним насладимся обществом молодого гостя. Остальным он велел уйти. Молодой человек был сильно пьян, поэтому без лишних разговоров разделся, чтобы лечь в постель со мной. И вот что любопытно: когда он раздевался, Адер внимательно на него смотрел — однако не с вожделением, как я ожидала, а с каким-то научным интересом. Только в этот момент мы с Адером увидели, что наш гость страдает косолапостью. Одна нога у него была кривая — правда, она не была так уж изуродована, и он носил специальный ботинок, чтобы не слишком сильно хромать. Однако все же это было уродство, и, увидев его, Адер заметно разочаровался.

Он сел на стул и стал наблюдать за тем, как мы с гостем предавались любовным играм. Через плечо гостя я видела разочарованное лицо Адера, его нескрываемое недовольство. Через некоторое время Адер разделся и присоединился к нам. Его ласки немного удивили молодого человека, но все же он их принял, хотя и вскрикивал, когда Адер повел себя более грубо. Мы уснули втроем на одной кровати, сдвинув гостя к изножью.

Наутро, после того как карета увезла нашего гостя, Адер и Тильда о чем-то горячо спорили за закрытыми дверями. Мы с Алехандро сидели в столовой, пили чай и слушали — вернее, старались не слушать их перепалку.

— В чем дело? — спросила я, кивком указав на двери.

— Адер велел нам постоянно искать привлекательных мужчин. Красавцев. Мы должны приводить их к нему. Что тут скажешь… Адер обожает красивые лица. Но его интересует только истинное совершенство, понимаешь? И насколько я понимаю, тот молодой человек, которого нам привела Тильда, оказался далек от совершенства?

— У него косолапая нога, — ответила я.

Правда, я не понимала, что тут такого. Лицо у гостя было очень красивое.

Алехандро пожал плечами:

— Ах, вот оно что.

После этого он стал деловито намазывать маслом горбушку хлеба. А я размешивала ложечкой сахар в чашке чая и размышляла о странных пристрастиях Адера. Мне показалось, что он насиловал этого юношу словно бы в наказание за то, что тот его разочаровал. Мне было неприятно об этом думать.

Я наклонилась к столу и сжала руку Алехандро:

— Помнишь наш разговор несколько недель назад? О моем друге? О моем красавце-возлюбленном? Обещай мне, Алехандро, что ты не расскажешь о нем Адеру.

— Как ты могла подумать, что я способен на такое? Я никогда бы так не поступил с тобой, — оскорбленно проговорил Алехандро.

Теперь я знаю, что он тогда просто искусно притворялся. Он был прекрасным актером, этот Алехандро. Мы все были обязаны находиться рядом с Адером, но у Алехандро была особая роль. Он должен был утешать несчастных и неуверенных, убаюкивать внимание жертвы, чтобы она не заметила, что вот-вот последует удар. В то время я считала Алехандро хорошим, а Донателло и Тильду — злыми и вредными, но теперь-то я знаю: у каждого из них была своя игра, своя задача.

Но тогда я ему верила.

Глава 28

Я стала с большим интересом относиться к тем, с кем жила под одной крышей. Очень скоро я поняла, что они — слаженно работающая стая, и у каждого из них — своя цель. Каждый играл свою роль с легкостью, которая приходит только к тем, кто набил руку на своей работе. Выслеживание жертвы, отвлекающие маневры, безжалостное нападение. Схватить за загривок и прижать к земле. Так было с косолапым студентом, так было со многими неудачниками в карточной игре. Троица приспешников Адера была подобна гончим псам, которых он держал на длинных поводках. Адеру нужно было только отпустить их, и они бросались в бой, твердо зная, что должен сделать каждый из них. Я стала четвертой гончей. В этой стае я была новенькой и свою роль пока не слишком хорошо поняла. Алехандро, Донателло и Тильда втроем представляли собой прекрасно настроенный инструмент, и они не желали давать мне место в своре. Похоже, они думали, что я их разделю, помешаю их холодному изяществу и неотразимой мощи. Мне это было безразлично: я не имела никакого желания присоединяться к ним.

Я ожидала, что из-за особого отношения Адера ко мне остальные псы будут кусать меня сзади, но, к моему изумлению, ничего подобного не происходило. А ведь я почти наверняка заменила кого-то из них на месте фаворита и доверенного лица. И все же никто из них не расстроился. Не чувствовалось ни толики ревности. Никто, кроме Алехандро, со мной, можно сказать, не общался. Теперь все трое отдалились от меня, но опять-таки в этом не было враждебности. Они кружили поодаль от меня и Адера, а соединялись мы только тогда, когда отправлялись на званые вечера и балы, и в это время нас окутывал туман деланой веселости. К примеру, когда мы с Тильдой смотрели друг на друга, я порой замечала, как мрачно сжаты ее губы и сдвинуты брови, и все же это не было похоже на ревность. Донателло, Алехандро и Тильда порхали по дому, словно бессильные привидения.

Как-то раз поздно вечером я решила спросить об этом Адера. В конце концов, он бы скорее сказал мне правду. Я дождалась момента, когда Адер возьмет бутылку бренди и бокалы и поведет меня в спальню, где слуги помогли мне расстегнуть корсет и распустить волосы. Адер налил бренди в бокалы, и я сказала:

— Я хотела кое о чем спросить тебя…

Адер прилично отпил из своего бокала и только потом протянул мне мой:

— Я так и думал. В последнее время ты стала рассеянной.

— Я хотела… поговорить про других, — робко проговорила я, не зная, что еще сказать.

— Не проси меня прогнать их. Я этого не сделаю. Возможно, тебе хочется проводить со мной все время, но я не могу оставлять остальных без дела. К тому же для нас крайне важно быть вместе. Никогда не знаешь, в какой момент мне понадобится помощь одного из них — того, кто знает о своих обязанностях. Настанет день, и ты это поймешь.

— Я вовсе не хочу, чтобы ты их прогонял. Мне просто интересно, Адер, чье сердце разбито из-за того, что ты проводишь столько времени со мной? Кто из них острее страдает от потери твоего внимания? Я смотрю на них, и мне неловко из-за… Почему ты смеешься? Я вовсе не собиралась тебя смешить.

Я думала, что он улыбнется в ответ на мой вопрос. Ну, может быть, мягко отчитает за глупые мысли и заверит, что никто на меня не в обиде, что все остальные некогда были его фаворитами и понимали, что эта милость не вечна и что гармония семейства не пострадала.

Но такой реакции я от Адера не ждала. Его смех был не добрым, а жестоким:

— От потери моего внимания? Так ты, стало быть, полагаешь, что они сидят наверху и горько рыдают из-за того, что теперь ты, а не они — звезда моих очей? Позволь мне немного рассказать тебе о тех людях, с которыми ты живешь под одной крышей. Ты имеешь право знать о них, поскольку связана с ними навечно. И тебе лучше держать с ними ухо востро, моя дорогая. Не стоит ждать, что они всегда будут поступать с тобой так, как было бы лучше для тебя. Ты ведь о них ничего не знаешь, верно?

— Алех мне немного рассказывал, — пробормотала я, опустив глаза.

— Готов об заклад побиться: ничего важного он тебе не рассказал, а уж тем более — ничего такого, из-за чего ты бы стала думать о нем дурно. Что он рассказал о себе?

Я уже начала сожалеть о том, что завела этот разговор:

— Только то, что он из хорошего испанского рода…

— Из очень уважаемого рода. Пинхейрос. Можно даже сказать, что это великое семейство, но сегодня в испанском городе Толедо днем с огнем не сыщешь ни одного Пинхейроса. Знаешь, почему? Ты когда-нибудь слышала об Инквизиции? Алехандро и вся его семья были схвачены агентами Святого суда. Их допрашивал сам великий инквизитор, Томас де Торквемада.[15] Мать Алехандро, его отца и бабушку, его младшую сестренку — всех бросили в темницы. Выбор у них был такой: покаяться в грехах и перейти в католицизм или остаться в застенках, где им грозила скорая смерть.

— Почему же он не принял католицизм? — вскричала я. — Чтобы спасти свою жизнь — неужели это было бы так ужасно?

— А он так и сделал, — кивнул Адер и подлил себе бренди, после чего встал перед камином, и его лицо озарили языки пламени. — Он сделал то, чего от него потребовали. Обстоятельства были таковы, что отказаться было бы глупо. Инквизиция гордилась своей способностью ломать людей: они возвели это в ранг науки. Алехандро держали в такой тесной темнице, что ему приходилось сворачиваться калачиком, чтобы там поместиться. Всю ночь он слышал вопли и молитвы других узников. Скажи, кто бы сохранил рассудок в таких условиях? Кто бы не сделал то, чего от него требовали, лишь бы спастись?

На несколько мгновений стало тихо. Только поленья потрескивали в камине. Я молилась, чтобы Адер не продолжал свой рассказ. Мне хотелось сохранить свое представление об Алехандро — милом, участливом, и не знать, на какие эгоистичные поступки он способен.

Адер запрокинул голову, залпом допил бренди и устремил взгляд на огонь:

— Он предал свою сестру. Инквизиторы хотели использовать кого-нибудь в назидание другим. Они хотели продемонстрировать зло, обитающее рядом. Хотели найти повод очистить страну от евреев. И тогда Алехандро сказал им, что его сестра — колдунья, нераскаявшаяся ведьма. Инквизиторы забрали его четырнадцатилетнюю сестренку, а его отпустили. Вот тогда-то я и нашел его. Он бродил по улицам и причитал, как безумец, сокрушаясь о содеянном.

— Это ужасно.

Я, вся дрожа, закуталась в соболиное одеяло.

— Донателло, когда его арестовали за содомию, предал своего господина. Предал человека, который подобрал его на улице, накормил и одел, а потом изображал его на флорентийских фресках. Этот человек обожал его, воистину обожал, а Донат предал его, глазом не моргнув. И я был бы полным дураком, если бы ждал от него другого отношения ко мне.

Теперь Тильда. Она опаснее всех. Она родом из далекой северной страны, где зимой солнце выходит на небо всего на несколько часов. Тильду я встретил в одну из таких ночей на дороге. Ее облили водой и выгнали на мороз. Дело вот в чем: она полюбила богатого мужчину из соседней деревни. Мешало ей только одно: она уже была замужем. И как же она преодолела это препятствие? Она убила своего мужа и двоих детей. Она их отравила, думая, что никто не поймет, что это дело ее рук. Однако крестьяне из ее деревни все поняли и решили ее казнить. Она должна была замерзнуть насмерть, и к тому моменту, когда я ее нашел, Тильда уже была полумертвая. Волосы висели сосульками, на веках и коже — хрусталики льда. Она умирала, но при этом сумела посмотреть на меня с неприкрытой ненавистью.

— Хватит! — взмолилась я, с головой закрывшись теплым одеялом из звериных шкурок. — Я больше ничего не хочу знать!

— Человек познается по-настоящему, когда близка его смерть, — зловеще выговорил Адер.

— Это несправедливо. Человек имеет право сделать что угодно, лишь бы остаться в живых.

— Что угодно? — Адер вздернул брови и фыркнул. — Как бы то ни было, мне показалось, что тебе стоит знать, что относиться к этим людям с сочувствием не стоит. Под внешней красотой и изящными манерами прячутся чудовища. И каждого из них я выбрал не без причины. Для каждого из них есть место в моих планах… но ни один из них не способен любить никого, кроме себя. Без особых раздумий они бы предали тебя, если бы это сулило им какую-то выгоду. Пожалуй, они даже изменили бы данной мне клятве, если бы посчитали, что предательство сойдет им с рук. — Адер скользнул под одеяло, прижал меня к себе. В его прикосновениях была странная тоска. — Вот что восторгает меня в тебе, Ланор. Ты жаждешь любви и умеешь любить. Ты хочешь отдать свое сердце кому-то, а если отдаешь, то хранишь поразительную верность этому человеку. Я думаю, ради мужчины, которого ты любишь, ты готова на все. И тому, кто в один прекрасный день завоюет твое сердце, очень повезет. Мне бы хотелось думать, что, быть может, повезет мне.

Он долго гладил мои волосы, а потом заснул, а я лежала рядом и гадала, много ли известно Адеру о Джонатане и насколько верно он читает мои мысли. От рассказов Адера меня знобило. Я не могла понять, как можно было наделять бессмертием таких недостойных людей, как можно было на веки вечные окружить себя убийцами и трусами — тем более если он ждал от них верности. Но какие бы планы ни были у Адера на мой счет, я этого пока не знала.

А самым ужасным — мне даже думать об этом было страшно! — был вопрос о том, почему он избрал меня, почему сделал членом своего извращенного семейства. Наверное, он увидел во мне что-то такое, что подсказало ему, что я похожа на остальных; возможно, он прочел в моей душе, что я настолько люблю себя, что была способна довести другую женщину до самоубийства, чтобы завладеть тем, кого она любила. Что же до его слов о моей любви к нему… никогда бы не подумала, что такому, как Адер, нужна чья-то любовь… и что такая женщина, как я, способна любить чудовище. Адер крепко спал, а я дрожала в его объятиях всю ночь.


Что сказать об Узре? Не надо было обладать особым зрением, чтобы увидеть, что она не похожа на остальных членов семейства Адера. Она как бы парила выше других. Не сказать, чтобы остальные о ней забывали, но она не обсуждалась. Никто не ждал, что Узра присоединится к нам, когда мы собирались выпить и поболтать поздно вечером, вернувшись со светского раута. Она никогда не завтракала и не обедала с нами в столовой. Но порой мы слышали ее легкие шаги над головой или за стеной. Казалось, это скребутся мыши.

Время от времени Адер звал ее в спальню, и она присоединялась к нам, поджав губы и опустив глаза. Она уступала, но не участвовала. Потом, бывало, она находила меня, когда я была одна, и просила меня расчесать ее волосы или почитать ей. Так она давала мне понять, что не винит меня за все, что произошло в постели Адера, или, по крайней мере, прощает меня за то, что я ему покоряюсь. Как-то раз Узра раскрасила мое лицо так, как было принято у нее на родине — жирно подвела углем веки и нарисовала черточки до самых висков. Затем она нарядила меня в одну из своих полупрозрачных одежд так, что были видны только мои глаза. Должна сказать, вид у меня получился весьма экзотичный.

Иногда она бросала на меня странные взгляды, словно пытаясь обратиться к моей душе, найти способ что-то мне сказать. Предупредить меня. Но я думала, что предупреждать меня нет нужды. Я знала, что Адер — опасный человек и что, если я буду слишком близка с ним, это грозит большой бедой моей душе и разуму. Я считала, что знаю, где пролегает граница, и думала, что сумею вовремя остановиться. Как же это было глупо с моей стороны…

Иногда Узра приходила в мою комнату и обнимала меня так, словно хотела утешить. Несколько раз она заставила меня встать с кровати, чтобы показать мне свои потайные местечки в доме. Теперь я понимаю: она делала это для того, чтобы я знала, где спрятаться от Адера, когда это мне потребуется.

Тильда вела себя иначе. Однажды, без всякого предупреждения, она схватила меня за руку, раздраженно вздохнула и, не обращая внимания на мои вопросы, решительно повела в одну из комнат, которыми пользовались редко. Там рядом с камином стоял небольшой столик, а на нем — склянка с чернилами, несколько игл, разложенных веером, и довольно грязный старый носовой платок. Тильда села на стул, убрала за уши пряди волос. Она даже не смотрела на меня.

— Сними корсет и лиф, — спокойно распорядилась она.

— В чем дело? — спросила я.

— Это не просьба, дура ты эдакая, — процедила Тильда сквозь зубы, вынула пробку из склянки с чернилами и вытерла платком запачканный палец. — Адер приказал. Мне нужна твоя оголенная рука.

Стиснув зубы, я все сделала, как велела Тильда. Я видела, как ей нравится командовать мной. Я села на табурет напротив нее. Она сжала запястье моей правой руки и резким рывком повернула руку так, чтобы к ней была обращена тыльная сторона предплечья. Затем надавила на мою руку так, как кузнец сжал бы между колен копыто лошади, собираясь ее подковать. Я с опаской смотрела на Тильду. Она выбрала иглу, окунула в чернила и кольнула мою нежную белую кожу.

Я вздрогнула, хотя укол был не слишком сильным:

— Что ты делаешь?

— Я тебе сказала: Адер приказал, — проворчала Тильда. — Я выколю знак на твоей коже. Это называется татуировка. Как я понимаю, ты никогда не видела татуировок.

Я не отрывала глаз от черных точек. Их уже было три… четыре… Тильда работала быстро. Эти пятнышки были похожи на «мушки», какими женщины порой украшают лицо. Чернила немного расплывались под кожей в месте укола. Прошел примерно час, и Тильда успела нарисовать на моей руке существо, похожее на змея. Еще минута — и я поняла, что она изображает дракона. В это самое время в комнатку вошел Адер. Он встал около столика, склонил голову и стал наблюдать за работой Тильды. На рисунке проступившие чернила смешались с моей алой кровью.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил он у меня с едва заметной гордостью.

Я покачала головой.

— Это герб моего рода. Вернее, того рода, к которому я сам себя причислил, — уступчиво добавил Адер. — Этот знак изображен на печати, о которой я тебе говорил.

— Зачем ты делаешь это со мной? Что это значит? — спросила я.

Адер взял со стола платок и промокнул татуировку, чтобы полюбоваться ею.

— А ты как думаешь, что это значит? Я заклеймил тебя. Ты моя.

— Так ли уж это нужно? — спросила я и попыталась высвободить руку, но Тильда ударила меня. — Наверное, ты так поступаешь со всеми своими творениями. А как насчет тебя, Тильда? Можно мне взглянуть на твою татуировку, чтобы я знала, как моя будет выглядеть, когда…

— У меня нет татуировки, — ворчливо оборвала меня Тильда, не отрывая глаз от своей работы.

— Нет? — Я посмотрела на Адера. — Почему же ты решил пометить меня?

— Я решил сделать тебе особенный подарок. Это означает, что ты моя навечно.

Мне не понравилось, как блестели его глаза. Он смотрел на меня, как хозяин на свою скотину.

— Есть другие способы привязать женщину к себе. Можно подарить кольцо, ожерелье — любой подарок может стать знаком преданности, — сердито выговорила я.

Похоже, моя вспышка гнева порадовала Адера.

— Это все безделушки, — хмыкнул он. — Ничего особенного. Кольцо можно снять. А это — не снимешь.

Я уставилась на работу Тильды:

— То есть… моя кожа останется окрашенной… навсегда?

Адер в ответ зловеще улыбнулся. Он всегда так улыбался, когда собирался сделать какую-нибудь гадость. Потом вырвал мою руку у Тильды, зажал под мышкой, сделал глубокий вдох, схватил иглу и вогнал ее в самую середину рисунка. Резкая боль сковала мою руку. Все уколы, сделанные Тильдой, словно бы ожили.

— От моей руки и по моей воле, — произнес Адер торжественно, и мои ранки защипало, будто их посыпали солью.

Он еще раз резко развернул мою руку, чтобы посмотреть на татуировку. Я сжала зубы от боли. Наконец Адер отпустил меня.

— Ланор, ты меня изумляешь, — сказал он насмешливо. — Я думал, что тебе будет приятно знать, как высоко я тебя ценю, если решил назвать своей навечно.

Вот что удивительно: он был прав. Некая извращенная часть меня была рада тому, что мужчина желает меня так страстно, что готов выжечь свое имя на моей коже. Но, конечно, я не была обманута настолько, что не ощутила тревоги. Я была испугана не на шутку. Меня клеймили, как корову.


Так проходили недели. Адер меня чаще радовал, чем нет. Он был довольно внимателен, довольно добр, довольно щедр. Мы страстно занимались любовью. Но бывали моменты, когда он вел себя жестоко по одной лишь причине — ради собственного удовольствия. В таких случаях мы — Алехандро, Донателло, Тильда и я — становились придворными шутами, пытающимися ублажить мстительного тирана, развеселить его или, по крайней мере, не стать объектами его жестокости. В такие времена я казалась себе запертой в сумасшедшем доме, и мне отчаянно хотелось бежать. Вот только вряд ли это было возможно. Ведь все остальные по-прежнему, по прошествии десятков лет, держались рядом с Адером, хотя им тоже приходилось несладко. Я слыхала о том, что Узра пыталась бежать от Адера много раз. Так что если бы можно было убежать, все бы это давно сделали.

Я по-своему привыкла к Адеру, но все чаще и чаще мои мысли занимал Джонатан. Поначалу я чувствовала вину перед ним из-за того, что в моей жизни возник другой мужчина — как будто у меня был выбор! И все же, как я ни старалась рассуждать холодно и разумно, как ни пыталась вспоминать о том, как плохо вел себя Джонатан со мной, как жестоко, я тосковала по нему и чувствовала, что изменяю ему. Мне было все равно, что он был помолвлен с другой женщиной. Мне казалось, что спать с одним мужчиной, любя другого, неправильно.

А я все еще любила Джонатана. Я заглядывала в свое сердце и понимала, что это так. Как ни лестно мне было внимание Адера, как ни приятно было то, что во мне что-то нашел мужчина, много повидавший в жизни, я отдавала себе отчет: если бы в Бостон завтра приехал Джонатан, я бы ушла от Адера, даже не попрощавшись. Рядом с ним я просто существовала. У меня осталась одна надежда: надежда на то, что настанет день, когда я вновь увижусь с Джонатаном.

Глава 29

Время пробегало мимо меня. Давно ли я уже жила у Адера — шесть недель или шесть месяцев?.. Я потеряла счет дням и была убеждена, что это не имеет значения. В моей новой жизни мне больше не придется следить за ходом времени — так я думала. Теперь меня впереди ожидала бесконечность, похожая на океан — в тот день, когда я его увидела впервые. Слишком огромный, непостижимый.

Как-то раз, в темно-синий с золотом летний вечер, кто-то постучал в парадную дверь. Я была рядом, а слуг поблизости не оказалось (наверняка лакей спал, налакавшись украденного из кладовой кларета), и я отперла дверь, решив, что это торговец или еще кто-нибудь, явившийся в гости к Адеру. Но на крыльце стоял, держа в руке торбу, большеглазый красавец, проповедник из Сако.

Он увидел меня, и у него отвисла челюсть. Его лукавое лицо озарилось довольной улыбкой:

— А я вас знаю, мисс, верно? Узнаю ваше прелестное личико — такое личико забыть невозможно, — проворковал он и без приглашения проскользнул в прихожую; прошел мимо меня в пыльном плаще и снял шляпу-треуголку.

— Я вас тоже узнала, сэр, — ответила я испуганно и попятилась назад, не в силах угадать, что могло привести сюда этого человека.

— Ну, так не заставляй меня ждать. Как тебя зовут и где мы встречались? — спросил проповедник, не переставая улыбаться. Под улыбкой он явно прятал свои раздумья. Он пытался вспомнить, где мы с ним встречались и при каких обстоятельствах.

Но я не ответила ему. Я спросила:

— Зачем вы пришли сюда? Вы знакомы с Адером?

Моя настороженность, похоже, позабавила проповедника:

— Конечно, я его знаю. Почему бы еще я к нему пришел? И готов побиться об заклад: я знаком с ним именно так, как ты с ним знакома.

Значит, так оно и было. Теперь мы с ним были одинаковы. Создания Адера.

И тут вдруг до него дошло. Лицо проповедника озарилось злорадным пониманием.

— О, я вспомнил! Маленький городок в Мэне неподалеку от акадианского поселения! Вот где я тебя видел! Вот только без того грубого коричневого платья тебя не узнать — теперь ты ходишь в шелках и французских кружевах! Просто поразительная метаморфоза, право слово! Без сожалений рассталась с пуританами, да? Всегда так: самые тихони оказываются на поверку сущими дикарками.

Проповедник прищурился. Похоже, прикидывал, что неплохо было бы в итоге оказаться со мной в постели. Ему ведь нужно было только попросить об этом Адера, и вряд ли тот ему откажет.

В это мгновение нашу беседу прервал голос Адера, донесшийся с лестницы:

— Смотрите-ка, кого к нам занесло! Джуд, из дальних странствий воротился? Входи же, входи, давненько мы с тобой не видались! — восклицал Адер, вприпрыжку сбегая по лестнице. Радостно обняв Джуда, он заметил, что тот весело глядит на меня, и спросил: — Что такое? Вы что, знакомы?

— Так и есть, — ответил Джуд, обходя меня по кругу. Он весьма театрально меня разглядывал. — Именно об этой девице я тебе писал некоторое время назад. Помнишь мое письмо, в котором я упоминал о неиспорченной многообещающей красотке, в которой есть нечто звериное?

Я выпрямилась и запрокинула голову:

— Что вы этим хотите сказать?

Но Адер рассмеялся и погладил меня по щеке, чтобы утихомирить:

— Успокойся, милая. Думаю, он все правильно сказал, и ты не была бы рядом со мной, если бы он ошибался.

Незваный гость ощупал меня взглядом, как домохозяйка щупала бы фрукт, покупаемый на рынке:

— Что ж, насчет неиспорченности теперь говорить не приходится, верно? Итак, ты сделал этот маленький вулканчик своей духовной женой, да? — весело спросил Джуд у Адера, а затем обратился ко мне: — Тебе судьба была здесь оказаться, дорогуша, верно? А тебе очень повезло, Адер, что не пришлось тащиться в такую безумную даль за ней — ты уж мне поверь, я бы такой дальней дороги никому не пожелал. Кстати, она мне здорово помешала, когда я там был. Не пожелала представить меня одному юноше, о котором я тебе писал.

Видимо, он имел в виду Джонатана. Я прикусила язык.

— Лучше бы не болтал этой дребедени насчет «духовных жен» — по крайней мере, при мне. Я эту религиозную абракадабру терпеть не могу, — сказал Адер, обнял Джуда за плечо и повел в гостиную, где наш гость тут же начал угощаться из графинов с вином. — Ну, так о ком ты говоришь? Что за юноша?

Проповедник налил себе полный стакан вина и сделал жадный глоток — похоже, после долгих странствий его мучила жажда.

— Ты не читал моих писем? Зачем же ты просишь меня писать обо всем, что я вижу, если ты не обращаешь внимания на мои заметки? Я все изложил в моем отчете для тебя. Я написал обо всем, что увидел в том забытом Богом крошечном городке на крайнем севере территории Мэн. И вот это твое последнее приобретение, — он указал на меня кивком и сделал очередной глоток вина, — помешало мне встретиться с весьма примечательным молодым человеком. Она его удивительно ревностно оберегала. А молодой человек как раз такой, какого ты ищешь. И истории о нем рассказывают подобающие.

У меня по спине побежали мурашки. Вот-вот могло случиться нечто ужасное. Я замерла от ужаса.

Адер налил себе вина, а мне не предложил.

— Это правда, Ланор?

Я не знала, что ответить. И вообще в эти мгновения меня покинул здравый смысл.

— Судя по твоему молчанию, это правда, — кивнул Адер. — И когда ты собиралась рассказать мне о нем?

— Твой шпион тебя обманывает. Этот мужчина не стоит твоего внимания, — сказала я. Никогда не думала, что смогу сказать такие слова о Джонатане. — Он просто друг из моего родного города.

— Ну да, конечно. Вот только не верится, что он не достоин внимания. Мы ведь говорим о Джонатане — том мужчине, о котором ты столько выболтала Алеху? Ну-ну, не удивляйся. Конечно, Алехандро мне все рассказал. Уж он-то знает, что от меня ничего нельзя скрывать. Итак, давай-ка проясним: этот Джонатан, этот идеал красоты, — он и есть твой любимый мужчина? Я разочарован, Ланор. Оказывается, тебя так легко соблазнить смазливой мордашкой…

— Кто бы говорил! — в ярости вскричала я. — Кто бы рассуждал о красоте! Это ты собираешь красивых девушек и юношей, как коллекционер! Если любить красоту — грех, то ты гораздо больший грешник, нежели я!

— О, не надо так сердиться. Я просто шучу. Но если этот Джонатан — тот, которого ты любишь, для меня это достаточно веская причина пожелать познакомиться с ним, не так ли?

Джуд вздернул брови:

— Если бы я тебя хуже знал, Адер, я бы решил, что ты ревнуешь.

Мне отчаянно хотелось, чтобы Адер передумал. Я взмолилась:

— Пощади Джонатана. На нем держится семья. Я не хочу, чтобы его втягивали в это. Что же до любви к нему… ты прав, но это прошло. Когда-то я его любила, но теперь — нет.

Адер склонил голову к плечу и смерил меня взглядом:

— О нет, моя милая, ты лжешь. Будь это так, ты бы легко отказалась от него. Но ты до сих пор его любишь. Я чувствую это вот здесь, — сказал он и приложил руку к моей груди над сердцем. Он сверлил меня пылающими глазами, и в этом взгляде, как ни странно, я заметила боль. — Приведи его ко мне, — сказал он Джуду. — Я хочу увидеть этого мужчину дивной красоты, который очаровал нашу Ланор.

— Если ты мечтаешь уложить его в постель, у тебя ничего не получится. Он не такой, как… как Алехандро и Донат.

Джуд грубо расхохотался и поспешно прикрыл рот ладонью. На миг я испугалась, что Адер может меня ударить.

— Ты думаешь, что этот мужчина меня интересует только для того, чтобы я с ним переспал? Ты думаешь, что только для этого годится мужчина вроде твоего Джонатана? Нет, Ланор, я хочу с ним познакомиться. Я хочу понять, почему он достоин твоей любви. Возможно, мы с ним родственные души. Мне не помешал бы новый компаньон, новый друг. Мне надоело жить в окружении угодливых глупцов. Вы ведь не более чем слуги — хитрые, постоянно замышляющие предательства, жадные. Меня тошнит от всех вас. — Адер отошел от меня и свирепо стукнул стаканом по крышке буфета. — И потом: на что тебе жаловаться? Сплошные удобства и удовольствия. Я дал тебе все, чего ты только могла желать, я обращался с тобой, как с принцессой. Я открыл мир для тебя, разве нет? Я тебя раскрепостил, я избавил твой разум от оков, в которых тебя держали невежественные священники; я раскрыл тебе тайны, которые другие пытаются разгадать всю жизнь. И все это я подарил тебе, не так ли? Честно говоря, твоя неблагодарность меня обижает.

Я прикусила язык, понимая, что упоминать обо всем, через что он заставил меня пройти, лучше не нужно. Что я могла сделать? Я опустила глаза и пробормотала:

— Прости меня, Адер.

Адер стоял передо мной, играя желваками на скулах и давя костяшками пальцев на крышку стола. Он молчал, борясь с гневом. Наконец он произнес:

— Если Джонатан действительно твой друг, то, по идее, ты должна хотеть поделиться с ним своей удачей.

Вот как, оказывается, Адер смотрел на мою жизнь с ним. Он сильно ошибался. Правда была куда сложнее. В чем-то я была ему благодарна, но я боялась его и чувствовала себя пленницей в его доме. Я была превращена в проститутку, и я не хотела, чтобы Джонатан увидел меня такой. И уж тем более мне не хотелось, чтобы он участвовал в этом кошмаре вместе со мной.

Выходя из гостиной, Адер оглянулся, посмотрел на меня через плечо и сказал:

— Даже не думай, что тебе удалось обмануть меня, Ланор. Ты бунтуешь, ты сопротивляешься, но в сердце своем ты этого тоже хочешь.

Я не могла позволить, чтобы Джонатана постигла такая же судьба — ни за что!

— Джуд не преувеличивает, — пролепетала я. — Джонатан живет очень, очень далеко, — проговорила я, не обращая внимания на издевки Адера. — Нужно три недели плыть на корабле, потом ехать в карете, а вокруг будут только леса да поля и дома бедных крестьян.

Адер на секунду задержал на мне взгляд:

— Что ж, хорошо. Если путь так тяжел, я не поеду. Поедешь ты и привезешь его ко мне. Это станет отличной проверкой твоей верности, правда?

У меня сердце ушло в пятки.


Пока Джуд гостил в особняке, он ходил с нами на балы и званые вечера, но когда мы возвращались домой, Адер не пускал Джуда в свою спальню. Он холодно усмехался и желал проповеднику доброй ночи.

Джуд пробыл в Бостоне недолго. Как-то после обеда они о чем-то говорили в кабинете Адера за закрытыми дверями, а потом я увидела, как Джуд складывает монеты в свой кошель. Адер явно с ним за что-то расплатился.

В тот день, когда Джуд должен был нас покинуть, он разыскал меня. Я сидела в гостиной и занималась шитьем, поскольку выдался яркий солнечный день. Он, комкая в руках шляпу, поклонился мне, словно я была хозяйкой дома.

— Шьете? Даже удивительно, что вы и теперь держите в руках иголку с ниткой, Ланор. Ведь тут полно слуг для такой работы. Но поупражняться не мешает, чтобы не забыть. Это правильно. Жизнь с Адером не всегда будет такой — большой дом, слуги, всяческая роскошь. Будут и тяжелые времена, когда придется позаботиться о себе. Это я по собственному опыту сужу, — проговорил Джуд, печально улыбнувшись.

— Благодарю за совет, — сказала я холодно, всеми силами стараясь показать, как мне неприятно его общество. — Но вы же видите: я занята. Вы меня не просто так искали?

— Я более не намерен досаждать вам, мисс Ланор, — почти смущенно произнес Джуд. — Я сегодня уезжаю.

— Досаждать мне? Мои чувства никак не связаны с тем, хотят вас видеть в этом доме или нет. Главное, хочет ли этого Адер.

Проповедник усмехнулся и похлопал шляпой по колену.

— Ланор, вы же знаете, что Адер, по большей части, считается с вашими желаниями. Он к вам очень привязан. Думаю, он к вам относится по-особенному. Сказать по правде, я никогда прежде не видел, чтобы он так относился к женщине… Я бы даже сказал, что не видел, чтобы женщина его до такой степени расслабила.

Должна признаться, эти слова мне польстили, но я сидела, опустив голову и не отрывая глаз от шитья.

Джуд уставился на меня в упор:

— Я пришел, чтобы предупредить вас… тебя! Ты играешь в очень опасную игру. Нам всем очень важно держаться на расстоянии от Адера, и этот урок всем нам дался нелегко. И вот теперь ты отнеслась к нему с любовью, и он решил, что заслуживает подобной преданности. А ты никогда не думала, что дьявола сдерживает только одно: то, что он знает, что все его ненавидят? Но даже дьяволу порой хочется сочувствия. А сочувствие к дьяволу — это масло, подлитое в огонь. От твоей любви он только еще сильнее обнаглеет — и потом ты сама об этом пожалеешь.

Предупреждение Джуда меня и рассердило, и изумило. Чего-чего, а такого я от него никак не ожидала. Но я молчала и ждала продолжения.

— У меня есть к тебе вопрос, и я надеюсь, что ты будешь со мной честна. Что такая девушка, как ты, нашла в Адере? Я заглянул в твое сердце и увидел в нем страсть и жажду приключений. Он ввел тебя в мир плотских удовольствий, и ты ринулась во все тяжкие, как это могло произойти только с девушкой, взращенной в пуританстве — к его превеликому восторгу, следует добавить. Но может быть, твоя страстность — всего-навсего глупость, Ланор? Ты не задумывалась об этом? Отдавай Адеру свое прекрасное тело, если тебе так хочется, но зачем отдавать сердце человеку, который способен его только испачкать и одурманить? Он не стоит ни твоей верности, ни твоей любви. Сердце обманывает тебя, Ланор. Все-таки ты еще довольно невинна для того, чтобы якшаться с такими, как он. Прошу прощения за откровенность, но я говорю все это ради твоего блага.

Я была возмущена. Кто он был такой, чтобы рассуждать о моей глупости? Я попала в ловушку, как все остальные из свиты Адера. Я была вынуждена ублажать жестокого господина, чтобы остаться в живых. В то время мне казалось, что я делаю все, что в моих силах, чтобы уцелеть в этих ужасных обстоятельствах. Теперь я смотрю на все иначе, конечно; теперь мне ясно, что тогда я ошибалась и не могла самой себе сказать правду. И я должна была поблагодарить Джуда — ведь он страшно рисковал, предупреждая меня об опасности, грозящей мне, находясь в доме Адера. Но я к нему относилась с большим недоверием, поэтому попыталась обмануть его, заставить поверить, что я знаю, что делаю.

— Что ж, спасибо за ваш совет, — сказала я. — Но надеюсь, вы меня простите, если я отвечу, что сама решу, как мне быть и что делать.

— О, но ведь теперь дело не только в тебе, верно? — спросил Джуд. — Тебе придется втянуть во все это Джонатана — мужчину, к которому ты питаешь столь большую любовь. Ты с такой готовностью согласилась исполнить приказание Адера, что я гадаю: уж не был ли он прав? Тебе хочется исполнить его приказ, да? Ты хочешь, чтобы твой возлюбленный угодил в западню Адера, потому что тогда он окажется в этой западне рядом с тобой?

— Знаете, что я думаю? — едва не сорвавшись на крик, выговорила я, бросила шитье на пол и вскочила на ноги. — Не вам давать мне советы! Вы ревнуете… Вы сами хотели притащить Джонатана к Адеру, но у вас не вышло. А у меня получится…

Я была вне себя. Я сама не понимала, что говорю; да, конечно, у меня было больше влияния на Джонатана, чем у Джуда, но ради чего? Джуд понимал, а я — нет.

Он покачал головой и попятился назад:

— Я привожу к Адеру только тех, кто, на мой взгляд, заслуживает такой судьбы. И они идут к нему по своей воле. Более того: я ни за что не привел бы к нему того, кого люблю. Никогда.

Мне надо было бы спросить его, что он имеет в виду, но тогда я, как многие молодые люди, дала волю гневу, не понимая, что делаю. В любом случае Джуду я не доверяла. Он неожиданно предстал передо мной совершенно иным человеком, и я не понимала, что это может означать. Может быть, он хотел поймать меня на неверности Адеру — господину, которому он служил намного дольше, чем я? Может быть, такова была его роль в свите? Провокатор, доносчик?

Я постаралась не покраснеть. От волнения меня просто трясло. Джуд довел меня до крайности.

— Хватит, я вас достаточно слышала. Оставьте меня, иначе я расскажу Адеру о ваших происках.

Джуд в изумлении отпрянул, но тут же взял себя в руки. Он с деланым уважением поклонился мне и, пятясь, стал выходить из гостиной.

— Вижу, что совершенно ошибался в тебе, Ланор. Нет, сердце тебя не обманывает. Ты прекрасно ведаешь, что творишь, верно? Надеюсь, ты примирилась с Господом в том, что собираешься сделать.

Я пыталась дышать ровнее, унять часто бьющееся сердце, убедить себя в том, что Джуд лжет.

— Вон отсюда, — процедила я сквозь зубы и шагнула к нему, словно в моей власти было выгнать его из дома. — И надеюсь больше никогда с вами не встречаться.

— Увы, это не нам решать. Мир так мал, если мыслить о вечности. Хотим мы этого или нет, но наши дороги еще пересекутся, — сказал он и проворно выскочил из комнаты.

Глава 30

Приготовления к моему отъезду были начаты немедленно. Мне было куплено место на грузовой корабль, отплывающий в Кэмден через четыре дня. Донателло, который явно радовался тому, что я уезжаю, помог мне выбрать пару крепких сундучков среди десятков, приплывших в Бостон из Европы. В один сундук мы уложили мои лучшие наряды, а в другой — подарки для моего семейства: отрез китайского шелка, воротник и манжеты из бельгийских кружев, которые нужно было только пришить к платью, золотое ожерелье с нежно-розовыми опалами. Адер настаивал на том, чтобы я взяла какие-то подарки и для Джонатана, чтобы тот понял, как прекрасна жизнь за пределами Великих Северных Лесов. Я объяснила, что у моего друга одна страсть в жизни — женщины. Тогда Донателло покопался в коробках и извлек колоду игральных карт с фривольными рисунками на месте обычных королей, королев, валетов и дам. В особенно непристойной позе была изображена дама червей. К картам Донат присовокупил сборник любовных стихов, тоже неприличных. Джонатан никогда не увлекался чтением, но уж если какая-то книжка его могла заинтересовать, так разве что эта. А еще Донателло нашел статуэтку, вырезанную из нефрита и купленную, как он сказал, в одной далекой восточной стране. Статуэтка изображала мужчину и двух женщин, сжимающих друг друга в объятиях. И наконец, последнее: бархатная шкатулка, в которой, однако, лежали не кольца и браслеты, а три фаллоса, вырезанных из светлого и темного дерева и слоновой кости.

Увидев последний подарок, я нахмурилась.

— Не уверена, что это в его вкусе, — сказала я.

— А это не для него, — объяснил Донат. — Ты же объяснила, какие у него увлечения. Скажем так: это подарок для его дам. Хочешь, я покажу тебе, как пользоваться этими безделушками? — спросил он, глядя на меня искоса. Но, видимо, заключил, что я недостаточно искушена в подобных извращениях.

Донат продолжал рыться в коробках в поисках какого-то еще особенного подарка, а я от нечего делать стала тоже рассматривать содержимое сундуков, развязывать загадочные узлы с тканями. Некоторые диковинки меня приводили в восторг. Например, — музыкальная шкатулка в форме яйца, украшенная драгоценными камнями, а еще — крошечная механическая птичка, которая хлопала крылышками и пела коротенькую песенку. Через какое-то время я добралась до пыльного сундука, стоявшего в самом дальнем углу, и нашла там нечто, от чего у меня мурашки по коже побежали. Я нашла замшевую торбочку, в которой лежала тяжелая золотая печать, завернутая в лоскут бархата. Была ли это печать, принадлежавшая давно умершему лекарю, о котором рассказывал Адер? Он до сих пор хранил ее как сувенир?

— Иди-ка сюда, — позвал меня Донателло.

Я торопливо захлопнула крышку сундучка. Донателло уложил подарки для Джонатана в отрез алого шелка и перевязал золоченым шнуром. Подарки для моих домашних были обернуты в синий шелк и перевязаны белой лентой.

— Смотри не перепутай, — предупредил меня Донателло.


Видимо, эти приготовления призваны были меня успокоить, убаюкать. Адер был так сговорчив в выборе подарков, он так заботился о том, чтобы в дороге я не ведала никаких забот, что я начала думать: а нет ли у меня выбора? Может быть, мне все же удастся вырваться из его цепких лап? Конечно, помыслить ни о чем подобном, лежа рядом с Адером в постели, я не могла, но, может быть, в сотнях миль от него мне ничего не грозило? Я гадала, может ли расстояние ослабить связь между нами.

Эти мысли грели меня. Пожалуй, я даже несколько осмелела и стала рассматривать свой отъезд как возможность побега; мне казалось, что я могла бы уговорить Джонатана покинуть свое семейство и бежать со мной.

Так все было до следующего вечера.

Мы с Тильдой возвращались от модистки с новой шляпкой для Тильды и вдруг увидели девочку, стоявшую в переулке и провожавшую глазами пешеходов и кареты. Она была худенькая и какая-то серая — ни дать ни взять мышка, укутанная в лохмотья. Тильда решительно зашагала к девочке. Та испугалась и отступила в глубь проулка.

Я не поняла, зачем Тильде понадобилась эта девочка. Я стояла и гадала, надо ли мне пойти за Тильдой, но пока я медлила, они вернулись вдвоем. В тусклом сумеречном свете я разглядела ее. Она выглядела жалко, словно тряпка, которую измяли и выбросили. «Я ничего не стою», — говорили ее потухшие глаза.

— Это Пейшенс, — сказала Тильда, крепко держа девочку за руку. — Ей негде жить, и я решила, что мы возьмем ее к себе. Дадим ей еду и кров над головой на несколько дней. Адер ведь не станет возражать, правда? — вопросила Тильда с хищной и победной улыбкой.

Эта улыбка сразу напомнила мне о том, как она, Донателло и Алехандро несколько месяцев назад подобрали на улице меня. Тильда четко рассчитала удар. Заметив испуг в моих глазах, она свирепо зыркнула на меня, и я поняла, что мне следует молчать.

Тильда остановила кэб и подтолкнула девочку вперед. Та уселась на край скамьи и широко открытыми глазами стала смотреть на пролетающие мимо улицы Бостона. Неужели и я выглядела так же? Неужели и я была всего лишь добычей для хищника — добычей, почти умолявшей, чтобы ее съели?

— Где ты живешь, Пейшенс? — спросила я.

Она осторожно посмотрела на меня:

— Я убежала.

— Из дома?

Она покачала головой, но не добавила ни слова.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать.

На вид ей было не больше двенадцати. Похоже, она это знала, потому что быстро отвела взгляд.

Мы подъехали к особняку, и Тильда отвела девочку в комнату наверху.

— Я пришлю служанку. Она принесет воду и поможет тебе вымыться, — сказала она, и девочка смущенно прижала пальцы к грязной щеке. — И еще я велю принести тебе еды. Пока же поищу для тебя одежду потеплее. Ланор, не откажешься пойти со мной?

Тильда решительным шагом вошла в мою комнату и принялась перебирать вещи без моего разрешения:

— Похоже, все маленькие вещи мы отдали тебе. Наверняка у тебя найдется что-нибудь, что можно дать этой девочке…

— Не понимаю… — Я встала перед Тильдой и закрыла дверцу гардероба. — Зачем ты привела ее сюда? Что ты собираешься с ней делать?

Тильда хмыкнула:

— Не притворяйся дурочкой, Ланор. Уж тебе ли не знать…

— Она совсем ребенок! Ты не можешь отдать ее Адеру, как игрушку.

Я многое знала об Адере, но детей он никогда не соблазнял. Мне казалось, будь это так, я бы этого не вынесла.

Тильда подошла к сундуку:

— Да, она совсем юная, но не невинна. Она рассказала мне, что убежала из работного дома, куда ее отправили, чтобы она родила там ребенка. Четырнадцать — а уже родила… Право слово, мы ей только добро делаем, — сказала Тильда, выбрав узкий корсет со скромными кружевами.

Я устало села на кровать.

— Отдай ей это и отмой ее, — распорядилась Тильда, швырнув мне белье и одежду. — А я пригляжу за тем, чтобы ее покормили.

Пейшенс стояла у окна и смотрела на улицу. Она убрала с лица растрепанные пряди каштановых волос и подозрительно глянула на принесенную мной одежду.

— Вот, надень это, — сказала я, протянула ей вещи и отвернулась, чтобы не смущать девочку. — Тильда мне сказала, что ты ушла из работного дома…

— Да, мисс.

— …где ты родила дитя. Скажи мне, что случилось с твоим ребенком?

Ком подкатил к моему горлу. Мне не хотелось верить, что она бежала, бросив ребенка.

— У меня его отняли, — словно бы защищаясь, проговорила Пейшенс. — Я его после родов и не видала.

— Мне очень жаль.

— Что сделано, то сделано. Лучше бы я… — Она вдруг запнулась. Наверное, решила, что не стоит болтать лишнего, разговаривая с этими странными дамочками, которые увели ее с улицы. Я прекрасно понимала, как она себя чувствует. — Та, другая, леди сказала, что для меня тут, быть может, сыщется работа — может, посудомойкой возьмут?

— А ты бы хотела этого?

— Только она говорит, что прежде надо встретиться с хозяином дома, чтобы он на меня поглядел. А уж возьмет ли он меня…

Пейшенс пытливо смотрела на меня. Она хотела понять, не обманывают ли ее, не сыграют ли с ней злую шутку. Тильда ошибалась: эта девочка во многом еще была совсем невинна. Нравилось мне это или нет, но у меня в ушах все еще звучали слова Джуда: она еще слишком невинна, чтобы якшаться с такими, как Адер. Я не могла позволить, чтобы с ней случилось то же самое, что со мной.

Я схватила Пейшенс за руку:

— Идем со мной. Не говори ни слова. Тихо.

Мы сбежали вниз по черной лестнице. Я знала, что там ходят только слуги и что Тильда этой лестницей никогда не пользуется. Потом мы промчались по кухне к задней двери. На уголке кухонного стола лежала горстка монет. Наверняка деньги были предназначены зеленщику или бакалейщику. Я сгребла монеты со стола и вложила в ладошку Пейшенс:

— Ступай. Забери эти деньги и оставь себе одежду.

Она посмотрела на меня как на безумную:

— Но куда же я пойду? Если я вернусь в работный дом, меня накажут, уж это как пить дать. И домой я воротиться никак не могу…

— Тогда прими наказание или положись на милосердие твоих домашних. Ты уже видела зло, но очень многого ты еще не знаешь, Пейшенс. Беги! Это ради твоего блага, — прошептала я и вытолкнула ее за дверь, после чего захлопнула ее и закрыла на засов. В этот самый момент вошла посудомойка и подозрительно зыркнула на меня.

Я поспешно взбежала вверх по лестнице и удалилась в свою комнату.

Там я стала нервно ходить из угла в угол. Я выгнала эту девочку ради ее безопасности, но как я теперь могла здесь оставаться? Я понимала, что поступила против воли Адера. Да, его дом был страшным местом, но все же… Прежде страх не давал мне уйти. Теперь страх словно бы толкал меня в спину. Я понимала: пройдет еще несколько минут, и Тильда обнаружит, что Пейшенс — ее добыча — исчезла. Тогда они с Адером обрушатся на меня, будто пара львов. Я принялась лихорадочно совать вещи в саквояж. Бежать, бежать. Бежать — иначе случится нечто страшное.

Я опомниться не успела, как оказалась на улице, в карете. Сидела и пересчитывала деньги в кошельке. Денег оказалось не так много, но все же достаточно, чтобы уехать из Бостона. В карете я добралась до остановки дилижансов и отплатила место до Нью-Йорка.

— Дилижанс отправляется через час, — сказал мне служащий в конторе. — На другой стороне улицы — паб. Большинство пассажиров коротают время там.

Я пришла в паб, заказала себе чаю и уселась, поставив под ноги саквояж. Я впервые смогла отдышаться и задуматься о том, что делаю. От страха я едва дышала, но все же мной владело радостное волнение. Я покидала дом Адера. Сколько раз мне мечталось об этом, но не хватало смелости!.. И вот теперь я совершила побег без раздумий, а меня, похоже, пока что не хватились. Я думала о том, что за час меня вряд ли разыщут — в конце концов, Бостон был большим городом. А через час дилижанс будет уже далеко. Я обхватила ладонями белый фарфоровый чайничек, чтобы согреться, и позволила себе робко вздохнуть с облегчением. Может быть, дом Адера был выдумкой, страшным сном? Может быть, не во власти Адера было причинить мне зло здесь? Может быть, только это и было нужно — собраться с храбростью и выбежать за дверь? Правда, я пока не знала, куда бежать и что делать со своей жизнью.

А потом я внезапно поняла, что рядом со мной — несколько человек. Адер, Алехандро, Тильда. Адер присел рядом со мной на корточки и прошептал мне на ухо:

— Идем со мной, Ланор, и не вздумай скандалить. Предупреждаю: у тебя в саквояже — украденные у меня драгоценности. Позовешь на помощь — и я скажу констеблю, что ты украла их из моего дома. А остальные подтвердят это под присягой.

Он так крепко сжал мой локоть, что едва не сломал кости. Я была вынуждена встать. Гнев Адера так пылал, что меня словно обдавало жаром. По пути домой мы сидели рядом в карете, но я не могла глянуть ни на кого из моих спутников. От страха я не в силах была разжать губы. Только мы вошли в парадную дверь, как Адер развернулся и отвесил мне такую пощечину, что я не удержалась на ногах и рухнула на пол. Алехандро и Тильда торопливо обошли вокруг меня и ушли из прихожей, как с поля, над которым должна была разразиться гроза.

Глаза Адера так злобно сверкали, что казалось, будто он готов разорвать меня на куски.

— Ты что задумала? Куда ты собралась?

У меня не было слов, но, как выяснилось, Адеру не были нужны ответы. Он хотел одного: избивать меня, пока я лежала на полу у его ног и смотрела на него опухшими, залитыми кровью глазами. Немного погодя ярость Адера немного угасла. Он начал расхаживать из стороны в сторону, ударяя сжатой в кулак одной рукой по ладони другой.

— Вот как ты отвечаешь на мою щедрость, на мое доверие? — ревел он. — Я взял тебя в свой дом, принял в семью, одевал тебя, заботился о тебе… Ведь вы же все для меня как дети. Можно представить, как ты меня разочаровала. Я предупреждал тебя: ты принадлежишь мне, хочешь ты этого или нет. И ты никогда, никогда не покинешь меня, пока я сам тебя не отпущу.

А потом он поднял меня и понес в дальние комнаты, где находилась кухня и прочие помещения для прислуги. Слуги разбегались, как мыши. Потом Адер, держа меня на руках, спустился по лестнице в кладовую и прошел по проходу между ящиков с винными бутылками и мешками с мукой, мимо столов и стульев, накрытых чехлами. Он вышел в узкий коридорчик, стены которого были холодными и сырыми, и наконец подошел к старой дубовой двери, покрытой множеством царапин. В комнате за дверью царил полумрак. У двери стоял Донат в балахоне, туго подпоясанном на талии. Он сгорбился, словно ему было нехорошо. Если уж Донат, который так любил посмеяться над чужими несчастьями, был испуган, значит, должно было произойти нечто ужасное. В руке он держал несколько тонких кожаных ремней. Это было нечто вроде сбруи, но на конскую упряжь не походило.

Адер бросил меня на пол.

— Подготовь ее, — велел он Донателло, и тот начал снимать с меня мокрую от пота и крови одежду.

Адер, стоявший у него за спиной, тоже начал раздеваться. Обнажив меня, Донателло стал прилаживать ко мне сбрую. Упряжь была устроена просто ужасно: ремни стягивали тело таким образом, что я согнулась в неестественной позе. Мои руки Донателло связал за спиной, а голову запрокинул назад так, что удивительно, как она удержалась на шее. Донателло покачал головой, затягивая ремни. Адер встал рядом и посмотрел на меня сверху вниз. Его взгляд был зловещим, его намерения не оставляли сомнений.

— Пришла пора научить тебя послушанию. Я надеялся, что это не потребуется. Мне казалось, что ты другая, не такая, как все… — Он оборвал себя, сделал вдох. — Каждого следует хотя бы один раз подвергнуть наказанию, чтобы они знали, что будет, если они ослушаются вновь. Я велел тебе не покидать меня, и все же ты пыталась бежать. Больше ты никогда не попытаешься сделать это. — Адер схватил меня за волосы и притянул к себе мою голову. — И не забывай об этом, когда вернешься в свой городишко, к своей семье и к своему Джонатану. Нет места, где бы я не смог отыскать тебя. Ты никогда не сможешь от меня скрыться.

— Эта девочка… — попыталась выговорить я губами, покрытыми запекшейся кровью.

— Дело не в девочке, Ланор. Тебе следует выучить урок: что бы ни происходило в моем доме, ты это примешь и будешь в этом участвовать. Дело в том, что ты посмела отвернуться от меня, отказать мне. Этого я не допущу. Я не позволяю такого никому, а особенно — тебе. Я никак не ожидал, что ты

Он не договорил, но я поняла, что он хотел сказать. Он просто не пожелал открыть мне свое сердце, чтобы потом не сожалеть об этом.

Я не стану вам рассказывать о том, что случилось со мной в том ужасном подвале. Позвольте мне не говорить об этом, избавить вас от подробностей этого издевательства. Достаточно будет сказать, что в более жуткой оргии мне участвовать не доводилось. И пытал меня не только Адер. Он подключил к пыткам Донателло, хотя итальянец этого явно не хотел. Я ощутила вкус дьявольского пламени, о котором меня предупреждал Джуд, я поняла, что искушать любовь дьявола — рискованно. Если и есть такая любовь, то в ней нет ни толики нежности. Рано или поздно вы познаете эту любовь такой, какая она есть. Она жестока, ядовита. Она как кислота, которую вам вливают в глотку.

Я была почти без чувств, когда они закончили. Я разжала веки и увидела, что Адер поднимает с пола свою одежду. Он был мокрый от пота, пряди темных курчавых волос прилипли к его шее. Донат надел балахон. Он стоял на четвереньках, бледный и дрожащий. Казалось, его вот-вот стошнит.

Адер провел пятерней по мокрым волосам и кивнул Донату.

— Отнеси ее наверх, пусть ее вымоют, — приказал он и вышел за дверь.

Донателло начал расстегивать тугие ремни, впившиеся в мою кожу до крови. Сбрую он бросил на пол, но ремни еще какое-то время сохраняли форму моего тела. Потом Донателло взял меня на руки. Более он никогда не обращался со мной нежно — ни раньше, ни потом.

Донат отнес меня в комнату, где стояла медная ванна. Алехандро ждал нас. Он приготовил несколько ведер горячей воды. Потом заботливо отмыл меня от крови и грязи. Я с трудом выдерживала его прикосновения и непрерывно плакала:

— Я в аду, Алехандро. Как мне жить?

Он взял мою руку и промокнул простыней:

— У тебя нет выбора. Может, тебе станет легче, если я скажу, что мы все прошли через это. Перед нами тебе нечего стыдиться из-за того, что с тобой случилось такое.

Пока он мыл меня, ранки и порезы начали затягиваться на глазах, синяки светлели. Алехандро вытер меня, закутал в чистую простыню, и мы вместе легли на кровать. Алехандро лежал рядом и не давал мне отстраняться.

— Что же будет теперь? — спросила я, держа его за руку.

— Ничего. Все пойдет, как раньше. Ты должна постараться забыть о том, что стряслось с тобой сегодня, но не забывай полученного урока. Никогда не забывай.


Ночь перед моим отъездом из Бостона была просто ужасна. Мне хотелось остаться наедине со своими переживаниями, однако Адер настоял на том, чтобы я пришла в его спальню. Теперь я боялась его, но его перемены в моем поведении, похоже, не интересовали. Наверное, он привык к подобным выходкам со стороны своих придворных и думал, что со временем все войдет в свою колею. А может быть, ему было все равно, что я утратила к нему всякое доверие. Я старалась помнить о совете Алехандро и вела себя так, словно ничего не произошло, и держалась с Адером подчеркнуто ласково.

Адер в ту ночь очень много выпил — наверное, для того, чтобы не думать о том, как я его боюсь, — и выкурил целый кальян. Спальня наполнилась облаками наркотического дыма. Как я ни старалась, но в ту ночь в постели я была рассеянна. Я могла думать только о Джонатане. Мне предстояло обречь его на вечные мучения в обществе этого безумца. Джонатан не заслужил такой участи. Правда, и я тоже не заслужила.

Думала я и о том, что скажу родным, вернувшись в Сент-Эндрю. Год назад я убежала из порта и исчезла из их жизни. Наверняка обо мне навели справки в монастыре и в портовой конторе, но там могли сказать только одно: до Бостона я добралась, но вскоре пропала. Быть может, мои родители, брат и сестры надеялись, что я жива и что бежала для того, чтобы сохранить ребенка? А вдруг они обращались к властям в Бостоне, вдруг меня разыскивала полиция? Если так, то, пожалуй, в итоге все решили, что меня убили. «Может быть, в Сент-Эндрю устроили фальшивые похороны? — гадала я. — Но нет, отец не дал бы волю чувствам. Все они по сей день горюют обо мне, у них камень на сердце».

А Джонатан? Что думал обо мне Джонатан? Наверное, он считал, что меня уже нет в живых — если он вообще думал обо мне. Слезы залили мне глаза. Нет, все-таки он должен был хоть изредка вспоминать обо мне — о женщине, которая любила его больше всех на свете! Как бы то ни было, я должна была смириться с мыслью о том, что для всех в Сент-Эндрю я умерла. Живые смиряются со смертью любимых. Какое-то время они горюют — недели или месяцы, но потом воспоминания уплывают в прошлое и только порой оживают. Так бывает, когда находишь на чердаке среди всякого хлама любимую игрушку. Ты смотришь на нее, ласково гладишь, но потом оставляешь на том же месте.

Я проснулась за несколько часов до рассвета — в холодном поту, после тяжелого сна. Корабль должен был отплыть с утренним приливом, и нужно прибыть в порт до зари. Я наклонилась, чтобы достать из-под одеяла снятое белье, и посмотрела на Адера. Его голова лежала на подушке. Я посмотрела на него и подумала: «Правду говорят, что даже дьяволы во сне похожи на ангелов». Глаза Адера были закрыты, длинные ресницы опущены, пышные темные локоны разметались по плечам. На его щеках белел нежный пушок, и из-за этого он был похож на юношу, а вовсе не на мужчину, способного на нечеловеческую жестокость.

У меня разболелась голова от кальянного дыма. Если уж я себя так паршиво чувствовала, то Адеру, наверное, было совсем худо. Я осторожно взяла его руку, приподняла и отпустила. Рука упала, словно налитая свинцом. Он не пошевелился, не застонал.

И тут мне в голову пришла зловещая мысль. Я вспомнила о крошечном серебряном сосуде с эликсиром жизни, о капельке демонического колдовства, которое навсегда изменило меня. «Возьми его, — сказал мне голос. — Этот сосуд — средоточие могущества Адера. Это твой шанс отомстить ему. Укради его могущество и забери с собой в Сент-Эндрю».

Обладая этим зельем, я могла привязать к себе Джонатана — точно так же, как меня к себе привязал Адер. Правда, при этой мысли у меня противно засосало под ложечкой. «Нет, — думала я. — Я никогда не смогу сотворить такое ни с кем… Никого не смогу превратить в то, чем стала теперь сама».

«Возьми это, чтобы отомстить Адеру. Только в этом и состоит его сила. Представь себе, как он затрясется от страха, узнав, что его драгоценный сосуд пропал!»

Я жаждала отомстить ему за то, что произошло со мной в подвале. Я не хотела ехать в Сент-Эндрю и исполнять приказ Адера, я не хотела обрекать моего возлюбленного на вечную жизнь рядом с этим чудищем. А уж больше всего мне хотелось нанести ему ответный удар.

Хочется верить, что в те мгновения мной овладели чувства, которые были сильнее здравого смысла. Я осторожно встала, прошла по полу босыми ногами, набросила халат Адера и обвела взглядом спальню. Где он мог хранить сосуд? Я видела его только в тот день, когда Адер наделил меня бессмертием.

Я прошла в гардеробную. Где же сосуд? На подносе со швейными иглами? Или в шкатулке с драгоценностями, вместе с перстнями и галстучными булавками? А может быть, сосуд спрятан в мыске красивого шлепанца? Я опустилась на колени и принялась осматривать туфли Адера. Но тут мне пришло в голову, что Адер ни за что не стал бы хранить такую дорогую вещь там, где она может попасть на глаза лакею, который может ее прикарманить. Либо он постоянно носит сосуд при себе — но я много раз видела его совершенно обнаженным, — либо держит там, где никому не придет в голову искать. Где никто не посмеет искать.

Держа в руке свечу, я выскользнула из спальни и спустилась по черной лестнице в кладовую. Прошла по сырым подземным коридорам и добралась до той комнаты, где еще совсем недавно валялась на полу, истекая кровью.

Затаив дыхание, я на цыпочках подошла к сундуку, стоявшему у дальней стены, и подняла крышку. Внутри лежала мерзкая сбруя. Ремни одеревенели от моего пота. Увидев жуткую упряжь, я чуть было не опустила крышку, но, совладав со страхом, заметила в уголке сундука маленький узелок. Я протянула руку и достала мужской носовой платок, сложенный так, что получилась маленькая подушечка.

Я приподняла уголок платка и увидела… серебряный сосуд. При свете свечи серебро мерцало, словно елочная игрушка. Это мерцание было зловещим. Меня словно бы предупреждали. Но я уже зашла слишком далеко и не собиралась поворачивать назад. Сосуд был моим. Я сжала его в кулаке, прижала к груди и поспешно ушла из подземелья.

Глава 31

Провинция Квебек, Канада

Наши дни


Небо за окном номера в мотеле стало сине-черным, цвета чернил в шариковой ручке. Люк и Ланор не закрыли жалюзи. Теперь, удовлетворив страсть, они лежат рядом и смотрят в окно, на северные звезды. Люк проводит кончиками пальцев по плечу Ланни, восхищаясь тем, что ее кожа словно бы светится. Кожа у Ланни молочно-белая, с россыпью крошечных золотистых веснушек. Ее тело — коллекция плавных изгибов. Люку хочется бесконечно прикасаться к ней. Ему кажется, что он словно бы забирает себе какую-то частичку Ланни. «Быть может, — думает он, — таящееся в ней волшебство делает ее такой красивой?»

Он не может поверить, что ему выпало такое счастье — оказаться в постели с этой женщиной. У него смутное ощущение, словно он — грязный старик, ласкающий юную девушку. У него давным-давно не было такого потрясающего секса — возможно, потому, что и он сам, и его партнерши были чересчур эгоистичны. Он может представить себе, что бы сказали его жена и друзья, увидев Ланни. Они решили бы, что он угодил в тиски кризиса среднего возраста, не иначе, если взамен на секс вздумал помочь женщине, у которой большие проблемы с законом.

Ланни смотрит на Люка и улыбается. Она так хороша. Люк гадает, что она могла найти в нем. Он всегда считал себя самым обычным человеком: средний рост, умеренная упитанность — но уж точно ничего достойного восхищения. Чего стоят одни лишь длинные «проволочные» волосы странного цвета — что-то между песочно-каштановым и светло-русым… Пациенты считают его постаревшим хиппи — кем-то вроде туристов, обрушивающихся на Сент-Эндрю летом, — но Люк считает, что это из-за того, что он склонен к неряшливости, когда некому о нем заботиться. Люк гадает: «Что она во мне нашла?»

Но задать этот вопрос он не успевает. За окном мелькают какие-то тени. Значит, кто-то ходит по дорожке. Люк едва успевает сесть перед тем, как в дверь громко стучат, и зычный мужской голос отрывисто произносит:

— Откройте, полиция!

Люк задерживает дыхание. Он не способен ни думать, ни реагировать, ни действовать, но Ланни одним прыжком вылетает из постели, оборачивается простыней и бесшумно удаляется в ванную. Как только она скрывается за дверью, Люк встает, закутывается в одеяло и открывает дверь.

Порог переступают два офицера полиции. Они светят Люку в лицо фонариками.

— Нам поступил сигнал насчет того, что тут мужчина занимается сексом с малолетней… Не могли бы вы включить свет, сэр? — говорит один из офицеров.

Он явно едва сдерживается и готов прижать Люка к стене и прижать к его шее полицейскую дубинку. Оба офицера таращатся на обнаженную грудь Люка и на одеяло, обернутое вокруг его бедер. Люк щелкает выключателем, номер озаряется светом.

— Где девочка, которая зарегистрирована в этом номере?

— Какая девочка? — выдавливает Люк. Горло у него сухое, как пустыня Сахара. — Видимо, произошла ошибка. Это мой номер.

— Значит, здесь вы зарегистрированы?

Люк кивает.

— Я так не думаю. Администратор сказал нам, что в этом крыле здания снят только один номер. И снят он девочкой. Она сказала администратору, что снимает номер для себя и своего папы. — Полицейские теснят Люка назад. — Хозяин мотеля сказал, что слышал тут звуки вроде секса, а поскольку администратор знал, что номер сняли отец и дочь…

Люк в панике. Он не понимает, что делать. Зачем Ланни потребовалось лгать?

— О, вот вы о чем. Со мной тут девушка, поэтому я и сказал, что это мой номер… но она мне не дочь. Не знаю, зачем ей понадобилось так говорить…

— Вот именно. — Полицейских он явно не убедил. — Не возражаете, если мы войдем и осмотрим номер? Нам бы хотелось поговорить с девушкой… Она здесь?

Люк замирает на месте и прислушивается. Он не слышит ни звука и гадает, уж не удалось ли Ланни каким-то образом ускользнуть. В глазах полисменов он видит плохо скрываемое возмущение. Им явно не терпится повалить его на пол и рассчитаться с ним за всех соблазненных гадкими папочками дочек, которые встретились им за время их службы. Люк готов лепетать оправдания, но вдруг он замечает, что полицейские смотрят ему за спину. Он оборачивается, судорожно придерживая на бедрах дешевое одеяло персикового цвета.

Ланни, закутанная в простыню, пьет воду из обшарпанного красного пластикового стакана. В ее глазах — хорошо разыгранное изумление и смущение:

— О! А я-то думаю — кто стучит. Добрый вечер, офицеры. Что-нибудь случилось?

Полисмены, прежде чем ответить, внимательно осматривают ее с ног до головы:

— Вы на себя зарегистрировали этот номер, мисс?

Ланни кивает.

— А этот мужчина — ваш отец?

Ланни невероятно смущена:

— О господи, нет. Нет… Сама не знаю, зачем я так сказала администратору. Наверное, я побоялась, что он не сдаст нам номер, потому что мы не женаты. Он мне показался таким… строгим. Но я подумала, что это не его дело… вообще-то.

— А-га, — глубокомысленно кивает один из полицейских. — Придется посмотреть ваши документы.

Полисмены стараются вести себя бесстрастно. Это не так просто. Теперь они злятся из-за того, что в номере нет никакого извращенца, которого следует предать в руки правосудия.

— Вы не имеете никакого права вторгаться сюда. Все произошло по обоюдному согласию, — говорит Люк, обнимая Ланни. Он хочет, чтобы полицейские ушли как можно скорее. Он устал от этой нервотрепки.

— Мы просто хотим увидеть доказательства того, что вы не… ну, вы понимаете, — бормочет младший из двух полисменов. Он наклоняет голову и нетерпеливо машет фонариком.

Выхода нет. Придется показать им водительские права Люка и паспорт Ланни — в надежде, что через канадскую границу пока не дошли вести из Сент-Эндрю.

Вскоре Люк понимает, что волнения напрасны. Офицеры так расстроены и разочарованы, что документы просматривают быстро и поспешно ретируются, бормоча извинения. Как только они уходят, Люк закрывает жалюзи на окне, которое выходит на дорожку, идущую вдоль мотеля.

— О боже! — восклицает Ланни и падает на кровать.

— Нам надо уехать. Будет лучше, если я отвезу тебя в город.

— Я не могу просить тебя снова рисковать ради меня.

— Но здесь я тебя бросить не могу, верно?

Люк одевается. Ланни бежит в ванную и плещется под душем. Люк проводит рукой по подбородку и чувствует, что отросла щетина. Прошли сутки после того, как он в последний раз брился. Он решает посмотреть, все ли в порядке на автостоянке. Просовывает палец между планками жалюзи и смотрит. Полицейская машина стоит рядом с универсалом.

Он опускает руку:

— Проклятье. Они еще здесь.

Ланни отрывает взгляд от чемодана, в который спешно укладывает вещи:

— Что?

— Эти два копа, они еще здесь. Похоже, лицензионную табличку проверяют.

— Думаешь?

— Возможно, хотят удостовериться, что у нас нет приводов. — Люк теребит нижнюю губу, он размышляет.

Вряд ли канадские полисмены мгновенно получат ответ насчет регистрации автомобиля в США. Данные придется прогнать через компьютер, на это потребуется время…

Люк поворачивается к Ланни:

— Мы должны уходить, немедленно.

— А они не попытаются нас задержать?

— Брось свой чемодан, брось все. Просто оденься.

Они, взявшись за руки, выходят из номера и направляются к универсалу. В дверце полицейской машины опускается стекло.

— Эй, — кричит полицейский, сидящий справа. — Вам пока нельзя уезжать.

Люк отпускает руку Ланни и подходит к полицейской машине:

— Почему? Мы ничего плохого не сделали. Мы показали вам документы. У вас нет никаких причин нас задерживать. Между прочим, это уже смахивает на притеснение.

Офицеры переглядываются. Они не слишком уверены в себе, и слово «притеснение» им не очень нравится.

— Послушайте, — продолжает Люк и разводит руками, показывая, что в них ничего нет. — Мы просто едем поужинать. Вам кажется, что мы собираемся удрать? Мы оставили в номере багаж, мы заплатили до завтрашнего дня. Если после проверки у вас еще будут к нам вопросы, вы сможете прийти к нам после ужина. Но если у вас нет оснований для ареста, удерживать меня вы никак не можете.

Люк говорит спокойно, рассудительно. Он разводит руками, он похож на человека, уговаривающего воришек не грабить его. Ланни усаживается на переднее сиденье универсала и смотрит на полицейских с легкой враждебностью. Люк идет к машине, садится за руль, заводит двигатель и плавно выезжает с парковки. В последний момент он оборачивается, чтобы убедиться, что полицейские за ними не едут.

Только тогда, когда проходит минут десять, Ланни вытаскивает из-под куртки ноутбук и кладет на колени.

— Его я оставить не могла. В нем слишком много компромата, связывающего меня с Джонатаном. Все это они могли бы использовать как улики, если бы захотели, — объясняет она, словно бы чувствуя себя виноватой за то, что рисковала, вызволяя свой ноутбук. В следующее мгновение она вынимает из кармана пакет с марихуаной — будто кролика из шляпы иллюзиониста.

У Люка перехватывает дыхание:

— Ты и траву забрала?

— Я подумала: если они поймут, что мы не вернемся, они обязательно обыщут номер… а за это можно арестовать. — Она убирает пакет в карман и устало вздыхает: — Как думаешь, мы в безопасности?

Люк смотрит в зеркальце заднего вида:

— Не знаю… Теперь они зафиксировали номера. Если они запомнили наши имена… мое имя… Тогда придется расстаться с универсалом. — Люк чувствует себя просто ужасно из-за того, что попросил машину у Питера. — Пока не хочу об этом думать. Расскажи мне еще что-нибудь о себе.

Часть III

Употребитель

Глава 32

Скоростное шоссе до Квебек-Сити разделено на четыре полосы. Оно темное, как бездействующая взлетная полоса. Облетевшие деревья и унылый пейзаж напоминают Люку о Маркетте, крошечном городке в заброшенном северо-восточном уголке Мичигана, где поселилась его бывшая супруга. Однажды Люк приезжал туда, чтобы повидаться с девочками, — вскоре после того, как Тришия переехала к своей школьной любви. Тришия и две дочери Люка теперь живут в доме ее дружка, на ферме с вишневыми садами. Пару раз в неделю там гостят его сын и дочь.

Во время этого визита Люку показалось, что Тришия со своим возлюбленным не счастливее, чем была с ним. Правда, может быть, ее смутило то, что Люк увидел ее в обшарпанном доме, возле которого стоял «Шевроле Камаро» возрастом не младше двенадцати лет. Но, с другой стороны, дом Люка в Сент-Эндрю был ничуть не лучше.

Девочки, Вайнона и Джолин, были грустны, но этого следовало ожидать; они только что приехали в этот городок и никого тут не знали. У Люка, можно сказать, сердце разрывалось, когда он сидел с ними в пиццерии, куда повел их на ланч. Девочки молчали. Они были слишком маленькие и не понимали, кого винить в случившемся, на кого злиться. Когда он забирал дочерей из дома, они были мрачные, надутые, и ему даже думать не хотелось о том, что придется опять отвезти их к матери и попрощаться с ними. Было очень больно. Но Люк понимал: ничего не поделаешь, за одни выходные такое не решается.

Однако к концу его пребывания в Маркетте все стало чуть лучше. Девочки немного освоились на новом месте, обрели какую-то почву под своими крошечными ножками. Конечно, они плакали, когда Люк обнял их на прощанье, и долго махали руками вслед его машине. До сих пор у него ныло сердце, когда он вспоминал о них.

— У меня две дочери, — говорит Люк. Ему нестерпимо хочется с кем-нибудь поделиться подробностями своей жизни.

Ланни поворачивает к нему голову:

— Это их фотография там стояла — в твоем доме? Сколько им лет?

— Пять и шесть. — Люк вдруг ощущает отцовскую гордость — или то, что от нее осталось. — Они живут со своей мамой. И с мужчиной, за которого она собирается выйти замуж.

Вот так. Теперь о его девочках заботится чужой дядя.

Ланни садится так, чтобы лучше видеть Люка.

— Долго ты был женат?

— Шесть лет. Сейчас мы в разводе, — добавляет он и тут же понимает, что этого можно было и не говорить. — Зря я женился, это было ошибкой. У меня как раз заканчивалась практика в Детройте. Родители начали болеть, и я понимал, что придется возвратиться в Сент-Эндрю… Наверное, мне просто не хотелось возвращаться сюда одному. А тут я бы вряд ли кого-то нашел. Всех знал наперечет, вместе выросли. Пожалуй… я увидел в Тришии свой последний шанс.

Ланни пожимает плечами. Похоже, ей неловко. «Видимо, я переборщил с откровенностью, — думает Люк, — хотя сама она весьма откровенна со мной».

— А ты? — спрашивает он. — Ты была замужем?

Его вопрос вызывает у Ланни смех:

— Если ты думаешь, что я только тем и занималась, что пряталась от остального мира, то ты ошибаешься, — говорит она. — Настал момент, когда я прозрела. Я поняла, что Джонатан никогда не будет принадлежать мне. Я поняла, что это — не для него.

Люк вспоминает тело мужчины в морге. Да, такому красавцу женщины явно пачками бросались на шею. Бесконечные заигрывания и откровенные предложения. Столько желаний, столько искушений… Как можно ждать, что такой мужчина свяжет свою жизнь с одной женщиной? Конечно, Ланни хотелось, чтобы Джонатан любил ее так сильно, что нашел бы в себе силы быть ей верным, но разве можно было его винить за то, что он не оправдал ее ожиданий?

— Значит, ты нашла кого-то другого и влюбилась? — Люк старается вложить в свой вопрос надежду.

Ланни снова смеется:

— Знаешь, странно слышать такие речи от мужчины, который женился от отчаяния и в итоге развелся. Ты просто безнадежный романтик. Я сказала, что была замужем. Я не говорила, что влюблялась. — Она поворачивает голову к окошку. — Но на самом деле это не совсем так. Всех своих мужей я любила. Но не так, как Джонатана.

— Всех? Сколько же раз ты была замужем?

У Люка снова неприятное чувство. Ему становится неловко, как в то мгновение, когда в мотеле Данрэтти он увидел неубранную постель.

— Четыре раза. Знаешь, раз лет в пятьдесят девушке становится скучно. — Ланни усмехается; похоже, подсмеивается над собой. — Все они были очень милы — каждый по-своему. И любили меня. Принимали такой, какая я есть. Особо не выпытывали, что и как.

Люку отчаянно хочется узнать больше о жизни Ланни:

— Насколько ты была с ними откровенна? Ты им рассказывала о Джонатане?

Ланни запрокидывает голову и трясет волосами. Она не смотрит на Люка:

— Я раньше никому не рассказывала правду о себе, Люк. Никогда. Только тебе.

«Интересно, она это просто так сказала, ради меня? — гадает Люк. — Она просто очень опытная, она знает, что люди хотят услышать? Как иначе можно прожить пару сотен лет, чтобы тебя не раскрыли?» Да, наверняка это тонкое искусство — втягивать людей в свою жизнь, привязывать к себе, влюблять в себя…

Люку хочется услышать продолжение истории Ланни. Он хочет узнать о ней все — но можно ли ей верить. Может быть, она все-таки просто манипулирует им, использует его, чтобы окончательно скрыться от полиции? Ланни погружается в задумчивое молчание. Люк ведет машину и гадает, что будет, когда они приедут в Квебек-Сити. Может быть, там Ланни исчезнет и оставит ему только свою историю?

Глава 33

Бостон

1819 год


К отъезду в Сент-Эндрю я готовилась примерно так же весело, как к похоронам. Адер дал мне с собой мешочек с монетами, и я оплатила свое плавание на грузовом корабле, отплывавшем из Бостона в Кэмден. От Кэмдена мне предстоял путь в заранее нанятой карете с кучером. Обычно до Сент-Эндрю и обратно путешествовали только в фургонах тех возниц, которые дважды в год доставляли товары в лавку Уотфордов. Я планировала явиться в городок с шиком — в красивой карете с мягкими подушками на сиденьях и занавесками на окошках. Пусть все знают, что приехала не та женщина, которая уезжала.

Была ранняя осень. В Бостоне стало прохладно и сыро, а на перевалах вблизи округа Арустук уже лежал снег. Я сама удивилась тому, что соскучилась по снегу в Сент-Эндрю, по чистым, белым, высоким и глубоким сугробам, по сосновым иглам, выглядывающим из-под покрывала снега. Куда ни глянешь — повсюду эти белые снежные холмы. В детстве я, бывало, смотрела на мир сквозь покрытое морозными узорами стекло, видела, как метет поземка, и радовалась, что я дома, в тепле, где весело горит огонь в очаге, где мирно спят еще пятеро человек.

В то утро я стояла в бостонском порту и ждала, когда начнут запускать на борт корабля, следующего до Кэмдена. Все было совсем не так, как год назад, когда я оказалась здесь. С собой я везла два сундука с красивой одеждой и подарками, и столько денег, сколько жители всего городка не видели за пять лет. Сент-Эндрю я покинула обесчещенной молодой женщиной, которую не ожидало ничего веселого, а возвращалась утонченной дамой, неведомым образом разбогатевшей.

Безусловно, я многим была обязана Адеру. Но из-за этого мне не становилось веселее.


Во время плавания я сидела в каюте, не в силах избавиться от чувства вины. Чтобы притупить боль, я взяла с собой бутылку бренди. Я пила его глоток за глотком и пыталась уговорить себя, убедить в том, что не поступаю предательски по отношению к своему бывшему любовнику. Я ехала, чтобы сделать Джонатану предложение от имени Адера, и везла ему подарок, о котором можно было только мечтать, — вечную жизнь. Такой подарок обрадовал бы любого. Многие бы даже отдали за это не малые деньги. Джонатан стал избранным. Ему предлагали войти в невиданный мир и узнать, что жизнь вовсе не такова, как мы о ней думаем. Вряд ли Джонатан мог обидеться из-за того, что я ему везла.

Между тем я уже знала, что существование в этом ином мире даром не дается. Вот только пока я не до конца понимала, какую цену приходится за это платить. Я не чувствовала себя лучше и выше простых смертных, не казалась себе божеством. Если и были у меня какие-то ощущения, то, пожалуй, такие: я ушла от обычных людей в царство постыдных тайн и сожалений, в темное подземелье, в застенок кары. Но ведь наверняка можно было покаяться и искупить свои грехи.

К тому времени, когда я добралась до Кэмдена, наняла карету и тронулась на север, у меня вновь возникла мысль о том, чтобы взбунтоваться против Адера. Я ехала по краям, которые были так не похожи на Бостон, и мне казалось, что Адер так далеко… Я еще не забыла, как сурово он наказал меня за попытку побега, и мысль об ослушании вызывала у меня дрожь. Я торговалась сама с собой: если, приехав в Сент-Эндрю, я увижу, что Джонатан счастлив со своей юной женой, я пощажу его. Последствия возьму на себя. Я скроюсь и начну новую жизнь, потому что ни за что не смогу вернуться в Бостон без Джонатана. Вот ведь забавно: Адер сам снабдил меня всем необходимым для побега — деньгами, одеждой… Я спокойно могла начать все заново. Но я быстро избавилась от этих фантазий, вспомнив об угрозе Адера. Я должна была исполнить его приказ, иначе мне было суждено страшное наказание. Адер ни за что не позволил бы мне покинуть его.

Вот в таком унылом настроении мне суждено было въехать в Сент-Эндрю ранним октябрьским вечером. Мне предстояло изумить своих домашних и знакомых тем, что я жива, но затем я могла разочаровать их тем, во что я превратилась.

Я приехала в городок в пасмурное воскресенье. Мне повезло, что зима еще не вступила в полную силу. Снега на дороге выпало не так много, удалось сносно проехать. На фоне неба цвета серой фланели чернели деревья. Последние листья, державшиеся на ветвях, были сухими, морщинистыми, мертвыми. Они походили на летучих мышей, висевших на насестах.

Только что закончилась воскресная служба в церкви. Горожане выходили из широких дверей на лужайку. Прихожане по обыкновению разбивались на компании и вели разговоры, несмотря на холод и ветер. Мало кому хотелось сразу возвращаться домой. Я искала глазами отца, но не находила. Может быть, теперь ему не с кем стало ходить в протестантскую церковь и он стал посещать католические мессы? А вот Джонатана я увидела сразу же, и мое сердце взволнованно забилось. Я заметила его у дальнего края лужайки, поблизости от лошадей и повозок. Он садился в повозку, а за ним гуськом выстроились его брат и сестры. А где же его мать и отец — церковный староста? Их отсутствие заставило меня нервничать. Джонатана держала под руку хрупкая молодая женщина — бледная, болезненная. Джонатан помог ей сесть на переднее сиденье. Женщина держала в руках сверток… нет, это был ребенок. Девочка-невеста подарила Джонатану то, чего я не сумела ему подарить. При виде ребенка я почти утратила храбрость и была готова попросить кучера развернуться.

И все же я не сделала этого.

Моя карета подъехала к лужайке, и, конечно же, на нее сразу обратили внимание. По моему приказу кучер придержал лошадей. Я, едва дыша, спрыгнула на землю и предстала перед собравшейся толпой горожан.

Приняли меня теплее, нежели я ожидала. Меня узнали, несмотря на новую красивую одежду, прическу и роскошную карету. Меня окружили люди, которым, как мне всегда казалось, не было до меня никакого дела — Уотфорды, кузнец Тинки Тэлбот и его чумазые детишки, Иеремия Джейкобс и его новая невеста — я вспомнила ее лицо, но забыла имя. Пастор Гилберт торопливо сбежал по ступеням крыльца в одеждах, раздуваемых ветром. Мои бывшие соседи смотрели на меня во все глаза и шептались:

— Ланор Мак-Ильвре, чтоб я померла!

— Да вы только поглядите на нее, как вырядилась-то!

Некоторые горожане стали протягивать мне руки, чтобы поздороваться, а я краем глаза видела, что другие цокают языком и неодобрительно качают головой. А потом горожане расступились, и ко мне подошел раскрасневшийся от быстрого бега пастор Гилберт.

— Боже милостивый, это ты, Ланор? — выдохнул он, а я едва расслышала его слова — настолько меня изумила его внешность. Как же он постарел! Как-то весь сжался… Куда девался его круглый животик? Лицо у пастора сморщилось, словно яблоко, забытое в подполе, а глаза подернулись сеточкой красных жилок. Он сжал мою руку с трепетом и радостью. — Как же твоя семья будет рада тебя видеть! А мы считали тебя… — Он покраснел — наверное, решил, что сказал неправильные слова. — …Пропавшей без вести. И вот ты вернулась к нам — такая красавица! Похоже, у тебя все просто замечательно.

При упоминании о моей семье люди стали отводить глаза, но никто не сказал ни слова. Господи, что же случилось с моими родными? И почему мне казалось, что все так состарились? У мисс Уотфорд волосы подернулись сединой. Мальчишки из семейства Остергардов выросли из домотканых рубах и штанов.

В задних рядах толпы люди начали расступаться. В круг, образовавшийся около меня, ступил Джонатан. О, как же он изменился! Он окончательно утратил все мальчишеское. Исчез беспечный огонек в его глазах, его надменность. Он по-прежнему был красив, но стал скромен и серьезен. Он смерил меня взглядом с головы до ног, оценил очевидные перемены. И похоже, эти перемены его опечалили. Мне хотелось рассмеяться и обнять его, чтобы он развеселился, но я сдержалась.

Джонатан сжал мои пальцы двумя руками:

— Ланни, а я уж думал, что мы тебя никогда не увидим!

Почему все продолжали говорить одно и то же?

— А Бостон пошел тебе на пользу, судя по всему, — отметил Джонатан.

— Это верно, — сказала я, но больше ничего не добавила — решила разгорячить его любопытство.

В это мгновение к Джонатану сквозь толпу протолкалась молодая женщина и встала чуть позади него. Он обернулся и взял ее под руку.

— Ланни, ты помнишь Евангелину Мак-Дугал? Мы поженились вскоре после твоего отъезда. Но времени прошло немало, так что мы успели родить первого ребенка! — Джонатан нервно рассмеялся. — Это девочка. Кто бы мог представить, что моим первенцем станет девочка? Не повезло, но в следующий раз мы постараемся получше, правда?

Евангелина зарделась, как маков цвет.

Умом я понимала, что увижу Джонатана женатым. Не исключала я и такую возможность, что у него будет ребенок. Но смотреть на его жену и дочь мне оказалось намного труднее, чем я ожидала. У меня сжалась грудь, перехватило дыхание. Я не могла пошевелить языком и поздравить Джонатана и Евангелину с рождением ребенка. Как же все могло произойти так быстро? Ведь меня не было здесь всего несколько месяцев — неполный год.

— Я понимаю, все это слишком быстро случилось — я стал отцом, и все такое прочее, — проговорил Джонатан, комкая в руках шляпу. — Но старина Чарльз хотел, чтобы я твердо встал на ноги, пока он жив.

Ком сжал мне горло.

— Твой отец умер?

— О, да… Я забыл сказать, а ты об этом не слышала. Это случилось за несколько дней до моей свадьбы. Значит, два года назад примерно. — Джонатан не заплакал, он говорил совершенно спокойно. — Он заболел сразу после твоего отъезда.

Прошло больше двух лет с того дня, как я уехала? Как это могло быть? Это звучало нереально — словно кто-то рассказывал сказку. Может быть, на меня напустили чары, и я проспала часть времени, пока весь мир жил своей обычной жизнью? Я лишилась дара речи. Джонатан взял меня за руку, и я опомнилась.

— Нам не стоит задерживать тебя, тебе наверняка не терпится повидаться с родней. Но пожалуйста, как можно скорее приходи к нам поужинать. Не терпится узнать, какие приключения тебя задержали. До этих пор.

Я окончательно пришла в себя:

— Да, конечно.

Мои мысли улетели далеко. Если столько всего случилось в семействе Джонатана, что же стало с моей родней? Какие несчастья могли их постигнуть? Если верить Джонатану, прошло больше двух лет с того дня, когда я покинула наш городок, хотя это не укладывалось у меня в голове. То ли здесь время текло быстрее, то ли в Бостоне, в круговороте вечеринок и оргий, оно бежало медленнее.


Я попросила кучера остановить карету на дороге, не доезжая до родительского крова. Дом изменился — в этом не могло быть никаких сомнений. Он и вообще-то был довольно скромен, а за время моего отсутствия совсем обветшал. Мой отец выстроил этот дом своими руками, как и другие первопоселенцы. Единственным исключением был Чарльз Сент-Эндрю — для строительства своего красивого жилища он приглашал плотников из Кэмдена. А мой отец выстроил избу с единственной комнатой и с расчетом на позднейшие пристройки. Со временем эти пристройки появились: отец выстроил что-то вроде ниши, примыкавшей к главной комнате, и там поселился Невин. А для меня и сестер было устроено некое подобие второго этажа — высокий настил, на который мы поднимались по лестнице. Много лет мы спали там в одной кровати, словно куклы на полке.

Дом просел. Он стал похожим на старого коня, у которого подогнулись колени. Между бревен как попало торчала пакля. Крыша местами прохудилась. Узкое крыльцо было завалено мусором, в трубе не хватало нескольких кирпичей. За деревьями позади дома мелькали рыжие пятна. Это означало, что на дальнем выпасе пасутся коровы. Моим родным удалось сохранить хотя бы часть скота, однако, судя по состоянию дома, в семье случилось нечто ужасное. Моя родня была близка к полной нищете.

Я внимательно смотрела на дом. Родня вернулась из церкви — повозка стояла около амбара, старый караковый мерин жевал сено в стойле. Но при этом в доме не чувствовалось жизни — только тонкая струйка дыма вилась над печной трубой. Так плохо топили очаг в холодный день? Я бросила взгляд на поленницу. Дров осталось всего три ряда — а зима была не за горами.

Наконец я попросила кучера подъехать к дому. Еще немного подождала, не появятся ли признаки жизни, но так и не дождалась. Тогда я собралась с духом, вышла из кареты и подошла к дому.

На мой стук вышла Мэве. Раскрыв рот, она осмотрела меня с головы до ног, а потом вскрикнула и обвила руками мою шею. Мы закружились на пороге и в вальсе вбежали в дом. У меня в ушах звенел радостный голос сестры:

— Боже милостивый, ты жива! Миленькая Ланор, а мы уж думали, что больше никогда тебя не увидим! — Мэве утирала слезы радости краем фартука. — От тебя не было никаких вестей, а монашки написали маме с папой, что ты, скорее всего… пропала. — Мэве часто заморгала.

— Пропала? — переспросила я.

— Ну… умерла. Убили тебя. — Мэве посмотрела на меня в упор. — Говорят, такое в Бостоне то и дело случается. Приезжают люди в город, а на них нападают разбойники, крадут их, а потом убивают. — Взгляд Мэве стал пытливым. — Но если ты не пропала, сестренка, что же случилось? Где ты была… почти три года?

Почти три года! Вновь мысль о пропущенном времени испугала меня. Пока я проводила время в обществе Адера, остальной мир двигался вперед, словно поезд, по собственному расписанию, и не собирался замедлять ход и дожидаться меня.

От объяснений меня избавила мать. Она поднялась по лестнице из овощного подпола, неся в фартуке несколько картофелин. Увидев меня, она разжала руки, и картофелины посыпались на пол. Мать побелела как мел:

— Не может быть!

У меня сжалось сердце:

— Может, мама. Это я, твоя дочь.

— Воскресла из мертвых?

— Я не привидение, — пробормотала я сквозь стиснутые зубы, стараясь сдерживать слезы. Обнимая мать, я почувствовала, как та исхудала. Она стала очень слаба, руки у нее были совсем вялые. Утирая слезы рукавом, мать кивнула Мэве и проговорила:

— Скажи Невину.

У меня засосало под ложечкой:

— Может быть, еще рано?

— Нет, нужно, — снова кивнула мать. — Он теперь — глава семьи. Больно говорить тебе, Ланор, но твой отец умер.

Никогда не предскажешь, как отреагируешь на такие вести. Как ни сердилась я на отца, как ни догадывалась, что в семье случилось нечто ужасное, все равно слова матери меня ошарашили. Я упала на стул. Мать и сестра встали рядом со мной, заламывая руки.

— Это случилось год назад, — печально проговорила мать. — Один из быков ударил его копытом по виску. Он умер сразу. Не мучился.

А вот они мучились каждый день с тех пор, как это произошло. Я видела это по их страдальческим лицам, по ветхой одежде, по тому, как износился дом. Мать встретилась со мной взглядом:

— Невину пришлось очень тяжело. Он был вынужден взять все на себя — и дом, и ферму, но ты же понимаешь, что это не под силу одному.

Моя мать теперь стала сурово поджимать губы — раньше я за ней такого не замечала. Значит, жизнь была к ней беспощадна.

— Почему вам не нанять кого-нибудь в помощь Невину — какого-нибудь парнишку с другой фермы? Или сдать часть земли в аренду? Наверняка в городе найдутся те, кто мечтает расширить хозяйство.

— Твой брат о таком и слышать не пожелает, так что не вздумай об этом при нем говорить. Знаешь ведь, какой он гордый, — сказала мать и отвела взгляд, чтобы я не увидела горечи в ее глазах. Я поняла, что они все страдают от гордыни Невина.

Нужно было сменить тему разговора:

— А где Глиннис?

Мэве покраснела:

— Она работает у Уотфорда. Сегодня раскладывает товары по полкам.

— В воскресенье? — Я удивленно вздернула брови.

— Правду говоря, Глиннис отрабатывает наш долг, — сказала мать и, раздраженно вздохнув, принялась чистить картошку.

У меня с собой был мешочек, туго набитый деньгами Адера. Последние сомнения покинули меня. Я решила отдать деньги родным, а о последствиях подумать потом.

Дверь распахнулась настежь. В тускло освещенный дом вошел Невин. Я увидела его большой темный силуэт на фоне вечереющего неба. Только через несколько минут я разглядела брата более четко. Он похудел, осунулся, стал крепким и жилистым. Волосы у него были подстрижены очень коротко, почти налысо. Лицо и руки были грязными, сквозь грязь кое-где белели шрамы. Он смотрел на меня так же осуждающе, как в тот день, когда я покидала Сент-Эндрю, но теперь к осуждению примешивалась жалость к себе — из-за того, что стряслось с семьей со времени моего отъезда.

Увидев меня, Невин словно бы поперхнулся и быстро прошел мимо меня к умывальной лохани и стал мыть руки.

Я встала.

— Здравствуй, Невин.

Он что-то проворчал и вытер руки тряпкой, после чего снял потрепанный плащ. От него пахло скотом, землей и усталостью.

— Хочу потолковать с Ланор с глазу на глаз, — буркнул он.

Мать с сестрой переглянулись и направились к двери.

— Нет, погодите! — окликнула я их. — Лучше мы с Невином выйдем. А вы оставайтесь тут, в тепле.

Мать покачала головой:

— Нет, нам надо еще дела кое-какие поделать до ужина. А вы разговаривайте.

Она подтолкнула Мэве к выходу.

На самом деле мне было страшновато оставаться наедине с Невином. Его неприязнь ко мне была похожа на отвесную скалу. Он не давал мне ни единой зацепки. Его холодность словно бы подсказывала мне: «Лучше уходи и не пытайся подобраться ни к моему разуму, ни к сердцу».

— Вернулась, значит, — пробурчал Невин, вздернув одну бровь. — Но не насовсем.

— Нет. — Лгать ему не имело смысла. — Теперь мой дом в Бостоне.

Невин посмотрел на меня свысока:

— По твоей одежке сразу видно, чем ты там занималась. Думаешь, мне или матери интересно знать, каким стыдом все это добыто? Зачем ты вернулась?

Этого вопроса я боялась.

— Чтобы повидать всех вас, — проговорила я умоляюще. — Чтобы сказать вам, что я жива.

— Про это можно было бы и в письме написать. А от тебя столько времени — ни словечка.

— Могу только попросить прощения.

— Ты что, в тюрьме сидела? Поэтому написать не могла? — насмешливо спросил Невин.

— Я не писала, потому что не знала, обрадуют ли вас мои письма.

Да и что я могла написать? Я была уверена: будет лучше, если они никогда ничего обо мне больше не услышат. Так говорил Алехандро, и он был прав. Молодым всегда кажется, что прошлое можно отсечь, отрезать и что оно никогда не станет искать тебя.

Невин презрительно фыркнул:

— А ты не подумала о том, что твое молчание сделало с отцом и матерью? Мать чуть не померла. И отец поэтому погиб.

— Мама сказала, что его убил бык…

— Да, он именно так умер, верно. Бык раскроил ему череп. Кровь так хлестала, что залило всю землю вокруг. Но ты вспомни: разве отец хоть раз позволял себе вести себя рассеянно рядом со скотиной? Нет. Все так вышло, потому что у него разрывалось сердце. После того как пришло письмо от монахинь, он стал сам не свой. Он винил себя в том, что отослал тебя из дома. Подумать только! Прислала бы ты весточку, что жива, — и он бы сейчас был с нами! — Невин в сердцах стукнул кулаками по столу.

— Я попросила прощения. Было кое-что, что не позволяло мне…

— Не желаю слушать твои извинения. Сама сказала: в тюрьме не сидела. А вот теперь являешься, расфуфыренная, как самая богатая шлюха в Бостоне. Вижу, как тяжело ты жила эти три года… Все, слушать больше не желаю. — Он отвернулся и стал поглаживать разбитые в кровь костяшки пальцев. — Да, забыл спросить: а где ребенок? Оставила у своего сутенера?

Щеки у меня стали горячими, как угли:

— Тебе будет приятно узнать, что ребенок умер, не успев родиться. У меня был выкидыш.

— Вот оно что… На все воля Божья, как говорится. Это наказание за твою порочность. Нечего было связываться с этим гадом Сент-Эндрю. — Невин злорадно улыбался. Ему было приятно поиздеваться надо мной. — Никогда не мог в голову взять — вроде ты не дура, но как же можно было втюриться в этого ублюдка? Почему ты меня не слушала? Я мужчина, такой же, как он, и уж я-то знаю, что у мужиков на уме…

Невин не договорил. Он тяжело дышал и ухмылялся. Мне очень хотелось съездить ему по физиономии и стереть с нее эту наглую гримасу, но я не могла. Пожалуй, брат был прав. Возможно, он действительно всегда знал, что было на уме у Джонатана. Возможно, он все понимал лучше меня и все эти годы пытался уберечь меня от искушения. И мою ошибку считал своей ошибкой.

Невин вытер кровь с пальцев:

— Ну, и надолго ты к нам?

— Не знаю. На несколько недель.

— Мать знает, что ты не навсегда вернулась, что скоро опять смоешься? — сердито спросил Невин.

Странно… В его голосе прозвучало странное злорадство. Неужели ему было приятно, что я снова разобью сердце нашей матери?

Я покачала головой.

— Слишком долго тебе задерживаться нельзя, — предупредил Невин. — Не то снег ляжет, и застрянешь до весны.

Много ли мне понадобится времени, чтобы уговорить Джонатана уехать со мной в Бостон? Выдержу ли я целую зиму в Сент-Эндрю? Мысль о долгих темных зимних днях в тесном доме, рядом с братом, пугала меня.

Невин опустил окровавленный кулак в ведро с холодной водой и проворчал:

— Пока ты тут, можешь жить у нас. Я бы тебя, конечно, за ухо взял да на улицу вышвырнул, но сплетен не хочу. Но веди себя пристойно, иначе все-таки выгоню.

— Конечно.

Я нервно провела рукой по шелковой юбке.

— И чтоб подонка этого, Сент-Эндрю, я тут не видал. Я бы тебе вообще запретил с ним видеться, пока ты живешь под моей крышей, но я знаю: ты все равно будешь к нему бегать, а мне врать станешь.

Конечно, он был прав. Но я пока что решила во всем с ним соглашаться:

— Как скажешь, брат. Спасибо тебе.

Глава 34

Тот первый вечер в родном доме получился нелегким. С одной стороны, не могу припомнить более радостного ужина. Когда домой после рабочего дня у Уотфордов вернулась Глиннис, мы все еще раз воссоединились, и наши сердца снова согрелись. Правда, Невин так и сидел мрачный. Я поняла: он меня никогда не простит. Пока пеклись бисквиты, я вытащила из сундука подарки и стала раздавать их, словно рождественский дед. Мэве и Глиннис принялись вальсировать по комнате, завернувшись в шелка. Потом они стали придумывать себе фасоны платьев. А моя мать, накинув красивую шаль, с трудом сдерживала слезы. Их радость только сильнее злила Невина. Счастье, что я ничего не привезла для него (я заранее знала, что любой подарок он бросит в горящий очаг). Ну, или бы он надрал мне уши и дал пинка.

Уже было съедено все до последней крошки, и свечи почти догорели, а мы все сидели за столом, и мать с сестрами рассказывали мне обо всем, что произошло в нашем городке за время моего отсутствия: о недороде, о болезнях, о немногочисленных новых поселенцах. Ну и, конечно, о том, кто умер, кто родился, кто женился. О свадьбе Джонатана мне рассказывали особенно подробно — видимо, мать и сестры решили, что мне это будет интересно. Они говорили, какие чудесные подавали угощения (не зная о том, что я в эти годы угощалась такими деликатесами, о каких они и помыслить не могли), какие были гости. Некоторым деловым партнерам Чарльза Сент-Эндрю пришлось проделать долгий путь по лесам и рекам.

— Жаль, что наш староста не дожил до этого дня, — вздохнула моя мать.

А девочка! Мать и сестры говорили о ней с такой гордостью, словно этот младенец был произведен на свет стараниями всего городка. Все — кроме Невина, конечно — проявляли невероятный интерес к этому ребенку.

— Как Джонатан назвал дочку? — спросила я, макая последний кусочек хлеба в лужицу говяжьего жира.

— Руфью, в честь матери, — ответила Глиннис, вздернув брови.

— Хорошее христианское имя, — нараспев проговорила моя мать. — Не сомневаюсь, они хотели дать девочке имя из Библии.

Я стала водить кончиком пальца по столу:

— Наверняка имя выбрали не Джонатан с Евангелиной. Готова об заклад побиться: девочку назвала миссис Сент-Эндрю.

— Может быть, она и на том настояла, чтобы они как можно скорей родили, — робко произнесла Мэве, опасливо глянула на Глиннис и добавила: — Роды были уж очень тяжелые, Ланор. Евангелина едва жива осталась. Она же такая худенькая…

— И такая юная…

Мать и сестры дружно закивали. Мэве вздохнула:

— Я слышала, что повитуха посоветовала ей пока больше не рожать.

— Это точно, — подтвердила Глиннис.

— Ну все, хватит! — Невин воткнул в стол нож. Все вздрогнули. — Нельзя уже мужчине поесть спокойно? Обязательно надо все дурацкие сплетни про этого красавчика слушать?

— Невин… — попыталась возразить мать, но тот махнул на нее рукой и заставил замолчать, проворчав:

— Слушать больше ничего не желаю. Женился на сопливой девчонке — сам виноват. Позор, да и только. Да от него ничего другого и ожидать не приходится…

На несколько мгновений мне показалось, что брат прекратил этот разговор о детях, жалея меня. Он резко отодвинул табурет от стола и прошагал к стулу, стоявшему у очага. Там после ужина любил садиться отец. Странно мне было смотреть на Невина на отцовском стуле, с отцовской трубкой.


Судя по тому, как высоко стояла луна, была почти полночь, когда я, не сумев заснуть, слезла с полатей. Язычки догорающего в очаге огня мягко плясали на стенах. Мной овладело беспокойство, дома не сиделось. Мне нужно было общество. Обычно в это время суток я готовилась возлечь с Адером. Неожиданно я поймала себя на том, что мной владеет настоящий голод — только так я могу описать, насколько сильно мне хотелось уюта. Я оделась и как могла бесшумно выскользнула за дверь. Мой кучер спал в амбаре, укрытый горой одеял и согретый теплом, исходившим от ночевавшего там же скота. Я не стала седлать мерина — бедняга заслужил отдых, — а пошла пешком в сторону центра городка. Для простого смертного такая прогулка могла закончиться плачевно. Подморозило, дул порывистый ветер. Но меня никакая непогода не пугала, я могла пройти любое расстояние без усталости. Очень скоро я добралась до центра.

Куда пойти? Сент-Эндрю — городок маленький. Почти все дома стояли темные. Город спал, а вот паб Дэниела Дотери был еще открыт. В единственном окошке горел свет. Я немного помедлила у двери, гадая, не опрометчиво ли поступаю, явившись сюда в такой час. Женщины вообще редко заходили к Дотери — и никогда сами по себе. О моем появлении здесь очень скоро мог узнать Невин. Тогда он только укрепится в убеждении о том, что я — обычная шлюха. Но меня так манило внутрь. Там сидели согревшиеся у очага люди, они негромко переговаривались и время от времени весело смеялись. Тяга была непреодолимой. Я потопала ботинками, сбила с них грязь и вошла.

Посетителей в пабе было немного — и хорошо, поскольку помещение было тесное. Я увидела двоих лесорубов, работавших на Джонатана, и Тоби Остергарда, крепкого на руку отца бедняжки Софии. Теперь он и сам выглядел не лучше мертвеца. Кожа у него стала землисто-серой, он тупо смотрел в одну точку потускневшими глазами.

Как только я вошла, все повернулись ко мне. Дотери как-то особенно мерзко ухмыльнулся.

— Кружечку, — сказала я. Можно было не уточнять. Выпить в этом заведении можно было только пиво.

Зал паба когда-то был частью дома Дотери. Хозяин отгородил жилую комнату от зала, где поместил стойку, один небольшой стол и разномастные трехногие табуреты, сколоченные как попало — одна ножка короче двух остальных. В теплые месяцы тут играли в азартные игры, а в амбаре порой устраивали петушиные бои. Амбар стоял рядом, нужно было только перейти проселочную дорогу. Большинство посетителей в пабе не задерживались. Покупали небольшой бочонок пива, чтобы потом выпивать дома за обедом и ужином. Пивоварение — дело непростое, а Дотери в этом был мастак. Лучший в городе пивовар — так все считали.

— Я слыхал, что ты вернулась, — сказал Дотери, собирая со стойки мои монетки. — Выглядишь славно. Похоже, в Бостоне тебя не обижали. — Он смерил меня откровенным взглядом, оценил мою одежду. — И на какие же шиши деревенская девица себе такого напокупала?

Дотери, как и мой брат (да как все, если на то пошло), конечно, догадался, из-за чего я стала состоятельной женщиной. Ни у кого, правда, не хватало духа открыто обвинить меня. Но слова Дотери меня задели; он явно выпендривался перед посетителями. Но что мне было делать? Я загадочно улыбнулась ему, поднося кружку к губам.

— Я поступила так, как поступили до меня очень многие, чтобы жить лучше. Я связала свою жизнь с богатыми людьми, мистер Дотери.

Один из лесорубов ушел вскоре после моего появления, а другой подошел и пригласил меня посидеть с ним за столом. Он услышал, как Дотери упомянул о Бостоне, и мечтал поговорить с тем, кто недавно приехал из большого города. Лесоруб был молоденький, лет двадцати, пожалуй. Милый парень и на удивление чистый — в отличие от большинства тех, кто работал на Сент-Эндрю. Он сказал мне, что родом он из простого скромного семейства, жившего неподалеку от Бостона. В Мэн он приехал подзаработать. Получал он неплохо, но очень страдал от жизни в глуши. Ему не хватало городского разнообразия, веселья. У паренька слезы набежали на глаза, когда я описала, как выглядит городской парк в солнечное воскресенье, как блестит при полной луне вода в Чарльз-Ривер.

— Я надеялся уехать отсюда до первых снегов, — признался парень, глядя в кружку, — но услышал, что семейству Сент-Эндрю нужны рабочие руки на всю зиму и что платят они достойно. Правда, те, которые на зиму тут оставались, говорят, что уж больно одиноко и тоскливо.

— Ну, это с чем сравнивать, — улыбнулась я.

Дотери громко стукнул кружкой по кленовой стойке.

Мы с лесорубом вздрогнули.

— Заканчивайте. Спать пора. Время вам разойтись по домам.

Мы вышли на улицу и постояли у закрытой двери, ежась от холода. Молодой лесоруб прижался губами к моему уху. Мягкие волосики на моей щеке потянулись к его горячему дыханию, как подсолнухи к солнышку. Он признался, что у него давно не было женщины. Денег у него было немного, и он поинтересовался, согласна ли я удовлетворить его желание на таких условиях.

— Надеюсь, насчет твоей профессии я верно угадал, — пробормотал он со смущенной улыбкой. — Ты пришла к Дотери одна, ну и…

Я не стала возражать. Он меня раскусил.

Мы прокрались в амбар Дотери. Домашние животные не испугались — они привыкли к тому, что сюда частенько захаживает народ из паба. Я притянула молодого лесоруба к себе и подняла подол юбки. Пока он овладевал мною, я пыталась представить, что это Джонатан, но у меня не очень получилось. Может быть, Адер был прав. Может быть, все же что-то было в том, чтобы сделать Джонатана одним из нас. Жуткий плотский голод подсказывал мне: я должна попытаться уговорить Джонатана, иначе буду мучиться до конца своих дней — вернее говоря, до конца вечности.

Вскоре молодой лесоруб страстно застонал. Затем вытащил из кармана большой носовой платок и протянул мне.

— Вы уж меня простите за откровенность, мисс, — пылко прошептал он мне на ухо, — но так хорошо мне еще ни разу в жизни не было. Вы, наверно, самая лучшая шлюха в Бостоне!

— Куртизанка, — мягко поправила я его.

— Вы, конечно же, заслуживаете большего, — смущенно пробормотал парень и попытался всучить мне деньги.

Я сжала его запястье:

— Не надо. Не нужны мне твои деньги. Только пообещай мне, что никому не скажешь ни слова.

— Ох, нет, мэм, не скажу — но запомню на всю свою жизнь!

— Я тоже, — улыбнулась я, хотя я понимала, что этот милый парнишка — всего лишь один из многих, а может быть, и последний, которого следовало заменить Джонатаном и только Джонатаном. Так и будет — если мне повезет. Я проводила юного лесоруба взглядом. Он вышел на дорогу, которая вела к дому Сент-Эндрю. Затем я поплотнее закуталась в теплый плащ и пошла в другую сторону. Мне было хорошо, но я мечтала пережить такое же удовольствие с Джонатаном и поразить его своими новыми способностями.

Мой путь пролегал мимо хижины кузнеца. По привычке я бросила взгляд в сторону хибарки Магды. Она занавесила окошко цветастой шалью, через которую пробивался свет. Значит, Магда не спала. Забавно… Когда-то мне так нравился ее домик, что я даже ей завидовала. Я до сих пор помнила ее жалкие сокровища, которые в детстве меня так восторгали. Дом Адера был битком набит всякой роскошью, но стоило тебе переступить порог, и ты терял свободу. А Магда была хозяйкой в своем доме, и свободу у нее никто не отнимал.

Я стояла на пригорке, в самом начале тропки, сбегающей к домику Магды. Вдруг дверь отворилась, и вышел один из лесорубов. За ним вышла Магда, и на миг их силуэты замерли в освещенном дверном проеме. Они смеялись. Магда, кутаясь в накидку, подтолкнула своего клиента к ступеням крыльца и помахала ему рукой. Я проворно отступила в тень, чтобы не смущать лесоруба, но Магда успела меня заметить.

— Кто здесь? — крикнула она. — Мне не нужны неприятности.

Я вышла на свет:

— От меня неприятностей не будет, госпожа Магда.

— Ланор? Это ты? — вглядываясь в темноту, спросила Магда.

Я торопливо прошла мимо замешкавшегося лесоруба, взбежала по ступеням и попала в объятия Магды. Она показалась мне такой хрупкой…

— Господи Всевышний, девочка моя! А мне говорили, что мы тебя больше не увидим! — Магда, причитая, ввела меня в дом.

В комнате было жарко и душновато: горел очаг и чувствовались запахи любовной страсти и пота. Лесорубы не так уж часто мылись, порой от них откровенно воняло. Я сняла плащ. Магда взяла меня за плечи и заставила повернуться по кругу. Она оценила мое красивое платье:

— Ну, мисс Мак-Ильвре, если судить по твоему виду, то у тебя все просто распрекрасно.

— Не могу сказать, что горжусь своей работой, — призналась я.

Магда взглянула на меня с упреком:

— Хочешь сказать, что судьба улыбнулась тебе на том самом пути, по которому идут многие девушки?

Я промолчала. Магда резким движением сняла плащ:

— Что ж… Ты же знаешь — не мне тебя судить. Разве это преступление — пойти единственной дорогой, которая тебе была открыта, и добиться успеха? Если бы Господь не хотел, чтобы мы зарабатывали на жизнь, будучи шлюхами, он дал бы нам другое средство заработка. Но он не дает.

— Строго говоря, я не шлюха, — сказала я. Зачем мне понадобилось уточнять, не знаю. — Есть мужчина, у которого я живу…

— Вы сочетались браком?

Я покачала головой.

— Следовательно, ты его любовница.

Это был не вопрос, а утверждение. Магда словно бы сообщила мне, каково мое положение. Она налила джина в два потускневших стеклянных стакана, и я рассказала ей о своей жизни в Бостоне с Адером. Такое облегчение это было — рассказать кому-то о нем. Конечно, в своем рассказе я многое смягчала. Я не говорила Магде о резких сменах настроения Адера, о вспышках жестокости, а также о том, что порой в его постели бывали мужчины. Я сказала, что он красив, богат и привязан ко мне. Пока я рассказывала, Магда кивала:

— Тебе повезло, Ланор. Только смотри: непременно откладывай часть денег, которые он тебе дает.

В свете свечи я смогла лучше разглядеть лицо Магды. Годы моего отсутствия не пощадили ее. Нежная кожа в уголках рта и на шее обвисла, черные волосы почти наполовину поседели. Корсаж платья, который когда-то был таким красивым, стал серым и обтрепался. Хоть она и была единственной проституткой в городе, очень скоро ей предстояло расстаться со своим занятием. Лесорубы помоложе перестанут к ней ходить, а те, что постарше, еще готовые платить за ее услуги, будут жестоко с ней обращаться. Да, недолго осталось ждать того момента, когда она станет пожилой женщиной без друзей в недобром городке.

К лифу моего платья была приколота скромная перламутровая брошь — подарок Адера. В моей семье ни мать, ни сестры ничего не понимали в ювелирных украшениях, поэтому не обратили на брошку никакого внимания, но Магда должна была знать, что такая вещица стоит маленькое состояние. Сначала я думала отдать брошку матери — безусловно, она имела больше прав на это, чем женщина, которая была моим единственным другом… но я решила оставить родным деньги. Приличную сумму. Поэтому я отстегнула от платья брошь и протянула Магде.

Та склонила голову к плечу:

— О нет, Ланор, не надо. Мне не нужны твои деньги.

— Я хочу, чтобы эта брошка была у тебя.

Магда мягко отвела мою руку.

— Я знаю, что у тебя на уме. Точно, в ближайшее время я собираюсь завязать со своей работой. Пока я тут жила, мне удалось скопить немного денег. Между нами говоря, старина Чарльз Сент-Эндрю мог бы прямо приносить мне часть того, что платил своим дровосекам. — Магда расхохоталась. — Нет-нет, оставь эту вещицу себе. Ты, пожалуй, сейчас мне не поверишь, потому как ты молода и красива и у тебя есть мужчина, которому ты дорога, но настанет день, когда всего этого не будет. Вот тогда-то тебе и понадобятся денежки, которые можно выручить за эту брошку.

Конечно, я не могла сказать Магде, что для меня такой день не наступит никогда. Улыбнувшись, я вернула брошку на место.

— В общем, я собираюсь по весне тронуться на юг, — сообщила Магда. — Поближе к морю. — Она обвела комнату взглядом, словно бы прикидывая, что взять с собой, а что бросить здесь. — Может, подыщу себе какого-нибудь симпатичного вдовца, да и обоснуюсь где-то.

— Я не сомневаюсь: удача непременно улыбнется тебе, Магда, какую бы судьбу ты для себя ни выбрала. Потому что у тебя щедрое сердце, — сказала я и поднялась. — Я пойду. Тебе надо отдохнуть, а мне пора домой. Я была очень рада повидаться с тобой.

Мы снова обнялись. Она ласково погладила меня по спине:

— Береги себя, Ланор. Будь осторожна. Что бы ты ни делала, ни в коем случае не влюбляйся в этого своего господина. Когда мы, женщины, влюблены, мы принимаем самые худшие решения.

Магда проводила меня до двери и помахала мне рукой на прощанье.

Ее совет лег камнем мне на сердце. Мою веселость как рукой сняло.

По дороге домой моя тревога нарастала. Мне было не по себе из-за того, что я не все рассказала Магде об Адере. И дело было не в том, что я скрыла от нее тайну — нашу с ним тайну. Это как раз было понятно. Но уж если и был в Сент-Эндрю человек, который простил бы Адеру его жуткий характер, так это Магда. И тем не менее я предпочла солгать ей о своих отношениях с этим мужчиной. Больше всего в жизни женщине хочется гордиться своим мужчиной, а я Адером явно не гордилась. Как я могла гордиться тем, во что меня превратил этот человек, что он во мне пробудил, что он понял про меня с первого взгляда? Что я, так же как и он, наделена зловещим плотским аппетитом… Как я ни боялась Адера, одного отрицать не могла: я принимала все его запросы в постели. Так что, пожалуй, я стыдилась не Адера, а себя.

Вот такие ужасные мысли переполняли меня, пока я, кутаясь в плащ, торопливо шагала по тропинке к родительскому дому. Я никак не могла избавиться от воспоминаний о своих кошмарных деяниях и темных восторгах и с тоской думала: «О, доступно ли для меня теперь покаяние?»

Глава 35

Проснувшись утром, я услышала, как в кухне шепчутся мать и Мэве. Они разговаривали так тихо, чтобы не разбудить меня. Наверное, я теперь казалась им избалованной белоручкой, до полудня валявшейся на пуховых перинах. Правду говоря, так рано я давненько не просыпалась.

— Ой, поглядите-ка, кто проснулся! — воскликнула мать, услышав, как я заворочалась и застонала.

— Не сомневаюсь: Невин уже сказал пару ласковых слов насчет того, какая я соня, — отозвалась я, спускаясь с полатей.

— Да уж, мы еле отговорили его, а то бы он тебя за ноги сверху стащил, — рассмеялась Мэве, протягивая мне одежду, которая лежала на стуле у очага. Сестра положила мои вещи у огня, чтобы они согрелись.

— Да… Мне тут ночью не спалось, и я прогулялась немного в город, — призналась я.

— Ланор! — вскричала мать, чуть не выронив кухонный нож. — Ты в своем ли уме? Ты ведь могла замерзнуть насмерть! Я уж не говорю, что с тобой могло случиться что и похуже…

Мать и Мэве переглянулись. Обе, конечно, понимали, что невинности во мне почти не осталось, поэтому последняя фраза матери прозвучала не слишком убедительно.

— Честно говоря, я забыла, как тут, на севере, холодно по ночам, — солгала я.

— И куда же ты ходила?

— Не в церковь, это уж точно! — рассмеялась Мэве.

— Нет, не в церковь. Я ходила к Дотери.

— Ланор…

— Мне было одиноко, хотелось с кем-нибудь поболтать. Я не привыкла ложиться спать так рано. У меня в Бостоне совсем другая жизнь. Придется вам меня потерпеть.

Я завязала поясок на талии, подошла к матери и поцеловала ее в лоб.

— Ну, сейчас ты не в Бостоне, милая моя, — укоризненно покачала головой мать.

— Ты только сильно не переживай, — успокоила меня Мэве. — Невин тоже к Дотери таскается, бывает. Если мужикам можно, почему тебе нельзя — ну, иногда-то? — Мэве украдкой глянула на мать — что та скажет. — А нам что? Мы привыкнем.

Итак, Невин захаживал к Дотери. Значит, мне следовало соблюдать осторожность. Если брат узнает о моих ночных похождениях, это может закончиться для меня плохо.

В этот момент наш разговор был прерван стуком в дверь. Один из слуг семейства Сент-Эндрю протянул мне конверт цвета слоновой кости, на котором было написано мое имя. Внутри — записка, написанная каллиграфическим почерком матери Джонатана. В записке содержалось приглашение для моей семьи на ужин сегодняшним вечером. Слуга стоял на пороге в ожидании нашего ответа.

— Что мне ему сказать? — спросила я, хотя ответ был очевиден. Мать и сестра пустились в пляс, словно Золушка, которой сказали, что она поедет-таки на бал.

— А как же Невин? Он-то уж точно откажется.

— Можно не сомневаться. Просто из вредности, — улыбнулась Мэве.

— Жаль, что твоему брату не хватает ума в делах, — проворчала мать. — Мог бы заодно потолковать с Джонатаном, чтобы тот почаще покупал у нас скотину. Полгорода кормится за счет этого семейства. Кто еще станет покупать у нас говядину? А у них в доме вон сколько ртов…

Наверное, она думала о Сент-Эндрю плохо из-за того, что те кормили наемных рабочих мясом оленей, которые забредали в границы владений семейства.

Я вернулась к двери и сказала слуге:

— Пожалуйста, скажи миссис Сент-Эндрю, что мы с радостью принимаем приглашение и на ужин придем вчетвером.


Ужин в тот вечер для меня прошел как во сне. За столом сидели члены обоих семейств — моего и Джонатана. За все время нашей детской дружбы такого не случалось ни разу, да и в тот день я бы предпочла, чтобы мы с Джонатаном поужинали вдвоем у камина в кабинете. Но теперь, когда у Джонатана имелись жена и ребенок, это выглядело бы неподобающе.

Сестры Джонатана из маленьких девочек стали юными девушками, и в их повадках появилась надменность. Они, словно совы, медленно поворачивали головы, глядя на моих более подвижных сестер, как на обезьянок, которых выпустили из клетки. Бедный слабоумный Бенджамин сидел рядом с матерью, не отрывая глаз от тарелки и поджав губы. Было видно, что он всеми силами старается сидеть тихо и ничего не отчебучить. Время от времени мать бережно брала его руку и нежно гладила. Похоже, это действовало на юношу успокаивающе.

Слева от Джонатана сидела Евангелина. Она все еще выглядела ребенком, которому позволили сесть за стол вместе со взрослыми. Ее розовые пальчики прикасались ко всему, что ее окружало, так, словно она делала это впервые, словно она никогда раньше не держала в руках предметов из прекрасных серебряных столовых приборов. Она то и дело устремляла взгляд на мужа — совсем как собачка, которой нужно постоянно убеждаться в том, что хозяин рядом.

Видя Джонатана в такой обстановке, в кругу семейства, которое полностью зависит от него, я испытала жалость к нему.

После угощения — оленины и дюжины жареных перепелов — на тарелках остались горки чисто обглоданных оленьих ребер и тоненьких птичьих косточек. Джонатан обвел взглядом присутствующих (так уж вышло, что это были по большей части женщины) и попросил меня пройти с ним в старый кабинет его отца, в котором теперь царствовал он сам. Его мать разжала было губы, готовясь возразить, но Джонатан сказал:

— Тут нет мужчин, которых я пригласил бы выкурить со мной трубку, а мне бы хотелось поговорить с Ланни наедине, если она не против. К тому же иначе она почти наверняка заскучает.

Миссис Сент-Эндрю изумленно вздернула брови, а сестры Джонатана, похоже, нисколечко не оскорбились. Возможно, Джонатан почувствовал, что им неловко в моем обществе — а я не сомневалась, что в этом доме меня сочли шлюхой. Почти наверняка Джонатану довелось выслушать немало возражений из-за того, что он меня пригласил.

Он закрыл двери кабинета, налил себе и мне виски и набил табаком две трубки. Мы уселись в кресла, придвинутые к камину. Во-первых, Джонатан пожелал узнать, как вышло, что я потерялась в Бостоне. Я рассказала ему более подробный вариант той самой истории, которую поведала своим домашним. Меня якобы взял на работу состоятельный европеец. Взял в качестве американской переговорщицы. Джонатан слушал меня недоверчиво. Похоже, он не мог решить, стоит ли ему со мной поспорить, или лучше просто наслаждаться моим рассказом.

— Тебе стоит подумать о том, чтобы перебраться в Бостон. Жизнь там намного легче, — сказала я, закуривая трубку. — Ты богатый человек. Живя в большом городе, ты мог бы позволить себе много житейских радостей.

Джонатан покачал головой:

— Мы не можем уехать из Сент-Эндрю. Нужно рубить лес, это источник нашего дохода. Кто будет управлять лесопилками?

— Мистер Свит, как и теперь. Или другой управляющий. Очень многие состоятельные люди именно так обходятся со своей собственностью. Нет никаких причин, чтобы ты и твоя семья страдали здесь, где такие жестокие зимы.

Джонатан уставился в огонь, потягивая дым из трубки:

— С одной стороны, моя матушка, может быть, только о том и мечтает, как бы вернуться к своей родне, однако мы никогда не вытащим ее из Сент-Эндрю. Она не станет в этом признаваться, но она привыкла к своему положению в здешнем обществе. В Бостоне же матушка станет одной из многих постаревших вдов. Возможно, на нее даже будут косо смотреть из-за того, что провела столько лет «в глуши», а она будет страдать. И потом, Ланни, ты не подумала, что станет с нашим городком, если мы отсюда уедем?

— Твое дело останется здесь. Да, тебе придется платить горожанам точно так же, как ты им платишь сейчас. Разница будет только в том, что ты и твоя семья получите жизнь, которой вы заслуживаете. В Бостоне есть врачи, которые позаботятся о Бенджамине. По воскресеньям вы будете встречаться с соседями, ходить на балы и званые вечера; каждый вечер ты сможешь играть в карты с местными светскими львами…

Джонатан недоверчиво глянул на меня. Мне даже показалось, что о своей матери он сказал просто так, чтобы отговориться. Быть может, это он боялся покинуть Сент-Эндрю — единственное место, которое ему было знакомо, — и стать маленькой рыбкой в огромном незнакомом пруду.

Я наклонилась к нему.

— Разве ты заслуживаешь такое, Джонатан? Ты работал вместе с отцом, помог ему сколотить капитал… Ты просто не представляешь, что ждет тебя за этими лесами. Эти леса для тебя — как стены тюрьмы.

Похоже, я его задела.

— Я все-таки кое-где бывал, кроме Сент-Эндрю. Например, во Фредериктоне.

У семейства Сент-Эндрю были партнеры по торговле древесиной во Фредериктоне. Лес сплавляли по Аллагашу, а затем — по реке Святого Иоанна до Фредериктона. Там лес грузили на корабли или пережигали на древесный уголь. Чарльз возил туда Джонатана, когда тот еще был подростком, а я про этот город слышала мало. Но теперь мне стало ясно: Джонатан не проявлял особого любопытства к миру за пределами Сент-Эндрю.

— Фредериктон — это не Бостон, — улыбнулась я. — К тому же, если бы ты приехал в Бостон, ты мог бы познакомиться с моим работодателем. Он — европеец, дворянин, почти принц. Но самое главное — то, что он — истинный ценитель удовольствий. Человек, следующий велениям сердца. — Я попыталась лукаво усмехнуться. — Даю слово: он изменит твою жизнь навсегда.

Джонатан пытливо на меня посмотрел:

— Ценитель удовольствий? А тебе-то откуда об этом известно, Ланни? Ты вроде бы сказала, что ты у него работаешь переговорщицей.

— Можно посредничать и в других делах.

— Признаюсь, ты разбудила мое любопытство, — сказал Джонатан довольно равнодушно.

Отчасти я мысленно оплакивала прежнего Джонатана, потому что теперешнего по рукам и ногам сковала ответственность. На самом деле, его вовсе не интересовали те искушения, которые я ему предлагала. И тем не менее я была уверена: прежний Джонатан никуда не делся, нужно было только пробудить его.


После этого дня мы с Джонатаном часто проводили вечера вместе. Я быстро поняла, что друзьями он так и не обзавелся. Почему — этого я понять не могла, поскольку многие молодые люди в городке только выиграли бы от дружбы с Джонатаном Сент-Эндрю. Однако он был неглуп. Эти молодые люди были теми самыми мальчишками, которые в детстве завидовали его красоте и богатству и сторонились его. Им не хотелось мириться с тем, что их отцы во всем зависели от церковного старосты.

— Когда ты уедешь, мне будет тебя не хватать, — сказал мне Джонатан в один из таких вечеров, когда мы с ним сидели в кабинете и курили хороший табак. — А ты не подумывала остаться? Тебе же не обязательно возвращаться в Бостон — если все дело только в деньгах. Я мог бы дать тебе работу, и тогда ты жила бы здесь и могла бы помогать своей семье. Ведь вы потеряли отца.

Я гадала, продуманное ли это было предложение, или оно возникло только что. Но даже если бы Джонатан действительно подыскал для меня какое-то место, его мать была бы против того, чтобы на ее сына работала падшая женщина. Но насчет возможности помочь семье Джонатан был прав, и у меня заныло сердце. Правда, я не могла избавиться от леденящего душу страха: что будет, если я ослушаюсь приказа Адера.

— Знаешь, теперь, когда я познала жизнь в большом городе, я не смогу от нее отказаться. И ты бы чувствовал то же самое.

— Я тебе уже объяснял…

— Не надо принимать поспешных решений. В конце концов, перебраться всей семьей в Бостон — это непросто. А ты поезжай со мной — погостить. Своим скажи, что едешь по делам. Посмотришь, по вкусу ли тебе окажется этот город. — Я старательно вычистила мундштук трубки тонкой проволочкой (этому я научилась, куря с Адером кальян) и постучала чашечкой по краю серебряной пепельницы, чтобы вытряхнуть пепел. — Между прочим, с точки зрения дела для тебя такая поездка действительно была бы полезна. Адер тебя возьмет под свою опеку, познакомит с людьми, которые тоже владеют лесопилками, и так далее. И в свет он тебя выведет. Ведь здесь, в Сент-Эндрю, нет никакой культуры! Ты просто не представляешь, сколького ты себя лишаешь. Спектакли, концерты… Но вот что тебя наверняка больше всего заинтересует… — Я наклонилась к Джонатану и прошептала так, словно открывала удивительную тайну: —…так это то, что Адер очень схож с тобой, когда речь заходит о мужских радостях.

— Неужто?

Глаза Джонатана вспыхнули. Он ждал продолжения.

— Женщины на него буквально бросаются. Самые разные. Дамы из высшего общества, простушки… А когда они ему надоедают, у него всегда есть возможность взять жриц любви.

— Жриц?

— Проституток. Бостон просто кишмя кишит проститутками всех мастей. Там есть публичные дома. Есть уличные шлюхи. Актрисы и певички, которые с радостью станут твоими любовницами, если ты готов дать им крышу над головой и тратить на них деньги.

— Ты хочешь сказать, что для того, чтобы найти женщину, которая готова со мной общаться, я должен пойти к актрисам или певичкам? Что, все мужчины в Бостоне платят за женское общество?

— Если хотят, чтобы женщина принадлежала им безраздельно, — проговорила я, с трудом владея собой. — Я говорю о женщинах, поднаторевших в искусстве любви, — добавила я, надеясь распалить любопытство Джонатана. Настало время вручить ему один из подарков от Адера. — Вот подарок от моего работодателя, — сказала я и протянула Джонатану маленькую коробочку, завернутую в лоскут красного шелка. Это была колода карт. — От джентльмена — джентльмену.

— Забавно, — пробормотал Джонатан, разглядывая карты по очереди. — Я видел подобные карты в Нью-Фредериктоне, но те были не такие… яркие. — Он взял шелк, чтобы завернуть колоду, и тут из красного лоскута выпал второй подарок, о котором я забыла.

Джонатан ахнул.

— Боже милосердный, Ланни, кто это? — спросил он, держа в руке миниатюрный портрет Узры. Судя по блеску в глазах, он был зачарован ее красотой. — Она не настоящая? Художник выдумал ее?

Мне было безразлично, как звучит его голос. Конечно, в принципе не следовало джентльмену так говорить в присутствии женщины, к которой он питал какие-то чувства… но что я могла поделать? Портрет должен был ввести Джонатана в искушение — так и вышло.

— О нет, заверяю тебя, она настоящая, из плоти и крови. Она — наложница моего работодателя. Одалиска, которую он вывез из какой-т