Book: Рождение державы



Рождение державы

Александр Белый

Славия. Рождение державы

Пролог

Взрыв был громким и сопровождался оглушительным треском. Панели стен фасада здания вывалились наружу, оголив толстую арматуру, а плиты перекрытия лопнули. Они опасно накренились и вот-вот готовы были рухнуть вниз.

В одном из номеров отеля, на восьмом этаже, седой мужчина присел в углу, склонил голову и накрыл ее руками. Он со страхом и удивлением глядел сквозь закопченный провал исчезнувших стен на огромный диск проснувшегося солнца и потрясающе красивую гладь лазурного моря.

По Европе неслась очередная волна террористических актов, и непримиримым исламистам было глубоко наплевать на эту красоту.


Евгений Акимович Каширский, пенсионер шестидесяти четырех лет, прожил жизнь интересную и насыщенную событиями. Вырос в семье без отца – тот, будучи летчиком, когда-то погиб во Вьетнаме. Но в школе Евгений безалаберным не был, учился хорошо и с детства был приучен к труду. Даже в институте, обучаясь по специальности «Технология машиностроения», умудрился устроиться на полставки лаборантом на кафедру станков и инструментов, где успешно проработал до самой защиты диплома. И не просто проработал, а досконально изучил все металлорежущее оборудование так, что мог настроить гитару зубчатых колес любого станка, знал, как изготовить и заточить любой инструмент, как термически обработать ту или иную деталь. А копии дедова нагана изготовил лично в двух экземплярах, от заготовки до действующего образца. Правда, поковки делали вдвоем с Колькой, лаборантом «кузнецов».

Были предложения остаться на кафедре и поступить в аспирантуру, но научная деятельность Евгения не привлекала, хотелось живой работы, поэтому, получив диплом, он распределился мастером механического цеха на один из химкомбинатов, где до призыва в армию успел проработать почти целый год.

В институте военной кафедры не было, и пошел Женя Каширский на все полтора года рядовым бойцом мотострелкового подразделения. Но вскоре комбат разобрался, что к чему, и задвинул его в мехмастерскую, где парень очень скоро сделался фактическим хозяином.

Вместо дембеля, уже в звании старшины, отправился на три месяца в спецшколу, готовившую офицеров запаса из числа военнослужащих, прошедших срочную службу и имеющих высшее образование. Но и отсюда домой не попал, вспомнил, что род его от дедов-прадедов сплошь военный, захотелось повоевать.

С каждым годом Афган перемалывал все больше и больше наших ребят. И лейтенанта Каширского пуштунская пуля тоже не миновала. Пардон, американская, точно такая же, как и та, которая когда-то убила его отца. За два месяца в госпитале Женю излечили полностью, но комиссовали подчистую. И отправился он домой, на радость разволновавшейся маме. На родном химкомбинате его как мастера-производственника встретили с распростертыми объятиями.

Евгений Акимович дураком не был, уже через девять лет стал главным механиком этого крупного предприятия, но в период очередного передела советского наследства воевать не стал, взял маленькую долю, плюнул на жадное руководство и свалил. С обыкновенными бандитами еще можно было договариваться, но с новой формацией государственного рэкета – накладно. И правильно сделал, ибо вскоре половина старой команды пошла под нож. В прямом смысле этого слова.

Сколотил бывший главный механик небольшую бригаду и отправился на заработки в Польшу, по приглашению одного из обосновавшихся в тех краях школьных друзей, и там подрядился смонтировать голландскую мини-электростанцию. Заказчикам из Нидерландов работа понравилась, и те предложили совместный бизнес. С тех пор пошло-поехало, он с небольшой своей фирмой объездил полмира. Посетил Ливию и Эмираты, Центральную и Южную Африку, Бразилию и Чили.

Евгений Акимович по природе своей был человеком гибкого ума, но весьма консервативных взглядов. Первое с детства заставило развиваться деятельную натуру, что позволило достичь неплохих результатов в бизнесе, а также определенного положения в обществе. Второе – родовая черта характера: если уж сложилось в голове какое-то положительное или отрицательное мнение по какому-либо вопросу, то убедить Евгения в обратном было непросто. Отсюда и привязанности: ну не желал он менять свои привычки!

Так сложилось – Евгений Акимович оказался человеком одиноким. Прожив в браке восемнадцать лет, развелся с супругой по причине, в которой виновным себя не считал, и все последующие двадцать два года больше не женился, привык жить один. Дети стали взрослыми, он передал им свой бизнес, связи и отошел от дел. То есть передал дочери, так как сына к делам его строительной фирмы совершенно не тянуло, тот вместе с друзьями создал совместную русско-американскую компанию, что-то связанное с программным обеспечением, и жизнью был вполне доволен.

Женщины, конечно, скрашивали одиночество Евгения Акимовича, и он их тоже любил – вплоть до сегодняшнего дня. Но все же единственной отрадой для души были внуки и Лиз, которая очень хорошо к нему относилась и называла не иначе как папа Жан.

За пять лет до официального выхода на пенсию (продолжалось это и четыре года после ухода на заслуженный отдых) он приспособился отдыхать в маленьком курортном испанском городке. Точно так же, как много лет подряд в середине января ежегодно ездил на отдых в Карпаты, в один и тот же санаторий. А в начале августа он прилетал сюда.

С парижанкой Мари и ее дочерью Лиз Евгений Акимович познакомился девять лет назад. Имя Евгений по-французски звучит совсем иначе, но что он мог поделать? Представившись Женей, стал Жаном на всю оставшуюся жизнь. Встречались они в таком составе три раза в год: один раз – здесь, один раз – в Киеве и один – в Париже.


Евгений Акимович только что вернулся с привычной утренней пробежки по берегу моря, принял душ, надел на голое тело банный халат и начал бриться. Звук взрыва больно ударил по ушам, высокое зеркало, перед которым он стоял, от деформации стены лопнуло и разлетелось мелкими осколками. Спасло то обстоятельство, что все годы, начиная с детства, Евгений вел здоровый образ жизни, долго занимался тайским боксом и, несмотря на возраст, был в хорошей физической форме. Кроме того, когда-то друзья затащили его на спецкурс по поведению VIP-лиц во время покушений, а также по их защите. Некоторые упражнения он повторял с завидным постоянством.

Прошли годы, но навыки и вбитая в подсознание моторика не пропали. Как только брызнули кусочки стекла, Евгений резко присел, нырнул в дверной проем и выкатился в угол спальни. Там, где он только что стоял, уже лежали большие куски стены, и открылся новый выход в коридор.

Евгений Акимович приподнялся, смахнул грязной ладонью капли крови с порезанного осколками зеркала лица и осмотрелся. Из коридора валил дым, видно, начался пожар. Собирать вещи оказалось некогда, поэтому, захватив с комода мобильный телефон и портмоне с документами, кредитками и наличными деньгами, он устремился к выходу. Надо было успеть вытащить Мари.

Их номера были смежными, с возможностью посещения друг друга, но переход оказался заблокирован обвалом, и ему пришлось выбежать в коридор к парадному. Их дверь после взрыва была перекошена и разлетелась от одного удара ногой. Сквозь плотную завесу пыли краем глаза удалось зафиксировать какое-то движение… Ужас… из-под бетонной плиты торчали подрагивающие в последних конвульсиях ноги Мари. Этот педикюр она делала вчера вечером. Все. Ей не поможешь.

– Прости, Мари… Лиз! Лиз! Где ты?! – закричал он. Из ванной комнаты донесся стон.

Четырнадцатилетняя девочка, одетая в трусики и топик, лежала без сознания на кафельном полу с неестественно вывернутой ногой в окружении битого щебня, в луже воды, фонтаном бьющей из лопнувшей трубы. Захватив валявшийся тут же халат, он аккуратно завернул Лиз и взял на руки.

– Прощай, Мари, – сказал, смахнул скупую мужскую слезу и, не оглядываясь, поспешил на выход.

У двери заметил и подобрал сумочку, в которой Мари хранила документы, мобильники и всякую мелочь, затем выглянул в коридор и ринулся направо, к ближайшему выходу. Добежав до поворота, на секунду остановился – картина не радовала. Эпицентр взрыва находился где-то в этом крыле, но на пару этажей ниже. Огонь бушевал не только под разрушенным лестничным маршем, он охватил всю правую часть здания с шестого по девятый этаж. Ниже седьмого этажа спуститься оказалось невозможно, нужно было перебираться в левое крыло.

Евгений Акимович еще издали увидел, что взрыв произошел и в этом крыле, но лестница оказалась неразрушенной, и по ней, толкаясь и громко крича, бежали люди. С облегчением вздохнув, крепче прижал к груди Лиз, очнувшуюся из-за боли в поломанной ноге, и поспешил дальше. Пришлось перебираться через куски бетона, кирпич, груды мусора.

– Папа, папа, мне бо-о-ольно. Папа, где маман?

– Сейчас, сейчас, золотко, мы выберемся, и все будет хорошо.

Неожиданно, метра за три от входа на лестничную площадку, его нога попала в какую-то щель, пол вроде бы как провалился, он споткнулся и упал. Падая, подтянул девочку левой рукой на себя и провернул корпус правее, чтобы принять Лиз на грудь и не уронить на камни.

Боль накатила ужасная. Почти теряя сознание, наклонился и посмотрел на ногу: произошел сдвиг плит, она была зажата между ними и придавлена. Закон подлости – вот выход, но без посторонней помощи управиться невозможно. Оглядевшись вокруг, ужаснулся еще больше: плита перекрытия осталась без левой опоры и висела над головой, удерживаемая в воздухе непонятно какой силой.

Что-то Лиз в нем такое поняла, если, лежа на груди, перестала плакать и причитать, ее глаза на вымазанной слезами и пылью рожице расширились от страха.

– Сеньоры! Сеньоры! – хрипло закричал он по-испански бегущим вниз по лестнице людям. – Помогите!

Некоторые посматривали в его сторону, но большинство даже внимания не обращали. Евгений Акимович подумал, что здесь, в отеле, проживают иностранцы, которые местный язык не понимают, поэтому и не слышат. Он стал просить и кричать на других известных ему языках: нидерландском, английском, французском, португальском, даже на африкаанс, который тоже знал неплохо (в свое время пять лет довелось поработать в ЮАР). Но народ по-прежнему катился потоком вниз, даже не пытаясь остановиться.

– Ползи, девочка, туда, – громко зашептал он. Вытащил из кармана халата свои портмоне и телефон, переложил в дамскую сумочку, нацепил Лиз на шею через плечо и подтянул ремешок под мышку, чтобы случайно не свалилась. – Запомни, пароль доступа к синей с золотом кредитке – это дата рождения твоей мамы, только набирается в обратной последовательности. Ясно?

– Да.

– Все, ползи. Ручками тянись.

– Нет! Папа! Не пойду без тебя.

– Иди!!! Твою мать, – перешел на русский, увидев, что девочка потеряла сознание, заорал во всю глотку и долго ругался матом, затем обессиленно прохрипел: – Суки, ребенка заберите… Господи!!! Не за себя прошу!!! Я уже пожил! Всегда куда-то бежал, на три жизни хватит! Господи!!! Спаси это дитя невинное…

Вдруг движение человеческого потока на лестничной площадке приостановилось, и в коридор выдавило двух молодых людей с небольшими сумками на плечах, в шортах и футболках с символикой «Спартак» – девушку и парня.

– Дед, не кричи, – сказал парень. – Все нормалек, сейчас поможем сойти вниз и тебе, и девчонке.

– Благодарю вас, ребята, но я уже пришел, – Евгений Акимович похлопал по сдавившей ногу плите, – вы ее с места не сдвинете. Девочку зовут Лиз, заберите ее и бегите. Не задерживайтесь. – Плита опасно нависла и могла рухнуть в любой момент. Он кивнул на потолок и прошептал: – С Богом, дети.

Молодые люди тоже подняли вверх головы, затем подхватили Лиз и потащились на выход, а он, опираясь на локоть, глядел им вслед.

– Господи, не должно быть места на Земле скотам, творящим сие, – сказал Евгений Акимович и откинулся на спину; услышав треск над головой, увидел отделившуюся и устремившуюся вниз плиту. Особо набожным он никогда не был, но, глядя смерти в лицо, подумал: «К сожалению, Бога мы вспоминаем только тогда, когда больше некуда бежать» – и за миг до небытия успел наложить на себя крестное знамение.


В пространстве абсолютной тьмы светилась маленькая искорка сознания. Кто оставил ее здесь? Кто имеет власть над временем и бытием?

Шли годы, десятилетия, века. Искорка росла в размерах, и в конце концов, превратившись в огромную звезду, ярко вспыхнула, окончательно поглотив тьму пространства.

– Иди! – Впервые за столетия светило сознания услышало громогласный Голос. – Здесь та же река, тот же берег, только выше по течению. Делай, что должен!



Часть первая

Здравствуй, новое время!

Глава 1

– Микаэль, ты жив? Лежишь лицом в песке и не шевелишься!

Я лежал на животе, уткнувшись лицом во что-то мягкое и горячее, словно действительно валялся на песке на пляже, а какой-то испанец тряс меня за плечи.

Боже мой! Неужели я жив?! Почему же лежу здесь до сих пор? Почему меня не забрала машина «неотложной помощи»? А они мне освободили ногу?

Попробовал подтянуть левую ногу – она нормально шевелилась и совершенно не болела.

– О! Вижу, жив, – опять услышал тот же голос. – Но в воде держался хорошо, молодец.

Башка разламывалась, сильно пекло плечи, по которым меня больно хлопал этот испанец. Наверное, получил ожог во время пожара? Не помню. И о какой воде он говорит? Ах, река! Но как меня из взорванного и горящего отеля могло выбросить к какой-то реке? По-моему, здесь не было никаких рек, только море. И этот Голос… да, Голос с большой буквы, эхо которого звучит в сознании до сих пор. И почему мне кажется, что я ожидал его бесконечно долго, словно не приходил в сознание много столетий? Но это ведь невозможно?

– Вставай, Микаэль. Если поторопимся, к вечеру будем в Малаге.

– Меня зовут Жан, – сказал и удивился: мой голос звучал незнакомо, и это испугало. С трудом разлепил веки и тяжело приподнялся на локтях. Взгляд сфокусировался, и перед глазами увидел свисающий с шеи на толстой суровой нити серебряный православный крестик. Странно, был у меня крестик – но золотой, и цепочка золотая. Неужели, пока лежал в отключке, кто-то подменил?

– У тебя есть второе имя? Хорошо. Считай, мы уже дома, поэтому не буду скрывать и своего полного имени. Кабальеро Серхио-Луис де Торрес, к вашим услугам, сеньор. Да, а твое произношение, Жан-Микаэль, сейчас почти правильное.

Заколебал меня этот испанец с его никому не нужными аристократическими замашками. Учитель словесности нашелся!

Повернул к нему голову и увидел наголо остриженного оборванца-бомжа, парня лет семнадцати, не старше. У него на поясе висел вложенный в кожаные ножны неслабый тесак – клинок сантиметров тридцать. И где это он такой кухонный ножичек надыбал? Вот тебе и кабальеро! Видно, болен на голову, из дурдома сбежал, нашел уши травмированного человека и мелет что попало. Но не это меня особо обеспокоило. Оказывается, мы развалились на песке у приметной скалы, которая находилась справа от входа в отель. Только никакого отеля в округе не наблюдалось! И курортного городка не наблюдалось! Горы вдали возвышались прежние, и пляж имелся. И мыс, у которого любили купаться Мари и Лиз. Только выглядел он для светлого дня как-то странно, словно после прилива. Непонятно.

Резко подхватился, сел и, не поверив собственным глазам, еще раз осмотрелся: берег узнаваем, но совершенно пустынен. Что за ерунда такая?! Опустил голову и осмотрел себя. Мои глаза, глаза пожилого человека, увидели на себе такие же лохмотья, как и на неизвестно откуда взявшемся парне, словно это были обрывки смирительной рубашки; а дальше – мозолистые руки, израненные царапинами коленки, сбитые ноги и некрупное тело мальчишки. Да, физически крепкое и накачанное тело не ребенка, конечно, но… совсем молодого пацана. Что же это такое?! Или я сам сбежал из дурки?!

Сердце гулко и часто застучало, а в ушах зазвенело, в голове что-то щелкнуло, я опять потерял сознание и свалился на горячий песок.


Михайло Каширский, молодой воин пятнадцати лет, ехал впереди ватаги по правую руку от родного отца в седле своей мышастой Чайки, четырехлетней кобылы благородных арабских кровей.

Брони давно сняли, и одет он сейчас был в перепоясанный долгополый зеленый, отделанный золотом жупан, желтую кучомку и желтые же сапоги. На поясе висела отличная индийская сабелька из дамасской стали, снятая в этом походе с мурзы, который в бою был зарублен лично им, а два великолепных иберийских пистоля, добытые в этом же бою и подаренные будущим тестем паном Чернышевским, торчали в седельных кобурах. А за плечи был закинут облегченный немецкий мушкет, который на сто шагов бил очень точно.

Восседал Михайло гордо, подбородок держал выше, чем положено по правилам этикета, и старался не обращать внимания на снисходительные взгляды и шутки отца – Якима Михайловича, полкового писаря[1] Гнежинского казачьего полка и есаула того же полка Войска его царского величества Запорожского, – отца покойной мамы, деда Опанаса.

Это был его второй поход. В первый он ходил в позапрошлом году, но тогда его особо в бой не пускали, воспитатель дядька Свирид хватал за шаровары и придерживал в тылу.


Правда, и боев серьезных в позапрошлом году не было. Так, погоняли слегка копченых, два раза татарский полон отбили, но прибытка большого не случилось. Впрочем, каждый казак по две души посполитых на своих землях осадил да на чинш перевел. Семейству же Каширских тогда достались вместе с долей деда Опанаса, который последние годы жил бобылем, двадцать четыре семьи хлопов. Те добровольно (злым языкам, которые говорят – добровольно-принудительно, верить не надо) согласились жить в селах у городка Каширы.

Сейчас же в отместку за нападение в новогоднюю ночь турецко-татарского войска на Сечь пан кошевой атаман Сечи Запорожской Иван Серко водил сводное войско на разор Бахчисарая.

Гнежинский полк официально не участвовал в войне, но под предводительством Якима Каширского собралось под три сотни охочих, в том числе и молодой казак полка – Михайло (в поход пошел с разрешения отца, конечно). Он даже искупался по уши в воде при переходе через Сиваш, чем заслужил уважительный кивок от старого заслуженного казарлюги пана Степана Вырвиоко.

Вот здесь повеселились, да! Одних рабов освободили до ста тысяч, многие из них пожелали осесть на землях освободителей, в том числе и на землях у Кашир. Около трети домов Бахчисарая были греческие, и когда казаки в них врывались, очень часто забывали обратить внимание на православные молитвы хозяев. Были уверены: если живешь в мире с нашими врагами, значит, и сам заслуживаешь их участи.

Несмотря на то что Михайло получил два разрыва кольчужки, а также стрелу, влетевшую на излете в ягодицу с левой стороны, и резаную, но, хвала Богу, неглубокую рану правого бедра, он был счастлив. И добычу взяли знатную, старшина не один день делила. Отец даже отправил пана Андрея Собакевича, родного брата своей нынешней супруги, вперед – на целых семь дней раньше, со всеми вызволенными из татарского рабства хлопами, пожелавшими закрепиться на землях Каширских, и дюжиной возов добра и военных трофеев. Пусть там жена распорядится и встречает хозяина. А им придется подождать окончательного расчета среди генеральной старшины.

И вот разборки закончились, серебро распределили по седельным сумкам, и ставка кошевого атамана – городок на острове Чертомлык – давно осталась позади.

Пошли родные места, и казачьи обозы по пути следования друг за другом сворачивали в свои поместья и хутора. Наконец свернул в свои Черныши сосед пан Чернышевский. С ними остался лишь десяток ближних казаков, сопровождавших пана полкового писаря в родовое гнездо.

Шли налегке, с заводными лошадьми да полудюжиной вьючных. Через версту должны были показаться река Каменка и лесок, там уже начинались их фамильные земли.

Да, Михайло в походе неплохо прибарахлился. Не то чтобы он из дома выехал оборванцем, нет, он и тогда выглядел богато и достойно, все же боярич древнего княжеского рода. Но такого жупана и оружия, которое стоит целой деревни вместе с душами посполитых, у него еще не было. Главное, когда смотрели на него, всем становилось понятно, что перед ними удачливый казак, а все это добро взято в бою лично. Ибо нельзя красоваться в добытом чужими руками, иначе будет урон чести и загнобят собственные братья-товарищи.

Михайло улыбнулся про себя, вспоминая, как проезжал через Черкассы и Гнежин, а встречные молоденькие казачки показывали пальцами и громко шушукались:

– Глянь, глянь, какой молодой Каширенко казак гарный, – ясно, что все женщины удачливых любят.

Душа Михайлы от подобных слов и женского внимания переполнялась радостными чувствами. Ему хотелось выхватить сабельку, дать Чайке шенкелей и опять устремиться рубить головы копченым. А женский пол он полюбить успел не единожды и неоднократно. Но жениться совершенно не хотелось, и Любка Чернышевская ему не очень нравилась – слишком малая, конопатая и худая. Да куда денешься, если родители – закадычные друзья – просватали их с ее рождения. Но ничего, дворовые девки его давно всему обучили – Любка как попадет ему в руки, так после этого быстренько округлится. Ну и свадьба только через год, ей как раз исполнится четырнадцать с половиной. Михайло все-таки надеялся, что к этому времени она немного похорошеет.

Вот и лесок на берегу быстрой и глубокой Каменки. Командовавший казаками дед Опанас завернул караван в подлесок к месту обычной стоянки. Сегодня придется переночевать здесь, а завтра выйдут с рассветом и, глядишь, к обеду будут дома.

Вдруг раздался раскат грома. Неведомая сила ударила Михайлу в спину, вынесла из седла и зашвырнула в кустарник. Больно приложившись головой о землю, он, потеряв сознание, скатился вниз, к берегу, под широкие листья лопухов и папоротника.

Очнулся со связанными руками и ногами и торчащей во рту тряпкой. Сверху был прикидан ветками и листьями.

– Эй! Кто будет рыться во вьюках и седельных сумках, руки отрублю, – услышал знакомый голос, – серебра вам пан отсыпал достаточно, да и все, что в кошелях, – ваше. Боярича так и не нашли?

– Нет, пан Вацек. Да мы все видели: после выстрела он в реку свалился и утоп. Течение его давно к Десне утащило.

– Жалко сабельку, – послышался голос Вацека, старшего пахолка собаки Собакевича.

– Там и жупан знатный, – раздался чей-то новый голос.

– Какой жупан?! Недоставало, чтобы где-то выплыл чей-то жупан. А ну, быстро все одежки в костер! Трупы – в Каменку, а дальше – как пан сказал: ты, Мыкола, вместе с Яцеком везешь все оружие на Литву, кому продать – знаешь.

– Знаю, пан Вацек.

– А ты, Федька, берешь троих своих посипак и гонишь всех строевых лошадей на Московию. Сдашь нашему лошаднику. И смотрите мне, зажилите хоть один талер, хоть одну деньгу или сбежите – пеняйте на себя, ваши семьи пойдут в рабство, и, как наш пан говорит, мир невелик, все друг друга знают, мы с вами обязательно встретимся.

– Да шо вы, пан Вацек, да как можно, пан Вацек, – зашумели голоса.

«Это точно, – подумал Михайло, – рано или поздно выпутаюсь и обязательно встретимся. Кишки выпущу всем, а братца моей мачехи повешу. Нет, разопну на воротах. Нет, посажу на кол…»

Через некоторое время стук множества копыт стал удаляться, все затихло, вечер превратился в ночь, и он уснул.

Тело занемело, голова болела, поэтому проснулся Михайло уже привязанным, лежа на крупе чужого коня. Так и путешествовали через перелески и овраги и, обойдя Черкассы стороной, через трое суток вышли к переправе через Днепр.

Есть не давали, только пить, зато он узнал, что жизни своей обязан висевшему на спине мушкету, который остановил пулю, а также своей дамасской сабельке и обшитому золотом жупану. Сколько за жупан можно выручить, они не знали, но кровянить его не хотели, а вот за сабельку были уверены – любой торговец серебро по весу отсыпет. А когда увидели бессознательного, но живого казака, то вспомнили, что даже смерд два талера стоит. С учетом того, что пан уже выплатил каждому по пять монет за выполненную работу, подлецы очень даже надеялись на дополнительный гешефт.

Продали его Ток-мирзе, предводителю банды людоловов, которые прятались в оврагах у Большой балки, за три монеты без права на выкуп. Сабелька потянула почти на три фунта серебра, но сторговались всего на половину – двадцать две монеты, а за жупан заплатили восемь. «Продешевили, этот жупан по весу серебра продавать надо, а за сабельку – и злато не грех заплатить, – злорадно подумал Михайло и вспомнил, что пропадали, бывало, молодые красивые девки и здоровые, крепкие селяне, – так вот куда они могли пропасть! Ладно, доберусь до вас, собаки Собакевича, и будете жрать собственные потроха».

Михайло к пятнадцати годам не только получил хорошее военное образование, по приглашению отца его также обучали квалифицированные учителя – математике, алхимии и словесности. Наряду с обязательными – московским, белорусским и украинским диалектами славянского языка, а также польским, шведским и турецким языками, которые изучал с пяти лет и коими владел в совершенстве, – неплохо знал и крымско-татарское тюркское наречие. Поэтому все, о чем копченые говорили, понимал прекрасно.

К вечеру на стоянку притащили еще одного казака, который был вдупель пьян, и приковали к общей цепи, на которой уже сидели восемнадцать человек. Это был последний пленник. Еще до рассвета их загнали на плот и переправили через Днепр.

Первые два дня все пленники без исключения отведали нагаек, татары гнали их вперед, чтобы отойти как можно дальше в степь от возможного преследования.

Все прочие дни тянулись монотонно и уныло, народ, звеня цепями, все дальше и дальше шагал по пыльной, подгоревшей на августовском солнце степи. Банды, подобные этой, не ходили в военные походы. Это были шакалы и отщепенцы, которых не любили даже собственные родичи. Но Ток-мирза держал людей в строгости, поэтому в дороге девок никто не насильничал, и пленников голодом не морили – баландой кормили несытно, но нормально.

Михайло и второй казак, которого звали пан Иван Заремба, были обуты в добротные сапоги, поэтому дорога физически их не тяготила, в отличие от селян, шагавших по присохшей полыни, многие из них были совсем без обувки. Впрочем, ходить босиком они привыкли. Чумаки, например, ездили в Крым за солью только босыми.

Пан Иван, как выяснилось, был вдовцом. Пару лет назад удачно выдал двух своих дочерей замуж и с тех пор жил как перекати-поле – то в сечевом курене, то в шинке.

– Дядько Иван, а куда нас ведут?

– Известно куда, в Кафу.

– Так нас что, сразу продадут?

– Хлопов продадут сразу всех, девок будут продавать поштучно, а нас нет, не продадут.

– А чего нас продавать не будут?

– Да где ты видел глупого торговца, который казака за пять-шесть монет в рабство отдаст, когда за него можно взять выкуп все двадцать, а то и сто или двести талеров?

– А если не привезут выкупа?

– Того не может быть, чтобы общество своего доброго брата-товарища казака не выручило. Ты не смотри, что меня выпившим копченые поймали, с каждым случиться может, я не пропойца какой-нибудь. И грошей у меня достаточно, в куренную общину положены, так что все добре будет. – Пан Иван немного помолчал и продолжил: – Разве что казака какого тати продали, без права на выкуп, тогда да. Здесь все повязаны, и ни один купец рушить цепочку работорговли не будет. Ждет такого бедолагу вечная каторга.

– То и меня ждет, – молвил Михайло угрюмо и поведал свою историю.

– Говоришь, Собакевич? Не думал, что он тварь такая, – задумчиво сказал пан Иван, – не переживай, Каширенко, сгинешь ты на каторге, а может быть, сбежишь, но слух о тебе пущу везде, где только можно. А если, даст Бог, вернусь, всем расскажу. Прищучить его, конечно, не удастся, – его слово супротив моего, но общество пусть знает.

Михайло шел и вспоминал свой большой родовой дом, возвышающийся посреди утопающего в садах поместья в городке, укрытом валами и невысокой крепостной стеной. Вспоминал свою старую няню-кормилицу, младшую родную сестричку-сиротинушку Таньку, и Юрку, трехлетнего братика от мачехи. Так сердце защемило, так захотелось всех увидеть! Даже за дворней заскучал, и за конюхом Фомкой, и за своими веселыми горничными – Глашкой и Марфушей.

– Не, дядько Иван, сбегу. Мне нельзя в рабстве, больше некому отомстить.

– Старые казаки говорят, что если попадешь на галеру или рудник, то сбежать никак не можно и живут там недолго. Но если попадешь в услужение или… – он окинул Михайлу взглядом снизу вверх, – для забавы, то шанс есть.

– Как это, для забавы?

– Ну, казак ты гарный, таких очень даже любят старые богатые матроны. И еще…

– Нехай Господь отведет от меня. – Михайло перекрестился. – Сразу убьюсь.

– Ты не понял, те, о которых ты подумал, любят пухленьких вьюношей, ты же – воин. Так что если случится такая удача, то хватайся за нее зубами и не вздумай брать на душу грех самоубийства. Поплевывай в потолок да пользуй в свое удовольствие хоть тетку, хоть мужика. Вот так можно выждать удобную годину да и сбежать домой.

– Нет, себя убивать не стану. Но если не будет выхода, кинусь на басурман, и скольких смогу, стольких с собой на тот свет захвачу.

– Верно. На то ты и есть казак, пан Каширский. – Иван склонил голову и долго шел молча, затем тихонько пробубнил под нос, но Михайло расслышал: – Да кто знает, из каких дальних далей придется добираться, и придется ли? И доберешься ли? Да, все в руках Господа.



– Все в руках Господа, – повторил Михайло, и они вместе размашисто перекрестились.

В Кафу, или, как сами турки называли его, Кючюк-Истанбул, то есть Маленький Стамбул, пришли на двадцать четвертый день.

Этот турецкий город, выстроенный из камня, похожего на мрамор, был вдвое больше, чем тот же Бахчисарай. Огражден каменной стеной высотой около шести саженей, раза в два выше, чем стена их домашней крепостицы. Множество высоченных прямоугольных башен. Пока шли, Михайло насчитал их штук двадцать пять, и это были не все. Дядько Иван говорил, что внутри города есть еще одна огражденная крепость, и там тоже имеется до десятка башен. Как это ни странно, но кроме минаретов над стеной возвышались и кресты православных церквей.

Ток-мирза привел свой маленький караван к причалу кораблей, заставил раздеться и всех загнал в море.

Море! Как сильно понравилась Михайле эта впервые увиденная бескрайняя, слегка волнующаяся водная гладь, с каким наслаждением он плескался, даже забыв на миг о своей рабской доле. Лишь немного раздражало жжение от соли в потертостях тела, но вскоре на осликах подвезли бурдюки с пресной водой и несколько деревянных бадеек. Попили все вдоволь, правда, вода оказалась с солоноватым привкусом, но на это уже никто внимания не обращал, многие тут же обессиленно попадали на песок. Михайло же с дядькой Иваном аккуратно смыли с себя соль, а в бадейке двумя сменами воды прополоскали подштанники, сорочки и портянки. Влажную одежду тут же натянули на себя, испытывая блаженство. Так, на общей цепи, в общей куче людей, они и поухаживали друг за другом.

Отдыхали недолго. Вокруг них уже суетились хозяева рабских загонов и осаждали Ток-мирзу. Михайло обратил внимание, что тот показывает на него пальцем, что-то говорит какому-то толстяку и отрицательно качает головой. Он не слышал, о чем говорят, но мог догадываться.

Не успела одежда просохнуть, как пришлось прощаться. Дядьку Ивана и всех девок сняли с цепи и повели за стену, а Михайло вместе с прочими селянами отправили в клетки портового рынка. Все. Выйдут они отсюда только под руку нового хозяина.

В дни совместного перехода хлопы вели себя безразлично (тянут куда-то, да и ладно) и держались от казаков на расстоянии, даже не пытаясь лишнего слова сказать, словно находились дома, в Украине. Сейчас же, когда сидели ввосьмером в тесной клетке, двое из них посматривали свысока и ухмылялись, радуясь, что боярича тоже опустили до их уровня.

С молоком матери Михайло впитал в себя убеждение, что раб не тот, кто сидит в клетке, а тот, кто имеет душу раба и рабскую сущность. Поэтому, передвинувшись ближе к свежему воздуху, на противоположный угол от отверстия параши, он на них не обращал никакого внимания, прекрасно понимая, что в случае надобности любого из них, невзирая на габариты и возраст, может не просто убить голыми руками, но и порвать на куски.

В первый день особого торга не было. Из их клетки торговец из Армении купил двух рабов, и все. Хозяин пытался в первую очередь втюхать Михайлу, но тот, взглянув рабу в глаза, отказался.

Утром второго дня стало известно, что из Анатолии пришли две галеры для закупки рабов на медный рудник. Михайло слышал, как торгаши сговариваются об уровне цен, и понял, что сегодня решится его судьба так или иначе. Вспомнив о наставлениях дядьки Ивана, который говорил, что с рудников сбежать невозможно, он загрустил.

Минуло совсем немного времени, и на рынке полным ходом пошел торг. Действительно, клетки освобождались почти полностью, скоро очередь должна была дойти и до них. Вдруг он заметил укрытое паранджой невысокое округлое создание в сопровождении двух мордатых охранников, за поясами у которых торчало по ятагану и кинжалу. Первый нес в левой руке многохвостую нагайку из сыромятного ремня, а второй тащил на плече тяжелую торбу.

Точно так же эта компания бродила между клеток вчера, видно, выглядывали нужный товар. Неведомая сила подняла Михайлу на ноги, и он вышел из-за спин прочих рабов. Почему-то подумал, что это его шанс.

– Госпожа, – негромко позвал и расправил плечи.

Компания резко остановилась, с минуту стояли молча, затем из-под паранджи что-то тихо прозвучало, и один охранник направился к клетке, а «паранджа» с другим – посеменила дальше. Тут же подбежал и хозяин, расхваливая достоинства раба.

– Скажи, пусть гяур снимет шаровары и высунет в решетку член, – сказал мордатый по-турецки.

– Раб, знимай шальвари. – Тот перевел, и Михайло не чинясь, немедленно развязал кушак. – Подойди ближе и член залупи.

Мордатый наклонился, внимательно рассмотрел, даже понюхал. Потом начался торг, и когда средними между тридцатью и пятью талерами получились двенадцать, клетку открыли, и его выпустили. Покупатель вытащил из сумки ошейник и аршинную цепь с прикованным к концу ядром. Ошейник замкнули на колодку, а ключ охранник спрятал под клапан поясного ремня.

Следуя указаниям и удерживая ядро в руках, Михайло зашел в помещение бани, где цирюльник обрил ему голову, подмышки и пах, чтобы исключить появление вшей. Долго мыться не дали, и вскоре отправились к пирсу, к какому-то двухмачтовому судну. У входа на трап заставили снять обувку. Здесь и цепь сняли с шеи, но перецепили на ногу и отправили в кормовой трюм. Взяв в одну руку ядро, в другую сапоги, он с помощью поджопника, который отвесил охранник, слетел вниз и вселился в какой-то совершенно темный чулан.

– Ничего, еще не вечер, морда, – про себя пробубнил Михайло и стал босой ногой на что-то мягкое. – Лично я буду бить тебя не по жопе, а по яйцам.

– Ой! Не наступай на меня! И ядро не бросай куда попало. – Кто-то вскрикнул из темноты, коверкая турецкие слова.

– Ты кто?

– Луис. А ты?

– Михайло.

– Это Мигель?

– Нет, меня зовут Михайло.

– А! Микаэль!

Так они и познакомились: раб Микаэль и раб Луис, бывший младший офицер-стажер испанского флота. В рабство он попал, когда стажировался на каботажном судне в должности помощника шкипера. За неделю до получения офицерского патента, когда на своей барке возвращались из Кадиса в Барселону, их атаковали галеры алжирских пиратов. Не ранение, а обычную травму головы Луис получил в первую же минуту боя и очутился на цепи. Полгода назад был продан в дом покойного марокканского чорбаджи-аги[2]. Ахметжана из города Канитры, где хозяйничала его старшая (и ныне уже единственная) вдова Лейла-ханум.

Дочь помощника румелийского кадиаскера (то есть судьи) Европейских территорий Османской империи, она внешне выглядела тихой правоверной мусульманкой, и никто из знакомых не мог усомниться в ее благопристойности. Однако внутри своих владений, то есть владений покойного мужа, она слыла особой жестокой, циничной и беспринципной, а хозяйство вела железной рукой, лучше любого управленца.

Не боялась она никого, в делах действовала решительно. Что там говорить, после смерти мужа ни один из многочисленных его родственников до сих пор не получил ни пяди родового наследства, и не получит.

Муж когда-то по типу янычар воспитал из болгарских мальчишек и домашнюю охрану, и корабельный экипаж, но сделал их кастратами. Уж как их там учили – непонятно, но сегодня это были преданные лично хозяйке бойцы и весьма обеспеченные люди, которые постоянно проживали в ее имениях.

Имелся у госпожи Лейлы недостаток, тщательно и успешно скрываемый от общественности: слаба была на передок. И ничего в этом такого плохого нет, все-таки живой человек, и ей, как и любой другой женщине, тоже хотелось.

Давно повелось, что мужская часть обслуживающего персонала являлась кастратами, поэтому для таких целей она покупала раба. Даже не одного раба, а троих в год, так как редкий из них выживал дольше четырех месяцев, а того, который выживал, кастрировали и отправляли в дальнее имение.

– Знаешь, Микаэль, – жаловался ныне отставной раб-трахальщик Луис, – эта сука во время траха начинала стонать. Сначала тихо, затем громче, а потом кричала, как свинья недорезанная. И в это время в комнату врывались два ее телохранителя и стегали кнутами, тогда уже я орал, а она от созерцания моей боли получала дополнительное удовольствие, прямо слюна изо рта шла, и кончала еще раз. Сука, никто ее вусмерть затрахать не может.

– Вот тварь такая, – согласился Михайло и подумал, что подобные экзекуции ожидают и его, надо с этим что-то предпринять, и быстро. – Луис, а что хозяйка в Кафе делает, не знаешь?

– Ну как же. Хозяйка в сопровождении старшего брата Ахмет-бека из Алжира доставила на обучение в янычарский корпус своего сына. Он получил направление в Кючюк-Истанбул, вот и оказались здесь. Вообще-то обычные правоверные женщины не путешествуют на кораблях, но эта сучка любого мужчину за пояс заткнет, скоро и меня примучит.

Благодаря свету, пробивавшемуся сквозь верхний люк и слегка приоткрытую дверь, было видно, как угрюмо он опустил голову и задумался.

– Но чем ты так провинился?

– А я одну ночь провел с Фатимой, младшей женой покойного хозяина, а евнух, который без одного уха, засек и доложил хозяйке. Утром Фатима случайно свалилась с лестницы и сломала шею. Через три дня хозяйка вызвала меня и после любви, когда безухий отходил спину плетками, приказала бить меня двумя кнутами. И потом, когда вышли из Канитры в Алжир, где должны были забрать Ахмед-бека, она меня вызвала к себе в каюту, а у меня не получилось. Вот и все. Вернемся, вырежут яйца и отправят в дальнее имение за Марракеш.

– Да, тяжело тебя слушать. – У Михайлы на душе было паскудно. – А бежать пробовал?

– Дважды, – кивнул Луис.

– Ну и как?!

– Как-как. Не видишь, что ли? Ловили сразу.

– А давай вместе, а? Прямо отсюда.

– А ядра? – Луис показал на прикованную к ноге цепь. – Безухий снимет, только когда пойдешь к суке в постель.

– Не переживай, чего-нибудь придумаем. Или умрем. Рабом у дряни недорезанной точно не буду. Сколько нам плыть до места?

– Недели две, да еще в Алжире немного постоим.

– Значит, в нашем распоряжении есть две недели. А когда она начнет меня дергать?

– Пока на судне Ахмед-бек – ни-ни. А потом – готовься, оторвется по полной.

Время в плавании для Михайлы пролетело незаметно. Масса впечатлений, а морем он был просто очарован. Когда вышли в открытое море, безухий евнух отстегнул цепи, и их заставили вместе с командой драить палубу. От работы на судне уставший от безделья Михайло получал истинное удовольствие. Конечно, нигде и никогда он никакие полы не мыл, но Луис сказал, что любой будущий флотский офицер, даже адмирал, свою карьеру начинает именно с этого. Своей старательностью Михайло даже заслужил одобрительное покашливание боцмана, несмотря на то что евнухи их сильно ненавидели.

Молодые люди частенько стояли на баке и обсуждали различные варианты побега, но реальных возможностей пока не видели. За кормой всегда болталась шлюпка с уложенным парусом, но прорваться к ней можно было лишь через квартердек с вахтенным офицером и караульными либо мимо рулевого, через охраняемые двумя мордоворотами каюты хозяйки и капитана. А в их положении это было самоубийством.

По просьбе Михайлы Луис все время разговаривал по-испански, объясняя смысл незнакомых слов. За эти дни он выучил около трех сотен слов и теперь мог составить простейшие предложения.

Наконец наступил день, когда они высадили Ахмед-бека со свитой и отправились в море на последний переход. А вечером к люку подошел безухий и крикнул:

– Гяур! Хозяйка требует.

Михайло тяжело вздохнул, сердечко затрепетало, но он взял себя в руки, провентилировал легкие и успокоился. Затем отрешился от мира и спрятал чувства, как учил поступать в подобных случаях духовник, отец Афанасий, и вылез наружу. Здесь солнце почти спряталось за горизонт, явив живописную картину заката, и он на миг залюбовался, но безухий толкнул в плечо, вытащил из пояса ключик и разомкнул колодку с цепью. Затем заставил налить в бадейку десять кварт воды, раздеться догола и помыться.

У входа под квартердек, где располагалась каюта хозяйки, стояли две маленькие табуретки, на одной сидел охранник, тот самый, с плетью в руках. Когда Михайло подошел, он и рулевой, который стоял у штурвала, мазнули по нему безразличным взглядом, словно по пустому месту. А безухий разжег над входом масляный фонарь, сел на свободную табуретку и кивнул на дверь:

– Иди.

Помещение оказалось небольшим. Но кровать стояла немаленькая или, может быть, это был огромный, застеленный перинами сундук? Полумрак каюты рассеивала небольшая масляная лампа, которая висела над столом слева от кровати. А справа имелось прямоугольное окно, прикрытое ставней.

– Раб, ты меня понимаешь? – раздалось из-под красного покрывала.

– Да, госпожа.

– Подойди. – Михайло подошел ближе и впервые увидел лицо Лейлы. Возможно, оно когда-то и было красивым, но сейчас заплыло жиром, а ее щеки оказались безразмерными. Женщина откинула покрывало, явив свое толстое обнаженное тело, согнула ноги в коленях и раскинула их, внимательно рассматривая Михайлу со всех сторон.

Дома, конечно, на такое чудо у него ничего бы не шевельнулось, но здесь, несмотря на то что мешкоподобный живот свисал чуть ли не до колен, запах и аккуратно подстриженный внешний вид некоторых интересных мест мгновенно возбудили молодой, никогда не знавший длительного полового воздержания организм.

– Сюда. – Ее любопытство было более чем удовлетворено, и она постучала пухлой ладошкой по кровати. Михайло взобрался, а она ухватила его за руки, одну сунула себе между ног, а вторую положила на грудь и томно выдохнула: – Гладь.

Он не стал ее ласкать, как своих девчонок, а просто водил пальцами по влагалищу, и вскоре клитор вздулся и стал похож на маленький пенис.

– Давай, – простонала Лейла, закидывая его на себя, затем, закатив глаза, сквозь зубы прошипела: – Если быстро кончишь, удавлю.

Михайло приподнял складки живота, чтобы не мешали, и резко вошел. Лейла тихо вскрикнула и стала постанывать все громче и громче. С минуту подвигавшись, он с удивлением почувствовал (такого в короткой практике еще не было), что его в общем-то немаленький член болтается внутри, словно горошина в кринке. Сдерживающий фактор вдруг исчез, организм, давно не чувствовавший женщины, расслабился, и он обильно кончил.

Лейла замерла, открыла глаза и удивленно на него посмотрела, затем ее лицо исказила гримаса злобы, рот оскалился для крика…

Михайла понял, что никакого унижения он больше не вытерпит и сейчас, как говаривал покойный отец, наступил момент истины. Он освободил спрятанные в душе чувства, а юношеский максимализм взял верх и возмутился: свобода или смерть! Глаза яростно блеснули и, немедленно задвинув правую ладонь женщине под затылок, обратным хватом левой взял ее за подбородок и руки рванул в стороны. Раздался хруст позвонка, она умерла мгновенно.

Михайло слез, плюнул на труп, вытерся и прошептал:

– Сучка драная, больше ни над кем издеваться не будешь.

Немного постоял, подумал, огляделся вокруг и подошел к окну. Приоткрыл ставню, выглянул наружу: ярко светили звезды, внизу по борту шуршала вода, а шлюпка на конце каната так и двигалась следом.

Даже соображая что-либо в морском деле, он никогда бы не бросил в беде товарища и теперь стал усиленно размышлять, как тому помочь, хотя понимал, что оттягивать с решением нельзя.

Ни оружия, ни чего-то такого, что могло бы его заменить, он не увидел, поэтому быстро стал рыскать по каюте. Ничего, кроме разных тряпок, двух шкатулок (одна – с драгоценностями, а вторая – с небольшим количеством золотых и серебряных монет, а также симпатичными серебряными ножнами от небольшого стилета), он вначале не нашел. Но догадался заглянуть под подушку, там его и увидел; ромбического сечения, с посеребренной гардой и рукояткой, отделанной слоновой костью. Взял в руку и подкинул. Клинок был сбалансирован неплохо, с таким работать можно.

Разложил сверху на трупе две подушки, укрыл все это покрывалом и подошел к двери каюты. Расположившись так, чтобы, когда ее откроют, оказаться невидимым, Михайло постоял немного, но никто заходить не спешил. Подумал и решил ускорить процесс, попытался закричать тонким голосом, но дал «петуха» с переливами. Однако это возымело действие, и в коридоре послышался топот двух пар ног. «Двое!» – возникла неприятная мысль и пропала, тело уже давно находилось в боевом трансе, и ему было безразлично, прибегут один, двое или десять. Все равно что-либо назад отыгрывать поздно и бессмысленно.

Дверь распахнулась, в каюту первым вбежал мордоворот с нагайкой и сразу помчался к кровати. Безухий заскочил следом.

«Нет, по яйцам бить не буду, у тебя их нет, просто зарежу», – подумал Михайло, надавил плечом на дверь и нанес удар в почку безухому. Одновременно случилось три вещи: захлопнулась дверь, Михайло перехватил правой рукой окровавленный клинок для броска, и мордоворот откинул покрывало, подняв нагайку для удара. Того мгновения, в течение которого он удивленно пялился на подушки, хватило, чтобы стилет прилетел именно в ту точку, в которую был нацелен, – в затылок. Оба охранника свалились на пол, первый – замертво, а второй – в конвульсиях скреб ногой по полу. Михайло вынужден был выхватить из ножен его кинжал и нанести еще один удар, в сердце.

Тихо приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Было темно, но из капитанской каюты слышался громкий храп. Нет, сначала нужно разобраться с вахтой. Он притворил дверь, снял с безухого пояс, застегнул на свое голое тело и проверил под клапаном наличие ключика. Там нашелся не только ключик, но и разных монет немало. Вытащил из трупа кинжал, вытер и вернул на место. Подошел к окну, опять прислушался к шуму волн, ухватился за раму, выбрался наружу и, подтянувшись… увидел перед глазами ноги вахтенного офицера. Тот, стоя спиной к ограждению, облокотился на перила, задрал голову и созерцал звезды.

Более удобное положение для убийства придумать сложно. Крепко удерживаясь левой рукой за стойку, Михайло подпрыгнул, зацепил правой рукой подбородок вахтенного, резко и с силой потянул вниз. За шумом волн звука, с каким переломилась шея, слышно не было, затем он отпустил тело, но оно, зацепившись локтями за перила, так и повисло. Ну и ладно, здесь больше делать нечего, он нащупал ногой раму иллюминатора и вернулся в каюту.

Шкипера и рулевого тоже зарезал тихо. Первый так и не проснулся, а второй, когда Михайло вышел со спины, даже не оглянулся. Зафиксировав стопором штурвал (как это делается, он видел неоднократно), захватил на палубе подштанники, шаровары и рубашку, нырнул в трюм.

– Подъем, Луис, – шепнул, натягивая одежду, – нужно спешить.

Тот чуть не запищал от радости, когда Михайло снял цепь. Пока забежали в каюту хозяйки, где Луис трясущимися руками завладел поясом и оружием второго охранника; пока рассовывали по поясам деньги и драгоценности (Михайло не забыл захватить и стилет); пока ссыпали в узел какие-то сладости и фрукты (пресная вода в шлюпе была постоянно и менялась всегда); пока перебирались в шлюп, отцепились и ставили парус, все было тихо и ничего не произошло. Так, в перерыве между вахтами, они и свалили. А когда парус поймал ветер, Михайлу отпустило и он расслабился.

– Луис, а куда поплывем? – спросил устало, напряжение последнего часа сказалось, он был совершенно разбитым.

– На север. Видишь яркую звезду? – показал тот рукой. – Нам туда.

С этого момента Луис на Михайлу стал смотреть совсем другими глазами. Было видно, что крепко зауважал.

Беглецам благоволил попутный ветер, поэтому до испанского берега добирались чуть больше суток. Дважды вдали видели паруса, но их, слава богу, никто не заметил, и почти весь путь прошел спокойно. Но к утру второго дня небо затянуло, пошел дождь и разыгрался шторм. Над головой уже мелькали чайки, значит, они находились почти у самого берега.

Для хорошего судна волна была ерундовой, но для этого шлюпа оказалась избыточной. При резкой смене ветра Луис не смог справиться с управлением, шлюп положило набок и волной расплющило. Обувь и вещи, которые лежали на дне, а также два отличных пистоля, ушли в бездну. Хорошо, что сами успели зацепиться за кусок сломанной мачты.

Деньги и драгоценности сохранились. Еще вчера, во время спокойного плавания, выпотрошили пояса и разделили трофеи. Кроме утонувшего имущества, они располагали двумя длинными кинжалами из неплохой стали, одним стилетом, который, как говорил Луис, когда-то принадлежал чорбаджи-аге, а также драгоценностями и деньгами: семьюдесятью восемью талерами и сорока семью золотыми цехинами в монетах разного достоинства.

Если золото перевести в серебро по курсу пять с половиной, то общая сумма составит триста тридцать шесть талеров или двадцать четыре фунта. Сумма более чем приличная, но если бы не подвернулся обломок мачты, то пришлось бы пояса снимать и скидывать на дно, особенно Михайле, иначе бы утонули.

Дело в том, что Луис наотрез отказался от равноценной доли.

– Если сеньор Микаэль не возражает, то я бы взял один фунт на приличную одежду и обувь, два фунта на обычную верховую лошадь и три фунта на нормальную шпагу. Если уж послал мне Бог вас, сеньор, и вашу доброту, то хотелось бы появиться на глаза родственников настоящим кабальеро, а не таким оборванцем. – Он поднял руки и демонстративно осмотрел себя.

– Не юродствуй, – рассмеялся Михайло, но все равно смог втиснуть Луису всего восемьдесят пять талеров, а это чуть больше шести фунтов. И не более того.

…Сквозь тучи появилось солнце, и часа через три зубодробительного плавания в открытом море (сверху поджаривает, снизу охлаждает) их выбросило на берег.

Глава 2

«Иди! Иди!» – в голове звучали набатом слова Того, кто послал меня в этот мир. Нет, мир был тот же самый. «Та же река, тот же берег, – сказал Он, – только выше по течению».

Знаю точно, кем я был и кто я есть. И знаю, что сегодня двадцать пятое августа тысяча шестьсот семьдесят восьмого года от Рождества Христова.

Перед глазами, словно на экране монитора, пролетела вся моя недолгая жизнь. Да-да! Именно моя! Горечь потери отца и братьев-товарищей казаков, чувство любви к малышам – сестричке и братику, ненависть к Собакевичу и собакевичам, это мои чувства, чувства Михайлы, и они никуда не делись.

А вот еще один экран и еще одна жизнь. Насыщенная жизнь битого судьбой и умудренного жизненным опытом пожилого человека. Тоже – моя! Рядом – родные дети, любимые внуки и Лиз. И Мари. На триста тридцать три года позже!

О! Как бы мне хотелось отмотать эту пленку обратно и все вернуть на круги своя. И для меня, пенсионера Евгения Акимовича Каширского, который ни одной минуты не сожалел о прожитых годах. И для меня, молодого воина Михайлы Якимовича Каширского, который очень сожалел, что сделал в этой жизни так мало.

Нет, очнувшись, я, Евгений, не подавил молодое, неокрепшее сознание, но и не позволил подавить свое, впрочем, Михайло стать доминантой просто не смог бы. Наши сознания растворились в молодом крепком сосуде, и его душа впитала память той, упокоенной души; наши знания, умения, опыт, сила и ловкость объединились и стали единым целым с общими чувствами и устремлениями. Единым индивидуумом, то есть единым мной.

Не открывая глаз, провел рукой по поясу, удостоверился, что и кинжал, и стилет на месте и все это мне не приснилось.

– Ну подымайся, Жан-Микаэль, – лениво и устало сказал Луис.

Вот-вот, это мое настоящее имя – Евгений-Михаил, именно оно представляет мою настоящую сущность. Но почему Он не упокоил меня вместе с сознанием и памятью души, а послал в глубину веков? Конечно, имея имя и положение в обществе, здоровый организм молодого воина и приличное техническое образование: знания в области механики, металлургии, физики, химии и прочих разных наук уровня начала XXI века – могу здесь обеспечить себе роскошное и праздное существование на всю оставшуюся жизнь. Но нет, мой авантюрный характер спокойного и размеренного бытия не вытерпит, да и Он меня вселил в Мишку не задравши ноги чаи гонять. А зачем и почему? Ведь не просто так? А может быть, услышал боль страданий и сожалений огромных масс там, в том мире, – о том, что в нашей жизни все не так? Все не так, как надо? И я за миг до смерти помолился…

«Делай, что должен». Значит, решил Он, не нравится вам, люди, жить так, как живете, – организуйте лучше. Вот меня, в виде козла отпущения, и отправил в полет сквозь века.

А что, собственно, умею делать? О! Много чего.

Могу обучить арифметике, математике и высшей математике; физике и химии школьной программы. Может быть, не все помню, но помню очень много. Например, порох – не хуже «Сокола» и капсюль типа пистона для револьверной гильзы и медный для гладкоствольного оружия делал лично и неоднократно под чутким руководством Алешки, бывшего школьного учителя химии, а ныне пенсионера, моего давнего друга и компаньона по совместным походам на охоту. Он почему-то считает (прошу прощения, считал), что в наш продвинутый век таким умением должен обладать любой мужчина.

Иностранные языки знаю. Раньше знал шесть, а с новой памятью – одиннадцать.

Могу изготовить измерительный, режущий инструмент и любой станок: и с электроприводом, и с ножным, и с ослико-лошадиным. А с водяным или ветровым – и говорить нечего. Имею представление о литейном производстве, горячей ковке, холодной штамповке и термообработке сталей и сплавов. Не считаю себя в этом деле великим специалистом, но по крайней мере по искре на абразивном круге состав металла с большой долей вероятности определить могу.

Хорошо представляю конструкцию и принцип работы парового двигателя и двигателя внутреннего сгорания. Теоретически. И если еще паровик можно было бы попытаться сварганить, то за ДВС даже и не взялся бы. Точно как не взялся бы серьезно решать вопросы изготовления электрооборудования и приборов радиосвязи, несмотря на то что полжизни занимался монтажом турбин и генераторов. Здесь у меня теоретической базы нет, за исключением вершков общеобразовательной программы.

По большому счету могу поставить перед собой цель, а потом собрать, подготовить и организовать команду для ее реализации. Могу по принципу пирамиды, с учетом реалий нынешнего времени и при наличии ресурсов, за пять лет сформировать и хорошо профессионально подготовить пехотную и кавалерийскую дивизии. Недаром Михайло получил соответствующее военное образование; недаром Евгений служил срочную в мотострелковом подразделении, а затем исполнял интернациональный долг в ДРА.

Что еще могу? Да многое могу, с ходу и не упомнишь. О! Швейную машинку, кстати, отлично знаю – господин Зингер отдыхает.

– Слышишь?! Пора идти, пить хочется ужасно. – Увидел, как Луис тяжело поднялся, отряхивая песок.

Вставать не хотелось, в голове крутились разные мысли, но после слова «пить» проснувшаяся жажда подбросила и поставила на ноги. Слегка пошатнулся, потряс головой и оглядел такие знакомые и в то же время незнакомые пустынные места. Что ж, будь что будет! Главное – ввязаться в бой, а война маневр покажет. Выбросил руку в приветствии «Рот Фронт!» и воскликнул молодым, звонким голосом:

– Веди, Луис! Вперед, на крепость!

– Нет, крепость – для нас слишком много. Мы возьмем таверну! – ответил он шуткой на шутку, взмахнув рукой. Солнышко припекало голову, а горячий песок – ноги, поэтому мы вернулись к кромке воды и по омываемому волнами берегу быстро пошли в сторону Малаги.

Море после шторма почти успокоилось, слегка волнующаяся гладь играла разноцветным серпантином, а негромкий прибой шуршащими бурунами холодил босые ноги.

Как красиво! Какая-то часть сознания возжелала заполучить и освоить паруса, а потом рвануть в неведомые дали. А почему бы и нет? Ведь умею и могу многое, и свои желания, пусть не любые, но для этого времени самые невероятные, способен воплотить в жизнь.

Но чего желаю, чего хочу? Конечно, лично для себя хочу крепкого здоровья и многих лет интересной жизни. А как буду жить? Да проживу «на бис», абсолютно так же, как и раньше, в том времени – не сидеть и лежать, а бежать.

В моей семье к истории всегда относились предвзято, лженаукой ее не считали, да простят меня ученые мужи, но когда мама увидела мой аттестат об окончании школы, где в колонке оценок среди пятерок затесалось две четверки – по истории и обществоведению, даже плохого слова не сказала. Просто некоторая официальная историческая информация совершенно не согласовывалась с тем, что нам было известно от деда-прадеда, а семейные документы, предания и воспоминания мы для себя считали неоспоримыми.

Умышленно искаженный документ или специально подписанная монархом недостоверная информация через три поколения становится правдой, а через четыре – фактом абсолютным. А докторских диссертаций на этом, мягко выражаясь, историческом факте напишут столько, что, когда где-то проявится искорка правды, ее с песнями и транспарантами затопчут и заплюют.

Что ж, ничего не поделаешь, историю пишут победители. Вот и мне нужно стать тем, кто будет иметь право подписи под значимыми документами, то есть победителем. А с какой целью? Ведь стать влиятельным магнатом смогу в любой стране мира.

Но нет, не для этого Он меня сюда закинул.

Что мне известно об этом времени? В общем-то даже с учетом свежей памяти – немного.

На троне Московского царства сидит царь Федор Алексеевич Романов, а будущий великий Петр – еще совсем маленький ребенок. И что мне делать? Прибежать туда, поселиться у одного из своих дальних родственников и начинать прогрессорство? Нет, сейчас в Москве та еще клоака, либо втихаря прирежут, чтоб не выделялся, либо громко сожгут.

В Великом княжестве Литовском сейчас царит шляхетская демократия, то есть полный беспредел, впрочем, в Кракове творится то же самое. Значит, нам сюда не надо.

Можно развернуть пирамиду и сыграть шахматную партию дома, на Украине, и подгрести всех и вся под себя, тем более что есть имя и ресурсы. Но это значит – топить в крови братьев славян, а также через Царство Польское в европейских разборках вызвать огонь на себя. И как бы на все это дело смотрела Порта? Предъявить ей «стальную перчатку», изготовленную по технологиям двадцатого века, и заключить сепаратный мир?

Нет и еще раз нет. Никакие дела и никакие интересы ничьих государств меня интересовать не будут. Лет двадцать пять.

Черт побери, ведь огромные территории Земного шара не только не освоены, они даже не открыты! Ведь в половине Северной Америки с ее богатейшими ресурсами (ее отделяют Скалистые горы), а также во всей Океании, начиная от Гавайских островов до Новой Зеландии, сегодня проживают только дикие народы и нет ни одного европейца! А половина неосвоенной Африки с ее золотом и алмазами?! И скажите, зачем мне нужны чьи-то интересы? Нет, они мне, конечно, будут нужны, но несколько позже. Да, лет через двадцать пять. Вот тогда-то мы и начнем влиять: кому-то будем помогать делить, а кому-то – помогать кушать.

Итак, задача номер раз – материальные ресурсы, то есть в первую очередь деньги. Не вопрос, абсолютно точно знаю места в ЮАР и Намибии с очень удобным подходом с океана, где есть немаленькие залежи золота и огромные – алмазов.

Задача номер два – трудовые ресурсы, то есть люди. Впрочем, при нынешних общественных отношениях при наличии денег это тоже вопрос несложный.

Задача номер три – создание базы «подскока» для организации научно-технической и военно-промышленной пирамиды.

Задача номер четыре – создание собственного православного государства.

И задача-максимум – изменение векторов мирового развития.

Решить все первые четыре задачи надо так, чтобы ни один власть предержащий ничего не заподозрил и был в неведении до того самого момента, пока мне это выгодно.

Сейчас же внеочередные вопросы – это адаптация, накопление первоначального капитала, привлечение или скорее приобретение шустрых, обучаемых ребят, которые и станут фундаментом для всех моих будущих дел.

Бежать – не привыкать. Но раньше бежал по своей, узкой тропинке, сейчас же, дополнительно к «стальной перчатке», слажу «стальные сапоги» и прошвырнусь по пока еще не занятому участку берега этой реки.


В Малаге бывал бессчетное количество раз. Во-первых, прилетая в Испанию и улетая, добирался сюда; во-вторых, постоянно арендовал в отеле авто, частенько забирал Мари и Лиз, ездили на экскурсии и так, развлечься. Всего восемнадцать километров по трассе, которые на машине преодолевал за считаные минуты, а мы с Луисом брели не знаю сколько часов, но солнце уже ушло к закату. Еще часа два, и начнет темнеть.

И вот наконец нам открылась панорама залива с сотнями торчащих корабельных мачт. Луис резко остановился, его глаза заблестели, и он, глубоко вздохнув, перекрестился. Остановился и я, огляделся, с удивлением узнавая и не узнавая все вокруг. Если контур залива был знаком, то слева, там, где пустырь, в мое время стояла (или будет стоять) сеть супермаркетов и развлекательных центров, а справа, на месте хибар, были (или будут) четыре башни-высотки. Перекрестившись, только по-своему, по-православному, толкнул Луиса, и мы пошагали дальше.

По пути прошли через три рыбацких деревушки, где нас встретили весьма и весьма настороженно, особенно в самой первой. Но подброшенный на ладони серебряный талер, который по весу был идентичен местному пиастру, уладил все проблемы. Здесь даже один реал считался серьезными деньгами. Таверны в деревушке не имелось, поэтому мы расположились в тени хижины пожилого рыбака, обряженного в огромную шляпу и короткие, по колено, штаны. Это был первый новый человек, которого я увидел в этом мире. Он нам вынес два кувшина холодного белого вина урожая прошлого года.

– Прошу вас, сеньоры, но… – рыбак начал мяться, посматривая на наши босые ноги, – у меня нет семи реалов сдачи.

– И?.. – спросил Луис, выпятил подбородок, сощурил глаза и стал похож на настоящего кабальеро с большой дороги.

– У меня есть несколько пар превосходных башмаков. Не хотят ли сеньоры примерить? – склонив голову, спросил рыбак с искоркой хитринки в глазах.

– Тащи, – сказал ему.

– Слушай, Микаэль, – Луис оторвался от кувшина, – в город мы можем зайти и босиком, но войти без шляпы – это очень большой урон для чести.

Короче, оставили мы хитрому бизнесмену-рыбаку еще один талер, зато обзавелись полуботинками на тонкой подошве из затертой и потрескавшейся кожи, в которых умерло не одно поколение старых рыбаков, и задубевшими просоленными треуголками. А еще Луис стребовал два медных реала сдачи. Вот тебе и идальго, лично я бы не требовал, оставил бы на чай. Оказывается, здесь, в далеком прошлом, у европейцев уже сейчас совсем другой менталитет. Зато нам эти два реала пригодились в последующих деревушках, где, с опаской посматривая на наши кинжалы, нас обеспечили таким же холодненьким кислячком.

И вот мы шагали к городу и от подножия приморских холмов подымались в сторону ворот Алькасабы, дворца-крепости мавританских королей. А еще выше, на горе Хибральфаро возвышался замок – главный форпост защиты дворца. Казалось бы, с Мари и Лиз мы бродили здесь совсем недавно. Тогда тут были сосновая аллея, эвкалипты и кипарисы. Мы забирались на замковую башню посмотреть на Гибралтарский пролив и африканские горы Риф, которые видны далеко-далеко.

Луис объяснил, что длинный нож простолюдину носить нельзя, под кушаком таскают обычно складную наваху. Но в городе есть люди, которые могут подтвердить его происхождение. Лично мне тоже нечего бояться, так как я с ним, а он нисколько не сомневается в моем благородном происхождении. Никто нас нигде не остановил, только два кабальеро, которые двигались навстречу верхом, посмотрели с большим интересом.

Мы прошли по мощенной камнем улице вдоль кварталов мастеров и поднялись во вполне узнаваемые мною места. Слева, куда поворачивала улица, стояли башня и здание, в нем лет через триста будет размещен музей Пикассо, который родился в Малаге. Коллекция его картинной галереи оценена в двести девяносто восемь миллионов евро, а жемчужиной является портрет жены, русской балерины Ольги Хохловой.

Здесь не было, конечно, отделки двадцать первого века, отсутствовала аллея с мелкими кафешками и ресторанчиками, но старый город оказался вполне узнаваем: зелено, чисто и опрятно. Встречные люди – самые обыкновенные, но богатые и бедные различались сразу. А вот одеты непривычно: жилет и короткий пиджак типа «фигаро», все в коротких штанах с подколенными бантиками и в чулках! Точно такие же мы видели с Мари на тореадоре (Лиз оставили дома), когда ездили смотреть корриду. Да, головные уборы – абсолютно на всех мужчинах, кушаки – только на простолюдинах, а пояса с оружием – у благородных. У них же (у всех!) длинные усы со смазанными чем-то кончиками стоят торчком.

Мода такая, однако, чукча ты, Евгений-Михаил, необразованный.

А женщины здесь красивые, яркие, ничуть не хуже наших казачек. Только цвет волос разный, у наших беленькие, русые, а черные – изредка. Здесь же чернявые преобладают. И голубых глаз не видно, одни карие. Ух! Вот идут синие глаза, а ресницы – в размер веера моей мачехи, и коса черная как смоль. И идет точно так же, как моя Любка, – нос кверху, грудки вперед. Да там и щупать пока нечего, а туда же. О, как на меня презрительно взглянула, а сопровождающий ее дядька, следующий чуть справа и на полшага сзади, окинул взглядом внимательно и настороженно.

А что ты хотел, господин Евгений-Михаил, выглядите вы с Луисом совсем не как кабальеро. Да еще в шароварах. Здесь в таких только турки могут объявиться.

Ну и ладно, не больно-то хотелось.

Нет, не ладно, ты уж признайся сам себе, что привык и в той и в этой жизни совсем к другому отношению женского пола. Ты никогда никому не навязывался, но был всегда любим, а здесь – презрение.

Однако ерунда все это, было бы столько горя.

Вот Любке моей сейчас не позавидуешь. Донес ли уже дядька Иван весточку, что жив я, не знаю, но верю, что вскоре донесет либо слух пустит. Я же, Любка, увидеться с тобой пару лет не смогу. Долг крови требует серьезной подготовки. Не могу сейчас просто так податься домой. Ну что мне Собакевичу предъявить? Скажу, что продали меня пахолки пана, а из кустов слышал голос Вацека? А может, того Вацека уже и в живых нет. Буду бегать по судам от пана полковника до пана кошевого? Правильно дядька Иван говорит, мое слово против его слова, да еще и засмеют. Жизнь у меня будет не жизнь, и больше чем уверен, что недолгая.

Такой глупости не совершу и действовать буду совсем иначе, сознание и опыт прожитых лет, вернувшиеся (или вселившиеся) через века, знают, как надо.

Так что подожди, Любка, если сможешь. Обещаю, вернусь за тобой обязательно, и пойдем под венец. Если дождешься – не обману. Может быть, ты мне не совсем нравишься, но кто я такой, чтобы пренебречь волей родителя? Пришелец из двадцать первого века, где давно наступил разврат в чувствах и нигилизм в отношениях? Нет, не хочу начинать-продолжать здесь свою жизнь с постыдного для рода поступка.

Луис, шагавший рядом, толкнул локтем и кивнул на очередную молоденькую красотку, сопровождаемую аж двумя матронами. Она прошагала мимо, тоже задрав нос, и на нас, туркоподобных оборванцев, даже внимания не обратила.

– Нет, Луис, ты не понимаешь. С такой девочкой ты только потеряешь время, деньги и вконец испортишь нервы. Посмотри вокруг, сколько девушек и женщин без охраны, вот где работы непочатый край, пахать не перепахать.

– Ты очень странно изъясняешься, Микаэль, как опытный ловелас. И слушай… – Он остановился среди улицы и с удивлением на меня уставился. – Как ты хорошо стал говорить! Правда, у тебя акцент жителя, прибывшего из Вест-Индии или из Нового Света. Я удивлен!

– Ладно, не захваливай, просто ты хороший учитель. – Не рассказывать же ему, что испанский действительно выучил в Чили триста пятнадцать лет тому вперед и имел неслабую практику в общении. Все же он смотрел на меня с некоторым недоверием.

Пока шли по улице, никто помоев не выливал, отходы под ногами не валялись и вони на улице не было. Говорят, систему водоснабжения и канализации здесь продумали еще арабы, завоевавшие кусок Испании в восьмом веке. И кто сказал, что арабы – отсталый народ? Ведь это именно они обучили европейцев математике, химии, врачеванию, хирургии и фортификации.

Малага мне нравилась всегда. Почему бы здесь не задержаться, тем более что у порта расположена столь интересующая меня морская школа, в которой учился Луис? Думаю, место для адаптации очень даже приличное.

Мы вышли на площадь, с одной стороны которой был виден залив.

– Вон, внизу, смотри. – Луис показал рукой на здание под рыжей черепичной крышей. – Моя морская школа.

– Завтра пойдем?

– Нет, – с сожалением выдохнул он, – завтра будем приводить себя в порядок.


О! Какое это экзотическое занятие – приведение себя в порядок. Помывку нам организовали еще вчера. Двое мальчишек затащили в комнату два деревянных корытца и бадейку с теплой водой, затем пришла тетка с двумя кувшинами, один пустой, а во втором – вероятно, щелок. Взяла кувшинчик, полила нас водой и намылила со всех сторон, потом обыкновенной тряпкой потерла и хлюпнула на каждого еще по три кувшина. Вот и вся помывка. Ногти на руках и ногах острым ножиком обрезала, кстати, очень аккуратно.

Это, конечно, не сауна в моем загородном доме, даже не паровой бокс в городской квартире, но, черт побери, какое облегчение для тела.

Сегодня утром умылись из кувшина с питьевой водой, который стоял на столике, надели постиранные подштанники, портянки и рубашки, затем и шаровары – как же без них? Нацепили башмаки и дубовые от соли треуголки, подпоясались и отправились под чутким рукамиводством Луиса Сусанина, который здесь все знал, продолжать процесс приведения себя в порядок.

Кстати, на постой мы стали не в какую-то ночлежку, а во вполне приличное, недешевое заведение, где хозяин Луиса признал, но смотрел на нас с огромным удивлением.

Итак, я стоял как истукан под навесом открытой террасы на заднем дворе портного мастера (по-нашему, дизайнера) Пьетро Муньоса, который одевал очень небедных местных модников, и слушал бесконечное тарахтение мастера о перипетиях современной моды:

– Жабо и бочонки, мои великолепные сеньоры, мы отметаем. Да и новый закон о роскоши, подписанный его величеством, требует воздержания от излишеств. Поэтому на рубашке – только большой крахмальный отложной воротник по французской моде для мушкетеров. А вот пояса, такие как у вас, хорошо смотрятся на дорожной одежде, а представительский хубон нужно подпоясывать тоненьким пояском. Все хубоны мы сделаем с откидными рукавами. Да, великолепные сеньоры, в Новом Свете таких костюмов не шьют, но в них вы сможете выйти и в свет, и на любой раут.

Полный аут! Он считает, что мы прибыли из Америки. Ну и ладно, но как мучительно долго тянутся примерки, мы пришли сюда утром, а сейчас солнце повернуло на полдень. На беготню вокруг Луиса мастер убил часа три, не меньше, и теперь приятель сидел с бокалом холодного вина и балдел, рассматривая приобретенные шляпы с перьями экзотических птиц. Меня мастер мучил почти столько же – влажным картоном облепил мой голый торс, обвязал, а теперь ждал, пока просохнет.

Оказывается, хубон – это не просто курточка с отстегивающимися рукавами, это настоящий каркасный бронежилет с плечевыми валиками, изготовленный из многих простеганных слоев натурального шелка. Внутрь еще часто набивают вату. Представительские же дополнительно обшивают разноцветным узорчатым атласом. Пуля этого времени его точно не возьмет, да и клинок – вряд ли. Луис говорит, что во время дуэли хубон нужно снимать. Вот почему все оно такое дорогущее.

– И штаны в обтяжку больше не делаем, только свободный покрой, можно даже сделать чуть пышными.

– Нет, излишне пышными делать не надо, – отрицательно покачал я головой, – главное, чтобы удобно было ходить и ездить верхом.

В общем, первоначально под каждого из нас подогнали белую шелковую рубашку и готовый синий костюм с коротким пиджаком вместо хубона. Как по мне – так очень даже приличный, а по мнению мастера – годный только для морских прогулок в тропических морях. Так и не понял почему, зато сравнительно недорого, по четыре талера.

Еще с утра по нашей просьбе прямо в дом к Пьетро позвали обувщика. Оказывается, это обычная практика, хозяин даже посоветовал, кого пригласить. Заказали по две пары башмаков, коричневые и черные, а также ботфорты. Все с серебряными пряжками. Обещал изготовить через три дня, но к полудню принес дополнительно заказанные мягкие короткие сапожки с ремешками на щиколотках, которые у него часто заказывали моряки, даже офицеры, в них ходить удобно.

– Для абордажа тоже хороши, с ног не слетают, – подсказал Луис.

Всегда казалось, что в это время в Европе высший свет носил парики. Собственно, почему это казалось, мы же с отцом ездили и в Краков, и в Вильнюс, там шляхта сплошь и рядом ходила в париках. Осторожно задал вопрос мастеру Пьетро.

– Нет, и еще раз нет! Мы народ образованный и эти французские напудренные вшивые колтуки на голове носить не будем. Даже у его величества Карлоса Второго собственные пышные волосы и нет никакого парика.

Короче, еще не прижились они в Испании, и здесь их носили исключительно экстравагантные модники. Что-то такое припоминалось, вроде бы кто-то из французских королей болел сифилисом, и у него волосы выпадали, от него и пошла эта мода на парики.

Закончив примерки трех костюмов, двух представительских и дорожного, двух плащей, шести рубашек и шести пар чулок, дополнительно заказал по своим эскизам семь пар обычных семейных трусов (предлагались готовые, но были они очень длинные, слишком обтягивающие и отделанные рюшечками, поэтому мне не понравились). Кроме того, заказал из тонкого темно-серого сукна костюм типа спортивного тренировочного, с глубоким капюшоном. Договорились, что заказ будет выполнен через четыре дня, сумму заказа определили в сто пять талеров и, выплатив пятьдесят процентов аванса, выбросив обноски, направились к выходу.

Здесь впервые увидел свое отражение – у мастера Пьетро висело венецианское зеркало. Что можно сказать? То, что высокий для своего возраста, и так знал, а лицо – с тонкими чертами и темным пушком под носом, глаза синие, короткий русый ежик. Мистика – и Мишка, и Женька (в этом возрасте) похожи друг на друга как две капли воды.

Обычно к одежде относился с уважением, но без пиетета, сейчас же, проходя мимо зеркала, понял, что мое изображение мне нравится. Душа молодая, вот она и радуется. А Луис перед зеркалом около часа крутился, и так и этак.

– Все хорошо, – в конце концов констатировал он, – только шпаги не хватает.

Сначала он упирался, хотел уполовинить заказ у портного, ссылаясь на скудость бюджета, мол, на лошадь не хватит, но я настоял. Лошадь, он сказал, надо выбирать на конезаводе и отправляться туда прямо с утра, а было уже далеко за полдень, поэтому мы решили заняться покупкой оружия.

В Малаге делали неплохое оружие: и абордажные палаши, и различные ножи, имелся даже мастер по изготовлению мушкетов и пистолей, вот только местные шпаги пользовались спросом в основном у небогатых дворян и молодых офицеров. Но Луис сказал, что торговый дом, в который мы отправились, торгует и очень приличным оружием.

Здание, к которому подошли, в начале двадцать первого века было антикварным магазином, мы даже с моими девчонками тут бывали, покупали какие-то безделушки. Здесь даже старинное холодное оружие продавалось, помню, настоящая боевая шпага, которая привлекла мое внимание изяществом и красотой исполнения, изготовленная итальянским мастером из Беллуно, стоила двенадцать тысяч евро или фунт чистого золота.

Планировка помещения особо не поменялась – все тот же зал, но оформлен, конечно, иначе. Чего здесь только не было, даже миланский доспех стоял, правда, не знаю, кому он сейчас нужен. А сколько железа, способного радикально лишить жизни, висело и лежало на стенах и стеллажах: от метательного ножичка до моргенштерна. Опять же не могу представить, кому сегодня он может понадобиться. А может, это завалялся древний неликвид?

– Чего желают сеньоры? – К нам подошел невысокий широкоплечий продавец со шрамом на левой щеке. Судя по его внешнему виду, походке и оценивающему взгляду (куда бы всадить пику или рапиру), он не всегда был продавцом.

– Шпаги хотим посмотреть и стилет. – Луис вертел головой и широко открытыми глазами жадно рассматривал колюще-режущие изделия.

– Прошу к этому столу, сеньоры. – Продавец подвел нас к длинному столу, на котором лежали освобожденные от ножен клинки. Здесь были различные шашки, сабли (тут их называют кривыми мечами), кортики, кинжалы, палаши и конечно же рапиры и шпаги. Луис сразу же ухватил в руки шпажку с витой гардой, немного укороченную, сантиметров восемьдесят пять, с заостренным кончиком и с заточкой только трети нижней части. Еще вчера обратил внимание, что большая часть молодых дворян таскает именно такие, а стандартные шпаги или узкий меч встречались нечасто.

От вида всего этого богатства моя молодая душа также взбудоражилась. Перебрав в руках шашки и сабли, перешел к шпагам. Коль решил временно осваиваться в местном обществе, надо дуть в такую же дуду. Луис говорил, что здесь даже кавалерийские офицеры, когда вне службы выходят в свет, меняют строевую шашку на шпагу.

– Это новомодная шпага, сеньор. Третьего дня завезли из Толедо. Пятьдесят два пиастра.

– Так дорого?! Да она не может стоить больше сорока! – возмутился Луис, но шпагу к груди прижал и выпускать из рук не собирался. На лошадь я ему деньги обещал дать, а если вычесть стоимость одежды, то тех, что осталось на шпагу, уже не хватит, а он ведь еще хотел дагу.

– Благородный сеньор, не могу торговаться, не хочу непроизвольно оскорбить вашу честь, но окончательно – пятьдесят один пиастр и ни реала меньше.

– Нравится? – спросил Луиса. Он коротко кивнул, несколько раз взмахнул шпагой и сделал выпад, я же кивнул торговцу: – Берем. И покажите ему дагу.

На удивленный взгляд махнул рукой:

– Все нормально, Луис.

– Даги изготовлены нашим мастером, но поверьте, очень приличные, – сказал продавец.

Из всего предложенного приятель выбрал неплохой стилет за шесть пиастров. Мне же шпаги не понравились, брал то одну, то другую – и откладывал. Вроде бы и по весу нормальные, и баланс неплохой, но что-то не лежала душа, и все. Продавец, видя мои колебания и недовольную рожу, вышел в дверь и вернулся со шпагой, которая… Которая лежала под стеклом в этом же помещении, казалось бы, всего несколько дней назад. Это была именно та самая.

– Вещь трофейная, принадлежала английскому генералу, очень дорогая. Но можете не переживать, на все оружие выдам специальную купчую.

Мистика на мистике сидит и мистикой погоняет. Те же ножны, только не отреставрированные, а настоящие, отделанные потемневшим серебром с чеканным изображением тех же стоек и выпадов фехтовальщиков. А ведь раньше не понимал этих изображений, чего они, эти самые фехтовальщики, так раскорячились. Сейчас же, пожив Мишкой в этом мире, очень даже стал понимать. Витой, кованный из стали эфес, в том числе чаша, крестовина и яблоко, как сейчас помню объяснения продавца того антикварного магазина, посеребрен толстым слоем и отделан гравировкой и узорчатой резьбой. Для улучшения баланса головка внутри залита свинцом.

Продавец, глядя мне в глаза, стал медленно вытаскивать клинок. Да, тот самый, около метра длиной, шириной на два моих пальца, обоюдоострый, с глубокими долами, а в слегка играющих бликах виден узор ковки. Оставив зауженный кончик шпаги внутри ножен, он согнул его в кольцо, затем вернул в исходное положение и подал мне в руки:

– Ваш стилет будет хорошо смотреться на одном поясе рядом с этой шпагой, благородный сеньор.

В том мире ее рукоять была из слоновой кости с нарезанным по контуру винтом волнообразного сечения. Здесь же во впадине волны оказался навинчен кожаный шнур. Рука почувствовала удивительно легкое по весу оружие, гораздо легче любой из опробованных мной шпаг, удобное для руки и с отличным балансом. А душа сказала – «мое», несмотря на заявленную цену в сто девяносто пять пиастров.

Дорого. Но что такое деньги? Да они разбросаны по всему миру! В некоторых местах лежат даже кучами! Просто нужно разыскать или проторить тропинки к этим местам, подойти и поднять.

– Берем! – недолго думая передвинул кинжал правее, а на его место, то есть уже на свое законное, нацепил шпагу. Никакой яркой ленты на перевязь не придумывал, все должно быть строго функционально, взял обычный коричневый ремень. – Только рассчитаюсь талерами.

– Без разницы, хоть цехинами, – согласился продавец.

Современные пистоли моему обновленному сознанию были неинтересны, какой-нибудь крестьянин-мальчишка обыкновенной пращей засветит камешком в лоб быстрее и качественней, но делать нечего, без огненного боя тоже не обойдешься. В будущем нужно будет озаботиться изготовлением собственного огнестрела, однако сопутствующие этому делу процессы по созданию некоторых химических компонентов займут время. Так что мое новое оружие – это дело даже не завтрашнего дня.

Взяли мы с Луисом по два пистоля в седельных кобурах, по рогу с порохом, мерке и по сотне пуль. Вышли на задний двор, бахнули по два раза в пенек на дистанции в десять шагов; попал оба раза, а Луис – один. Похоже, пистоли неплохие, по крайней мере не хуже, чем были у меня до нападения пахолков Собакевича.

Но решил заказать все же три метательных ножа по моему эскизу, которые должны были крепиться на кожаном наруче с подшитой внутри тканью. С помощью такой конструкции можно даже рубящий удар отвести, и под рукавом видно не будет.

Дополнительно заказал аркан. Показал ширину ремня и сказал, чтобы вырезали из целой боковины сыромятной кожи. Думаю, получится метров сорок, такой длинный не нужен, но пусть будет запас, пригодится.

Заплатив оружейнику триста пять талеров за все, захватив купчие и взяв под мышку завернутые в ремни пистоли, мы вышли на улицу.

Здесь-то нас и ожидали четверо аркебузиров, а с ними расфуфыренный дворянин с огромным плюмажем на шляпе и лентой офицера.

Глава 3

При нашем выходе аркебузиры попарно разошлись в стороны, контролируя наши движения, но аркебузы снимать не стали.

– Сеньоры, от имени алькальда городского совета прошу остановиться. – Офицер посмотрел вначале на меня, потом на Луиса, окинул взглядом оружие и к моей шпаге прямо прикипел взглядом, затем внимательно посмотрел мне в глаза. – Прошу простить меня, альгвасил алькальда, Альфонсо де Геррера, с кем имею честь?

– Микаэль Каширский.

– Прошу простить, как?

– Микаэль де Кашир, потомственный дворянин, владетель земель под названием Каширы в Московском царстве.

– Кабальеро Луис де Торрес, честь имею. – Мой товарищ топнул ногой и резко боднул головой.

– В городской совет поступило свидетельство, что по городу ходят бродяги с длинным клинковым оружием. Показано было на вас, сеньоры, но сегодня вы выглядите как настоящие идальго. Не могли бы вы, сеньоры, предъявить документы или каким-либо другим образом засвидетельствовать свою личность?

– Дон Альфонсо, мы бежали из турецкого рабства. Лично я был пленен при захвате алжирскими пиратами брига «Черная Чайка», приписанного к порту Барселоны, на нем стажировался перед получением патента морского офицера. Мою личность могут засвидетельствовать офицеры морской школы. Что же касается дона Микаэля, то он является моим гостем, и я готов под присягой засвидетельствовать его благородное происхождение.

– В таком случае, сеньоры, до разрешения недоразумения прошу проследовать за мной в морскую школу. До выяснения ситуации не требую сдачи оружия, но настоятельно прошу вас клинки не вынимать.

Делать нечего, фактически в классической «коробочке» с лейтенантом во главе нас доставили к школе. На наше счастье, перед входом нас встретили два морских офицера, одним из них оказался сеньор Хуан, бывший капитан «Черной Чайки» (как мы потом выяснили, выкупленный из рабства).

Встреча вышла бурная. Нас тут же затащили к шефу школы, довольно молодому мужчине лет тридцати, и заставили поведать о наших похождениях. О себе постарался говорить поменьше, зато Луис распинался за двоих, описывал происшедшее во всех красках и сделал меня чуть ли не олимпийским героем. Все присутствующие стали кидать в мою сторону уважительные взгляды.

– Мальчик мой, а ведь мы отчаялись тебя искать. Твоя тетушка дона Изабелла была здесь, оставила выкуп, но, к сожалению, наши агенты о тебе выяснить ничего не смогли. Посчитали, что тебя больше нет. Так вот, сумма выкупа полностью погасила твою задолженность за обучение.

Начальник школы порылся в недрах массивного деревянного шкафа, нашел выписанный на имя Луиса патент и тут же торжественно вручил.

Воспользовавшись ситуацией, выяснил и для себя условия поступления в школу. Оказывается, для местных – нет ничего проще. Нужно заплатить пятьсот пиастров перед началом обучения и пятьсот – в конце, перед получением патента. Сумма значительная, не каждый отпрыск дворянской фамилии позволит себе подобную науку. Очень часто многие обедневшие дворяне, чтобы в будущем получить патент шкипера, начинали службу прямо на судне в должности унтер-офицера.

Однако сложность не в деньгах. Эта школа – строго для дворян, и мой статус должен был быть подкреплен по прошению посланника моего государства о проведении процедуры индигената[3], валидо[4] короля. В другом случае мне нужно было получить пять рекомендательных писем от известных дворян провинции. Имелся еще третий вариант – отправиться в морскую школу Барселоны, где для поступления на учебу быть дворянином не обязательно, но там обучают только управлению караккой, обычным торговым судном, и об обучении искусству морского боя речи не идет.

Честно говоря, даже не знаю, есть здесь наше посольство или нет. А если есть, выправят ли мне какую бумаженцию? Второй вариант тоже сложен, впрочем подсчитав количество присутствующих в кабинете офицеров, вышел из-за стола:

– Уважаемые сеньоры, в честь нашего чудесного спасения, а также в честь рождения нового морского офицера, разрешите пригласить вас на дегустацию лучших вин солнечной Испанской империи. Какое здесь место самое лучшее? Мой кошель попытается выдержать ваше предложение.

Вначале наступила непродолжительная тишина.

– Ну же, великолепные сеньоры, – подзадорил я компанию. – Помогите вашим молодым товарищам выбрать для хорошей попойки достойное место.

Все вдруг зашумели и одновременно заговорили, выбирая таверну, рекомендованную для посещения аристократией.

Стоит ли говорить, что на шару и уксус сладкий, а здесь – поступило предложение отпробовать самых изысканных вин. Короче, после потери в кабаке пятнадцати талеров, а так-же после того, как специально нанятый экипаж развез по домам вусмерть пьяных офицеров, все пять рекомендаций лежали свернутыми в рукаве моего пиджака. Сумма, потраченная на пьянку, считалась очень значительной, но рядом с полученным результатом представлялась мне совершенно ничтожной.

К спиртным напиткам всегда относился безразлично. В той жизни в какие-то значимые дни мог себе позволить выпить на донышке коньяку или полбокала вина, да и в этой жизни отец не приветствовал излишнее пьянство и меня к тому приучил. Но в тот день пришлось притворяться, что пью наравне со всеми, хотя и выпил раза в три меньше других, апеллируя к своей молодости, но тоже напился неслабо. А бесчувственного Луиса в номер вообще тащил на плечах.

Но оно того стоило. Казалось бы нерешаемый вопрос разрешился спокойно и к взаимной выгоде всех сторон. Эту попойку вспоминать будут долго.

Когда проснулся, голова слегка побаливала, но первой мыслью было, что в карманах, то есть в поясе гуляет ветер. Помню, к концу вечера оставалось пять талеров. Потянулся за поясом и расстегнул клапан: всего три и несколько реалов. Непонятно. Ах да! От доброты душевной два талера выдал водителю кареты, один – за извоз, второй – на чай. Так и сказала по-русски пьяная морда непривычного к алкоголю молодого человека: «На чай».

Еще запомнился конфуз, который чуть не произошел во время общения с офицерами и если бы не разъяснения Луиса, мог бы вылиться в неприятности, а рекомендаций я никогда бы не получил. Оказывается, испанские дворяне в своем кругу обращаются друг к другу исключительно на «ты». На «вы» обращаются ко всем прочим сословиям, кроме работного, поэтому подобное могут воспринять как оскорбление. Не считается плохим тоном, если на «вы», но с глубоким поклоном, обратился к высокопоставленному гранду, но и в этом случае, как правило, тебя воспринимают как высокородного и дают разрешение обратиться привычным образом. Вот таковы тайны Мадридского двора.

Тряхнув поясом, подумал, что пора прощаться с трофейными драгоценностями. Высыпал на руку и навскидку определил, что золота с камнями будет не меньше двухсот грамм. В общем, нормально, должно хватить на решение всех текущих вопросов.

Намочил водой из графина чистую тряпку, вытер тело, затем брызнул водички на лицо, оделся, подпоясался, водрузил на голову шляпу и заглянул за перегородку к Луису. Тот сопел и спал без задних ног.

В первую очередь вышел на свежий воздух, на террасу, где можно было поесть. Заказал миндальный холодный суп «ахабланко» с кусочком мяса, быстренько перекусил, запил кубком разбавленного водой молодого вина, почувствовал себя человеком и направился на поиски ювелирных мастерских.

Две нашел почти сразу, одну напротив другой, с сияющими перстнями на вывеске. Шел с правой стороны, поэтому в правую и зашел. Странно, мне казалось, что евреев в Испании нет, их какой-то король в каком-то году из страны изгнал, безвозвратно и под страхом смертной казни. А здесь сидел вот натуральный. Может быть, выкрест?

Высыпал на стол свое богатство и предложил оценить. Вчера пьяненькие офицеры исподволь, перебивая друг друга, просветили меня по вопросам оценки и стоимости серебра, золота, некоторых видов драгоценных камней. Поэтому можно сказать, что к посещению ювелира был подготовлен. Сидел и наблюдал, как тот, взяв толстую линзу, долго рассматривал все драгоценности.

– Двести пятьдесят пиастров могу дать за все уважаемому молодому сеньору, – огорошил меня ювелир.

– Послушайте, Абрам…

– Сеньор, я не Абрам, меня зовут Ицхак.

– Послушайте, Ицхак. У меня была надежда сделать вместе с таким серьезным человеком взаимовыгодный гешефт. Но вижу, что этот человек несерьезен, либо ему деньги не нужны, либо он в драгоценностях ничего не смыслит, поэтому пойду дальше, – начал сгребать со стола золотые изделия.

– Постойте! Достопочтимый сеньор, это как же так не нужны? Это как же так не смыслит?

– Да обыкновенно. Вот смотрите: один фунт золота меняют на шестнадцать фунтов серебра. Здесь же вместе с камнями золота не менее полутора фунтов, то есть в переводе на серебро около двадцати четырех фунтов. Если снять четверть, которая должна отойти в королевскую казну, то казначей любого городского совета заплатит мне те же двести пятьдесят пиастров, а то и больше.

– Вот! Уважаемый сеньор! А я вам о чем толкую? Но могу немного добавить – двести семьдесят.

– Нет, казначей уплатит такие деньги за куски золота, побитые молотком.

– Высокочтимый сеньор хочет сказать, что эти некрасивые игрушки могут стоить дороже трехсот пиастров?

– Готов согласиться на триста, это если без камней. Камни же стоят в три раза дороже, а это еще девятьсот пиастров. – Увидев, как по багровому лбу Ицхака прямо на длинный нос покатилась капля пота, добавил: – Но учитывая то обстоятельство, что мы должны сделать взаимовыгодный гешефт, готов согласиться на тысячу за все.

Вот сейчас-то и началась настоящая торговля. Пусть Ицхак не думает, что вешает лапшу на уши молодому, неопытному мальчишке. Вспомнив базарные отношения перестроечного периода разваливающегося СССР, торговался жестоко, и когда прозвучала приемлемая сумма: «Семьсот десять, и ни реала больше!» – ударили по рукам. Вообще-то подавать руку человеку более низкого происхождения, тем более жиду – западло, и, будучи чисто Мишкой, этого бы никогда не сделал, но имея менталитет образованного бизнесмена двадцать первого века, удивленному до глубины души Ицхаку – подал. Запаковал в пояс полученные деньги, в основном золотые цехины, и, довольные друг другом, мы уважительно раскланялись.

Морская школа – это первая стартовая ступенька, необходимая для решения поставленных задач. В принципе без этой ступеньки можно было бы обойтись, но морское дело в это время, как военное, так и торговое, имело определяющее значение в современном мире. Хорош руководитель, который не владеет определяющими вопросами. Тем более что аппарата помощников, вооруженных компьютерами, здесь нет, научно-исследовательских и аналитических институтов – тоже, поэтому до всего придется доходить собственной головой.

Не откладывая дело в долгий ящик, направился вниз, к порту. Шеф школы сидел у себя, его лицо не выражало никаких мыслей и выглядело помятым и грустным. Вяло махнув рукой и разрешив войти, принялся читать данные мне рекомендации. Когда дошел до листка, исписанного собственноручно, дважды хмыкнул. Потом, посмотрев в пространство мутным взглядом, спросил:

– Пятьсот пиастров есть?

– Да, сеньор капитан корабля[5], – подскочил и вытянулся.

– Ладно-ладно. За второй дверью налево сидит казначей. Пусть войдет.

Уже через час, расставшись с деньгами, имел на руках документ с печатью школы флота Испанской империи. Здесь черным по желтому было написано, что потомственный дворянин сеньор Жан-Микаэль, владетель земель Каширы из Московского царства, по рекомендации таких-то уважаемых сеньоров (пять имен) принят на обучение в военно-морскую школу г. Малага как вольный слушатель и что первоначальная оплата в размере пятиста пиастров в казну внесена.

Начинались занятия первого ноября, то есть еще целых два месяца можно было гулять. И теперь не стоило бояться, что кто-нибудь спросит, почему ношу такое длинное оружие, правда, привилегия эта оставалась за мной только на время учебы. Затем придется решать: либо креститься в католическую веру, принимать подданство, получать офицерский чин и, возможно, идти воевать во славу короля, либо отправляться куда подальше. Ни то, ни другое меня категорически не устраивало. Трудно найти более удобное место для старта, чем побережье Испании. Будем думать.

На постоялый двор вернулся к обеду, в этот день больше ничего не делали. А вечером по рекомендации дона Альфонсо Луис вытащил меня в свет, в местный салон француженки мадам Жерминаль. Здесь можно было лицезреть местный бомонд, слушать музыку или стихи новоявленного модного поэта, пообщаться с красивыми воспитанницами мадам.

Но, на мой взгляд, этот салон являлся не чем иным, как высокооплачиваемым борделем. Хоть и говорил дон Альфонсо, что здесь очень жесткий врачебный контроль, но, вспомнив о короле-сифилитике, притворился глупым и целомудренным мальчишкой.

Недоставало мне в этом мире заболеть какой-нибудь паскудной гонореей и сдохнуть, вылечиться-то точно не смогу. А Он меня не для того послал! Зато Луис два дня подряд отрывался по полной программе, радуясь, что у него сейчас все в порядке.

В будущем нужно найти постоянную секс-партнершу, такую, чтобы и к взаимному удовольствию, и без последствий.


Замок благородного семейства де Гарсиа находился по дороге в Мадрид, в районе Гранады, перед началом горной гряды Кордильера-Бетика, в двух дневных переходах от Малаги.

Дядюшка, дон Бартоломео, в прошлом году убыл по делам в Новый Свет, а тетушка, дона Изабелла, родная сестра покойной мамы Луиса, сейчас была в замке одна. На мой вопрос, покажется ли удобным мой приезд без предварительного согласия хозяев, Луис неподдельно возмутился, но в конце концов успокоился и сказал, что тетушка совсем не злая и их уже ждет не дождется. Еще два дня назад Луис отправил с почтовой каретой письмо.

Мы наконец вчера решили все свои дела, купили двух резвых меринов и сбрую, забрали у портного, обувщика и оружейника свои заказы и с вечера стали собираться. Перековали лошадей, осмотрели оружие, зарядили пистолеты и запаковали в седельные сумки вещи. Особых тяжестей не было, поэтому надеялись лошадок не перегружать и за световой день добраться до места.

Еще в той жизни при посещении Испании фактически на всех экскурсиях все гиды давали небольшую информацию о золотом веке Испанской империи. Внимательно эту трепологию, как ранее считал, никогда не слушал, но, видно, в голове что-то отложилось. Одно хорошо помнил, что годы конца семнадцатого века были годами конца могущества империи. К этому времени золотой дождь, который сыпался из Нового Света, сыграл злую шутку: в метрополии совершенно прекратилось развитие промышленности и сельского хозяйства, а ремесла оказались в загоне. Верхушка аристократии обленилась, делать ничего не желала, ведь деньги падали и так. Также, будучи в салоне мадам Жерминаль, удалось услышать некоторые сплетни и обрывки разговоров, к которым старался проявить большой интерес.

Сейчас полным ходом шла Голландская война, в которой Испания на стороне Нидерландов воевала с Францией и Англией. Успехи совершенно не обнадеживали. Король был молод и не женат, действенного участия в правлении не принимал, и в Мадриде рулила партия его матушки. В делах страны не было порядка, во дворце процветало взяточничество, за определенную мзду можно было даже купить дворянство. Имелась надежда, что вскоре король все же избавится от опеки, возьмет правление в свои руки и введет в действие законодательные кортесы.

Проезжая по дороге и наблюдая во многих местах запущенные поля, начал верить во все эти разговоры. Действительно, зачем пахать, если можно отправить крестьян в Панаму и они там просто так серебра накопают.

Шли мы ходко, только однажды на полпути остановились на сиесту у постоялого двора, где дали роздых лошадям, да и сами подкрепились. Солнце давно завернуло за полдень, а между холмами стали появляться вполне ухоженные поля.

– Здесь начинаются земли Гарсиа. Это все тетушка, – Луис показал рукой на убранные и обработанные поля. – Дон Бартоломео хозяйством никогда не занимался. Он что-то там делал, куда-то ездил, хотел хапнуть много серебра, но пока у него плохо получалось. В прошлом году они с доном Николо отправились в Новый Свет, может, сейчас получится. Но-о-о-о!

Он дал шенкелей своей лошади и вырвался вперед, перейдя на рысь. Наполовину отстегнутые рукава хубона, поднимая полы длинного плаща синего цвета, развевались как крылья, белые перья шляпы полоскались на ветру, на солнце поблескивали посеребренные шпоры ботфортов и серебряный наконечник шпажных ножен. Выглядел Луис как положено – настоящим кабальеро. Впрочем, мой внешний вид был не хуже. Правда, если приятель для дорожной одежды – костюма и шляпы – предпочел яркий салатный цвет, то у меня был темно-зеленый, а перья на шляпе – синего цвета, какой-то заморской экзотической птицы. Шпага же, как недавно говорили собутыльники, вообще мечта бретера.

– Будь осторожен, мой мальчик, – напутствовал мой новый шеф, – твоя шпага здорово притягивает взгляд. Запросто можешь нарваться на более искусного в фехтовании наглеца, который ради такого трофея захочет вызвать тебя на дуэль.

Знаю прекрасно, что так может быть. Даже когда покупал ее, подспудно понимал возможные последствия для одиночки, обладающего такой вещью, но отказаться не смог.

Не могу назвать себя хорошим или плохим фехтовальщиком, но работаю с различным железом уже десятый год. Вначале меня обучал дядька Свирид, лучший саблист Гнежинского полка, немало уроков давал отец. А четыре года назад вернулся дед Опанас, который вместе с сотней запорожских казаков пять лет служил в наемных войсках короля Франции. Шпагой он владел виртуозно, мне часто доводилось слышать о пяти его дуэлях и о приемах, которыми победил своих противников. Так вот, все последние годы они меня гоняли, как говорится, и в хвост и в гриву, дядька Свирид – с саблей, а дед Опанас – со шпагой. Но из той, другой жизни мне помнится, что существует несколько школ фехтования, значит, нужно будет взять уроки испанской школы и посмотреть, чем она отличается от французской.

Дал посыл своему Нигеру и поспешил за Луисом. Нигер – так зовут моего мерина. Он не совсем вороной и не совсем гнедой, масть переливается темным шоколадом, поэтому назван вполне соответствующе. Выскочив за очередной перелесок, увидел ветряк мельницы и далее на холме – стены и башни замка. Мы перешли на галоп, и вскоре очертания замка стали видны очень четко. А поднявшись чуть выше на холм, справа увидели небольшой город. Вероятно, это Гаен.

Замок оказался прямоугольным, по углам располагались четыре круглые башни. Пятая, вытянутая в форме эллипса, была надвратной, а главные ворота смотрели в сторону города. Ров и вал находились в хорошем состоянии. Рядом с замком текла река, поэтому во рву плескалась чистая вода.

Осадив лошадей перед мостком, мы уже спокойно переехали через ров. Нас, видно, увидели издали и Луиса опознали. У открытых ворот стояли два кирасира с алебардами, а на ступеньках донжона столпились домочадцы, среди которых выделялась невысокая худенькая особа в слегка декольтированном тяжелом платье, с лицом, закрытым черной вуалью. Когда она откинула вуаль и ее лицо расплылось в улыбке, оказалось, что это жгучая брюнетка с карими глазами, красивая молодая девушка лет двадцати пяти. Почему-то возникла ассоциация с изображением Кармен на афише оперного театра в Париже, партию которой исполняла моя Мари. Чем-то они были похожи.

– А тетка где? – тихо спросил Луиса.

– Так вот же она! – крикнул тот восторженно и спрыгнул с лошади.

Понятие «тетушка» для меня всегда ассоциировалось с женщиной в возрасте, а эта девушка совсем не походила на женщину средневековья, которая замужем более десяти лет.

К всеобщему огорчению, выяснилось, что дона Изабелла уже полгода находится в трауре. После нападения пиратов на корабль, где погиб ее супруг, стала вдовой. Впрочем, на убитую горем она не походила, наверное, со своей участью давно смирилась.

К моему присутствию дона Изабелла отнеслась благосклонно. Но какими глазами она начала смотреть на меня, когда Луис, оказавшись в центре внимания, стал в очередной раз чрезмерно превозносить мои подвиги (правда, утаив о том, кем на самом деле мы состояли при хозяйке)! И как тоскливо мне было видеть этот взгляд. Теперь я знал, чем они так похожи, дона Изабелла и моя Мари.

– Восхитительная дона, скромный Луис преуменьшает собственные заслуги. Если бы не он и не его умение мореплавателя, мы бы выбраться не смогли. – Тот от моей похвалы прямо зарделся.

Дона с благодарностью мне улыбнулась и распорядилась обустраиваться и готовиться к обеду (так называемому ужину).

Дворецкий, благообразный старичок, поселил меня в просторную комнату. Помывку организовали быстро: двое пацанов, которые посматривали на меня восторженными глазами, притащили бадейку и теплую воду, следом пришла старушенция (вроде бы у них молоденьких горничных нет) и повторила уже известную мне процедуру.

Ужин с разговорами и воспоминаниями затянулся допоздна. В конце концов дона Изабелла спохватилась, что мы с дороги должны отдохнуть, и с сожалением распрощалась.

Спал под балдахином в мягкой постели. В отличие от постоялого двора, где меня нещадно покусали блохи, здесь, на удивление, ночь прошла спокойно, и утром нигде не чесалось. Одевшись в тренировочный костюм, сшитый по эскизу модели двадцатого века, и обувшись в мягкие сапожки, нашел выход на улицу и стал нарезать круги вокруг донжона.

Обратил внимание на то, что трое стражников, которые стояли на стенах, и их командир, который облокотился на перила у входа в надвратную башню, скептически наблюдали за глупым мальчишкой, бегающим по кругу не от здравого ума, и посмеивались. А когда я стянул с себя одежду и попросил вылить на голое тело пару ведер холодной воды, желающими сделать это оказались все вышедшие из казармы кирасиры, но очень удивлялись, что такое дело мне нравится. С тех пор на то, как на меня выливают холодную воду, прибегала смотреть вся дворня. Дона тоже наблюдала: тихонько, в окошко, из-за шторки. Ну и ладно, точно так же делал дома, в Каширах, и ничего, не стеснялся и сейчас не вижу ничего такого, чего бы можно было стыдиться.

Познакомился с Педро, командиром охраны замка, Луис сказал, что он неплохой рубака. И вот ежедневно по паре часов мы стали проводить с ним в спаррингах на палашах. Оказалось, что для меня не соперник. Даже втроем, когда он брал еще двоих кирасир, сделать они со мной ничего не могли. Проходило совсем немного времени, по моим представлениям минут восемь – десять, и последний условно убитый отваливал в сторону. Нет, такие вояки для наших казаков совсем не противники.

Поначалу Педро очень психовал; ну как же, какой-то мальчишка разделал его, матерого бойца, под орех, затем резко сменил свое отношение ко мне на уважительное. Теперь не было такого дня, чтобы он яростно не пытался меня достать.

Луис тоже, хоть и хвастался своими отличными учителями, оказался не ахти каким фехтовальщиком, по крайней мере был слабее меня. Вдруг вспомнился дед Опанас, который до последнего дня больно лупил по заднице за каждую, по его мнению, ошибку, но отцу и пану Чернышевскому за чаркой громко шептал, потрясая кулачищем и думая, что ничего не слышу: «Из моего внука будет добрый казак!»

Ничего-ничего, и вы, отец, и вы, дед, и вы, остальные подло убиенные братья-товарищи, подождите совсем недолго. За каждую каплю пролитой вами крови рассчитаюсь сполна.

Так и проводил дни: утром бег, затем спарринги – один после завтрака, второй ближе к вечеру. И два обливания холодной водой. Дворня и кирасиры стали привыкать к таким чудачествам. Луис, большой любитель спать до обеда, тоже однажды попробовал, но затем завизжал так, что перепугал всю дворню, а тетушку еще и смутил своим видом. Тоже мне, моряк называется.

Вечера, а очень часто и все время сиесты мы проводили в обществе доны Изабеллы. Одинокая, лишенная простого человеческого общения, она еще и еще раз пытала Луиса о его мытарствах, затем переключалась на меня. А мне находиться рядом с ней было и приятно, и грустно, меня тянуло к ней, она напоминала мне Мари. Нет, я не влюбился. Несмотря на молодое тело с возбужденными гормонами, влюбиться мужчине с суммарным возрастом в восемьдесят лет, наверное, достаточно сложно. Отвечая на ее расспросы, поведал о себе, о покойных родителях, о своей стране, земле, людях, обычаях. Она слушала о неведомой Украине, Литве, Московии и от удивления широко распахивала глаза.

Находясь в замке, старался тоже не скучать, очень заинтересовался его архитектурой, облазил и стены, и башни. Интересно выглядела самая большая из них, вытянутая овалом. Если на всех остальных были бойницы с зубцами прямоугольной формы, крытые свинцом, то здесь имелись еще три выносных, для нападающего противника очень неудобные. В защитных стенах наверху – бойницы, а внизу – узкие защитные окошки. Впрочем, кому здесь нападать? Феодалы друг друга не прессуют уже лет пятьдесят, поэтому нынешняя охрана – чисто декоративная, разве что от разного бродячего отребья.

Сам замок был сложен из камня, и мне показалось интересным побродить по коридорам и заглянуть в различные ниши и закутки. Еще в той жизни мы с Мари и Лиз частенько выезжали на экскурсии – поглазеть на разные сохранившиеся крепости.

Однажды, зайдя в одну глубокую нишу, услышал приглушенные, но отчетливые голоса. Я видел, что в замок приехала какая-то карета, и понимал, что хозяйка, наверное, общается с гостем, а здесь почему-то все было слышно. Развернулся, собираясь уходить, но резко остановился, услышав повышенный тон разговора.

– Нет! Вы ведете себя вызывающе, и я требую уважения, вы в доме де Гарсиа! – говорила дона Изабелла.

– Да! Когда твой де Гарсиа приходил ко мне за деньгами, он кланялся как последний свинопас. И никуда ты не денешься, – возразил злорадный голос.

– Но это не остров какой-то, наши земли вместе с замком стоят пятнадцать тысяч золотом, то есть восемьдесят четыре тысячи серебром.

– Ну и что? Поблагодари своего покойного никудышнего супруга, который заложил все это за двадцать тысяч пиастров и утопил в океане вместе с собой, кораблем и товаром.

– Но вы ведь тогда согласились! Сейчас у меня есть только одиннадцать тысяч. Ведь я рассчитывала на эту отсрочку, мне обещал дядя покойного мужа, он хороший человек и выполнит свое обещание, вы же знаете. Дядя вот-вот должен вернуться из Нового Света!

– Обстоятельства изменились, у тебя три дня.

– Тогда завтра же выставлю все на продажу и получу тысяч шестьдесят, но никак не двадцать.

– Не успеешь. И ответ мне нужен немедленно. Либо мы идем под венец и этот вексель будет твоим приданым, либо через три дня, если не выложишь двадцать тысяч, уберешься из замка на тележке, запряженной старым ослом. Запомни, все это имущество так или иначе будет принадлежать мне. И поверь, мне очень хочется, чтобы хозяйкой здесь осталась именно ты.

– Вы желаете за четверть цены забрать мои земли. Вам хочется, чтобы вся учиненная вами грязь не вывалилась наружу, чтобы свет не осудил вас!

– Это неважно, чего мне хочется, важно, что как жена ты меня вполне устраиваешь.

– Мне нужно подумать.

– Два дня. Затем вынужден буду пойти в исполнительную службу алькальда и объявить о положении дел.

В это время послышались какой-то стук и голос Луиса:

– Тетушка, ты здесь? Можно к тебе?

– А! Луис, мальчик, здравствуй. Слышал, ты попал в плен к пиратам?

– Здравствуй, дон Аугусто. Да, было дело, но выбрался.

– Луис, дон Аугусто уже уходит.

– Дона Изабелла! Прошу тебя. Буквально несколько слов о делах Луиса.

– Хорошо, – сказала она, послышался удаляющийся стук каблучков.

Я тоже не стал задерживаться, вышел из ниши и по извилистому коридору направился к выходу. На улице ярко светило солнце, время подбиралось к полудню. Прямо посреди двора стояла карета гостя, запряженная парой гнедых, на ее козлах неподвижно сидел аккуратно одетый здоровенный мавр в соломенной шляпе с большими полями. А на плацу у казарм, одна из которых давно пустовала, Педро вместе с десятком отрабатывал имитацию отражения атаки противника в пешем строю. Увидев меня, махнул рукой, распустил бойцов и слегка улыбнулся:

– Полить вас водичкой, дон Микаэль?

– Не сейчас, Педро, хочу немного мерина размять.

– Сейчас распоряжусь. Эй, Хуанито. – Из конюшни выскочил мальчишка лет тринадцати. – Оседлай сеньору его вороного.

– А это кто приехал, сосед доны Изабеллы?

– Да нет, – скривился он, – это дон Аугусто де Киночет, он живет в городе, года три как приехал из Нового Света.

Педро склонил голову, нахмурил брови, немного помолчал и продолжил:

– Нехороший человек, у него в услужении была племянница моего десятника, нехорошо он с ней поступил. Теперь к нему никто не хочет наниматься, так и живет со старой каргой и двумя маврами, с которыми прибыл из Нового Света. И какие у нашей хозяйки с таким человеком могут быть дела? – Затем, поднял голову, взглянул на меня и замялся. – Простите меня, дон Микаэль, я не должен был этого говорить.

– Да ерунда, – хлопнул его по плечу.

В это время мальчишка вывел моего Нигера.

Глава 4

Где живет Аугусто де Киночет, разведал быстро. Проскакав около четырех километров к городу, немного постоял на въезде, у рыночной площади, и увидел приближающуюся карету. Что-то недолго он с Луисом беседовал. Отпустив карету метров на сто, двинулся следом.

Прямо возле здания, похожего на муниципалитет (здесь слонялись два стражника), экипаж свернул направо. Эта улица оказалась совсем короткой, домов по восемь с каждой стороны, но жили здесь, видно, люди богатые. У них были не просто дворы, а целые усадьбы с газонами, лужайками и садами.

Карета подъехала к предпоследнему дому по левой стороне улицы, и Нигер, не спеша, протопал мимо ворот, которые открывал мавр, одетый в белую полотняную рубашку, укороченные штаны и сандалии. Стараясь не показывать своей заинтересованности, коротко окинул взглядом обширную лужайку перед домом и дворовые постройки. Сам домик оказался не очень большим, всего в два этажа, но выглядел аккуратным и симпатичным. На высоких ступеньках стояла старуха в черных одеждах с клюкой в руках. Успел заметить, как с въехавшей во двор кареты сошел одетый по последней европейской моде крепко сбитый мужчина лет сорока, с тяжелым подбородком и хмурым взглядом. Почему-то именно таким его и представлял.

Улицу пересекал квартал домов попроще. Здесь увидел бегающих с палками, имитирующими мечи, детей лет десяти-одиннадцати.

– Эй! – вытащил из пояса медный реал и потряс им над головой. – Кто хочет заработать реал?

– Я! Я! Я! Благородный сеньор!

– Мою лошадь испугала большая белая собака, очень злая. Кто подскажет, где эта собака живет, получит реал.

– Но здесь нет собак, сеньор.

– Как же нет, она должна жить вон там, у зеленых ворот.

– У зеленых ворот живут только злой сеньор, два мавра и старая ведьма, а собаки там нет, – прошепелявил самый младший, а все остальные дети утвердительно покивали головами. Оказалось, что здесь вообще ни у кого нет собак. Может быть, в этом времени собаководы в частном секторе еще селиться не стали?

– Почему вы думаете, что старуха ведьма?

– А когда мы залезли к ним в сад, – сказал второй мальчик, – она на нас так кричала, как ворона, и размахивала руками, как крыльями. Разве вы не знаете, сеньор, что все вороны – прислужники ведьм?

– Ах! Ну да, ну да.

Одарив детей реалом, повернул налево и сделал круг по параллельной улице. Здесь домов не было, но через дорогу все пространство до следующего перекрестка занимал виноградник. Искоса бросая взгляды, осмотрел возможные подходы с тыльной стороны, где расположился чей-то аккуратный сад. Доступ к нужному двору выглядел вполне нормальным и для проникновения удобным. Что значит для молодого, здорового организма, прошедшего КМБ[6] в разных вариациях, какая-то полоса препятствий с двухметровым забором?

Обратил внимание на то, что два окна второго этажа застеклены, а это стоит немалых денег. Вероятно, в этих комнатах или комнате находятся апартаменты хозяина. Остальные окна были с открытыми ставнями и заделаны, как и везде, деревянными решетками.

Не останавливаясь, вернулся к выезду из города. Ворота оказались настежь распахнуты и если закрывались, так лет двадцать назад. Объехав окраины, понял, что войти в город можно незаметно в любое время суток – со всех четырех сторон.

По большому счету, в эти разборки вмешиваться не следовало. Они меня не касались ни с какой стороны, и двигаться по намеченному пути не мешали. Может быть, и прошел бы мимо, но душа почему-то возмутилась. Этот взгляд, который так похож на взгляд моей любимой женщины, погибшей в том мире… Нет, не хотелось бы мне, чтобы какая-то мразь когда-либо так унижала мою супругу, или мою дочь, или мою внучку.

Поспрашивав осторожно Луиса, выяснил, что богатый и солидный человек по имени Аугусто Киночет объявился здесь три года назад. Но благородным стал совсем недавно, приставку «де» то ли купил, то ли король пожаловал за какие-то заслуги. Некоторые говорили, что это бывший пират. Как бы там ни было, но с доном Бартоломео они чуть ли не дружили, да и местные феодалы относились к Аугусто доброжелательно, он частенько ссужал им некоторые суммы, однако в салонах его не принимали и в свет приглашали редко.

Так как ростовщичество в стране было запрещено и все кредиты брались только в банках, дон Аугусто обычно договаривался с заемщиком за какие-то преференции. Но все равно так называемое одолжение оформлялось нотариально и на него распространялись все законы империи. Ходили слухи, что дон Аугусто своими щупальцами опутал почти все графство. А еще говорили, к нему воры лазили. Так троих мавры ножами искромсали, а четвертого сам хозяин застрелил.

Что ж, послушав откровения Луиса, спрятал душевные порывы подальше и решил трезво и объективно оценить ситуацию.


Прикинув и так, и этак, определился по первоочередному пункту: в любом случае осваиваться в мире надо и временно укореняться где-то придется. И почему бы именно здесь не пустить один из маленьких корешков? Почему бы этой миловидной и приятной во всех отношениях доне не помочь, тем самым, не принуждая, сделав ее обязанной себе? И почему бы этот замок не сделать базой для решения некоторых вопросов?

Поступок циничен? Да, но и благороден. Эта партия должна быть разыграна, несмотря на то что будет оплачена чьей-то кровью.

Ты, господин Киночет, отморозок порядочный, но я тоже не ангел. Конечно, будь у меня только знания и умения этого времени, на такой шаг вряд ли решился бы. Не хватило бы хитрости и ума, извращенного отношениями с криминалом в далекие девяностые годы двадцатого века.

И вот сейчас, затаившись на дереве под сенью ночных звезд, около часа наблюдал за двором и задними окнами нужного дома. Сегодня, чуть за полночь, натянув тренировочный костюм и мягкие сапожки, занялся несложными сборами. Еще днем разрезал пополам аркан, одну половинку свернул и положил в узел, туда же вложил наручи с метательными ножами и кинжал. Шпагу решил не брать, в помещении ею работать сложно. И огнестрел решил не брать: любой шум – провал дела. Зачерпнул в камине прошлогодней золы и вымазал лицо. Это, конечно, не специальный грим, но для сельской местности сойдет.

Вытащил второй кусок аркана, один конец привязал к окну и, подняв решетку, второй конец сбросил с третьего этажа вниз. Закинул через плечо увязанный узел, спустился на улицу и, стараясь не шуметь, по заранее выбранному маршруту направился к западной стене. Здесь вал и обрывистый берег омывала широкая река, поэтому местная стража этот участок стены почти и не контролировала, только заглядывала изредка. Обленились до упора. А что такое нормальному мужчине перемахнуть речушку шириной сто метров?

Забрался на стену и привязал к зубцу конец еще одного аркана. Снял обувь, разделся догола и все уложил в узел, который закрепил на голове.

Спуститься прямо к воде, переплыть, одеться и сделать марш-бросок прямо сюда сложности не составило.

Сидя на дереве, никаких шевелений ни здесь, ни на соседних участках не услышал, только сквозь решетку открытой ставни одного из окон на первом этаже раздавался чей-то могучий храп. Решил для себя, что пора делать дело. Слез с дерева, подошел к забору, подтянулся и, послушав пару минут ночь, перемахнул во двор.

Звезды на небе едва мерцали, но луны не было, ночь стояла темная. Под ноги надо было смотреть внимательно, поэтому, низко согнувшись, не спеша и очень осторожно ступая, обошел вокруг дома. Теперь знал точно, где и кто спит: тише или громче, но храпели все четверо. Проходя на корточках под окнами, надавливал большим пальцем на каждое. Как и следовало ожидать, все они оказались заблокированы. Думаю, та же история и на втором этаже.

Сегодня днем, увидев, как кухарка в замке веником гоняет кошку, вспомнил шутки и приколы молодых лет той жизни. Проходя мимо кухни, под дверью несколько раз мяукнул мартовским котом и быстро спрятался за угол. Получилось! Кухарка выскочила в коридор, размахивала веником и кричала: «Вот я тебе задам, поганец!»

Хотелось бы, чтобы и сейчас получилось, иначе придется ожидать под ступеньками, сидя за бочонком с водой до самого рассвета. Но отыгрывать назад не буду, решение принято.

Вытащил кинжал, прокрался на ступеньки и у входа прислушался. Услышав тихий храп прямо за дверью, запустил негромкое мяуканье. Буквально через пару секунд там все стихло, но я, не останавливаясь, перешел на мартовский вой с переливами. Минуты две там терпели, потом что-то стукнуло, хлопнуло и послышался скрежет задвижки. Еле успел отпрянуть к стене, когда дверь резко распахнулась. Кто-то, бормоча под нос, стал наклоняться, дабы рассмотреть в темноте того самого вредного кота, но нарвался горлом на кулак. Раздались глухие захлебывающиеся хрипы. Рука сама прижала голову к груди, а корпус рывком крутанулся на месте.

Тяжелый мавр. Был. Его безвольное тело прислонил к стенке и потрогал пульс – готов. Прикрыл входную дверь и тихо постоял. На мое счастье, в коридоре горел огрызок свечи, наверное, только что зажженной. Из коридора вело две двери: одна, открытая, – в большой зал с едва заметным в темноте контуром лестницы, ведущей на второй этаж; а вторая, закрытая, – в помещение, где раздавался тот самый громкий храп, слышный даже на улице.

Не оставлять же врага за спиной, поэтому продолжил. Проник за дверь и определил расположение тела. И не только по звуку, но и по слабо проникающему сквозь решетку отблеску звезд. Это был второй мавр, кучер. Слегка толкнул, услышав: «А?» – нанес удар в сердце. Его смерть оказалась мгновенной и тихой.

Все. Тыл чист, старуха – побоку, а с пиратом, который в своей жизни махал разве что абордажной саблей, разберусь. Выскользнул из слабо освещенного коридора и стал красться на второй этаж. Секунды бежали, нужно было бы работать более оперативно, но, даже не зная, скрипят ли ступеньки лестницы, понимал, что спешить нужно не торопясь.

Ступеньки и коридор второго этажа оказались застланы ковровой дорожкой, звук шагов скрадывался, поэтому секунд через десять я уже стоял у нужной двери. Здесь тоже слышалось тихое похрапывание, но то, которое должно было быть женским, сейчас слышно не было. Наверное, старуха повернулась на другую сторону и дрыхла.

Дверь открывалась вовнутрь. Распахнул и оценил обстановку. Объект был один, спал головой к окну, выставив задницу из-под одеяла. Подскочив в несколько прыжков, рукоятью кинжала из-за левого плеча нанес удар в затылок. Храпеть он перестал, но пульс не исчез, значит, в отключке. Свяжу чуть позже, а сейчас…

Тупая боль рванула левую руку, что-то с грохотом свалилось на пол и заскользило к стене. Отшатнулся в сторону и, увидев мелькнувшую тень, тут же швырнул кинжал и уже через мгновение понял, что бросок вышел не на поражение. Тень стремительно надвигалась, но мне все же удалось вырвать из наручи и швырнуть метательный нож. Что-то опять промелькнуло мимо моей головы, глухо вонзилось в пол, кто-то с рычанием навалился сверху. Ощутив на лице пальцы, которые чуть не выдавили мне глаз, выхватил еще один нож и с силой вогнал напавшему в левую сторону корпуса. Рычание прекратилось, тело расслабилось, и я скинул его с себя, почувствовав под ладонями женскую грудь.

Убил женщину! По телу прошел озноб.

Но я же заблаговременно спланировал это убийство?! И вроде бы к крови привык, даже к морю крови, но сейчас почему-то меня здорово потряхивало.

Чтобы успокоиться, больно закусил губу.

Все ясно, это трясло не меня, Михайлу из настоящего, а меня, Женьку из будущего. Почувствовав солоноватый привкус собственной крови из прокушенной губы, пришел в себя, тряхнул головой и встал.

А ведь только что был на волосок от гибели! Моя самоуверенность могла сыграть злую шутку. Сколько времени находился в этом доме? Где-то полторы-две минуты? А она, видишь, что-то почувствовала, собралась и атаковала. Действительно, настоящая ведьма. Но я тоже хорош, экспромтом провел малоподготовленную акцию. Сегодня мне ужасно повезло, а на будущее такие глупые выходки нужно исключить категорически.

Наклонился и потрогал то, что вонзилось в пол: похоже на топорик с длинной ручкой. Томагавк, наверное.

Основательно связал бесчувственного господина Аугусто, на всякий случай пусть немножко поживет, вытащил из перевязи его шпагу и пошел вниз за свечой.

А ведь старуха-то оказалась не совсем старухой, лет сорок, не больше. С чертами лица, очень схожими с Аугусто, видно, близкая родственница, только в черном прикиде, с натянутым на нос платком и клюкой в руках.

Сообразив, что часа три до рассвета у меня еще есть, решил устроить грандиозный шмон. Однако ящик с бумагами, сундук с деньгами и шкатулку с драгоценностями нашел сразу.

Когда разыскивал и возвращал на место свое оружие, меня заинтересовал не до конца задвинутый к стене угол шкафа. Потянув его, увидел, что шкаф открывается, как створка двери на шарнирах. За ним действительно оказалась закрытая дверь. И ключ искать не пришлось, он висел на золотой цепочке на шее у клиента.

Залоговый вексель на земли и имущество Гарсиа лежал прямо сверху, здесь же хранились и другие залоговые и даже банковские векселя на разные немалые суммы. Поэтому, не теряя времени, все бумаги запаковал в лежавший тут же солидный тубус, туда же высыпал драгоценности.

Наличных денег тоже было немало: килограмма четыре золотых монет и серебра килограмм пятнадцать. Увязав все в узлы, решил дальнейший обыск не проводить, а быстрее сматываться, подобрал только широкий поясной ремень господина Аугусто и пристегнул поверх своего. Нагрузившись, как мул, воспользовался шпагой по ее прямому назначению и вернул хозяину, навечно его упокоив.


Не знаю, сколько времени спал, наверное, часа три, но вскочил, как всегда, с рассветом. Организм ощущал усталость, спать хотелось неслабо. Нет, не физическую усталость, а чисто психологическую. Однако показывать это на людях было нельзя, тем более сегодня.

Одевшись, выбежал на улицу и стал выполнять свой обычный комплекс, а Педро, увидев меня, вытащил тренировочные палаши.

День начался.

Ночью вернулся без эксцессов и происшествий. Узел с наличными деньгами притопил в заливчике реки, в километре от замка, а тубус с документами и драгоценностями смог пристроить на голову вместе с одеждой и оружием и притащить с собой.

Следов своих ночных похождений нигде не оставил, арканы тоже убрал, свернул и спрятал на место. Да и здесь моей отлучки никто не заметил.

Ох, рано

Встает охрана…

Конечно, гнать таких нужно в шею, но мне – на руку.

Впрочем, сегодняшний день начался необычно. И Педро во время спарринга был какой-то дерганый и излишне резкий, и моя горничная выглядела испуганной, да и вся прислуга вела себя настороженно. Вначале подумалось, что причина, по которой нанес визит недавний гость, для обитателей замка является тайной Полишинеля, но, прижав и расспросив девочку-горничную, выяснил следующее.

Сеньора всегда была сдержанной и никогда не теряла самообладания, за что вся прислуга замка, а также старшина всех шести ленных деревень ее очень уважали и любили. А еще на протяжении десяти лет хозяйствования никто не видел и не слышал, чтобы дона плакала. Сдерживалась, даже когда поступило известие о гибели супруга. И вот половину этой ночи хозяйка рыдала навзрыд. Все очень расстроились, и никто не знал, что случилось. Мог знать только дворецкий Паоло, который служил еще ее отцу и приехал когда-то в замок вместе с сеньорой.

Девчонка осмелела и стала щебетать безостановочно, пока не прервал. Пора было спускаться в столовую.

Завтрак, обычно начинавшийся веселыми приветствиями и громкими возгласами доны Изабеллы, прошел тихо и мрачно. Сама хозяйка, одетая в закрытое платье темно-коричневого цвета, прошествовала к столу какой-то тяжелой походкой, ее лицо было уставшим, а глаза – красными. Также молча поковырялась в тарелках, затем пожелала всем приятного аппетита и удалилась.

Говорить что-либо в присутствии прислуги, толпящейся за спинами, было нельзя, поэтому, встав из-за стола, попросил дворецкого:

– Проводите меня, Паоло.

Он подхватился и последовал за мной в коридор, где мы остановились.

– Слушаю вас, дон Микаэль.

– Паоло, попросите сеньору принять меня, это поможет разрешить некоторые возникшие проблемы. – Его лицо едва заметно скривилось, в глазах промелькнули легкое удивление и непонимание. – Это очень важно.

– Хорошо, дон Микаэль. – С терпеливостью человека, который тратит драгоценное время на ненужную болтовню, дворецкий учтиво поклонился и добавил: – Доложу немедленно и, как только сеньора изволит, сразу же вас уведомлю. Но боюсь вас огорчить, это будет не ранее времени сиесты. Дона Изабелла сейчас занята решением неотложных дел.

– Но она не собирается покидать владения?

– Сегодня никуда не собирается, это абсолютно точно. – Он еще раз поклонился, развернулся и направился по коридору в глубь замка.

Судя по бесстрастному выражению лица, Паоло меня не воспринял и не услышал. Ну чем таким важным может помочь сбежавший вчера из рабства молодой дворянин неведомой страны? Тем более когда цена вопроса неподъемная – весом почти в восемьсот испанских фунтов серебра. Да, по системе СИ двадцатого века это полтонны.

Что ж, времени – вагон и маленькая тележка, нужно заняться решением собственных неотложных дел. Теперь можно спокойно посмотреть, чего же приобрел благодаря безрассудной и рискованной акции.

Закрыв дверь комнаты на задвижку, подошел к оконной решетке, где стоял секретер или, правильнее сказать, комод, вытащил тубус и высыпал на верхнюю крышку драгоценности – россыпью, в коробочках и мешочках. Но в первую очередь меня интересовали документы.

Подтащил к комоду тяжеленный стул, уселся и приступил к делу. Там, в ящике, разные листочки и свитки лежали в разных отделениях, но, когда уходил, в тубус их впихивал в общей скрутке, поэтому сейчас разворачивал каждый лист, читал и раскладывал по собственному разумению.

Первая группа документов, самая большая: это переписка некоего Луи Мерсье с различными людьми. Например, одно из писем, адресованное ему, было написано на каком-то обрывке листа плохоньким французским языком. Вот небольшая выдержка: «Имей в виду, Луи, кроме нас двоих, только Одноглазый знал, что в казне Братства кроме двенадцати тысяч луидоров были и ценные бумаги Французской Вест-Индийской компании. Он же единственный знает, что ты на самом деле испанец. Подумай, может, стоит с ним разобраться. А еще ходит слух, что служанка, которая отравила стариков Кемпферов и вычистила железный денежный ящик торгового дома их сына Джона, это твоя Анна. И что сама она вывезти все не могла, ей кто-то помог. Об этом болтали в таверне Хромого Пью. Так что на Тортугу лучше вам не соваться. Заберешь это письмо у Красотки и помни, что она знает и меня, и тебя, и Анну. Отблагодари ее, и после этого всем будет спокойней. И сваливай в Старый Свет. А мой кузен давно вернулся и перебрался в Константинополь, у него там связи на самом верху. Здесь тоже есть чем поживиться. Приезжай, когда кончится война, но, если срочно надо, меня найдешь в Марселе. В Черепахе спросишь Андре Музыканта и скажешь, что тебе нужен Кот. Не задерживайся, здесь нам не рады. Привет сестре».

В других письмах ничего особо интересного не было, но, когда просмотрел их, стало совершенно понятно, что Луи Мерсье и его сестра Анна – это не кто иные, как возникшие из ниоткуда кабальеро Аугусто де Киночет и «старуха».

Письмо Кота оставил для собственного архива (пусть пока полежит, кушать не просит), остальное отложил для растопки камина.

Вторая группа документов – это дело, связанное с изнасилованием и убийством двух девочек десяти и двенадцати лет, синьорин Марианны и Розарии де Альвадеро, племянниц герцога Андалусского, а также их сопровождения. До сегодняшнего дня считалось, что это дело рук неизвестных разбойников.

Вот одно из покаяний дословно: «Перед лицом Господа нашего я, Адриано-Николо сын Пьетро да Минге, каюсь в грехе великом, свершенном не со зла, а в результате козней неназываемого, смутившего душу мою к жажде чрезмерного пития вина и помутившего рассудок. Это случилось на второе воскресенье от дня поминовения Всех Святых и усопших, девятого ноября тысяча шестьсот семьдесят седьмого года от Рождества Христова. На протяжении четырех лет подряд сеньор Антонио Уго, сын графа Манаги, на этот день приглашал погостить двух своих друзей, меня и сеньора Луиса Переса-и-Гаррури, младшего брата графа Гранады. Здесь мы охотились и весело проводили время. Так же было и в этот раз. Мы добыли оленя, изрядно выпили вина и оставили слуг готовить пикник, а сами погнали к недалеко расположенной ферме, куда должны были доставить дам, заказанных для развлечения. Мы выскочили к кустам у самой дороги, где в это время присели три женщины, которые задрали платья и оправлялись. Дон Антонио крикнул: «Хватаем этих!» – мы подскочили и забросили их через седла. В это время из-за кустов выбежали двое мужчин, вооруженные аркебузами, мы выхватили пистоли и их застрелили, затем застрелили еще троих. У нас у каждого было по четыре заряженных пистоля, но я убил только одного, а по двое других убили мои друзья. Отъехав немного в сторону, мы своих женщин кинули наземь и тут же начали развлекаться. Дону Антонио и дону Луису достались девственницы, а мне – дама постарше. Они что-то там кричали о жалобах герцогу, но мы поняли, в какую беду попали, только удовлетворившись. А еще в тубусе одного из убитых было письмо к нашему герцогу, из которого стало ясно, что обе молоденькие девчонки являются его родными племянницами, которые отправлены овдовевшим отцом из Венесуэлы в Старый Свет на воспитание до достижения совершеннолетия старшей (то есть четырнадцати лет). Чтобы скрыть этот случай и не подвергать себя опасности преследования со стороны герцога, мы решили их убить и имитировать ограбление. Каждый заколол ту, с которой развлекался: дон Антонио – синьорину Розарию, дон Луис – синьорину Марианну, а я – служанку, имени которой не знаю. Все так и было. Написал собственноручно».

Здесь же лежали два аналогичных покаяния двух других фигурантов, а также почему-то не уничтоженное и хранившееся у Антонио де Манаги то самое письмо младшего брата к старшему.

Каким образом эта информация попала к лже-Луи-Аугусто, непонятно, но суметь каждого из донов подстеречь, захватить, спрессовать и выдавить нужное признание для такого прожженного и хитрого пирата было делом техники, не более.

Так вот откуда разговоры, которые слышал на постоялом дворе, что в Андалусии под ногами разбойников земля горит: любое нападение расследуется, пока не будет изловлен последний бандит шайки.

В моих руках сейчас лежало три золотых дойных коровы. Или одна большая бомба. Первый вариант был противен моей чести этого времени, а также понятиям и воспитанию того, поэтому доильный аппарат, которым стопроцентно пользовался пират, я включать точно не собирался. Но эти знания для меня дорогого стоили, и не воспользоваться ими было бы неправильно. Значит, делаем для этих документов отдельную скрутку и откладываем в мой будущий архив.

Третья группа документов: различные купчие на небольшие участки – на Тортуге, в Аргентине и здесь, в Гаене. Так, на фиг. Не хватало еще светиться в каких-либо разборках. Все это – на растопку камина.

Четвертая группа: залоговые векселя шести феодалов графства Манага на ленное имущество общей суммой тридцать шесть тысяч сто шестьдесят пиастров.

Самая маленькая сумма – пятьсот золотых дублонов или две тысячи сто шестьдесят пиастров – за целое хозяйство размером одиннадцать целых и одну третью часть ленов. Зная современные реалии, перевел на нормальный русский язык, и получилось владение аж в два квадратных километра. Это вместе с маленьким замком, деревенькой на тридцать дворов, ручьем и кустарником, который числился лесом. Даже мельницы не было в хозяйстве.

Самая большая сумма – двадцать тысяч пиастров, залог за хозяйство в семь раз больше. И это – земли и имущество де Гарсиа.

Во всех остальных случаях весь комплекс ленного имущества в залог не передавался; кое-где – участок земли, а кое-где – деревенька.

И что с этим всем делать? С Гарсиа понятно, а с остальными – либо похерить, либо найти продажного нотариуса. Или продажные еще не родились? Не может быть, если во дворце титулами торгуют, то найти крючкотвора, который за определенную мзду сделает запись переуступки задним числом, тем более можно. Значит, не выбрасываем, делаем дополнительную скрутку для своего архива.

Теперь приступим к бумажкам, лично для меня более интересным: акции французской Вест-Индской компании – девять сертификатов по тысяче двести пятьдесят луидоров каждый. По весу золота французский луидор соответствует испанскому дублону, значит, в переводе на серебро общая сумма будет сорок восемь тысяч шестьсот пиастров без накапавших процентов.

Даже не знаю, сколько еще будет длиться война, этим периодом европейской истории никогда не интересовался, но мне без разницы, после окончания морской школы во Францию наведаюсь обязательно.

Последними листочками, которые оказались разбросанными по столешнице секретера, были ценные бумаги различных испанских банков. На общую сумму семнадцать тысяч пиастров.

Теперь прикинем, что утоплено в реке. Почему посчитал, что серебра не меньше пятнадцати килограмм? Потому что в той жизни на лоджии стояла пудовая гиря, к которой от случая к случаю делал подход. Так вот, мозги тот вес помнят, а здесь было на капельку меньше, чем пуд. Значит, серебра в переводе на монеты – около шестисот пиастров.

С золотом тоже сильно не ошибусь, по весу – около четырех килограмм, или приблизительно две тысячи четыреста пиастров.

Стоимость жемчуга, который лежит в мешочке, не знаю, нужно уточнить, а за остальные золотые изделия, вспоминая недавний торг у Ицхака, думаю, тысячи три выторговать можно. Только отберу несколько сережек, колечек и два колье, или, как говорит о них моя Любка, монист. Одно – из изумрудов, а второе – из кровавых рубинов.

Нет-нет! Подарить своей невесте драгоценности из военного трофея – это не западло. Вот ограбить обывателя, а затем дарить, тогда да, очень нехорошо.

Выбрал и себе на серьгу колечко из фальшивого серебра, которое обычно оставалось после выплавки золота (платина обыкновенная) и по указу короля под надзором алькальда топилось в реке на протяжении последних ста пятидесяти лет.

Серебряный полумесяц, который мне, как казаку, положен в левое ухо, нацепил когда-то лично дед Опанас. Потом серьга пропала, видно, пахолки Собакевича сняли, сама слететь не могла. Рыжье в ухе – не по статусу, а белый металл как раз подойдет. Да! И эту черную жемчужину пусть Ицхак в платину оправит. Не такая получится серьга, как писал Сабатини, и на капитана Блада похож не буду, это для меня слишком большая честь. Впрочем, о чужой чести думать незачем, своей бы не потерять.

И… осталась последняя коробочка из красного дерева, что здесь? Часы! Карманные часы в золотом корпусе французской часовой мастерской «Блуа»! Размерами немного больше, чем привычные в том мире, но точно такие же, какие имелись в этом мире у моего отца. Только в центре крышки у него был синий камень, а у меня – белый бриллиант. Очень точный механизм, за девять месяцев часы отставали всего на три минуты.

Помнится, когда-то читал, что во времена преследования по религиозным мотивам мастера-протестанты мастерской «Блуа» сбежали из Франции в Швейцарию, где таких преследований не было.

Итак. Один внеочередной вопрос решен. Начальный стартовый капитал для адаптации и обустройства в этом мире есть. Шесть тысяч нала и семнадцать безнала – вполне достаточно. Правда, эти деньги планировалось сделать немного другим способом, но тот тоже основан на экспроприации экспроприаторов, так что в случае непредвиденных дополнительных расходов, еще не вечер, добавим. Что же касается вест-индских акций, то их по идее должно хватить на строительство и снаряжение приличной бригантины с полным парусным вооружением и одной пушечной палубой. Но мне это не к спеху.

Дополнительно появилась возможность сыграть две партии. Первая – поиметь преференции от знания обстоятельств убийства племянниц герцога и вторая – попытаться выгодно перепродать залоговые векселя. Но делать это нужно не здесь, а где-нибудь в Мадриде.

Такими были мысли старого деловара, молодой же организм радовался совсем по другой причине – из-за полученной невероятной игрушки – часов. Однако если объединенное сознание не вступало в противоречие с мыслями и идеями, то и прекрасно, часы – это супер.

Представил состояние души, когда изготовлю более-менее приличное огнестрельное оружие. Вот тогда радости будет!

Внизу послышался звук колокольчика, это значит, что по солнечному хронометру – полдень и пора переодеваться к обеду. Быстро установил время на своих часах, потом надо будет уточнить на башне городского совета, там время постоянно корректируется.

Да, неплохо посидел. Собрал скомканные ненужные бумажки в камине, взял огниво, поджег трут из хлопка и устроил маленький костер. Все остальное сложил в тубус и спрятал в комод.

Завтракать приходил в тренировочном костюме, что вызывало у дворецкого едва прикрытую неприязнь из-за моего варварского вида, а на обед и ужин обычно облачался в синий «тропический», как говорил мастер Пьетро. Только однажды к ужину надел костюм, сшитый из черно-красного атласа. Сегодня же был запланирован особый день, поэтому к обеду решил одеться повеселее, в костюм бежевых тонов, выбрал такую же шляпу с белым пером, светло-серые чулки и светло-коричневые башмаки.

Сегодня угрюмый дворецкий отреагировал на меня более благосклонно. Он стоял за спинкой пустого кресла хозяйки, а недавно вылезший из постели Луис рассказывал что-то веселое, при этом присутствующие для приличия улыбались.

– Сеньоры, – объявил дворецкий, – дона Изабелла просила передать свои извинения, она слегка захворала и будет обедать в своих апартаментах. – Паоло повернулся в сторону выстроившейся у стены прислуги и приказал: – Подавайте.

– Что с ней? Схожу немедленно проведаю! – подскочил Луис.

– Сеньора просила сказать, дон Луис, что она приглашает вас на разговор после ужина. А после обеда она примет дона Микаэля.

– Да? – Луис с удивлением уставился на меня и сел на место. – А что у тебя?

– Хотел испросить разрешения посмотреть библиотеку, – ответил и заметил пренебрежительный взгляд Паоло.

– Сказал бы мне, я бы и сам показал. – Луис небрежно махнул рукой.

– Как-то не подумал. Но теперь отказаться от аудиенции никак не могу.

В это время на столе расставили все блюда, Паоло разлил по бокалам красное сухое вино, и Луис на правах старшего прочел молитву. Мы, перекрестившись каждый по-своему, приступили к трапезе.

На аппетит никогда не жаловался. Окинув взглядом стол, ткнул ножом в направлении дымящейся запеченной бараньей ноги, вкусно пахнущей душистыми специями. Паоло отрезал мне неслабый кусище, на блюдо добавил ломтик ананаса, и я с удовольствием предался чревоугодию.

Сегодня за столом никто долго не засиживался, без доны Изабеллы было неинтересно, и, запив баранину вином, я отправился к себе ожидать приглашения. Однако даже не успел присесть, как Паоло постучался в дверь.

В хозяйских апартаментах оказался впервые. Создалось впечатление, что попал на экскурсию в какой-то музей. Пол в кабинете был сделан из разноцветного паркета, на двух узких и высоких окнах, украшенных витражами, висели светлые длинные шторы. Стол был массивным, из дерева красного, даже скорее вишневого цвета, таковы же оказались и кресла, стулья, что-то наподобие софы, и все это было обито светло-зеленым велюром. Несмотря на то что в помещении оказалось довольно тепло, в камине тлели угли и, судя по пеплу, там совсем недавно жгли какую-то макулатуру.

Не знаю, но все же любой мужчина, который сюда войдет, сразу же – по расположению и обилию безделушек и по сладковатому, но неприторному запаху парфюмерии – определит, что здесь хозяйничает женщина.

Эта женщина сидела за столом перед кипой каких-то документов, ее лицо было скрыто под вуалью. Не думаю, что с вуалью перед глазами удобно копаться в бумагах. Наверное, накинула умышленно, чтобы мне сложно было рассмотреть ее. Остановившись перед столом, поклонился и шляпой смахнул с башмаков несуществующую пыль.

– Присаживайся, дон Микаэль. – Она кивнула в ответ на мое приветствие и быстро проговорила, в надежде оперативно меня отшить: – Ты хотел сказать что-то важное, слушаю внимательно.

Присел на краешек стула, вытащил скрутку векселя, перетянутую шелковой нитью, положил на стол.

– Это тебе.

Она подняла руку, хотела взять бумаги, но не дотянулась, ее рука опустилась на стол и стала как-то мелко подрагивать.

– Что это? – хрипло прошептала дона Изабелла. В принципе если она когда-либо этот листочек видела, то могла догадаться и сама, тем более что даже на наружной его части красовалась характерная закорючка подписи местного нотариуса. – Это то, о чем я думаю?

– Да.

Она дрожащими руками взяла сверток, стянула шелковую нить, развернула, нервно откинула вуаль и быстро пробежала глазами текст, затем медленно прочла еще раз и прижала бумагу к груди. Из ее красных, опухших глаз медленно скатилась слеза.

– Откуда он у тебя? – Голос был тихим и дрожащим.

– Нашел.

– Где? – Выражение лица медленно стало меняться, глаза распахивались все шире и стали большими и круглыми, как пиастр.

– На дороге. Вчера разминал лошадь на выездке. Смотрю – лежит. И вот… – Я развел руками.

– Ты хочешь сказать, что прямо на дороге просто так валялось двадцать тысяч серебром?! – К бесконечному удивлению на лице прибавилась гримаса недоверия.

– Ну да. Просто так.

– А сеньор Аугусто…

– Прости, дона Изабелла, не упоминай этого имени. Этот человек больше никогда не придет к тебе и не побеспокоит. Слово дворянина.

Ее глаза сузились, а лицо стало чрезвычайно серьезным. Несколько минут Изабелла сидела молча.

– Я верю тебе, дон Микаэль. – Сейчас ее эмоции читались, как в открытой книге. Девочка, воспитанная в благородном семействе; женщина, десять лет безраздельно правившая феодом супруга, который занимался чем угодно, только не хозяйством; владетельница, слово которой всегда было бесспорно, – неожиданно попала под такой шоковый пресс, который уничтожил привычное мировоззрение и нарушил душевное равновесие. И было в грядущем только два пути: лечь подстилкой под мразь, которая всю оставшуюся жизнь будет вытирать о нее ноги, или идти нищенкой в мир. И все это – за дела, к коим лично она не имела никакого отношения. Но вдруг пришло спасение, пришло оттуда, откуда никто и ждать не мог. – И… что ты за это хочешь?

– Дружбу.

– Что, прости?

– Просто дружбу.

– Это – безусловно. Но ты не представляешь, что для меня сделал. У меня сейчас есть всего одиннадцать тысяч. Оставшуюся часть платежа готова буду внести через месяц.

– Сеньора. Ты не поняла. Этот документ, – кивнул на бумагу, прижатую к груди, – теперь моя собственность. И я дарю его тебе!

– Но я не могу принять такой подарок, здесь затронута честь семьи…

– Однако это подарок, и располагай им как угодно.

– Но что же мне делать? – Она расправила вексель и недоуменно на него посмотрела.

– Лично я бы на твоем месте бросил его туда! – Я кивнул на тлеющие угли камина.

– Туда? – тихо спросила она.

– Ну да. Если хочешь, могу помочь.

Дона молча посидела, ее лицо разгладилось, в глазах вспыхнула искорка, а губы чуть вытянулись в легкой улыбке. Затем она встала из-за стола, ее сгорбленная фигурка выровнялась, а грудь подалась вперед.

– Ну уж нет! Это удовольствие хочу испытать лично!

Женщина решительно направилась к камину и швырнула в него вексель стоимостью двадцать тысяч. Огонь громко пыхнул и сожрал бумажку за считаные секунды. Она развернулась, подошла ко мне и поклонилась:

– Дон Микаэль…

– Для тебя всегда – Микаэль, – я подхватил ее под локти и приподнял, затем и сам смахнул шляпой пыль с башмаков, – теперь разреши откланяться, сеньора.

– Изабель. Для тебя всегда Изабель.

– Благодарю, Изабель.

– Постой, Микаэль, не уходи. Я, право, должна тебя отблагодарить, поэтому всегда можешь располагать моим замком как самый желанный гость. Обещаю, ты ни в чем не будешь испытывать нужды, все твои затраты по учебе возьму на себя, а по окончании школы выделю небольшое состояние.

– Дорогая Изабель! Никаких денег не возьму, я достаточно обеспеченный человек. При необходимости смогу даже тебе помочь. Кроме того, в моей жизни были возможности воспользоваться деньгами и связями очень богатых женщин, но не позволял себе этого никогда и впредь не позволю. Это принципиально.

– Удивительно! – В ее глаза появилась некая смешинка, быстрым взглядом она окинула меня сверху вниз. (Мишка никогда бы не понял этого взгляда, но мне-то, нынешнему, прочесть в глазах женщины мысль: «Какие твои годы, мальчик?» – не составило никакого труда.) – Но я этого просто так оставить не могу, это тоже принципиально. Неужели у тебя все есть и ты ничего не хочешь?

– Нет, Изабель, мои желания сейчас невыполнимы.

– И все же?

Почва для нашего дружественного длительного сосуществования была подготовлена, и ничего говорить больше не следовало. Но взыграли гормоны молодого тела, и вместо того, чтобы откланяться и уйти, остановился, уставился ей в глаза, нечистая сила дернула за язык и вынудила сказать:

– Да, я действительно кое-чего хочу. Очень.

– Говори, Микаэль, сделаю все, что в моих силах.

– Хочу, Изабель, целовать твои руки. Плечи. Шею. Глаза. Губы.

– Но… – В ее глазах появился испуг, а щеки с каждым моим словом пунцовели все больше.

– Хочу целовать твою грудь, живот, ноги. Прикасаться к ним. Ты мне понравилась с первого взгляда, я хочу тебя, Изабель.

– Это невозможно! – Она отшатнулась от меня и отступила на шаг.

– Вот видишь, Изабель, я же говорил, что это невыполнимо.

Глава 5

– Я еду с вами! И не отговаривай меня! Я пять лет не была при дворе! Уже закисла в провинции. Мои кузины пишут такие интересные вещи, хочу сама все увидеть.

Империя находилась в состоянии войны, и рамки приличия обязывали Луиса прервать каникулы, положенные после получения патента морского офицера, и отправиться в столицу за назначением. Мне тоже хотелось побывать и в Мадриде, и в Толедо, поэтому отправился с ним.

В общем-то совсем не собирался отговаривать Изабель от поездки в Мадрид. Наоборот, мне с ней было интересно и приятно. Это Луис, подвергавшийся со стороны любимой тетушки террору за недостойное добропорядочного христианина поведение и порчу имущества (ни одна молоденькая служанка не смогла избежать его постели, ведь невозможно отказать господину), решил в столице оторваться по полной. А здесь, видишь, опять контролер-ревизор навязывался. Вот и стал он настоятельно отговаривать тетушку, упирая на сложность длительных поездок и возможные опасности в пути. Говорят, в других герцогствах по дорогам бродило немало дезертировавших с этой нескончаемой войны.

Луис, к счастью, не обратил внимания на то, что последние дни вопрос его добропорядочности тетушке совершенно безразличен. Да и выглядела она счастливейшим человеком в мире, каковым дворня не видела ее все последние десять лет.

Ко мне отношение прислуги также изменилось, особенно дворецкого Паоло – с безразлично-ровного на исключительно предупредительное, и это буквально с момента первого посещения хозяйских апартаментов. Создалось впечатление, что он, как вездесущий тайный агент, знает все. Впрочем, в том, что он мог подслушать любой разговор, нисколько не сомневаюсь.

Мысли о прекращении каникул Луис озвучил сегодня по окончании ужина. Идея побывать в столице не на шутку захватила Изабель и, несмотря на разные отговорки Луиса, стала навязчивой.

Сейчас, в полумраке свечей, удобно усевшись мне на живот, она наклонилась, рассыпав струящиеся по подушкам и моему лицу густые, длинные, пахнущие травами волосы, уставилась огромными темными, как ночь, глазами и постукивала кулачишком мне по плечу. Таким образом сеньора утверждала свое желание отправиться вместе с нами.

– Да согласен, согласен! Только не дерись. – Мне нравилось чувствовать ее запах, слушать ее голос, смотреть на красивое тело, гладить ее талию и согнутые в коленках ноги, приподнимаясь на локтях, захватывать губами агрессивно торчащие смородинки.

– Вот! Наконец-то за целый день из уст мужчины выдавила первое умное слово. Ой! А твой этот… опять твердый и толкает меня сзади.

– А он хочет, чтобы твоя эта… поймала его в объятия и скушала.

– Мне? Прямо вот так сверху?

– Почему бы и нет? Давай попробуем.

– Давай, – шепнула, томно вздохнув. Острые сосочки упругой груди нырнули вниз, нежное бархатное тело прижалось ко мне. Беспокойно подвигавшись, пышущее жаром лоно пленило умышленно проигравшего в поддавки верного, готового к новым путешествиям друга и медленно, плотно обнимая, упрятало в недрах своих глубин.

Снова мое сердце гулко ударило в груди, сладкая истома пронзила кровь и понеслась обволакивающим туманом по сознанию и рассудку в который раз за ночь. Мне было классно! Но не только мне! Было видно, что новизна позы породила в Изабель новизну ощущений. Медленно-медленно двигаясь, она слушала их, тихо постанывая, словно дегустатор, пытающийся постигнуть букет поглощаемого маленькими глоточками нового вина. С каждым движением-глотком ей нравилось все больше и больше, дыхание становилось все чаще, все громче, все глубже, и наконец доне захотелось испить всю чашу до дна. Тело непроизвольно нашло самую удобную позу: оно откинулось и выгнулось назад, устремив подрагивающую в темпе галопа грудь в потолок, она откинула правую руку запястьем на чело, словно удерживая шляпку от напора стремительно несущегося навстречу наезднику ветра, а левую уперла мне в колено.

Ураган чувств загнал мне вниз живота новый невиданный клубок страсти. И не было сил терпеть в этот раз. Но ее стон превратился в непрерывный громкий крик, она остановилась, замерла, тело вздрогнуло и забилось в конвульсиях экстаза, и Изабель упала мне на грудь. Ощущение хлынувшего горячего потока взорвало и мой клубок, а в звонкий голос ее сопрано вплелся и мой протяжный хриплый стон.

И так, обнявшись, сцепившись, словно в исступлении, мы пролежали долго, пока не расслабилось тело, пока не успокоилось дыхание. Мы отдали себя друг другу без остатка.

– Я беспутна? – тихо спросила Изабель.

– Нет, ты дурочка.

– Почему? – обиженно прошептала она.

– Потому, что ты настоящая женщина, и я тебя люблю.

– А я люблю тебя. Ты настоящий рыцарь.

– Дон Кихот де Ла Манча.

– Что-что? Ты читал дона Сервантеса Сааведру?

– Да.

– Но эта книга стоит в моем шкафу, и ты ее не мог видеть.

Когда ей сказал, что книгу читал там, у себя на родине, дона была ужасно удивлена. Затем приподнялась, поцеловала мои руки и сказала:

– Нет, милый, даже несмотря на твой возраст, ты не Ламанчский, ты – настоящий.

Мы признавались друг другу в любви и были искренни, но не обманывались. Оба прекрасно понимали, что по множеству причин нам никогда вместе не быть, но я почему-то был уверен, что и в конце жизни сохраню к этой женщине самые добрые чувства.

Изначально, когда возникла такая возможность, в мои планы входило создать обстоятельства, при которых хозяйка замка будет мне обязана. В результате в свое время она позволит на территории этого поместья развернуть мобильную группу бойцов для подготовки военного похода в Украину. Но когда нечистая сила дернула за язык, а ошарашенная, придавленная грузом долга и потому наплевавшая на чисто женскую честь Изабель в полупрозрачном пеньюаре все же после полуночи появилась в моей спальне, понял: моя затея накрылась медным тазом.

Отправить ее восвояси – все равно что унизить пренебрежением, значит, завтра отсюда нужно уходить, и навсегда. Уложить дону в постель – значит радоваться ровно до того момента, пока падре-исповедник не накрутит ей хвоста. Поэтому, махнув рукой на жизнь-жестянку, выбрал из двух зол более приятное.

– Дорогая Изабель, – выскользнул я тогда полуобнаженным из-под балдахина в одних семейных трусах и все же сделал попытку разрулить ситуацию. – Прошу простить меня, но если тебе мое общество неприятно, не хочу, чтобы ты насиловала свою душу и свое тело. Давай расстанемся друзьями, и я немедленно покину замок.

– Нет, Микаэль, ты мне не неприятен. – Удерживая в руке яркую масляную лампу со стеклянным колпаком, она опустила глаза на мои оттопыренные по совершенно очевидной причине семейные трусы и тихо добавила: – Я сама этого хочу.

Просвечивающий пеньюар совершенно не скрывал прекрасную фигуру. Отобрав и отставив лампу, я подхватил женщину на руки, ощущая, насколько она зажата из-за страха будущих отношений. Стараясь расслабить тело и завести чувства, не спешил удовлетвориться сам – целовал, гладил, ласкал эрогенные зоны, но как только собирался входить, она вдруг опять зажималась. Не явно, а внутренне, и, как позже выяснилось, это у нее происходило с самого момента лишения девственности. Ну а супруг что? Говорит, ничего, нормально – полтора-два десятка раз дрыгался, слезал с нее и тут же засыпал. Вот такое удовольствие.

Но нет, я тогда не сдался. К сожалению или к счастью, упорно вел войну организм не того старого ловеласа-перехватчика, умеющего играть на своих и чужих чувствах, а молодого и страстного парня, поэтому приходилось сдерживаться до боли, и все же мое терпение и многолетний опыт общения с прекрасным полом помогли девочке победить себя.

Та ночь и все последующие были самыми потрясающими и счастливыми в жизни Изабель и в моей жизни.

– О, моя дорогая, чувствую себя заливной рыбой.

– Хи-хи.

– Все, слазь с меня, мой бутерброд, и лезь в корыто, будем мыться и спать, иначе скоро коньки отброшу.

– А что такое коньки?

– Нет-нет! Об этом – завтра ночью.


Наметили дату выезда, двадцать второго сентября, а выбрались на четыре дня позже. Угадайте с трех раз, кто в этом виновен? Совершенно верно, тот, кто больше всех жаждал попасть в столицу, – дражайшая дона Изабелла. Задержка была вызвана задумчивой растерянностью: перебирая гардероб, никак не могла определиться с количеством, фасоном и внешним видом платьев и драгоценностей, которые нужно было грузить в огромный сундук. Пришлось намекнуть, что за пять лет столичная мода могла и измениться, поэтому пусть лучше возьмет вещи, необходимые в пути, а также деньги, и на месте разберется.

Гарнизон замка тоже все дни бурлил. Десятниками были заслуженные воины, поэтому Педро поступил не как командир, а по понятиям: разыграли в кости, кому ехать, а кому остаться, так как отправиться в путешествие желали все. За последние пять лет никто дальше ленных земель и не выезжал, а здесь – целая столица. Не знаю, то ли он смухлевал, то ли действительно повезло, но отправился именно Педро.

В конце концов сборы были закончены, и мы двадцать шестого рано утром отправились в путь.

С собой в дорогу забрал все свои вещи. Вообще-то мне все равно пришлось бы возвращаться, и можно было оставить золото, драгоценности и некоторые документы, но очень уж не хотелось напрягать ум и возбуждать подозрения моей милой любовницы. Кстати, судьбой дона Аугусто де Киночета озаботились через два дня его соседи, уж очень специфическим запахом перло от этого дома. Но, как ни странно, общественного резонанса известие об этом убийстве не вызвало. Среди мещан прошел слух, что это дело рук благородных и убиенный пострадал за какие-то неизвестные прегрешения, так как ни вещей, ни денег (в секретере нашли около шестисот пиастров) убийцы не взяли. Через пару дней все разговоры об этом затихли. Правда, Изабель прямо спросила, причастен ли я к этому. Молча отрицательно качнул головой и отвернулся. Не знаю, что она подумала, но больше никаких вопросов не задавала.

Чем мне не нравятся нынешние дальние переезды? Нет, с лошадьми все в порядке. Да и как я, Михайло, к ним могу относиться? Люблю, естественно. Конечно, это не мой «Гелендваген» из той жизни, но и в седле чувствую себя комфортно.

Клопы – кусачие разносчики болезней. Вот гадость, которую терпеть не могу, а найти ночлег, в котором они не водятся, практически невозможно. Здесь народ привык и относится к ним как к неизбежному злу. А вот в замке Изабель клопов нет. И в моем доме не будет. Не знаю еще, каким он станет, мой дом, то ли размером с маленький феод, то ли с пол-Америки, но тот, у кого в моих владениях заведутся клопы и тараканы, будет платить в казну самый большой прогрессивный налог.

В Лигеросе, последнем городе Андалусии, в лучшей гостинице, где несколько дней назад изволил почивать великий герцог Андалусский, выспался без укусов. Но не это меня заинтересовало, а информация о проследовавшем в столицу герцоге. Ведь в Мадриде можно было решить ряд личных перспективных вопросов, но обращаться оказалось не к кому. Луис обещал через своего однокашника составить протекцию к некому графу, какому-то придворному функционеру. Изначально так и планировал действовать, но почему бы не сделать ход конем и не попасть к самому герцогу?

К сожалению, нашего посольства в Испании нет. Еще в той жизни испанские гиды, обслуживающие русскоговорящих туристов, историю отношений с Россией кратко освещали всегда. По их версии, во второй половине семнадцатого века (год не помню) из Московии прибыло посольство к королю Карлу Второму. Но так как тот был маленьким ребенком и к тому же больным, их принимал канцлер, на сей должности состоял папский иезуит. По воспоминаниям одного из придворных, в тот летний день во дворце принимали полуголых дикарей из Америки и северных варваров, закутанных в тяжелые меховые шубы и высокие шапки. Этим контрастом посольство и запомнилось. Они здесь побыли некоторое время, получили ответную грамоту о желании короны Испанской империи наладить добрые отношения с Московским царством и отправились восвояси.

Второе посольство начало функционировать на постоянной основе в двадцатые годы восемнадцатого века, но просуществовало недолго, через три года все наши взаимоотношения были денонсированы и не возобновлялись целых тридцать лет. Испанская сторона не согласилась с титулом императора, который присвоил себе Петр Первый. Ибо, создав всепланетную империю, они монополизировали право на это понятие, даже Англия, мол, завоевав кучу колоний, повела себя скромнее, осталась королевством и обозвалась всего лишь Великой Британией.

Однако говорить не о чем, еще не вечер. Придет время, и будем посмотреть, кого в этом мире будут называть Великой и кого Империей с большой буквы.

– Радость моя… – Мы с Луисом, стараясь скрасить одиночество Изабель, развлекали ее в пути, сопровождали в карете. Сейчас была моя очередь, а Луис в авангарде двигался верхом. – А нет ли у тебя связей, благодаря которым меня могли бы представить герцогу Андалусскому?

– А какое у тебя к нему может быть дело? – удивленно спросила дона.

– Вообще-то дело это мужское, но коль ты мне дорога и любима, значит, имеешь право знать. Хочу приобрести в метрополии землю.

– Микаэль! Да герцог здесь не нужен! Любой человек, кроме мусульманина и иудея, коим проживание в империи запрещено, может жить, где хочет. Лишь бы деньги были. А необходимые рекомендации для покупки мы тебе обеспечим.

– Изабель, а может ли в метрополии любой человек свободно носить клинковое и огнестрельное оружие, содержать и воспитывать собственную вооруженную стражу? Так вот, хочу это право получить навечно. И мне нужна не просто земля, а феод, где смогу делать все, что захочу. Мне необходимо подготовить мою маленькую армию. Ты же знаешь, там, на моей родине, меня ждет кровный долг, и отдать его – моя святая обязанность.

– Нет, здесь ты прав. Но в данном случае у тебя ничего не получится, нужно быть праведным христианином и получить дворянство из рук короля. У тебя единственная возможность – по получении офицерского патента подать прошение его величеству с рекомендацией твоего духовника. Но вот феод тебе никто не подарит, его нужно будет купить за собственные деньги.

– Деньги – не вопрос, а все остальное – очень длительная процедура, а мне некогда. Мне осталось лет пятьдесят – шестьдесят жизни, разве что убьют или погибну в океане, у меня большие планы, хочу многое успеть, мне жаль терять даже год. Изабель, есть определенная надежда на благосклонное отношение и помощь герцога, и это ему ничего не будет стоить, даже совсем наоборот.

– Если не смотреть на тебя, а только слушать, – представляешь перед собой богатого, умудренного жизненным опытом, спешащего жить мужчину. Нет, Микаэль, не знаю, как так может быть, но ты не мальчик, ни в постели, ни в делах. Взять моего покойного супруга, так он, к сожалению, даже рядом с тобой не стоял.

– Радость моя, ты очень умная женщина, но ты меня переоцениваешь.

– Скорее недооцениваю. Теперь – в отношении герцога. К твоему сведению, мы его вассалы и меня как вдову он принять обязан, тем более что я ему была представлена и встречалась с ним неоднократно. И относился он ко мне всегда благожелательно… Но бабник он порядочный. Ничего, можешь считать, что протекция у тебя уже есть и на прием попадешь обязательно. И все же, милый, меня смущает один момент.

– Какой?

– Ты ортодокс.

– Бог един, и он хочет, чтобы мы ему молились. А вопрос о том, как это правильно делать, скорее политический и находится в компетенции самих людей, но лично я придерживаюсь ортодоксальных взглядов. Герцогу, кстати, знать об этом не обязательно.

– О господи, какая ересь! – Обозначив себя великой грешницей, она неистово стала молиться о любимом человеке, грешнике Микаэле, о прощении грехов его. Когда замолчала, опустив голову, обнял ее и прижал к себе:

– Я тоже люблю тебя, Изабель.

Итак, мы потихоньку двигались. Своевременно подгадав обеденный привал к началу сиесты, подъехали к небольшому городку Капабланка. Кучер и двое воинов из арьергарда остались на улице охранять поезд, так как второй день шли по землям Кастилии-Ла-Манча, а места здесь, говорят, для путешественников опасные. Который год всякий сброд не переводится, несмотря на то что кирасиры герцога Кастильского периодически вырезают разбойников под ноль.

Дона Изабелла, мы с Луисом, Педро во главе оставшихся девяти воинов и Мария, служанка сеньоры, вошли в обеденный зал почтового заведения. Здесь было чисто, но в нос шибанул какой-то кислый запах. Окинув взглядом помещение, зафиксировал обстановку. Заметил, что точно так же поступил и Педро. Все оконные решетки были подняты, в комнате оказалось достаточно светло.

Людей за столами находилось немного. Двое крестьян слева от входа ничего не ели, но потягивали вино. Справа от входа сидел одинокий кабальеро при шпаге с чашей, крестовиной и широким эфесом, одетый бедновато, но кричаще – несколько великоватый хубон из затертого атласа в желтых и розовых тонах, штаны от совсем другого костюма, но ботфорты – добротные, с серебряными пряжками и шпорами. И семейство какого-то путешествующего горожанина – жена, сын лет семнадцати и четыре дочери от семи до пятнадцати лет обедали за столом у стены напротив входа.

Мы расселись за тремя столами, заняв часть зала у правой стены. Заказ принимала хозяйка заведения. В таких случаях с самого начала путешествия Изабель поручила Луису вести все переговоры. Такая обязанность была ему по статусу: его грудь пересекала лента морского офицера.

После приема заказа хозяйка сказала:

– Почтовый поезд с охраной отправился еще утром. Сеньоры останутся на ночь или последуют дальше?

– Дальше.

– Как будет угодно сеньорам, но мы всем рекомендуем отправляться только с почтовой охраной, мы слышали, на дорогах опять неспокойно.

– Нет, у нас своя охрана, мы остановимся на ночь в Льесе.

Обратил внимание, что кабальеро, посматривая в потолок, кивнул головой каким-то своим мыслям, а через пару минут краем глаза заметил какие-то изменения слева – это выбрались из-за стола выпившие крестьяне и, слегка пошатываясь, двинулись на выход.

Педро хлопнул по плечу одного воина и громко приказал:

– Иди, скажи Мигелю и Адриану, пусть присоединяются. Там и одного кучера достаточно.

Тот вышел и через пару минут вернулся в компании еще двух бойцов.

Обедали не спеша, когда столы опустели, никто никуда не торопился – время сиесты священно. Незнакомый дворянин несколько раз кидал в нашу сторону взгляд, затем, когда мы уже рассчитались и готовились уходить, поднялся и подошел к столу.

– Прошу простить за беспокойство. – Он поклонился Изабель и обозначил поклон нам, на его щеке выделялся багровый шрам. – Разрешите представиться, кабальеро Хулио де Ла Грус из провинции Альбасета. До ранения был капитаном конно-гренадерского полка.

После того как Луис представил нас и предложил новому знакомому присесть, тот продолжил:

– Слышал, вы сегодня собираетесь отправиться к городу Льес? Я после излечения еду в Мадрид за назначением, путешествую в одиночестве, уехать в сопровождении почтового поезда опоздал. Не буду ли навязчивым, если напрошусь ехать в вашем сопровождении? Говорят, здесь на дорогах неспокойно.

– О! И я еду за назначением! – обрадовался Луис. – Будем рады твоему обществу, а в дороге лишний клинок не помешает.

Почему-то, что и когда делать, Изабель и Педро спрашивали у меня, и Луис считал это нормальным, словно сие было в порядке вещей. Сейчас я показал Изабель глазами на выход и едва заметно кивнул, мол, пора в путь. Она взяла в руки свой ридикюль и поднялась из-за стола. Все тут же подорвались с мест и потянулись на выход: бойцы спереди, следом Луис с доном Хулио, далее Изабель, опирающаяся на мою руку, а за нами Мария и отставший Педро.

– Дона Изабель, – за спиной раздался негромкий голос Педро. – Разрешите задержаться дону Микаэлю.

– Что-то случилось? Говори, Педро. – Она остановилась и повернулась к нему.

– Это только мои мысли, сеньора… На нас могут напасть дорожные бандиты.

– Твои подозрения обоснованны?

– Не знаю, сеньора, – замялся он, – за столом у выхода сидели двое крестьян, руки которых имели совсем не крестьянские мозоли. Может быть, останемся на ночь здесь?

– О чем ты говоришь, Педро? Какие крестьяне? Да в моем поезде три дворянина! И ты, знаю, воин не из последних. И десяток опытных бойцов, которые мне обходятся в круглую сумму. Так о каких крестьянах ты говоришь? Ты чувствуешь, какой здесь запах? Ты хочешь, чтобы я до утра это нюхала?

Педро, конечно, парень разумный, но брякнуть магнату современности, что тому в делах могут помешать какие-то крестьяне, совсем не разумно. И подействует, словно красная тряпка на быка.

– Ладно, пошли. – Я хлопнул его по плечу, прекрасно понимая, что отговорить Изабель от поездки сейчас просто невозможно.

Если честно, то крестьяне мне показались странными совсем по другой причине: еще из той жизни знал, во время сиесты кафешку покинет только сумасшедший испанец. А два сумасшедших одновременно – это перебор.

Дон Хулио уже успел вывести свою оседланную лошадь и теперь красовался верхом на вороной красавице. Это была настоящая берберийка, уж в этом-то ошибиться не мог, дед Опанас вернулся из Франции с подобным трофеем, в бою у какого-то испанца отбил, только та лошадь была гнедая. А у этой оказались те же сильная и изогнутая шея, длинная и узкая голова, густые грива и хвост; тонкие длинные ноги и глаза – смелые и злые, как у настоящего сторожевого пса. Странно, только вела кобылка себя беспокойно, словно на спину взобрался совсем не друг. Вероятно, она досталась дону Хулио недавно. Действительно странно, для внешне небогатого дворянина ну очень дорогое приобретение, как бы не в тысячу серебром. А рядом с ним что-то увлеченно рассказывал Луис. Остальные бойцы тоже вскочили на своих лошадей, а кучер открыл дверь кареты и дожидался сеньору.

Сопровождая Изабель, опустил глаза в землю и тихо, но так, чтобы она слышала, проговорил:

– Если среди дороги услышишь выстрелы, сразу же падай на пол. Повторяю, падай на пол. Ясно? Слушайся старших.

– Это кто из нас старше?

– А сейчас возьми к себе в карету Марию. И не пререкайся со мной! – проводив дону Изабеллу к карете, учтиво поклонился, глядя глазами безнадежно влюбленного юнца, и ушел к своему Нигеру. Когда отворачивался, мазнул глазами по лицу Марии и увидел едва заметную улыбку. Уж она-то, старшая служанка в апартаментах сеньоры, которая обеспечивала ванну, чистоту и порядок в спальне, точно знала – я играю свою роль.

Взобравшись в седло, подъехал к Педро, который задумчиво наблюдал за строившимся в колонну поездом.

– Есть что-то еще, Педро, о чем мы должны знать?

– Да, сеньор, я ведь недаром отправлял бойца на улицу за Мигелем и Адрианом. Эти крестьяне, они ускакали на хороших строевых лошадях с приличной сбруей.

– Ты вот что. Сейчас стань перед людьми и громко объяви о бдительности и о возможном нападении.

– Да я уже всем шепнул, мои бойцы не дети малые, будут настороже.

– А ты не шепни, а скажи громко, чтобы и Луис, и наш попутчик слышали и были готовы к бою.

– Вы думаете, сеньор?

– Почти уверен.

Педро решительно выехал на левый фланг колонны и поднял руку:

– Дон Луис! Разрешите мне сказать слово бойцам.

– Слово?.. Говори.

– Солдаты! Предупреждаю всех, будьте бдительны! Существует вероятность нападения на поезд банды дорожных грабителей. Если это произойдет, бой вести по отработанной методике! Все понятно?!

– Д-да-а! – пронеслось по колонне.

– Всем занять свои места. Вас, сеньоры, прошу занять те места, какие считаете удобными.

– Я – в авангарде! – выкрикнул Луис.

– А я – в арьергарде, – сказал дон Хулио.

– Я тоже в арьергарде. Можешь забрать своих бойцов вперед, Педро, мы с доном Хулио здесь и вдвоем справимся, – выкрикнул звонким голосом, вытащил заряженные пистоли, засунул за пояс и, бахвалясь, махнул рукой.

Педро посмотрел на меня с каким-то удивлением, затем сказал:

– Да-да. Адриан и Мигель, двигайте вперед. Все! Колонна, марш-марш!

Когда Педро выступал перед бойцами и сказал о возможном нападении, за доном Хулио я подсматривал внимательно и четко видел – в его глазах промелькнул страх. А сейчас мы ехали рядом, и, восторженно рассказывая о том, как хороша хозяйка де Гарсиа дона Изабелла, я не забывал его контролировать.

Ехали мы уже часа два, и теперь лицо спутника выглядело безмятежным, в глазах не было никакого страха, он мне снисходительно поддакивал. Но моя паранойя была на взводе, и когда дорога стала огибать холм, а вдали показался перелесок, спутник, вначале ехавший слева от меня, стал отставать и перестраиваться справа. Его тело напряглось. Нет, мне не нужно было на него смотреть, это было видно по поведению его красавицы, ведь лошадь для меня – открытая книга, я сижу в седле с тех пор, как научился ходить.

Дорога шла дугой через распадок, а слева на холме, где когда-то была вырубка, рос молодой, но достаточно высокий и густой кустарник. Если Луис и Педро, возглавляющие колонну, продвинутся вперед еще метров на двадцать, то попадут на открытое пространство, где очень удобное место для засады. Думаю, если бандиты здесь, они пропустят нас метров на сто вперед и будут валить.

Еще метров восемь – десять, и все, у авангарда не будет возможности свернуть и избежать расстрела.

А если там никого нет? Значит, втихаря посмеются над безусой молодежью.

А если есть?

Момент принятия решения наступил одновременно с вопросом и шипящим звуком выдвигаемого клинка:

– И что ты там заметил?

Повернув голову вправо, увидел ухмыляющуюся рожу и почти вытянутый из ножен клинок шпаги. Он был уверен, что никаких других вариантов, кроме как умереть, у этого восторженного щенка нет. Мои руки спокойно лежали на передней луке седла, левая удерживала поводья, а правая – сверху, на запястье, указательный палец зацепился за отверстие в рукояти метательного ножа в наручи под рукавом хубона.

Жало клинка уже блеснуло на солнце, но рука, удерживающая его, безвольно опустилась, разжалась и выпустила клинок наземь. Свой вопрос Хулио, или как его там, закончил сипящим и булькающим звуком – в его пузырящемся кровью горле торчал нож.

– Засада! Засада! – заорал я во весь голос, дал посыл Нигеру, поравнялся с передней парой каретной четверки и завернул ее за холм. Фактически это спасло всем жизнь.

Луис и Педро еще не успели полностью выбраться на открытое пространство и резко завернули вправо. Бойцы тоже среагировали своевременно, поэтому раздавшийся из кустарника громкий «бабах» с полутора десятками облаков черного дыма для нас прошел без тяжелых последствий, но смог обездвижить экипаж. Когда уводил карету вправо и на разворот, левая лошадь задней пары стала похрипывать, а через два десятка шагов свалилась с копыт на передние колени и жалобно заржала. Теперь если и теплилась надежда развернуться и бежать, то она умерла вместе с лошадью. Однако если бандиты пойдут на преследование верхом, а они точно пойдут, то нас и бег не спасет. Уж лучше встретить врага грудью, чем подставить спину.

Убили еще одну лошадь – под бойцом Адрианом, который выдвинулся вперед дальше всех. Ему тоже досталось, пуля попала в кирасу, пробить не смогла, все же дистанция для выстрела была еще великовата, но грудину вмяла неслабо и вынесла из седла. К счастью, приземлившись, он шею себе не свернул, успел заскочить за выступ и бегом вернуться к основной массе бойцов. Были ранены еще две лошади, но нетяжело.

Сейчас от прямых выстрелов нас укрывал холм, и кроме того, что противнику нужно было перезарядиться, ему еще нужно было поменять позицию. Коль они сразу не ринулись, понимая, что наше оружие не разряжено (а среди дезертиров и бандитов вряд ли есть герои), то в нашем распоряжении имелась фора в три-четыре минуты.

Соскочив с лошади, подбежал к карете и рванул дверцу. Мария лежала на полу, а моя любовь сидела на ней сверху и ткнула мне в лицо стволом огромного пистоля. Как она не нажала на курок, не знаю, но мало бы не показалось, ведь все четыре каретных ствола заряжал лично крупной картечью.

– Быстро вылезайте из кареты! Обе! – Изабель шустро выскочила сама, а Марию пришлось тащить за шкирку. Собрал все пистоли, удерживая в руках за стволы по два, как дубины.

– Дон Хулио погиб? – рядом со мной очутился Луис, показывая обнаженной шпагой на убитого.

– Он был заодно с бандитами.

– Как это?

– Давай об этом потом, сейчас для нас самое важное дело – спасти жизнь сеньоры.

– Все спешились, – крикнул Педро, – Мигель и Антонио, за сеньору отвечаете головой, взяли ее под руки и все за мной, на холм!

– Я сама. – Изабель подхватила руками низ платья и задрала к коленям. В который раз убедился в уме этой женщины и в ее холодной рассудительности.

Окинув взглядом окрестности, оценил его решение как правильное. Если забраться на холм, то подход здесь такой, что верхом к нам никто не доберется, нужно будет шагать ножками и лезть на корточках. Теперь наша позиция будет предпочтительней и, несмотря на численное преимущество противника, – бабка надвое гадала. Людей, конечно, мало, но у меня возникла еще одна мысль.

– Педро, дай мне своего чемпиона, мы обойдем холм с правого фланга и ударим им в спину.

– Это было бы отлично, сеньор, но вдвоем опасно. – Потом он повернулся к замершим бойцам, придержал рукой самого молодого, а остальным гаркнул: – Не стоять! Наверх, к кустам! Бегом-бегом!

– Педро, слушай меня. Мы попытаемся подпустить их к вашей позиции максимально близко и ударим. Не стреляйте, пока не услышите шесть выстрелов, – показал ему свои пистоли. – Не то и нас завалите. Мы падаем наземь, а вы делаете залп, а там уже как Бог рассудит.

– Все понятно. Антонио, идешь с сеньором. – Педро хлопнул по плечу своего бойца и вопросительно уставился в глаза Луиса.

– Разбежались, – легонько толкнул рукоятями пистолей побледневшего Луиса, поймал взглядом кивок оглянувшейся Изабель, бросил наземь шляпу, чтобы не мешала, и рванул через кустарник по сухой канаве, вращая головой, как локатором, и стараясь обогнуть холм по широкой дуге.

Антонио, или Антон Полищук, пять лет назад бежал из Речи Посполитой за убийство своего пана-шляхтича. Каким-то образом семнадцатилетний парень добрел до Испании и здесь был замечен предшественником Пабло. Так и оказался Антон в страже де Гарсиа. Огнебоя он почему-то не любил, но стал виртуозом в метании ножей. У него сверху кирасы были перекинуты две перевязи с ножнами, в каждой по шесть ножей. Так вот, освобождался он от них, находясь в движении и очень прицельно, секунд за десять.

Честно говоря, когда узнал его историю, первый позыв был таков – мое воспитание заставило положить руку на эфес, выхватить шпагу и пронзить какого-то смерда, посмевшего поднять руку на господина. Но, немного поразмыслив, решил для себя, что такому господину бродить по миру точно не надо. В Европе давным-давно было ликвидировано право первой ночи, этот же пан хмырь никак не мог успокоиться. Не дождавшись в своих покоях невесты Антона, он ворвался к ним в хату и зарубил ее. А вот Антона не успел, тот оказался более шустрым.

Тому внутреннему порыву мое нынешнее сознание нисколько не удивилось. Ведь в эти времена дистанция между господином и хлопом была размером с бездну. Что там говорить, припоминаю купчую на лошадь, которую читал собственными глазами, где стоимость арабского скакуна была оценена в сорок восемь хлопов мужеского полу (валюта такая).

Противник появился, когда мы добежали почти до противоположной стороны холма. Услышав треск валежника, спрятались за полосой терновника. Взяв два пистоля под мышку, отстегнул плащ, кинул Антонио и прошептал:

– Натяни на себя, твои кираса и шлем сияют, как новенький пиастр.

И минуты не прошло, как разношерстно одетые всадники появились прямо перед нами. Затаившись, насчитал двадцать два человека. Немало, черт забери! Копыта их лошадей прорысили буквально в трех метрах от нас. Поглядывающийся на меня Антонио отрицательно качнул головой. Бандиты отъехали недалеко, так как заметили на холме шевеление.

– Смотри! Они на холм залезли! – кричал один из уже знакомых нам сегодняшних «крестьян».

– Ай, карамба! Но это им не поможет! Нас вдвое больше! – говорил прилично одетый бандит, очень похожий на Хулио, но постарше.

– Смотри, Игнасио! По этому распадку можно подняться на дистанцию выстрела.

– Точно! Спешивайтесь и привяжите лошадей, чтобы не разбежались. Братва! Сегодня ночь будет веселой, там сверху – две девки. Если получится, молодого дворянчика не убивайте. Я с него за Хулио с живого кожу снимать буду. Пошли!

Действительно, с этой стороны под углом к вершине холма шел распадок, по которому бандиты могли подойти к рубежу открытия огня, метров за двадцать до линии обороняющихся. И если только они укрылись слабо (ведь кусты для картечи и пуль препятствием не являются), то на такой дистанции из своих пятнадцати аркебуз бандиты порвут их на куски.

К сожалению, позиция на холме оказалась изначально проигрышной, и шансов выжить у наших людей не было. Да и наш подход из тыла выглядел проблематичным. Чтобы добраться на дистанцию уверенного поражения противника метательными ножами и пистолями, придется бежать метров сто по открытой, кое-где поросшей кустами местности.

Вот и настал очередной момент истины. Лично нам ухватить лошадей и сбежать не составит никакого труда. Взглянул на Антонио, его лицо покрылось пятнами, видно, тоже понял сложившуюся ситуацию. Что ж, думать нечего, нужно идти и делать то, что должен. Как только замыкающий бандит скрылся в овраге, придерживая шпагу, кивнул напарнику, тот перекрестился, и мы, пригнувшись, побежали вдоль терновника в сторону от распадка.

Отсюда рванули ту самую стометровку по резко пересеченной местности. Наши нас, безусловно, заметили, но если кому-то из нападавших взбредет в голову выглянуть и осмотреть тылы, мы погибнем. Но Господь решил помочь нашей стороне – мы незаметно добежали по мягкой траве почти до самого оврага и в намеченном месте оказались вовремя. Бандиты даже не успели подойти и стали скучиваться на выходе, изготовив аркебузы и пистоли к стрельбе.

Дальше таиться было нельзя, и стало совершенно ясно, что лично нам из передряги выбраться невозможно, и идем мы на смерть.

– Опять вспоминаю Тебя, Господи, когда больше некуда бежать, не оправдал доверия. Прости прегрешения мои, – прошептал про себя, затем повернулся к напарнику и тихо сказал: – Работаем. Но помни, только в движении. У тебя обе руки хороши, поэтому я пойду правее. Отработаешь ножами, падай.

– Понятно, сеньор. Спаси и сохрани нас, Святая Дева Мария.

За пояс добавил два пистоля, на двух прочих взвел курки и зажал слева под мышкой, приготовил оставшиеся два метательных ножа и кивнул. Мы встали и разошлись, и еще раз нам повезло, никто из бандитов не оглянулся. Антонио начал работать с дистанции метров в десять, для меня это было далековато, поэтому, продолжая идти вперед, наблюдал за мельканием смертоносных молний. Выглядело это, словно у жонглера-виртуоза, только мелькали не шарики и тарелочки, а настоящие боевые ножи. Мне было видно, что некоторые ножи попали в защищенные места, но восемь из них точно собрало кровавую жатву. Правда, об этом узнал гораздо позже.

Мой первый нож попал одному из бандитов в шею, а куда влетел второй, уже не заметил. Захрипели и застонали задние и обратили на себя внимание передних. Только-только успел перехватить первые два пистоля, а в меня уже направлялся чей-то мушкет, но мои выстрелы грянули быстрее. Особо не целился, с дистанции семь метров эта ручная артиллерия накрывала картечью не меньше квадратного метра площади. Упав на колени, разрядил пистоли, выпустил из рук, оттолкнулся и перекатился вправо. Лежа на спине и вытаскивая вторую пару пистолей, видел, как куст, у которого только что стоял, несколькими попаданиями просто смело. Взвел курки и повернулся на живот, но за дымом совершенно ничего не было видно. Все же выстрелил на звук – крики, ругань и стенания. Опять отбросил использованное оружие, перекатился еще правее и вытащил последнюю неиспользованную пару. Пришлось привстать на колено, только тогда увидел мельтешащих людей, после чего и выстрелил.

Пришла и моя очередь. Тот самый, который подкрадывается незаметно, появился мгновенно, с ужасной силой боднул в живот и вышиб дух, приподнял, пронес метра три над землей и шмякнул дурной головой о деревцо. Если бы башка была не дубовой, по окрестностям расплескались бы мозги, а так бедная осинка спружинила и в критической точке сломалась. Последнее, что слышал, находясь в полете, это залп аркебуз со стороны линии обороны.

Глава 6

Не оправдал. Не оправдал.

А почему не оправдал? Потому что погиб и не построил свой мир? Потому что не сбежал ради своего светлого будущего и не разменял жизнь тех, кто должен был умереть там, на холме, на свою драгоценную жизнь?

А если бы разменял, нужен ли такой человек миру?! И нужен ли мир, даже самый маленький, построенный таким человеком?! Ведь ты в таком уже жил!!!

В голове мелькали калейдоскоп лиц и водоворот событий. Ко мне, невидимому, подходили родители. И эти, и эти. Что-то говорили и улыбались. Затем появились веселящиеся дети с семьями. Сына и зятя хлопнул по плечу, а дочь и невестка обнимали меня и целовали. А Лиз и самая маленькая внучка заразительно смеялись и хлопали в ладоши.

Много-много лиц. Друзья и любимые женщины, даже те, которые давно забылись и которых не встречал целую жизнь.

И Мари с Изабель. Смотрели на меня одинаковыми глазами, одинаковым взглядом. Улыбались.

А это кто такая, маленькая и конопатенькая, так шустро бежит? Любка! Стала и ручкой к себе зовет. Что говорит – не слышно, но понятно: «Иди ко мне, иди ко мне!»


Тук-тук! В голове долбил дятел, а в ушах звенело. Сквозь ресницы пробивался язычок света. С трудом разлепил глаза – туман и размытость, но через минутку зрение наладилось, и перед собой увидел подсвечник со свечой. И Изабель. Она сидела, сгорбившись, рядом со мной на кровати, удерживала мою руку в своих руках и что-то шептала.

– Изабель, – прохрипел пересохшими губами. Она замолчала, открыла опухшие глаза и уставилась на меня удивленным недоверчивым взглядом.

– Жив, – прошептала и сжала мою руку. На лице появилась улыбка, а из глаз потекли слезы, затем уже громче сказала: – Господи, Святая Дева Мария, благодарю, вы услышали мои молитвы!

– Пить хочу, – как-то промямлил, язык шевелиться не хотел.

– Господи. Сейчас, сейчас. – Она выпустила мою руку и подхватилась. Но ее шатнуло сначала в одну, потом в другую сторону, откуда-то сбоку возникла Мария и удержала.

– Куда вам, сеньора, прилягте. Шутка ли, больше суток на ногах, я все сама устрою. – Мария была единственной служанкой в замке, которая втихаря что-то смела возражать хозяйке.

– Что ты говоришь, Мария, как это – прилягте.

– Ладно. – Преодолевая слабое сопротивление Изабель, она усадила ее в кресло напротив кровати и, теперь уже не скрывая от меня своего влияния на сеньору, прокомментировала: – Отсюда тоже все хорошо будет видно, а я подам вам не воду, сеньор, а напиток.

– А может, не надо ему ведьмино питье подавать? – жалобно спросила Изабель.

– И сколько раз говорить вам, сеньора, лекарка она, лекарка. Она еще вашего отца когда-то от раны лечила, поэтому-то ее и привела. Видите, как сказала, так и получилось. Сейчас возьму чашу и помогу вам привстать, сеньор.

Не дожидаясь помощи, отмахнувшись от возражений раскудахтавшихся женщин, решил приподняться сам. Оперся на локоть – в голове молоточки стукнули громче, но ничего, на кровати уселся нормально, правда, слегка подташнивало.

– Где мы?

– В Толедо, милый.

– С тобой все нормально?

– Да, мой милый.

– Как там, мы победили?

– Конечно! Разве могло быть иначе?

– Ну да. Ну да. Какие-то крестьяне…

– А знаешь, Микаэль, это были не крестьяне. Это дезертиры во главе с некими братьями Гомес. Вот та мразь – Хулио, который посмел нацепить шпагу и выдать себя за дворянина, это младший из братьев. Старший брат – торговец, недавно разбогател и купил себе небольшое имение, там вся банда и пряталась. Сейчас мои кирасиры вместе с солдатами алькальда отправились выжигать это поганое бандитское гнездо.

– Что с людьми?

– Живы.

– Кроме вас еще пятеро ранены, сеньор, но увечных нет, – сказала Мария и подсунула под нос чашу с каким-то горьким пойлом. Ну и ладно, что горькое, зато мокрое. Капли потекли по подбородку, решил смахнуть и провел рукой по груди – ощутил саднящую боль. Опустил глаза и осмотрел себя – весь живот оказался сплошным синяком с особо темным пятном чуть ниже солнечного сплетения.

В этом месте у меня уже был когда-то синяк. В юности, на заре увлечения тайским боксом, более опытный спарринг-партнер нанес мне лоу-кик по мышце левого бедра, затем, я уклонившись от его хука, умышленно вошел в клинч, но, потеряв мобильность от боли в бедре, атаку организовать не смог и не смог уйти от мощного удара коленом. Бил он меня жестко, и синяк получился неслабым. Конечно, боец тот – идиот порядочный, но науку его запомнил на всю жизнь. Со временем в «муай тай» или в свободных поединках (так правильно называется этот бокс) научился многому, по крайней мере, элементарных ошибок больше не делал, но главное, воспитал характер. А занимался боксом очень и очень долго, считай, до старости. Зачем? А давал он мне правильный настрой – как физический, так и духовный; как по жизни, так и в бизнесе.

Синяк тот был поменьше этого, и не такой темный, но все равно после того боя дня на три я потерял стройность тела, ходил буквой «зю». Да и физически тогда был гораздо слабее себя нынешнего. А лет-то около шестнадцати и стукнуло, но выглядел сейчас, да, постарше, чем тогда.

После питья в голове чуть просветлело, и молотометр по кувалдометру стал лупить потише, а на глаза навалилась тяжесть. Изабель сидела в кресле и смотрела на меня во все глаза, как на чудо какое-то.

– Радость моя, наверное, сейчас усну. Иди к себе, отдохни, теперь я чувствую себя нормально, просто хочу спать.

– У-у, у-у, – отрицательно закачала головой.

– Сеньора, куда это годится, поспать нужно, видите, с доном Микаэлем теперь все хорошо, – уперев руки в боки, внушительно сказала Мария. – Ай! Не хотите уходить, тогда раздевайтесь и ложитесь здесь. Уж я покараулю!

Засыпая, почувствовал прикосновение теплого тела.

Спал опять же долго; проснулся, когда сквозь решетку окна на пол уже падали лучи полуденного солнца. Но это было не беспамятство, а всего лишь сон. Спал бы еще, но возмутился биологический будильник. Открыл глаза и не заметил в комнате никого, но как только стал выбираться из постели, дверь открылась и залетела Мария:

– Куда вы, сеньор?

– Пора вставать, в туалет хочу.

– Не надо никуда ходить, – она наклонилась и вытащила огромный горшок, – давайте я подержу.

– Кыш, – отмахнулся, как от назойливой мухи, она была чем-то похожа на мою кормилицу (жива ли?), так же нахальна, поэтому отстранил и сказал: – Когда был без чувств, могла делать что угодно, даже прыгать сверху. А сейчас – кыш.

– Да-да, особенно в первый день, когда всякое непотребство летело из всех ваших дыр, вот тогда я напрыгалась, да, сеньор. Хорошо, что крови не было, ни в моче, ни в рвоте. А еще я вас отмыла мокрыми тряпками.

– Ладно, не бурчи, отблагодарю тебя, – стал не спеша одеваться, прислушиваясь к боли в теле и голове. Одежда была вычищена и лежала стопкой у кровати.

– Не надо мне никакой благодарности, вы лучше, сеньор, эту благодарность на девочку перенесите.

– На какую это девочку?

– Как же на какую? Да на дону Изабеллу! Ведь я еще совсем девчонкой к ним в замок была взята, как только она родилась. С тех пор она росла на моих руках, жила на моих глазах. – Мария замолчала на некоторое время, потом так вопросительно на меня уставилась. – И как же ей теперь быть, а, сеньор?

– В каком смысле?

– Да в этом самом смысле, сеньор. С вами. А падре что скажет, – покачала она головой, помогая мне надеть белую, чистую рубашку. – Даже не представляю.

– Знаешь что, Мария. Мог бы сказать, что это не твоего ума дело, и послал бы подальше. Но не пошлю, из уважения и за твое отношение к ней и ко мне, – сказал, рассматривая на хубоне место попадания пули. Наружная, атласная сторона была аккуратно заштопана, а на внутренней – и следов никаких не имелось. Конструкция из многослойного натурального шелка оказалась настоящим бронежилетом, затем, взглянул на женщину, не удовлетворенную моим ответом, добавил: – Да, Мария, отмерено нам с Изабель совсем немного счастья, но счастье это для нас обоих – настоящее. И это все, что могу тебе сказать.

– Ваша правда, сеньор, любому человеку хочется получить хотя бы маленький кусочек счастья. – Она подняла голову, в ее глазах отражалась какая-то тоска.

– А что это за барахло валяется. – Вдруг увидел в углу чьи-то вещи. Подошел ближе и распознал отстиранный от крови и тщательно очищенный хубон, а рядом лежали ботфорты, шпага, дага и пояс Хулио.

– И никакое это не барахло, это серьезные, дорогостоящие вещи. Дон Луис сказал, что вороная кобыла этого разбойника тоже вашей считается. И ножи ваши нашлись метательные.

– Кобыла и ножи – это хорошо, особенно кобыла. А где сеньора?

– Так внизу, встречает дона Луиса и наших охранников.

– Не понял, а где они были?

– Так вместе с солдатами алькальда ездили разорять бандитское логово. Сейчас все обедать будут. Вам сюда принести?

– Нет. Сейчас спущусь в зал. Ступай.

Мария ушла, ну и я, сделав свои дела, отправился следом. Немного подташнивало и побаливало в груди, но состояние было вполне терпимым, если не прикасаться к огромной шишке на голове.

Внизу оказалось шумно. Когда спускался по лестнице, увидел толпу солдат, которые выпивали по чаше вина и направлялись к выходу. Какой-то незнакомый офицер расшаркался перед Изабель, затем Луис проводил его к двери.

Мою персону тоже встретили шумно – Педро с кирасирами «гип-гипом», а Изабель и Луис пошли навстречу.

– Оклемался, молодец, – воскликнул Луис.

– Как ты себя чувствуешь, дон Микаэль?

– Вполне удовлетворительно – благодаря твоей заботе, дона Изабелла. Мне известно, что ты не отходила от меня, когда был без чувств. Моя искренняя благодарность!

– Это мы все должны благодарить тебя. Педро говорит, что если бы не твой удар в спину бандитам, еще неизвестно, чем бы все закончилось.

Прежде чем сесть за стол, подошел к бойцам, каждого хлопнул по плечу, проявив таким образом уважение. Двое лежачих отсутствовали.

– Ты как, Антонио, в порядке? – увидел улыбающуюся рожу своего напарника.

– Я сразу же упал, как вы и говорили, сеньор, только пулей ногу зацепило. Лекарка лечила и сказала, что все отлично заживет.

– Вот и хорошо. Дона Изабелла, разреши пригласить Педро к нам за стол? – после благосклонного кивка подхватил под руку смутившегося Педро.

Обедали молча, затем за бокалом вина я слушал рассказ о перипетиях боя и последующих приключениях.

– Если честно, то мы подумали, что вы погибли, дон Микаэль, – рассказывал Педро, – мы видели, как вы бежали на холм и вначале ничего не могли понять, думали, что возвращаетесь. Ведь мы не заметили бандитов, которые подобрались к нам по дну оврага почти вплотную. А когда вы стали метать ножи и стрелять, они открылись, и мы заметили их головы и плечи, увидели, как разбойники разворачиваются и начинают палить прямо в вас. Тогда-то и сориентировались, дали залп и обнажили клинки. По нам тоже пять или шесть раз выстрелили, трех наших ранили сразу, а Марко, он сейчас лежачий, их главарь достал шпагой в грудь. Когда сошлись в клинки, невредимых бандитов было шестеро, а остальные ранены, кто легче, кто тяжелее. Но мы оказались более подготовленными и порешили их быстро. Бойцы из бандитов, по правде говоря, никакие.

– Какие из дезертиров могут быть бойцы? – согласился Луис.

– Да, – продолжил Педро, – но если бы не вы, дон Микаэль, мы бы там все легли.

– Правда и Господь были на нашей стороне, – добавил Луис.

– Дона Изабелла, – обратился я к моей радости, – надо бы Антонио поощрить.

– Все мои воины дополнительно к жалованью награждены золотым дублоном, а Антонио – двумя, и за ранение по пиастру. Да и трофеями с тел они взяли немало, не правда ли, Педро.

– Правда, ваши воины довольны, сеньора.

– Вас, Педро, ждет отдельная награда. Теперь расскажите об этой поездке, что вы там привезли на четырех возах.

– Давайте я скажу, тетушка! – Луис поднял руки и стал ими размахивать.

Из дальнейшего рассказа стало ясно, что после боя Педро расколол двух раненых бандитов, которые выдали местонахождение их логова. Это было имение братьев Гомес, которое располагалось на востоке от Толедо, в полудне пути верхом, и в данный момент охранялось шестью бандюками.

Погрузив трупы на трофейных лошадей, они отправились в Толедо. Этот город лежал немного в стороне от ранее намеченного пути, но Мария знала там хорошую лекарку, что повлияло на принятие решения. По прибытии Изабель была незамедлительно принята алькальдом, который, разобравшись в ситуации, подписал решение распотрошить это гнездо и доверил руководство операцией офицеру собственной стражи.

Когда шестеро наших воинов во главе с Луисом и Педро, а также два десятка воинов городской стражи, прибыли на место, никто никакого сопротивления не оказал. В имении арестовали шесть бандитов, четыре человека дворни и шесть гулящих девок.

Обыск зданий и прилегающей территории проводился до ночи. В подвале нашли казну братьев, общую казну банды, а в конюшне и на улице – три небольшие захоронки с деньгами и ценностями. В переводе на серебро общая сумма получилась приличная – девять тысяч триста двадцать один пиастр. Кроме этого было загружено двенадцать возов различных товаров, которые банда не успела реализовать.

– Таким образом, – подвел итог Луис, – от реквизированного имущества в казну империи уйдет третья часть, треть поступит в казну графства, ну и вам треть, тетушка.

– А на возах что? – Изабель повернулась лицом к Педро.

– Различные ткани. Знающие солдаты говорят, что оптом можно сдать прямо здесь, дадут не менее пятисот пиастров. На лошадей и оружие тоже покупатель есть, город готов выкупить все два десятка скакунов вместе со сбруей по пятнадцать пиастров, а аркебузы – по двадцать. Пистоли им не предлагал, они нам самим пригодятся. Поэтому, если вы не против, сеньора, скажу им, пусть выписывают вексель, там ровно на шесть сотен серебром получается.

– Не против.

– Моего мерина тоже добавь туда, только седло и сбрую с кобылы им отдай, а мою не трогай, привык уже к ней. – Педро выслушал меня и согласно кивнул головой.

После обеда затащил его к себе и одарил хубоном, поясом и ботфортами, а шпагу и дагу попросил продать. Чувствовалось, что мой подарок был ему приятен.

– Не по статусу мне такие вещи, дон Микаэль.

– Все равно, они твои, и распоряжайся, как считаешь нужным, – сказал, выпроваживая его за дверь.

До вечера под чутким руководством Педро избавились от всех ненужных трофеев, даже успели оттащить в городской банк девяносто с лишним килограмм серебряных монет и обменять на вексель общей суммой в три тысячи шестьсот семь пиастров.

Шестьсот пиастров от городского совета Изабель разбила на три векселя. Один, на триста пятьдесят, вручила мне; второй, на двести, – Луису; третий, на пятьдесят, – Педро. Распределением наградных денег были довольны все – и Луис, и Педро, и войска. Впрочем, я тоже. Триста пятьдесят да пятьдесят, вырученные за свою лошадь и бандитские клинки, это очень неплохие деньги, это по меркам метрополии семилетний заработок крепкой крестьянской семьи.

Кроме чудом сохраненных жизней людей и очень хороших трофеев, вдова главы дома де Гарсиа получила еще один неплохой бонус: отправленное на имя канцлера благодарственное представление алькальда, где было и упоминание обо мне.

Кинотеатров, зомбоящиков и многих других развлечений в этом мире нет, поэтому существовала почти стопроцентная вероятность того, что дона Изабелла получит официальное приглашение во дворец, его величество и двор любили послушать рассказы о различных приключениях. Еще в таких случаях обычно позволяли решить какой-нибудь ничего не стоящий вопрос.


В той жизни в Толедо побывать не довелось. Сейчас же пришлось задержаться, и по причине выздоровления раненых, и потому, что Изабель получила массу приглашений посетить салоны и светские рауты. Вчера мы втроем были на приеме, организованном графом в крепости, здесь присутствовал высший свет провинции. Все жаждали услышать, как были уничтожены неуловимые грабители, а радость моя впервые за последние пять лет находилась в центре всеобщего внимания. Ее лицо от удовольствия прямо зарделось.

Больше всех распинался Луис, который попал в свою стихию. Его красноречие перекинуло и на меня, дворянина неведомой Московии, немалую толику внимания, особенно призывные взгляды и «ахи» дам. И если бы не строгий контроль радости моей, меня, слабого и раненого, давно бы попытались умыкнуть. Однако среди здешних красоток, на мой субъективный взгляд, интересней и привлекательней Изабель никого не было, поэтому даже на весь этот кагал не разменял бы ее ни в жизнь.

Сегодняшним утром с удовольствием сходил на литургию в кафедральный собор Святой Марии, изображения которого видел на рекламных проспектах еще в той жизни. Он, кстати, считается серьезным религиозным центром всей империи.

На всякие прочие культпоходы решил забить, извинился и попросил Луиса ангажировать Изабель, сам же занялся осмотром главных достопримечательностей совсем другого характера.

Попасть в Толедо и сделать ряд заказов для личных нужд хотел в любом случае, ибо здесь, во-первых, варили лучшую оружейную сталь не только современности, но и следующих столетий. И, во-вторых, в настоящее время здесь находились лучшие европейские специалисты – кузнецы, механики, алхимики, астрономы. И если астрономы сейчас меня интересовали мало, то здешние мастерские очень даже привлекали.

Город стоит на реке Тахо, которая глубокой петлей огибает его крепостные стены. На участке, не прикрытом рекой, за стеной с сотней башен дымят и пахнут десятки литейных и кузнечных производств, вот туда и направил свои стопы.

Хозяева мастерских с большим удивлением смотрели на глупого молодого идальго, который желал попасть в пыльное и чадное помещение, чтобы посмотреть на черных от сажи работяг и послушать звон железа. Да еще платил за это серебряный пиастр.

В помещении четвертой мастерской, которую зашел посмотреть, ковали мелкие детали для ударно-кремневых замков, пистолей и аркебуз. Но заинтересовали меня не изделия, а один из кузнецов. Раздетый до пояса, крепкий, жилистый мужчина лет тридцати пяти – сорока небольшим молотком проковывал какую-то деталь. Его черные усы свисали ниже бритого подбородка, в правом ухе торчала серебряная серьга, которая говорила о том, что он последний в роду мужчина, а из-под сбитой на сторону косынки вылезал настоящий длинный чуб. Не было никаких сомнений, что передо мной самый натуральный запорожский казак.

Дождавшись, когда он бросит прокованную деталь в корыто с водой, вышел вперед, чтобы обратить на себя внимание. Видно, далеко не каждый день местные работяги могли лицезреть дворянина, кланяющегося простому кузнецу, многие, искоса наблюдавшие за мной, даже работу бросили.

– Здоровья желаю, пан-товарищ, – снял шляпу, размашисто наложил православный крест и поклонился, обозначив и себя природным казаком. Тот оцепенел и с минуту удивленно смотрел на меня. В его правом глазу выступила влага, он смахнул ее, широко перекрестился и поклонился в ответ:

– Желаю и вам здоровья, пан-товарищ. Неужели дошла моя весточка на землю родную?

Так мы и познакомились с Иваном Тимофеевичем Бульбой. Он куда-то отошел, договорился с хозяином об отлучке, затем у бочонка с водой умылся, а какой-то парень слил ему на плечи. Надев плотно облегающие короткие штаны, сапоги, рубаху и жилет, обмотав талию кушаком, в который упрятал сложенную наваху, взяв в руки шляпу-треуголку, вышел на улицу.

Здесь, в промышленном районе, никаких рюмочных не было, поэтому пошли мы к нему домой. На заднем дворе длинного каменного барака виднелся вход в небольшой чуланчик размерами три на три метра. Сразу было видно, что обитает здесь человек, привычный к порядку, а не какое-то чмо пропащее. Везде все было чисто, аккуратно и не воняло.

Иван Тимофеевич выставил на столик сулею с вином, две глиняные чаши и хлеб с сыром. И так, попивая слабенькое розовое, которое неплохо утоляло жажду, мы поведали друг другу о своих злоключениях. Конечно, о наличии сознания, пришедшего из будущей эпохи, ничего не говорил и не собираюсь говорить никому, но о других похождениях рассказал, опять же не вдаваясь в особые подробности.

Пан Иван прекрасно знал и моего отца, и деда Опанаса, впрочем, кто их у нас не знал. Мало того, оказалось, что через бабку по маминой линии он приходится нашей семье какой-то дальней родней. Двадцатым волоском собачьего хвоста, как он выразился.

Пять лет назад они прибыли во Францию и сменили сотню наемников, в которой, кстати, служил мой дед, после чего были направлены в район боевых действий с голландскими войсками. В тот день его десяток, приставленный к охране молодого герцога Монмута, участвовал в дурацком бою при Маастрихте. Опытные военачальники говорили герцогу о полнейшей безрассудности задуманной атаки, но он был непреклонен, даже капитана мушкетеров д’Артаньяна чуть ли не в трусости обвинил.

Чуда не случилось, и мальчишка Монмут, описавшись, положил все свое войско. Последнее, что пан Иван помнил, так это брызги мозгов, вылетевшие из головы его сиятельства графа д’Артаньяна, а очнулся уже в плену.

Испания всегда дружила против Франции со всеми подряд. Вот и в этом случае отправились пятеро пленных, в том числе и наш казак, на родину одного испанского офицера, в Толедо. Чтобы не быть проданными в рабство, они дали клятву шесть лет отработать там, где скажет хозяин, и не убегать, на чем целовали крест. Они могли быть освобождены от обязательств в любой день, если вносили выкуп в сто пиастров за каждого.

Пан Иван кузнечное дело любил и, считай, еще с детства, оставшись сиротой, обитая на Сечи, работал в кузне Уманского куреня. Со временем стал неплохим специалистом по ремонту и изготовлению мушкетов и пистолей. Но в походы и набеги вместе с сечевиками ходил обязательно. В результате добрый казак, пройдя тропами судьбы, очутился в Толедо. Но и здесь, в мастерских у родственника того самого офицера, не отбывал отбывальщину, а работал на совесть, заслужил вольное бытие и небольшой доход.

Не задавая больше вопросов, вытащил из пояса пять золотых монет достоинством десять дукатов каждая и положил на стол.

– Прими, Иван Тимофеевич, от чистого сердца.

– Здесь вдвое больше, чем нужно для выкупа… Но – благодарю. – Он встал и перекрестился. – Богом клянусь, если жив буду, в течение года верну лично либо передам через казначея Гнежинского полка.

– Не торопись возвращать, меня в Украине не будет полтора-два года.

– Как так?! Да и у меня мысль только что мелькнула, что было бы хорошо возвращаться вместе с тобой, Михайло Якимович. Собрали бы ватагу, да и помогли бы тебе прибить Собакевича на воротах.

– У меня, пан Иван, на ближайшие полтора года другие планы, да и ватагу казачьей вольницы за собой больше водить не буду. Сейчас поступаю в морскую школу, хочу выучиться на морского офицера. Пока буду учиться, закажу купцам выкупить в Кафе несколько десятков молодых казачат, вот из них начну готовить свое будущее войско. Вооружу их новейшим, ранее никому не ведомым оружием, – с каждым моим словом взгляд Ивана делался все более недоверчиво-скептическим, – и вот с ними вернусь на Украину для раздачи долгов. Затем соберу доверившихся мне ближников, сядем на корабль и отправимся покорять новые, еще никем не занятые плодородные земли. Там огромные просторы и несметные богатства.

– Хм, хм, м-да уж… Извини, пан Михайло, у меня нет права тебе указывать, но что-то ты не то говоришь.

– Прекрасно понимаю твой скептицизм, пан Иван. Сейчас ты сидишь и думаешь: вначале пришел молодой дворянин, оказавшийся природным казаком, поступил по понятиям, выручил своего брата-товарища из беды, потом в его голове что-то сдвинулось – ум за разум заскочил – и он, как малолетний сопляк, стал городить всякую чушь с великокняжескими загибами о казачьей вольнице.

– Сын Якима Каширского и внук мною уважаемого Опанаса не должен плохо говорить о казаках, – твердо сказал Иван.

– Никогда плохо о казаках не говорил, пусть у меня язык отсохнет, но о вольнице говорил и говорю: у нас каждый казак – сам с усам, и на каждом хуторе обитает по два гетмана. Или скажешь, что это неправда?

– Оно-то так…

– Вот! Там, куда поведу людей, мне нужен единый кулак, а не так, чтобы каждый сам за себя, только тогда мы сможем выжить и стать богатыми и счастливыми.

– Да твой род, пан Михайло, и так небедный.

– Мне этого мало.

– Вона как. И ты знаешь, где есть такая земля?

– Знаю.

– Боюсь, никто тебе не поверит. И казаки наши за тобой не пойдут, молод ты, да никто не любит княжеских замашек.

– Поверят. И пойдут. И не только запорожцы, но и другие православные – дончаки, московиты, белорусы, болгары, ляхи. Когда увидят вооружение и оснащение моего маленького войска, поверят. И пойдут.

– Какое же это такое интересное вооружение у тебя?

– Такое, которым мы сможем победить любого врага. Пистоли смогут стрелять бездымным порохом по шесть и по десять раз, а винтовыми аркебузами можно будет достать и за тысячу шагов.

– Хм. А можно ли подержать в руках этот твой сказочный пистоль?

– Не только пистоль, пан Иван, там будет многое другое. Это очень страшное оружие, чужому в руки дадено не будет, а лишь только тому, кто захочет рядом со мной стать богатым и счастливым, кто в верности мне будет целовать крест. И если ты не будешь ухмыляться, а поверишь мне, то через полгода будешь вторым человеком на свете, который такие пистоли станет делать сам. И если обманул тебя, то нехай сдохну!

Иван долго и серьезно смотрел мне в глаза, затем вытащил из-под рубахи серебряный нательный крестик, поцеловал и сказал угрюмо:

– Пусть я буду выглядеть безмозглым казачонком, но знай, воспринимаю твои слова как слова мужа. Клянусь в верности тебе до самой смерти своей, – помолчал немного, сузил глаза и добавил: – но нельзя насмехаться над казаком, если обманул, тогда будет так, как ты сказал.

– Рад, Иван Тимофеевич, что именно ты стал моим первым ближником и помощником. Поверь, не пожалеешь, – подал ему руку, и он, так же серьезно глядя, ее крепко пожал. – А теперь мне нужен твой совет.

– Какой?

– Необходимо заказать в мастерских некоторый режущий инструмент, в том числе: сверла, фрезы, резцы, наждачные круги, комплект кузнечного оборудования, пуансоны и матрицы, цилиндрические и конические зубчатые колеса, втулки и оправки, скользящие подшипники, шкивы и маховики. На простейший токарный, вертикально-сверлильный и фрезерный станки нужно отлить небольшие станины по моим моделям. – С каждым словом глаза Ивана расширялись все больше, а челюсть падала все ниже.

– Михайло, ты знаешь такие слова? И откуда ты знаешь про такие станки??

– Иван! Не только знаю, но и сделать их смогу, и работать на них сумею, – пришлось немного приврать, – мой отец, царствие ему небесное, очень серьезно относился к образованию, вот и выписал мне в учителя аглицкого механикуса, который и обучил меня всему. Потом учитель умер от сердечных болезней, и знаний своих больше никому передать не успел.

– Значит, Михайло Якимович, – глядя куда-то вдаль, Иван часто-часто закивал головой, – такой пистоль все-таки будет?!

– Будет, не сомневайся. И пистоль будет, и винтовка будет, и много еще чего будет.

– А что такое винтовка?

– Это так называю винтовую аркебузу.

– Заряжать ее долго, и пулю нужно забивать через ствол. – Иван скептически шевельнул усами.

– Ничего подобного, у нас будет совсем другая схема зарядки. И за время между двумя выстрелами из обычной аркебузы наша винтовка сможет пальнуть до двух десятков раз.

– Хочу! Уже хочу! – Иван поднял свою мозолистую пятерню, и мы рассмеялись.

Сидели и обсуждали наши будущие дела еще часа три, затем разошлись, каждый по намеченным делам. Иван пошел освобождаться, было заметно, что он радовался этому обстоятельству, как дите малое. Говорил, что проблем быть не должно, французы выкупились, так подорожные документы получили в тот же день.

Эта встреча дала мне необычайный душевный подъем. Мои мозги, долго отдыхавшие от необходимости решения каких-либо сложных инженерно-технических задач, возрадовались и дали импульс на впрыск адреналина. Накупив у северных Новых ворот бумаги и графитовых палочек, отправился в гостиницу.

Кинематические схемы простейших токарного, а также универсально-фрезерного (он же – сверлильно-расточной, он же – плоскошлифовальный) нарисовал за двадцать минут. Если токарный под названием «амеба обыкновенная» видел почти в каждой мастерской Толедо, то второй, конечно, будет посложнее – станина, способы крепления и наладки тех или иных узлов и, соответственно, схемы резания механикусам нынешней эпохи еще не снились.

Значит, принимаем следующее решение. Токарный станок заказываем в существующем виде, но модернизируем с учетом установки простейшего суппорта – гайки и винта. Придется помучиться со шкивами, но это сразу же решит вопрос изготовления метчика. А будет метчик – будет плашка; будет плашка – будет любое резьбовое соединение. Как изготовить узел суппорта? Да завтра же найдем столярную мастерскую и будем делать мастер-модели.

При изготовлении универсального станка без цилиндрических и конических зубчатых пар обойтись нельзя, значит, тоже изготовим модели в дереве. О точности эвольвентного зацепления разговора не идет, поэтому шуметь кинематика будет порядочно. И придется все это тупо отливать, и, вероятней всего, из бронзы.

Графит, завернутый в тряпочку, бегал по листам бумаги, набрасывая эскизы деталей и узлов, схемы наладок и переналадок универсального станка, системы крепления инструмента и обрабатываемых деталей, цанговый патрон и тиски, винтовые и кулачковые.

Мысли скакали, а рука рисовала.

Для решения поставленных задач нужен не универсальный сборно-разборный станок, переналадка которого будет производиться полдня, а весь комплекс металлорежущего оборудования. Но это вопрос перспективы, а вот более функциональный токарный станок посложней «амебы», пусть не завтра, но послезавтра уже понадобится. Подумав, набросал схему с простенькой гитарой и возможностью изменения количества оборотов шпинделя и режимов резания. Получилось не лучше, чем в школьном станке, но выглядело вполне работоспособно.

Теперь станины. Чугунные обрабатывать проблематично, поэтому будем лить из железа. Размерами они получатся небольшие, но все равно килограмм по триста – четыреста потянут. Да и столик универсального станка, на котором будет крепиться обрабатываемая деталь, придется сделать массивным и притертым по нескольким граням, с местами креплений для различных операций.

Поверхности столика и площадки могут притереть и здесь, сегодня в одной из мастерских видел, как что-то подобное делали. А вот шабрить направляющие на станине нового токарного станка придется самому. Здесь этого делать еще никто не умеет. И микрометров еще нет, даже как понятия, значит, в виде шаблона придется использовать большое венецианское зеркало. Точно знаю, что поверхность у него идеально ровная, ибо стекло лито на расплавленный свинец.

Кстати! Стекла и зеркала и сам могу сделать! Но не так быстро, не так быстро.

Неожиданно в дверь постучали, она открылась, и в комнату вихрем влетела одетая в новое синее платье моя милая любовница:

– Микаэль! Ну где ты был?!

– Изабель, дорогая. Ты не представляешь, только что встретил своего соотечественника. Мало того, это мой родственник по линии матери.

– Что ты говоришь?! Милый, я счастлива вместе с тобой. – Она подбежала, упала в мои объятия, потом приподнялась на цыпочках и прикоснулась к губам.

Ух! Как соблазнительно выглядит грудь в этом красиво декольтированном платье!

– Стой! Милый, стой! Да я же целый час одевалась! Затягивалась! Застегивалась! Давай отложим на вечер.

– На вечер – само собой. Поверь, радость моя, раздену тебя не более чем за одну минуту.

– Ах, так?! Ну держись!

Глава 7

Королевский дворец был встроен в ансамль старинной арабской замковой архитектуры и абсолютно отличался от того, который довелось видеть в той жизни.

Сооружение интересное, но участь его ждала незавидная. Помню, гид рассказывал, что в восемнадцатом веке, в каком-то году, он выгорит дотла, реставрировать его не захотят и на этом месте выстроят то великолепие в версальском стиле, которое и стало известно мне триста тридцать лет спустя.

Наш представительский экипаж подкатил к колоннаде, возле которой поджидали двое слуг, разодетые в шикарные ливреи. Один открыл дверцу кареты, а второй, словно делая нам одолжение, выяснив имена и сверив со списком, провел нас мимо шеренг гвардейцев в одну из приемных, к десятку таких же дворян, топтавшихся у входа в тронный зал в ожидании герольда.

Изабель действительно получила приглашение на прием во дворец, как только мы прибыли в столицу. Но из-за частых болезней его католического величества этот прием все время откладывался. Было уже пятнадцатое октября, лично мне подошло время возвращаться и отправляться на учебу в Малагу, когда в конце концов прибыл нарочный с извещением о завтрашнем приеме.

Во все времена в высшем свете постоянные придворные топтуны относятся к захолустным дворянам в лучшем случае как к клоунам, и мне ужасно не хотелось ехать. Но Луис неделю назад получил предписание отбыть в распоряжение коменданта нового порта у Бильбао, а Изабель так просяще на меня смотрела (ведь ее кто-то должен был сопровождать!), что отказать было невозможно. Девочку можно понять, такие события остаются в памяти на всю жизнь.

На прием надел свой черно-красный атласный костюм, такую же шляпу с белыми перьями и черные с серебряной пряжкой башмаки. Сейчас поддерживал опирающуюся на руку великолепную Изабеллу, одетую в алое платье, отделанное черным шелком, с глубоким, подчеркивающим красивую грудь декольте, и черные туфельки, носочки которых мелькали только во время ходьбы. На шее висел оправленный в золото кулон с большим красным рубином, а копну сложной прически венчал тоненький золотой обруч с тремя такими же рубинами, но поменьше. И только черная кружевная сеточка-вуаль напоминала о трауре.

Через каждые две-три минуты у распахнутой двери в тронный зал мажордом показывал список герольду, и тот объявлял следующих и следующих приглашенных. Вот наступил и наш черед.

При объявлении доны Изабеллы, вдовы владетеля де Гарсиа, окружающие стали смотреть с интересом, а некоторые оценивающе: как лошадник на породистую кобылу, не приобрести ли. Еще бы, хоть род и потерял свою значимость лет сто назад, но феод в метрополии был известен и считался вполне приличным. Не каждый феодал до сих пор мог себе позволить содержать в охране два десятка настоящих латников.

При объявлении дона Микаэля, владетеля де Картенара, большинство лиц выражало безразличие, но некоторые смотрели скептически и с удивлением, мол, что может делать сын председателя нищего колхоза «Сорок лет без урожая» в обществе внучатой племянницы министра, даже несмотря на то, что министр – бывший? Конечно, кого может заинтересовать владетель безлюдного пляжа на одном из дальних островов в провинции Канария. Для Испании тех времен это было все равно что в нынешней России оказаться хозяином загаженных чайками скал самой дальней гряды Курильских островов.


В Толедо мы провели десять дней. Оттягивать отправление в Мадрид дальше не было смысла, поэтому лежачих раненых так и оставили на попечение лекарки. Собственно, задержка была даже не в раненых, мы заранее знали, что им нужно отлежаться пару недель, просто Изабель хотела вступить в столицу во всеоружии, то есть в новых модных платьях. Вот и проводила все дни напролет в мастерской рекомендованного портного.

Луис тоже не бездельничал, разыскал какого-то знакомого однокашника и вместе с ним отдавал все силы без остатка на пирушки да на девок. Ну и мне эта задержка была на руку. Первоначально планировал в знаменитых толедских мастерских заказать для своих дел простенький токарный станок, некоторый инструмент и заготовки по своим чертежам, но встречу с Иваном посчитал исключительной удачей, которая сразу же всколыхнула мою жизнь. Да что там говорить! Рядом со мной появилась родственная душа, кроме того – хороший мастер и искусный боец. В том, что Иван – боец искусный, нисколько не сомневался, наши запорожцы других в наемные ватаги не приглашали.

Выкупился он без проблем, правда, подорожный лист, который давал право, как христианину, остаться на постоянное жительство либо в любое время покинуть империю, он получил только на следующий день.

Оказывается, в военных действиях сейчас было затишье, да и война, говорят, подходила к концу, поэтому в большинстве мастерских в настоящее время работы оказалось немного. Поэтому свои заказы мы сможем разместить и получить очень быстро. Иван говорил, что даже в той мастерской, в которой работал, можно договориться и решить все вопросы. Но мне такое предложение не понравилось. Люди здесь неглупые, когда увидят собранный действующий образец любого моего изделия, хотя бы в дереве, разберутся быстро. Не в моих интересах раскрывать этому миру технологии, способные двинуть прогресс, промышленность и экономику. По крайней мере ближайшие двадцать пять лет.

Столярную мастерскую мы сняли на три дня за три золотых дуката. В оплату входила помощь трех подмастерьев. Так вот, за три дня мы ничего не успели, хоть и работали по семнадцать-восемнадцать часов, пришлось доплачивать еще за два дня.

Самое первое, что сделал, так это линейку: поставил удивленного Ивана по стойке смирно и отмерил кожаным шнуром расстояние от его правого плеча, до большого пальца горизонтально вытянутой левой руки, получился приблизительно метр. У себя не замерял, потому что мне еще расти и расти. Отрезал по этому шаблону ровную планку, поделил кусочки шнура на половинки и разметил планку на десять длинных и десять коротких рисок. Получилась линейка с ценой деления приблизительно в пять сантиметров.

В дальнейшем нужно будет привести измерители в соответствие с привычными. Наплевать, что они рассчитаны исходя из сорокамиллионной части парижского меридиана, мы об этом никому не скажем, просто мой мозг через глаза и руки помнил и расстояния в миллиметрах, и приблизительный вес изделий в пределах пятидесяти грамм. Когда часто что-то держишь в руках, оно в голове оставляет отпечаток.

Вернусь в Малагу, закажу Ицхаку изготовить пустотелый кубик, в который можно будет налить два целых и два десятых испанского фунта воды плюс четыре капли. Если учитывать, что фунт – четыреста пятьдесят один грамм, то мы получим литр или килограмм, а каждая сторона грани кубика будет равняться десяти сантиметрам. Вот и получим эталон измерителя, но это в будущем.

Сейчас скинул хубон, повыше закатал рукава с манжетами, взял в руки инструмент и к станку стал лично. Деревянные блины под шестерни и заготовки шкивов соответствующего размера и приближенно рассчитанного передаточного отношения, а также валов, оправок, втулок и цанг наточил быстро, считай, за полдня на оба станка, – токарный и универсальный. Вот после этого и началась свистопляска.

Изготовление рейки и шестерен, на удивление, особой сложности не составило. С помощью циркуля и линейки вычертил зубья, а подмастерья все вырезали по разметке, как положено. Резали долго, целых три дня, но сделали аккуратно. А вот винт и гайка выпили из меня всю кровь, особенно гайка, на которую испортил три заготовки, но у меня все равно ничего не получалось. Пришлось в кузнице заказать оправку, на которую наварили навитый прут. Потом его разогревали докрасна, а деревянную заготовку, проворачивая, прожигали. Таким образом, модель гайки наконец получилась.

Станины, которые станут моделями для формовки, изготовили из досок и брусьев, а собирать все до кучи начали только на пятый день. Что ж, конструкции обоих станков получились вполне работоспособными. В металле, конечно, шуметь будут порядочно, значит, и жизнь их будет недолговечной. Ничего, надеемся, что лет через пять – семь у меня появятся внуки или даже правнуки этих станков, машины более совершенные.

Изделия разобрали и отдельными деталями разнесли по трем мастерским. Станины для изготовления в железе – в одну, бронзу – в другую, а сталь – в ту, где раньше работал Иван.

У его бывшего хозяина, мастера Луки, дополнительно заказал простейший токарный станок, иначе свой собственный запустить не получится. Кроме того, заказал комплект кузнечного оборудования, оснастку, а также некоторые матрицы по моим чертежам и по тысяче фунтов отливок из двух видов сталей: ружейной и твердой высокоуглеродистой для изготовления инструмента. Мало того, взял каждую из предложенных заготовок и проверил точилом на искру.

Сталь, из которой они делали стволы, очень даже хорошая; при прикосновении бруска к точильному кругу преобладала зонтикообразная искра, что говорило о наличии марганца, здесь также были красно-желтые пучки никеля.

Для изготовления инструмента они использовали высокоуглеродистую сталь. Ее проба на точиле давала сплошные короткие желтые пучки со звездочками на концах. Не из самых лучших инструментальных сталей, но пойдет. Ничего, доберусь до земель обетованных, найдем легирующие элементы, научимся делать быстрорезы, запекать твердые сплавы.

Впрочем, нет. Титан, вольфрам, кобальт – без электричества вещи невероятные. Так как мои знания в этой области зависли на уровне знаний школьника-теоретика, то перспектива освоения твердых сплавов, как и многих других передовых технологий, оказалась далекой, очень далекой. Что же, будем пользоваться тем, что есть.

А вот чисто пружинной стали не нашел. Придется применять ту же высокоуглеродистую, только поиграемся с термообработкой.

– Иван, – повернулся и показал заготовку, – то, что мы с тобой называли цанга, нужно изготовить из такого металла. После закалки нагреешь еще раз до слабой желтизны и отбросишь в сторону, пусть остывает на земле.

– Ясно, сделать, как пружину.

Обратил внимание, как они все на меня смотрят. То, что Иван уже на второй день совместной работы не называл меня иначе чем Михайло Якимович, стало в порядке вещей, но на то, как ко мне стал относиться мастер Лука через полчаса после начала общения, надо было посмотреть. Вначале он взирал на меня снисходительно, но предупредительно, однако после короткого разговора в глазах появились удивление и уважение.

С каждым из мастеров договорились о сроках формовки и отливки заготовок, с тем чтобы Иван смог весь процесс проконтролировать от начала до конца с учетом моих подсказок. Необходимые поковки земляк обещал сделать сам.

В Мадрид мы отправлялись без него, у нового знакомого и здесь было дел выше крыши. Кроме того, новизна наших идей его настолько увлекла, что оторвать от процесса не смогла бы абсолютно никакая сила. Уплатив мастерам аванс в четыреста сорок пиастров, оставил ему еще столько же для окончательного расчета и дополнительно пятьдесят пиастров за доставку заказа к замку де Гарсиа.

С Иваном распрощался тепло, при расставании отдал ему в руки письмо доны Изабеллы на имя дворецкого. Посмотрели друг другу в глаза, и мне стало абсолютно ясно, что даже малая доля настороженности и недоверия, которая существовала между нами в начале знакомства, давно выветрилась, и будущее наших отношений выглядело неплохо.

Мадрид строился и расширялся столетиями, но исторический центр в том виде, в котором мне довелось видеть его на экскурсиях в той жизни, по словам гида, сформировался в восемнадцатом веке. Но место, куда мы сразу же завернули, знал прекрасно: это площадь Пласа Майор с памятником королю Филиппу Третьему. Вокруг нее находилось сто тридцать шесть зданий с четырехстами тридцатью шестью балконами, вот к одному из домов, принадлежащих генералу Фернандо де Бутрагеньо, мы и подошли.

Под аркой у входа на обширное подворье нас встречала целая делегация из десяти благородных. Возглавляла ее симпатичная женщина лет тридцати, немного полноватая, но лицом схожая с Изабель. Это и была ее кузина, хозяйка дома, дона Розариа. Рядом с ней стояли дети, две девочки семи и девяти лет и мальчик со шпагой лет десяти. Сам глава дома, генерал дон Фернандо, отсутствовал, находился в войсках.

Сколько радости было! В прошлое посещение столицы Розариа отсутствовала, поэтому кузины не видели друг друга десять лет, с момента выхода замуж Изабель.

Меня вначале поселили в одну из многочисленных спален, которая выглядела не хуже находившейся в замке де Гарсиа. Но ненадолго. Буквально на следующий день стало ясно, что Изабель, как и любая другая женщина-балаболка, сообщила родной кузине о наших взаимоотношениях. Меня перевели в совсем другие апартаменты, в дальнее (тихое) крыло здания, рядом с ее апартаментами. Кроме того, дона Розариа стала относиться ко мне более предупредительно.

Конечно, не только сами греховные деяния, но и помощь в них – это большой грех, но кузины собирались сходить к исповеднику и покаяться. Падре, даже если наложит епитимию, грехи отпустит, они на это надеялись.

В тот вечер Изабель в сопровождении Луиса была на приеме у герцога Андалусского. Вернулись поздно, когда я уже видел третий сон. Однако, почувствовав движение свежего воздуха от приоткрытой двери, проснулся и засунул руки под подушку, где лежали кинжал и метательный нож. Звук шагов оказался знакомым, а на пол, шурша, свалилась одежда, поэтому расслабился и откинул стеганое шелковое одеяло, приглашая радость мою ближе к телу.

– Микаэль, ты не спишь? – Она нырнула под одеяло, тесно прижалась, обняла и привычно закинула на меня ногу.

– Лежал и ожидал, а тебя все нет и нет. Честно говоря, уже подумал, что осталась у герцога на ночь.

– Что ты такое говоришь?

– Ты слишком зависима от него, он твой господин.

– Да, это правда. И смотрел он на меня, как пчела на мед, если бы не его новая пассия, то кто знает? – Она помолчала. – Но ради тебя я бы пошла на многое, меня бы ничего не остановило.

– Изабель, я тебя тоже люблю, – придвинул плечом ее головку и нежно поцеловал в губы.

– Их светлость тебя завтра примет, сразу же после утренней молитвы. О причине аудиенции он догадался, так и спросил: «Он хочет получить наше дворянство?» В общем, я его очень просила, и именно идальго, а не безземельного кабальеро. Сказала, что ты в средствах не стеснен. Микаэль, ты даже не представляешь, чем я тебе обязана, поэтому не возражай, деньги за тебя внесу любые.

– Это ты мне не возражай. Никогда женщина за меня платить не будет, – на минутку запечатал готовый балаболить ротик, – ладно, давай как-нибудь в другой раз поругаемся. Так что он сказал?

– Сказал, что вначале поговорит с тобой, и если ты тот, за кого себя выдаешь, и еще, если в будущем сможешь быть ему чем-то полезен, то он, вероятней всего, сможет успеть тебе помочь.

– Почему успеть?..

– Потому что если когда-то можно было получить дворянство из рук герцога, то после объединения империи это можно сделать только из рук его католического величества. А сейчас во дворце царит полное безвластие, даже валидо (канцлера) нет, но король вот-вот может победить партию своей матушки и ввести кортесы. Тогда эти вопросы будет решать сложнее.

– Ясно, что ничего не ясно. Что же, завтра подниматься нужно рано, давай будем спать.

– Как это спать? А где благодарность за труды мои?

– Будет. Когда-нибудь, может быть, потом. Наверное.

– Ах, ты ж! – укусила меня за ухо. – А что это такое тверденькое уперлось мне под коленку, а? Дай-ка потрогаю…


Дворец герцога Андалусского находился на этой же площади, прямо напротив памятника Филиппу III, со стороны ристалища, где еще совсем недавно проводились рыцарские турниры. Окно моей спальни оказалось очень хорошим наблюдательным пунктом, отсюда огромная площадь была видна как на ладони. Дождавшись возвращения от собора кареты с гербом герцога и его конного кортежа, подхватил шляпу, спустился вниз и вышел на улицу. Постояв пару минут, направился через площадь к парадному входу с двумя караульными кирасирами.

Вызванный дежурный офицер об аудиенции был осведомлен и провел меня в огромный, отделанный белым мрамором холл. Здесь затребовал оставить привратнику на хранение шпагу, стилет и шляпу, после чего передал меня на попечение дворецкому. Тот сразу же сопроводил по широченной, укрытой ковром лестнице на третий этаж, в приемную герцога.

На удивление, долго тут не мурыжили. Секретарь, молодой человек с вымазанными в чернилах пальцами, постучался в дверь, просочился в кабинет и буквально через минуту предложил войти.

Прошагав через огромное помещение, словно через баскетбольную площадку, остановился перед ступенькой, на которой возвышался большой стол, укрытый зеленым сукном. В кресле с высокой спинкой восседал мужчина лет сорока с надменным лицом, но внимательными, слегка прищуренными глазами и натянутым на голову (впервые увидел в Испании!) седым завитым париком.

– Ваша светлость, – сделал глубокий поклон по правилам европейского церемониала. – Разрешите представиться: потомственный дворянин Московского царства Микаэль, сын Иоакима, владетель земель Каширских.

Стараясь, чтобы молодой голос не давал «петуха», говорил без подобострастия, ведь мы тоже не в хлеву деланы, но и без вызывающего гонора, все же передо мной сидел один из влиятельнейших людей империи.

– Никогда о таком не слышал, – сказал он тихо и безразлично, – и кто родоначальник вашей династии?

– Гедемин, ваша светлость, великий князь литовский. – Уж что-что, а генеалогическое древо меня заставили выучить, как только научился говорить, сразу же после «Отче наш». Попытался сжать информацию, лишь бы показать листик на нашей веточке, и ровным голосом продолжил: – Он стал родоначальником многих княжеских фамилий. Одни его потомки долго правили Литвой, Галицко-Волынским, Пинским, Новгородским, Псковским, Брянским княжествами. В Великое княжество Московское отъехали его правнуки: князья Патрикеевы, Куракины, Булгаковы, Голицыны, Бельские, Мстиславские, Хованские и Трубецкие. Князья Чарторыйские, Каширские и Вишневецкие укоренились на землях Украины. А потомки его внука Ягеллона Ольгердовича были королями чешскими, польскими, венгерскими и хорватскими.

– Да? – Брови герцога слегка приподнялись, в его глазах мелькнул интерес. Он вдруг встал и вышел из-за стола, оказался человеком невысоким, но весьма подвижным. Стоя на возвышенности, качнулся с пятки на носок, чуть склонив на сторону голову, пару минут внимательно гипнотизировал меня взглядом. Я тоже смотрел на него прямо, глаз не отводил ровно столько, сколько позволяло чувство меры, тем самым подчеркнув свое достоинство, затем учтиво поклонился, чем согласился на его безусловное главенство, и опять уставился ему в глаза.

Нисколько не сомневался, что ритуал выполнен правильно и первый экзамен сдан.

– Мне известно о вашем желании приобщиться к сонму благородного сословия нашей великой империи. Но империи нужны праведные христиане! – Он замолчал и требовательно посмотрел на меня. Стало ясно, что это второй экзамен. Опустившись правым коленом на пол, я прочел «Отче наш» на латыни, но перекрестился по православному обряду. – Что ж, его святейшество папа привечает ныне ортодоксов, которые встают на путь истинный, поэтому и я возражать не стану. Но вы должны знать, что у нас нет церквей униатских и нужно стремиться исповедовать веру в праведном христианском храме.

– Да, ваша светлость, именно таковы мои устремления.

– Обращайся ко мне привычным образом. – Его лицо разгладилось, он еще раз качнулся с пятки на носок, еле заметно кивнул и вернулся в кресло. – За тебя очень просила дона Изабелла, она считает, что обязана тебе жизнью. Серхио-Луис говорит о тебе как о своем спасителе. Их семьи служат моему роду на протяжении двух столетий, поэтому считаю возможным прислушаться к просьбе моих вассалов и попытаюсь испросить этой милости для тебя у его католического величества. Но! Безземельных дворян никто плодить не собирается. С другой стороны, феод тебе тоже никто просто так не даст, а казна королевства требует поступлений. Понимаешь?

– Да, твоя светлость, нисколько не возражаю.

– Мой секретарь объяснит порядок действий. Но это еще не все, – с пафосом ораторствовал он, – империя идет лично тебе навстречу, ты же, в свою очередь, тоже должен будешь взять на себя соответствующие обязательства. Как они будут выглядеть, мы еще подумаем.

– Не будет ли возражать твоя светлость, если свои обязательства попытаюсь выполнить прямо сейчас, чтобы в будущем не участвовать ни в каких разборках?

– Что ты имеешь в виду? – резко спросил он, его глаза стали колючими, а левая рука поднялась вверх, словно у школьника, который хочет ответить урок. На противоположной стене вроде бы пятнышко какое-то появилось, и моя задница четко почувствовала, что здесь мы далеко не одни, и в мою тушку, вероятней всего, сейчас направлен не один арбалетный болт. Стоит только его светлости взмахнуть рукой – и привет.

– Прошу прощения. Просто мне чисто случайно удалось заполучить документы, которые тебя очень заинтересуют.

– Давай! – требовательно сказал он. Локоть остался стоять на столе, а ладонь повернулась в моем направлении.

Не спеша вытащил из левого рукава скрутку, приподнял вверх, глядя в точку на стене, которая совсем недавно шевельнулась, словно муха, и медленно положил на стол. Герцог обратил внимание на замедленные движения, перехватил мой взгляд, ухмыльнулся, развернул бумаги и стал внимательно читать.

– Откуда они у тебя? – спросил, перечитав каждую страницу дважды.

– Две недели назад прогуливался на лошади у реки в окрестностях замка Гарсиа, и на меня из-за кустов напал какой-то бродяга. В тот день удача была на моей стороне, и я успел проткнуть его шпагой. В его одежде были эти бумаги, никаких других документов при нем не имелось.

– Ты передал тело дознавателям алькальда?

– Нет, твоя светлость, просто сбросил в реку.

– Впрочем, это уже неважно. – Он долго смотрел оценивающим взглядом, видимо, размышляя, махнуть рукой так или этак, но меня не покидала уверенность, что все мои расчеты и действия правильны и что выйду отсюда живым и здоровым, выполнив поставленную перед собой задачу. Наконец приняв решение, он потряс бумагами и спросил: – Ведаешь ли, о чем здесь написано?

– Нет, твоя светлость, этих бумаг никогда в руках не держал и не представляю, о чем ты говоришь.

– Что ж, приятно, что подданным империи станет столь молодой, но столь разумный… идальго. Со своей стороны распоряжусь уменьшить твои расходы до необходимого минимума. И еще. Настоятельно рекомендую выбрать владение где-нибудь в островной провинции. Это позволит заниматься защитой и сбережением только собственных территорий, если будешь там проживать, разумеется, но в любом случае ни в каких разборках метрополии участвовать уже не придется. – Он колокольчиком вызвал секретаря и выпроводил меня из кабинета.

Вот секретарь и помог мне выбрать кусок земли. Владений здесь было десятка три, являлись они бросовыми и непотребными; на краю метрополии стоили две-три тысячи, а на самых дальних Канарских островах – вообще не больше тысячи серебром. Но подпись его католического величества на указе с дарственным дополнением увеличивала эту стоимость ровно в десять раз. И вопреки совету взять участок рядом с метрополией, на острове Мальорка, недолго думая возжелал три километра пляжа и семь километров в глубь территории, где восемьдесят процентов площадей занимает гора, обильно поросшая лавром, на канарском острове Сан Мигель де Ла Пальма. Ну и что, что далеко, зато курорт не хуже, чем на Мальорке (шутка). Главнейшим являлось то, что это будет отличная база подскока при движении как в Африку, которая совершенно рядом, так и в Америку.

– Не рекомендую, – отговаривал секретарь, – да, все острова имеют огромное значение при перевалке грузов в Новый Свет и обратно. Но эта ниша давно заполнена, все корабли идут через Гран-Канарию, Тенериф и Лансарот. На Ла Пальме же даже бухт приличных нет, поэтому никакой прибыли вам не видать, не пойдут той стороной корабли. На этом же участке, который вы желаете, бухточка небольшая, на семь-восемь фрегатов или баркентин, вход неширокий, и вертеться в ней сложно. И построек там никаких нет, только сарай какой-то стоит. Вот, у меня опись имеется, прочтите.

Слушал его и думал, что мне наплевать на эти рекомендации, ибо этот остров для меня даже не рояль, а целый симфонический оркестр. Впрочем, так или иначе, но к Канарским островам я бы и сам пришел рано или поздно. Большинство из них в эти времена если и были заселены, то очень-очень мало.

Еще думал о том, что сильно прогнулся перед герцогом, и пожелал ему долгих лет жизни. Ибо обязательно придет время, когда наши роли кардинально поменяются и ему захочется локти кусать, вспоминая день, когда собственными руками подтолкнул меня на старт. Да, нужно отдать ему должное, документы на дворянство обошлись мне вдвое дешевле, всего в пять тысяч серебром.

Указ о наследственном, жалованном за величайшие заслуги перед империей дворянстве торжественно получил из рук герцога через три дня. Выглядел он, кстати, чрезвычайно удовлетворенным, видимо, приступил к игре с тремя джокерами в рукаве.

В этот же день побывал в конторе стряпчего, рекомендованного мне секретарем, который оказался его родным старшим братом. Вполне вероятно, что герцогу будет доложено и об этой стороне моих дел. Ну и что? Уж лучше пусть знает этот, который считает, что меня раскусил, чем какой-либо другой.

Здесь не все оказалось так просто. Нет, о возможности или невозможности внесения записи о переуступке закладного имущества задним числом, например месяцем раньше, вопрос не стоял. О доверии или недоверии – тоже не стоял, стряпчий сразу сказал, что рекомендаций брата ему вполне достаточно.

– Стоить это будет пятую часть от суммы закладного имущества. Векселя выглядят правильными и неподдельными, но если вы их захотите продать, то за три пятых стоимости мы можем выкупить. Но для этого необходимо удостовериться в фактической оценке имущества и разобраться с положением дел на местах.

– Сколько это займет времени?

– Все объекты залога находятся в районе Малаги, поэтому мой помощник может отправиться завтра с почтовым поездом. Три дня туда, три дня обратно и три дня там. На десятый день мы примем решение. Согласны?

Не соглашаться было глупо. На ладонь может упасть шестьдесят процентов от суммы залога, а это больше девяти тысяч пиастров, целое состояние. Поэтому дал добро, они сняли с векселей копии, и дело завертелось.

Посыльный мальчишка примчался к дому генерала де Бутрагеньо с приглашением от нотариуса уже через восемь дней, на день раньше предполагаемого срока.

– Закладные на два объекта общей стоимостью одиннадцать тысяч мы готовы у вас выкупить. А вот следующие два, на пятьсот золотом и три тысячи серебром, брать не будем, там все очень запущено и, несмотря на близость к Малаге, продать будет нереально. Для того чтобы привести владения в порядок, требуются такие же капиталовложения. Здесь закладных две, но раньше это был один феод с двумя деревушками. Владетель Николо де Сильва заложил его двумя кусками, с деревень собрал половину жителей и отправился в Новый Свет. Но в море, во время набега пиратов, вместе со своим компаньоном сгинул.

– Простите, а компаньона его как звали?

– Бартоломео де Гарсиа, вы были знакомы?

– Нет. – Теперь мне стало ясно, с кем именно был дружен неудачливый авантюрист Бартоломео. – И что теперь делать с этими закладными?

– Какой-нибудь торговец купил бы, но это ленные земли, которые можно продать только дворянину. Сделаем так, как изначально планировали, перепишем на вас или на другого, предложенного вами дворянина за означенную ранее цену.

– На меня нельзя. Надо оформить датой до двенадцатого сентября, а я дворянином империи стал только десять дней назад.

– Ну и что? Даже сегодняшним днем можем оформить, это будет означать, что было две переуступки, так и в наших книгах запишем, правда, оплата возрастет соответствующим образом. Так что, оформляем на ваше имя?

– Оформляем!

После всех расчетов и бумажных дел, получил на руки банковский вексель на сумму четыре с половиной тысячи серебром, а также документы на владение феодом Сильва. Да, именно купчие, так как все сроки по закладным давно истекли.

Так и оброс недвижимым имуществом, одну часть из которого и в глаза никогда не видел, а на вторую – нога ступала, только совсем в другой жизни.

Место, расположенное недалеко от побережья, где можно было бы делать все что угодно, для моих целей подходило. По крайней мере избавлюсь от этой католической братии, которая в замке Изабель, несомненно, достанет меня до упора. Ну а после окончания морской школы наступит следующий этап дел наших. Вот после этого, чтобы никто не зацепил во внутренних разборках, феод придется продать.


Опытный королевский герольд, седовласый мужчина в высокой шапке, с бородкой клинышком и подкрученными усами, едва взглянув на развернутый список, удерживаемый у двери старшим лакеем, сразу же расправил плечи, с достоинством прошагал в центр зала и объявил Изабель, а также меня как сопровождающее ее лицо.

Поддерживая дону под локоть и на полшага отстав, вышел вместе с Изабеллой из боковой двери и направился на ковровую дорожку, пересекающую зал из конца в конец. Радость моя двигалась, высоко держа головку и прелестную грудь, ее щечки пылали румянцем, а глаза от радости блестели.

Да уж, что женщине надо, чтобы она чувствовала себя счастливой? Иногда – кофе в постель, иногда – цветок, иногда – культпоход в театр. А если нет билетов в театр, можно сходить на экскурсию во дворец.

Мы вышли на дорожку и повернулись лицом к тронному возвышению, где в богатых, отделанных золотом и драгоценными камнями монументальных креслах расположились их католические величества король и королева-мать. Отпустил Изабель на шаг вперед, как требовалось по этикету для сопровождающего лица с соответствующим уровнем социального статуса, и мы направились к тронному подножию. Остановившись на положенной дистанции, Изабель присела в низком реверансе и склонила голову, я тоже застыл в глубоком поклоне.

– Дочь моя. – Довольно приятный голос королевы разрешил нам выпрямиться. Это была женщина лет сорока пяти, в строгом монашеском наряде с полностью закрытыми лбом и подбородком. – Мы скорбим о безвременной кончине супруга твоего, – она повернулась к королю, тот молча кивнул, – мы слышали о неком приключении, которое случилось во время твоего путешествия в столицу.

– О да, ваше величество, ваше католическое величество, – Изабель опять быстро поклонилась королеве-матери, затем королю и кивнула в мою сторону, – и если бы не дон Микаэль…

– Потом расскажешь, дочь моя, – что-то не понравилась королеве моя физиономия, она на меня взглянула коротко и общалась только с Изабель, зато король осмотрел внимательно с ног до головы, – не отходи далеко, мы тебя позовем, – сказала королева-мать, – ступайте.

Мы с поклоном отступили и отошли вправо, в толпу придворных, а герольд немедленно представил следующих приглашенных. Профессиональные придворные топтуны тут же попытались оттереть меня от Изабель и задвинуть подальше, на периферию событий.

Конечно, в жизни бывало, что меня задвигали, но полученные когда-то навыки работать локтями никуда не делись. Если бы в свое время ожидал чьей-то милости и не суетился, то были бы у меня не контракты, позволяющие жить безбедно, содержать свою семью и семьи тридцати шести своих сотрудников, а фиг-вамы. Поэтому отстоять козырное место в многолюдной толпе для меня не проблема.

Только сейчас, внимательно рассмотрев худое, как у узника концлагеря, перекошенное лицо короля с отвисшей влево нижней губой, понял, кто он такой. Не было никаких сомнений, это Карлос Второй, он был последним представителем испанских Габсбургов, которого обзывали Одержимым Уродцем. Мне самому лично не довелось об этом читать, но владеющий русским гид говорил, что король был болен эпилепсией и множеством других недугов. Правлением занимался мало, страну довел до голода и сепаратизма. Так как был импотентом, то наследника не оставил, и после его смерти развернулась длительная война за испанское наследство.

Сейчас я стоял и смотрел с сожалением на этого парня моего возраста с пышной шевелюрой густых рыжих волос, лежащих на плечах. Его голову поверх черной шапки украшала многолучевая корона, глаза бегали по очередному представленному ко двору гранду, а лицо слегка гримасничало. Очень даже может быть, что от боли.

Да, мне его было искренне жаль. Ведь не виновен он в том, что его дурковатые предки, дабы не допустить к золотому корыту под названием «Новый Свет» другие монаршие фамилии, за сто пятьдесят лет так смешали свою кровь, что дядя, женившись на родной племяннице, настрогал целую кучу уродов. Из них выжил только один, который до начала следующего века был осужден мучиться сам, мучить окружающих и близких, мучить собственный народ.

К сожалению, в большинстве стран мира такие браки к инцесту не относятся. Дядя может спокойно жениться на родной племяннице, а тетя выйти замуж за племянника – даже в России. А ведь до революции тысяча девятьсот семнадцатого года такие браки у нас были запрещены!

Когда представления закончились, король сдержал гримасу боли и что-то сказал королеве. Та, видно, подала какой-то знак, так как прибежали четверо придворных, помогли ему сойти с трона и препроводили куда-то за гобелены. Видимо, здесь такое часто случалось, никто ничему не удивился, толпа рассосалась и сгруппировалась в кучки по интересам. Впрочем, так же, как везде и во все времена.

К нам вдруг подошла молодая пара, и Изабель, не сдерживая эмоций, радостно хлопнула в ладоши и воскликнула:

– Луиза!

А в молодом человеке я с удивлением узнал дона Альфонсо, офицера городских кирасиров Манаги, с которым потом зажигали в кабаке и борделе. Оказывается, они с Луизой жених и невеста и так были представлены их величествам. Мы немного поговорили, потом их кто-то отозвал, а к радости моей присеменил полусогнутый старший лакей:

– Простите, сеньора, вас приглашает к себе ее величество.

– Одну? – удивленно спросила она.

– Да, сеньора, это апартаменты ее величества. Я вас провожу.

– Иди-иди. Все нормально, ожидать тебя буду здесь, – успокоительно махнул рукой. Изабель сделала мне маленький книксен и с горящими глазами устремилась за мажордомом, пышные юбки ее алого платья плыли, как воздушный шар.

Оставшись один, решил для себя – попав в королевский дворец, грех не воспользоваться такой возможностью и не совершить экскурсию: посмотреть, как ныне живут короли. Отошел подальше от основной тусовки и стал рассматривать картины и гобелены.

– Чтобы пошить этот костюм, его папаша продал последнюю козу, – услышал сзади голос.

– Да хубон что? Ты на шпагу посмотри, чтобы отправить этого молокососа на представление ко двору, его папаша, видно, весь феод заложил, – вторил ему другой.

Мне стало понятно, что за мной увязалась какая-то компания постоянных дворцовых топтунов из числа золотой молодежи. Мишкина экспансивность рвала душу, но возобладали Женькины хладнокровие и многолетний опыт общения, в том числе и с такими чувырлами. Поэтому сдержался и, не оглядываясь, стал двигаться дальше, молча и не спеша.

– Эй, молокосос. – Третий голос оказался хриплым, он шипел мне почти в затылок, затем обошел с правой стороны. Скосив глаза, увидел достаточно взрослого мужчину лет двадцати восьми с презрительным взглядом черных глаз, его бородка едва скрывала косой шрам на щеке. – Мне ваша шпага нравится, и феод вдовы де Гарсиа тоже нравится. Шпагу вы мне сейчас подарите, а Изабеллу я сам возьму. Понятно?!

– Сосунок испугался, идет и молчит, – сказал первый. – Эй, сосунок, вы штаны еще не намочили? Чего молчите?

Старался не оглядываться, не обращать внимания, сдерживал эмоции из последних сил.

– Эй, ну-ка стой! – Хриплый вышел чуть вперед и с силой наступил мне на ногу.

У, блин! Как больно! Это был самый настоящий вызов, который спускать никак нельзя. Чисто автоматически рука воздействовала на ближайшую болевую точку противника. Захватил через новомодные штаны в обтяжку сильно выделяющиеся гениталии, резко сдавил и рванул вверх. Тот дико ойкнул и рухнул на задницу. Сам же отскочил в сторону и стал спиной к стене, придерживая эфес шпаги. Рядом увидел двух ошарашенных дворян лет двадцати – двадцати двух. А еще около ста удивленных лиц, развернувшихся в нашу сторону.

– Дуэль, – захрипел бородатый, согнувшись на полу.

– А яйца драться не помешают? – тихо спросил у него.

– Дуэль! Сейчас!

Увидел, как к нам поспешили человек десять дворян, среди них и Альфонсо. Впереди всех чуть ли не бежал герольд.

– Сеньоры! Обнажать оружие во дворце будет величайшим преступлением, – объявил тот и укоризненно уставился на меня. Со стороны действительно казалось, что я и есть виновник всех бед, ударил проходившего мимо тихого, кроткого дворянина. То есть нанес благородному оскорбление действием третьей степени.

– Сеньоры! Хочу объясниться! – решил оправдаться я в глазах общественности. – Эти трое преследовали меня, оскорбляли словами, в оскорбительной форме говорили о сопровождаемой мною доне Изабелле де Гарсиа. А в конце вот тот, – показал на встававшего с пола бородатого, – умышленно наступил мне на ногу. – Показал народу пятно на начищенном башмаке и продолжил: – И грубо потребовал, чтобы я подарил ему свою шпагу, – народ перевел глаза на шпагу, почти все уважительно кивнули, – после чего я не сдержался и оттолкнул его. Уж попал, куда получилось.

– Ложь. Я, Антонио де Вильяс, объявляю этого сеньора лжецом, вызываю на дуэль и требую удовлетворения. Немедленно. По старым правилам, без раундов. Бой до смерти.

– Я, Микаэль де Картенара, объявляю этого сеньора лжецом и наглецом и принимаю вызов. Без раундов. До смерти. Оружие – собственные шпаги.

– Сеньоры! – Герольд поднял жезл. – Обязан напомнить, что любые разбирательства в стенах дворца недопустимы. Кроме того, хочу довести до вашего сведения: дуэли запрещены. Прошу удалиться, следуйте за мной.

Мы двинулись за ним, а Альфонсо пристроился рядом и тихо сказал:

– Микаэль. Очень опрометчивый поступок, это у тебя от незнания. Де Вильяс – известный бретер, не лучшая шпага в Мадриде, но шпага сильная. У тебя еще есть возможность отложить бой хотя бы на сутки.

– Это ничего не даст. Дон Альфонсо, не согласишься ли быть моим секундантом?

– А ты не передумаешь, отказаться от дуэли не намерен?

– Нет.

– Что ж, сочту за честь. Но рекомендую воспользоваться правом вести бой одинаковыми дуэльными клинками.

– Нет. Я уже сказал.

Оказывается, дуэли действительно были запрещены еще отцом нынешнего короля, Филиппом IV, но в последнее время на этот указ все смотрели сквозь пальцы.

Местом поединка обычно выбирали плац за казармами гвардейцев, вот туда мы и двинулись в сопровождении целой армии дворян – сотни в полторы, не меньше. А что, киноконцертных залов здесь еще не появилось, а зрелищ утомленному безделием народу, как всегда, хотелось, вот все сеньоры и побежали. Побежали бы и сеньориты, да правила этикета не позволяли.

Азартные игры в Испании очень большой грех, но между тем ставки делали почти все, даже распорядитель нашелся, один из офицеров-гвардейцев. Народ был в курсе дела: куда падре денется, грехи все равно отпустит. Но, к сожалению, по разговорам знал, что на меня почти никто не ставит, и многие сетовали, что выигрыши будут маленькие.

– Дон Альфонсо, не мог бы ты сделать еще одно одолжение? Будет выглядеть неприлично, если ставку сделаю сам на себя. Здесь триста пятьдесят пиастров, – вытащил из рукава вексель, который мне когда-то вручила Изабель, – поставь от моего имени. Пусть сеньоры возрадуются, что смогут выиграть больше.

– Странный ты человек, давай лучше передадим эти деньги твоей даме, доне Изабелле. У тебя сильный соперник.

– Это не моя дама, к сожалению, – снял с себя хубон, левую перчатку и стал готовиться к бою, – но не стесняйся, дон Альфонсо, если у тебя есть какие деньги, добавь и смело ставь на меня. Поверь, я его убью.

Не обращая ни на кого внимания, сделал ряд упражнений и растяжек. Наконец толпа наблюдателей-болельщиков схлынула за черту, обозначенную секундантами.

Мы стали в стойку, солнце светило справа, оно склонилось почти к горизонту. Через час начнет темнеть. Противник оказался напротив меня. Несмотря на недавнюю злость, лицо его выглядело невозмутимым, но глаза были прищурены. По тому, как он перед боем раскачивался, пританцовывал и разгонял кровь, было ясно, что боец неслабый. Затем каждого из нас спросили о возможности примирения – не желаем ли мы принести друг другу извинения и отказаться от дуэли. Мы, естественно, не отказались.

Длину клинков не замеряли. Когда согласился на поединок и объявил, что оружием являются собственные шпаги, прекрасно видел шпагу противника, которая была длиннее моей сантиметров на двадцать пять. Вспомнил рассказ деда, что при приблизительно равном росте соперников управлять подобным клинком значительно сложнее. Даже опытного бойца захватывает инерция и протягивает движение на лишние доли секунды.

Все. Прозвучала команда Альфонсо:

– В позицию! – На секунду прикрыл глаза, отрешился от мира и спрятал чувства так, как был научен с самого детства. Шпаги вытянуты и концами клинков мы смотрим друг на друга. – …К бою!

Невозмутимое лицо противника исказила ухмылка. И – последовала атака!

Свист вспоротого клинками воздуха, мелодичный звон высококачественной стали, укол в руку. Мою. На манжете белой рубашки брызги крови. Разрыв дистанции. Рецепторы мозга боли не воспринимали.

Противник пытался выдавить меня влево, глазами к солнцу. А хрен тебе, шаг вправо делать проще.

Атака! Свист воздуха, звон стали, скрежет длинного клинка о мою гарду – и опять укол в руку. Разрыв. Что-то не так. Противник откровенно кривил в улыбке рожу. Все наблюдатели, как положено, молчали, можно было услышать муху. Боли в ранах не чувствовал, рука работала нормально, усталости не ощущалось.

Полшага вправо и вперед, атака! Двигался быстро. Взвизгнул круговой захват клинка противника и зашелестел по его полотну острый кончик моей шпаги. Нет, дед, не получилось так, как ты учил, не попал в горло. Уж очень опытный соперник попался. Но под ключицу достал! Немедленный разрыв, клинок противника чуть не зацепил мое левое плечо.

Что, теперь не улыбаешься? Его рубашка стала багроветь, а лицо исказила совсем другая гримаса. Но все равно, он был зол, но сосредоточен. Атака! Успел уйти в защиту, клинок жалобно зазвенел, с поворотом налево выгнулся вопросительным знаком, мой противник завалился чуть вперед. Дед говорил, что самое неожиданное для врага, когда он во время поединка вдруг видит не лицо, а твою спину. Обычно враг теряется и какое-то мгновение не знает, что делать. И я не знал, растеряется ли мой противник в подобном случае. Но увидев, что его клинок проскрежетал по моему сантиметров на сорок вперед, сделал шаг влево и назад, стал к противнику спиной. И в тот момент, когда его клинок начал совершать возвратное движение, понял, что дед недаром все последние годы бил меня палкой по жопе. Перехватил рукоять шпаги левой рукой обратным хватом, параллельно локтевому суставу, и сделал резкое движение клинком назад.

Сначала почувствовал длинное и вязкое сопротивление, затем услышал звук падающей шпаги и предсмертный хрип бывшего врага. В состоянии полнейшей тишины выдернул окровавленный до половины клинок своей «итальянки» и, не оглядываясь, направился к брошенным вещам.

Поединком были довольны все.

Проигравших пари если и душила жаба, то настоящему гранду, идальго или кабальеро, показать этого никак не можно. Доволен был персонально Альфонсо, который поставил на меня всего с еще тремя дворянами пятьдесят серебром, а выигрыш составил четыре к одному, то есть лично он получил сто пятьдесят пиастров.

Доволен был король, все-таки день прошел весело. Доволен был герольд, зачитавший новый указ короля, в котором мне предписывалось к завтрашнему вечеру покинуть столицу и не появляться в ней в течение пяти лет.

Доволен был и я. Даже не потому, что поднял чистыми две тысячи серебром (двести пятьдесят вручил распорядителю, пусть помнит мою доброту), а потому, что этот поединок стал моей рекомендацией. Это был, не считая боевых столкновений с копчеными, мой самый первый публичный бой с серьезным соперником. И я победил.

– Я так переживала! – Изабель крепко прижалась ко мне, придерживая мою перевязанную руку, когда возвращались домой, и пустила слезу. – Но ты знаешь, милый, когда все сеньоры и сеньориты делали ставки по золотому дукату, я единственная поставила на тебя. И выиграла! Целых сто пятьдесят дукатов!

Ее слезы высохли, и она весело рассмеялась.

Часть вторая

Марш-бросок с полной выкладкой

Глава 1

Морская школа Малаги была одной из трех военно-морских школ империи, где готовили квалифицированных морских офицеров. Учащихся обычно набирали ровно столько, сколько было желающих, уплативших за обучение. Мест для проживания и учебы здесь имелось сто двадцать, но, как правило, такого количества желающих получить профессию не набирали никогда.

Обратил внимание, что на курс поступили ребята пятнадцати-шестнадцатилетнего возраста, большинство даже моложе меня. Что поделаешь, в Средние века совершеннолетие – возраст, когда человек вправе принимать самостоятельные решения и отвечать за свои поступки, наступает в четырнадцать лет. Это не начало двадцать первого века, когда в таком возрасте изнеженный и мягкотелый ребенок натурально умирает на элементарном уроке физкультуры, а учителей за это сажают в тюрьму. Государство при сем не желает признавать ни своей вины, ни причин деградации молодого поколения в частности и общества в целом, а также истоков дурного воспитания родителей. А здесь в семнадцать лет мужчина – это или глава молодой крестьянской семьи, или воин. Но если ты дворянин, то берешь в руки меч и идешь проливать кровь гораздо раньше.

Тысяча пиастров серебром за учебу это все-таки немало. Безземельным кабальеро такие деньги только снились, поэтому они начинали морскую службу с учебы в трехмесячной школе подготовки унтеров. Как это ни странно, но именно из них и вырастала основная масса специалистов военно-морского флота. Однако так сложилось, что офицеров, получивших патент в морской школе, как прослойку более высокого социального статуса, ждала и более стремительная карьера.

Лично меня дела империи интересовали мало, тем более какая-то карьера. Вот то, что Голландская война только что закончилась, радовало. Лет бы пять мира, – очень много вопросов смог бы решить спокойно и без напряжения.

Все мои устремления и действия были направлены на достижение основной цели – задачи-максимум. Что? Сильно круто? Возможно, но мы попытаемся.

А что делать? Модно одеваться, вкусно кушать, владеть солидным банковским счетом, богатой движимостью и недвижимостью, а также красивыми женщинами? Но это у меня всегда было. Ведь никогда не лежал, а бежал, поэтому было и в той жизни, будет и сейчас.

Но для меня сегодняшнего этого слишком мало. И если Господь не приберет, то создам свой мир и построю свой дом. Сильный мир и красивый дом. По собственному проекту. Нет-нет, очень далек от мысли, что получится мир всеобщего благоденствия. И коню ясно, что сие невозможно – будут и довольные, и безразличные, и недовольные. На то оно и государство, по сути своей – машина подавления, чтобы регулировать подобные вопросы.

Каким мой мир будет, еще не знаю. Но внутреннюю политику направлю на создание сильного, богатого и любящего свою страну человека. Хочу, чтобы не бродили бомжи, чтобы не могли появиться мамы, которые по какой-либо из причин продавали собственного ребенка на органы. Хочу, чтобы не голодали дети, чтобы с раннего возраста им были доступны учеба и медицинское обслуживание, чтобы в их душах и сознании росли честь, совесть, взаимное уважение, особенно мужчины к женщине, культура винопития и отвращение к наркомании. Хочу, чтобы Трудолюбивый Человек имел достойный заработок, который обеспечил бы приличную жизнь ему и его семье. И если мои подданные не будут знать имен премьер-министра и министров, потому что они им неинтересны и безразличны, то стану просто счастлив.

Думаю, одно мое появление начало менять течение реки и явилось катализатором становления будущего сильнейшего игрока, способного заложить основы другого мирового порядка. И дело не в том, что я такой Великий Перец. Просто не может быть иначе, потому что если будет иначе, то получу пинок под зад и улечу обратно в небытие. Но если в результате моих усилий и усилий моих потомков не погибнут миллионы людей в ГУЛАГах, бухенвальдах, от рук непримиримых террористов, значит, Он отправил меня сюда не зря.

Но, как бы там ни было, о прямом воздействии на внешнюю политику какой-либо страны ближайшие двадцать пять лет даже помышлять не буду.

Вот где-то так и крутились мои мысли. Но сможет ли один человек все это поднять?

А почему бы нет? Нужно хорошенько упереться и постараться. Будем считать, что отдохнуть довелось в жизни прошлой, а в этой нужно поработать. Что ж, нам не привыкать, однако главнейшее сейчас – морская школа, и нужно грызть гранит науки.

Учебный процесс был разбит на следующие этапы:

Первый – пять месяцев теории по устройству парусных судов с дополнительными практическими занятиями на верфи.

Второй – до полугода плавания в качестве матроса на одном из фрегатов Императорского флота в составе эскадры. Обычно в Новый Свет и обратно. На данный период всех унтеров замещали офицеры школы, которые, кстати, через каждые три года тоже проходили ротацию и направлялись в действующий флот. За это время каждый курсант должен был сдать зачеты марсового и рулевого матроса, а также артиллериста и абордажира.

Третий – пять месяцев теоретических занятий по морской географии, навигации, лоции, системе связи, а также по военно-морскому искусству, подготовке и ведению морского боя.

Четвертый – двух– или трехмесячное плавание в должности помощника шкипера любого каботажного судна, следующего вдоль берегов метрополии.

Ну, и пятый, последний – торжественное вручение патента военно-морского офицера и грандиозная пьянка.

До этого радостного события мне еще как медному котелку, но в порт Малаги уже вошла Вторая эскадра Императорского флота и через неделю все первогодки должны были отправиться в поход. Сегодня же все шесть групп курса сдавали экзамены своим офицерам-наставникам.

Все эти пять месяцев учебы для меня прошли совершенно легко и без напряжения. Три дня в неделю у нас были теоретические занятия, а следующие три дня – практические.

На теоретических по макетам и схемам изучали устройство судов: особенности корпуса, рангоутов с такелажем и парусное вооружение. На базе этих знаний уже разбирали их типы и характеристики: начиная с не имеющих рангов шхуны и брига, заканчивая линейными кораблями, от фрегата до крупнейшего галеона. А вот практические занятия проводили на верфи.

Лично мне совершенно не нужны были все эти пять месяцев учебы. Теория мной хорошо была усвоена за месяц, месяц же понадобился для изучения теории и практики постройки судов и изготовления парусного вооружения. В отличие от абсолютного большинства курсантов-бездельников, которые только слонялись по верфи наблюдателями, деньков десять неслабо попотел: помогал борта сшивать, сам клей варил и навязался в помощники парусному мастеру. По данному поводу никто надо мной не подшучивал, хотя было немало кривых взглядов. Во-первых, все знали, что я есть состоятельный идальго, и, во-вторых, что могу дать немедленный укорот. Историю моей дуэли в столице не слышал только глухой. И, в-третьих, со всеми курсантами у меня были ровные, товарищеские отношения, а с грандом Фернандо, младшим сыном герцога Арагона, стал дружен, даже дважды приглашал его в свой маленький замок.

Между прочим, статус вольного слушателя – очень серьезная привилегия, ее имели всего четверо курсантов. Нам можно было вообще, кроме среды и субботы, не приходить на занятия, но дураков не было, с нас спрашивали, как со всех, поэтому первые два месяца некоторые дни пришлось даже жить в казарме. А вот последующие три – да, занимался делами собственными.


Из Мадрида мы вернулись без приключений, правда, в Толедо провели два дня. Первый день отдыхали и привечали выздоровевших бойцов, а на второй Изабель что-то нездоровилось, даже лекарку вызывала. Уже стал было переживать, но она рассеяла мои сомнения. Когда появилась, выглядела веселой и вполне здоровой.

– А это так, чисто женские дела, – небрежно махнула рукой, затем крепко прижалась ко мне и прошептала: – Как я счастлива, что ты появился в моей жизни.

На обратном пути она завела разговор о том, что ныне все больше сеньоров освобождаются от своих маленьких удельных армий, оставляют по дюжине кирасир, которые несут чисто охранную службу. Путешествуют же почтовыми поездами, что гораздо быстрее и гораздо безопасней. Раньше, да, соседи частенько друг друга прессовали, поэтому де Гарсиа содержали шесть дюжин кирасир. В оружейной комнате уже много лет пылились пять десятков комплектов лат и оружия, которому Педро постоянно организовывал чистку и смазку. Вот она сейчас и обдумывала: а не продать ли все это, ведь один комплект стоит не менее тридцати дублонов золотом? И не уполовинить ли замковую охрану?

В принципе мысль правильная. Когда-то читал в каком-то источнике, что уже в конце семнадцатого века в Европе никаких мелких междоусобиц среди феодалов не было. Все вопросы регулировались либо нотариально и в судебном порядке, либо на более высоком уровне.

– Думаю, радость моя, что ты права. С людьми поступай, как хочешь, только посоветуйся с Педро. В отношении лат и оружия – не спеши. Вполне возможно, что оно мне понадобится, но если тебе срочно нужны эти шесть тысяч пиастров, то я тебе их хоть сейчас дам.

– Что ты?! Ты даже не представляешь, что ты мне подарил. Ты изменил мою судьбу! Никаких денег от тебя не возьму, а если латы нужны, так я тебе их дарю. – Она погладила мою раненую руку. – И все же, милый, никак не могу понять, откуда у тебя столько денег? Ты выплатил огромное состояние за два феода и, насколько я понимаю, даже сейчас располагаешь суммой не меньшей.

Эх, знала бы ты, дорогая, что я, отправляясь в Мадрид, кроме драгоценностей и акций французской Вест-Индской компании имел при себе около двадцати тысяч серебром наличных и безналичных денег, а вернулся фактически с той же суммой, даже с некоторым прибытком пиастров в восемьсот, так еще не так удивилась бы.

– Изабель, точно так же, как существуют чисто женские дела… Помнишь, ты мне сказала? Точно так же существуют дела чисто мужские, о которых женщинам лучше ничего не знать. Но, чтобы ты чувствовала себя спокойно, скажу так: нашел клад. Нет-нет, не на твоих землях!

Она рассмеялась и ткнула мне в плечо свой кулачишко.

В замке Гарсиа нас встретили как заблудших детей, словно мы не месяц отсутствовали, а как минимум год. Радовалась вся челядь, было видно, что Изабель здесь и вправду любят.

Рядом со свободными от караула кирасирами стоял улыбающийся Иван. Одет он был вполне прилично. Не в хубон, конечно, но из-под жилета и короткого пиджака светло-коричневого цвета выглядывала белоснежная рубашка с большим отложным воротником и широкими манжетами, еще на нем были свободного покроя штаны до колен и широкополая шляпа. На ногах – желтые ботфорты с опущенными голенищами, на широком поясе висели кинжал и самая настоящая турецкая сабля в черных ножнах, отделанных желтым металлом. Рукоять обтянута кожаным шнуром, а крестовина и набалдашник, изготовленный в виде головы сокола, были из точно такого же желтого металла, вероятней всего, позолоченные.

– Ох, Михайло! – Он тискал меня и хлопал по спине. – Как мне надоели эти немцы и это ничегонеделание.

– Так-таки ничего и не делал?

– А дона Изабелла в своем письме обозначила меня как кабальеро, вот и пришлось соответствовать. Развлекался, конечно, как мог. Молодки, кхе-кхе, гарные есть, вот в этом деле здесь работы – непочатый край. А фехтовать не с кем, – он кивнул на кирасиров, – солдаты они. Обыкновенные.

– А сабелька твоя откуда, уж не затрофеил ли где по дороге?

– Куда нам, я ж не ты, который все банды испанские разогнал. Саблю сам ковал два с половиной года из местной толедской стали, – он взял ее за ножны, приподнял и вытащил до половины клинок, – а позолоту дал наложить мастеру перед самым отъездом.

Клинок мне понравился. Возможно, до моей «итальянки» по качеству не дотягивал, но был не хуже, чем в индийской сабле, которую я когда-то снял с мурзы.

Иван проживал в комнате рядом с моей, и мы до ночи планировали свое будущее. Дел накопилось множество, а времени оставалось крайне мало – занятия в школе начинались через семь дней. Решили, что прямо завтра с утра отправимся в Малагу и узаконим земли феода Сильва. И уже не в замке Гарсиа, а именно там будем разворачивать все свои дела.

Ночью к телу Изабель, к сожалению, не допустили. Сначала Мария выскочила, как черт из табакерки, и стала поперек, затем и радость моя. Был зацелован, но мягко и настойчиво выпровожен за дверь.

Мои новые владения находились немного в стороне от основной дороги, но в двух часах езды от Малаги, где-то между двумя холмами, которые являлись началом горной гряды Кордильеры-Бетика.

Мы с Иваном управились за два дня. Переночевав в гостинице, прямо с утра направились в Алькасабу, тот самый бывший дворец-крепость мавританских королей, а ныне владения графа Малаги. Немного переживал, что мое представление может затянуться на неопределенный срок, но, к своему удивлению, аудиенцию мне не назначили, а приняли тут же, прямо с утра.

Как-то уже довелось видеть эти мраморные колоны и полы триста тридцать лет тому вперед. Но тогда помещения выглядели новее, что ли? Может быть, такое ощущение сложилось из-за закопченных светильниками потолков?

Дворецкий проводил меня в тронный зал, в котором тоже когда-то был на экскурсии. Граф стоял у открытого окна с витражом и смотрел на улицу, но после объявления дворецкого повернулся ко мне лицом. Это был высокий, седовласый, крепкий мужчина с осанкой воина и угрюмым лицом. Я даже догадывался о причине его огорчений.

Представившись полным именем, предъявил свои документы. Его лицо неожиданно разгладилось.

– Это ты был на прошлом представлении ко двору? – Он даже не спросил, а подтвердил. – Неплохо, неплохо. Но имей в виду, – его лицо опять посуровело, – в моем графстве дворянам незачем резать друг друга. Изволь в будущем держать себя в руках.

– Твое сиятельство, но это же он первым…

– Знаю, – махнул рукой и перебил меня, – впредь, если подобное случится, обращайся ко мне, иначе отправлю куда-нибудь на войну. Ясно?!

– Слушаюсь, твое сиятельство. – Конечно, ему надо было что-то говорить, хотя все прекрасно понимали, что никто никогда ни к кому обращаться не будет, иначе потеряет уважение в обществе. Но в любом случае придется быть аккуратней, иначе он запросто спровадит меня к черту на кулички, на пару лет повоевать. Эх, если бы он знал, кто приложил руку к его нынешним огорчениям, то отсюда бы точно меня не выпустил.

Однако все хорошо, что хорошо кончается. Буквально тут же был вызван тенант[7], который получил распоряжение о водворении меня в феод Сильва. Откланявшись графу, мы с тенантом решили пьянку на завтра не откладывать, а, забрав из приемной Ивана и из казармы десяток отдыхающих кирасир, уже через полчаса отправились в мои новые владения.

Дорога шла вверх, через два часа, двигаясь шагом с переходом на легкую рысь, миновали небольшую каменную гряду и оказались на месте. Несмотря на рассуждения нотариуса о том, что здесь все запущено и ничего интересного нет, нашему взгляду открылась расположенная между двух холмов, заросших вечнозелеными оливковыми рощами, небольшая живописная долина. В километре от нас, в петле неширокой реки, на скальной возвышенности стоял замок, а сразу же за ним выглядывали крест храма и домики небольшой деревушки. И к замку, и к деревушкам дороги были вымощены камнем.

Основные земли располагались за рекой. Если с этой стороны территория владений была размером два на один километр, то за рекой – втрое больше. И деревня вдвое больше, домов на шестьдесят.


Было видно, что поля перед замком и за рекой кое-где вспаханы, а кое-где что-то росло. Оба поселения утопали в садах, подножия холмов были увиты виноградом. И пусть листья давно пожелтели и под дуновением слабого ветерка начинали облетать, это все равно приятного впечатления не портило.

Несмотря на отсутствие привычных глазу огромных просторов с реками, лесами и полями моих родных Кашир (здешние речушка, деревушки и замок – все выглядело как-то миниатюрно), новые владения мне понравились. А вообще, если говорить честно, то все земли Испании – это великолепный и благодатный край.

К замку мы двигались вдоль полосы леса, поросшего дубами, кое-где пихтами и кустарником терпентина, плоды которого называют черными фисташками. Известно, что из них когда-то, то есть не когда-то, а именно сейчас добывают скипидар. Копыта лошадей ступали по каменной дороге, на обочинах которой торчали кустики мирта, пожухшие листья фиолетовой лаванды и желтой календулы.

Было видно, что в данном хозяйстве порядка мало, даже там, где поля были вспаханы, всходы выглядели жидкими. И это на благодатной земле, где даже сухая палка прорастает! В той жизни в сельском хозяйстве понимал мало, так, знал кое-какие вершки о севообороте да о селекции. Но в этой-то жизни порядок ведения хозяйства прививался с детства, и, сравнивая, мог сказать одно: у наших каширских крестьян поля выглядели намного более ухоженными.

Проехав каменный мост, кавалькада уперлась в закрытые окованные ворота, покрашенные когда-то, вероятно, в желтый цвет. Пока один из воинов стучал по прибитому металлическому щиту с облезлым разноцветным гербом, осмотрелся вокруг.

Замок был приблизительно квадратного периметра со стороной метров восемьдесят. Его стены оказались пониже, чем у Гарсиа, всего около шести метров. По углам выступали круглые башни, а надвратная была прямоугольной. Из-под дальней скалы бил родник. Вода падала в ров, за тыльной стеной замка сливалась с мощным ручьем, стекавшим со стороны холмов, затем уносилась в реку. Сначала это был даже не ров, а целый песчаный карьер, раскопанный в ширину метров на двести. Сейчас же слева, сразу за мостом, его засыпали, он был загажен и вонюч. Гнилостный запах чувствовался даже здесь, у ворот.

Наконец из бойницы надвратной башни чей-то голос стал допытываться: кто, что, откуда?

– Ты что, смерд, не видишь герб графа на вымпеле? Я, тенант Умберто де Коста, уполномочен графом Малаги водворить нового владетеля земель Сильва, идальго Микаэля де Картенара де Сильва. Открывай немедленно, – разъярился офицер, – иначе испрошу разрешения твоего нового владетеля и лично повешу на воротах.

Через минуту из калитки выглянул невысокий толстый мужичок с засаленной рыжей бородкой и попросил помочь снять перекладину. Солдаты быстро управились и распахнули скрипучие ворота. Все придержали лошадей и дали мне въехать первым, тут же подбежал какой-то старик и принял поводья моей Чайки (берберийка признала меня хозяином и именно к такому имени привыкла).

Посреди вымощенного камнем двора высилась трехэтажная башня донжона с узкими бойницами-окнами. Ни одно из них не было остеклено, все только прикрывались ставнями. Домик – так себе, если сравнивать с Гарсиа, то в три-четыре раза меньше. Вдоль внутреннего периметра ко всем стенам примыкали хозяйственные постройки, на многих из них не только крыши, но даже двери обветшали.

Справа от ворот стоял выложенный камнем, накрытый козырьком колодец, от которого, как потом выяснилось, имелся выход к тому самому, бьющему из-под скалы роднику.

Мужичок оказался управляющим. Поставив его в известность о статусе своей персоны, приказал выдать солдатам вина и доложить о наличном персонале замка, а также о текущем положении дел. Выяснилось следующее.

В настоящее время в замке находилось восемь человек. Помявшись, мужичок сознался, что кроме старого конюха, все живущие здесь его близкие родственники: мать, жена, сын и три дочери. В хозяйстве имелись две лошади, его собственные, так как покойный дон Николо ему их подарил. Документов не выписал, но Бог тому свидетель.

Затем, поминутно кланяясь, мужичок провел меня по этажам донжона. Помещений оказалось немного, да и грандиозностью размеров они не блистали. Справа за парадным входом располагалась широкая, скрипучая лестница, которая вела на верхние этажи. Слева виднелся вход в столовую, там стоял длинный стол, за которым могли разместиться человек тридцать. Тяжелые деревянные стулья были расставлены вдоль стен. Тут же висели два затрапезных гобелена, отделяющие некий угол, наверное, тот самый, в котором в давние времена стояли горшки для отправления гостями естественных надобностей.

Далее по коридору имелись и другие помещения – большая кухня, два чулана и выход в пристройку с шестью комнатами для прислуги. На втором этаже располагались восемь гостевых комнат, а на третьем – хозяйские апартаменты: кабинет с библиотекой (три шкафа какими-то книгами все же были заполнены), спальня хозяина (чуть поменьше), спальня хозяйки (чуть побольше) и четыре детские комнаты.

К моменту спуска в подвал к нам присоединился Иван, который обежал все хозяйственные постройки.

– Ты даже не представляешь, сколько тут работы, – подергал он свой чуб-оселедец, торчащий из-под шляпы и заложенный за правое ухо. – А кузница есть, только, кроме двух наковален, большой и малой, в ней ничего не осталось, даже печь валиться стала. Но не беда, все поправим, и пару помещений для мастерской освободить тоже можно.

Мужичок притащил светильники и проводил нас глубоко вниз. Здесь оказалось довольно прохладно, вероятнее всего, подвалом сделали длинную, уходящую вниз пещеру, сейчас разделенную каменными перегородками. Стены и пол в помещениях, где хранились продукты, были выложены красным кирпичом. Но продуктов имелось совсем мало, и это – осенью. А винный погреб, к моему удивлению, оказался нетронут. Иван, постучав по бочкам, определил, что они почти все полные.

Да, и зиндан тоже имелся, как же без него: в дальнем углу располагались три камеры с обрешеченными и обитыми железом дверями. Как ни странно, в подвале было сухо и свежо, видимо, приточно-вытяжная вентиляция работала нормально.

Что сказать, нотариус оказался прав. Общее впечатление – удручающее. А судя по состоянию земельных угодий, подобное положение дел наблюдалось во всем феоде. Усугубляло это еще то, что и полы, и мебель побила червоточина, они трещали и были готовы развалиться.

Конечно, на два-три года, которые планировал здесь провести, особо вкладываться не стоило, но если не привести все это в приличный вид, то в будущем продать будет проблематично. Ладно, что такое деньги для любого человека? Это средство для достойной жизни. Так что, будучи далеко не бедным, уподобиться последнему жлобу и жить как попало? Решено, делаем конфетку, а деньги… Где они лежат, мы знаем, и как их поднять – тоже.

На выходе из донжона толпилось с десяток каких-то людей. Заметив, что мужичок лебезит предо мной, все низко поклонились.

– Кто вы? – Народ, услышав мой вопрос, разогнулся. Вперед выступили два крепких, добротно одетых крестьянина, один повыше, а второй пониже.

– Старосты мы, сеньор, – сказал тот, что повыше.

– А скажите мне, старосты, почему половина полей не вспахана? Почему ваши посевы столь неприглядны?

– Дык, – переступил с ноги на ногу, взглянул и потупился тот, что пониже, – какие ж они будут, если часть мужиков наш сеньор в армию продал, а часть в Новый Свет забрал. Вот земли тех, кого нет, и пустуют. А посевы такие потому, что покойный дон Николо, пусть его Матерь Божья сопроводит в рай, большую часть семян в счет двух десятин будущего налога наперед взял и продал в Малагу. Да и тягловых лошадей в хозяйствах всего ничего осталось.

– Понятно, отныне я ваш сеньор. Теперь слушайте меня, старосты. Пока не зарядили зимние дожди, все, абсолютно все поля вспахать, даже те, которые уже засеяны, разве что какое поле дало хорошие всходы, там трогать не надо.

– Но как же… и земля чужая, – начал мямлить высокий, но пришлось перебить его.

– Земля – моя, а денег и на лошадей, и на семена дам. – Хотел сказать старику-конюху, чтобы снял мои седельные сумки, но вспомнил, что любого чужака, который дотронется до седла, моя Чайка закусает и забьет копытами, как мамонта. Хоть и девочка, но очень злая, поэтому подошел сам и вытащил три пятикилограммовых мешка с серебром.

Когда возвращался, краем глаза заметил, как в открытые ворота на ослике въехал старичок в черной сутане. Здравствуй, поп! Новый год! Приходи на елку!

Однако ничего не поделаешь, и с духовной властью придется найти точки соприкосновения, дабы встать на путь мирного сосуществования. Сделав вид, что слона-то я и не заметил, опять подошел к крестьянам.

– Здесь шесть сотен серебром, разделите между собой так, как считаете нужным. Но не думайте, что можете тратить их куда попало, расход каждого пиастра проверю лично. Пройдитесь по дворам, составьте перечень всего необходимого, чтобы восстановить, где это нужно, обветшавшие двери, ставни или крышу. Может, кому корова или коза нужна, может, кому нужны соха или серпы? Тоже запишите, помогу. Деньги возвращать не надо, в течение двух лет отдадите излишками зерна и оливкового масла. Вдовы есть у вас?

– Есть! Есть! – громко и радостно закричали крестьяне, вначале угрюмые, но безгранично удивившиеся и повеселевшие после вручения трех мешков серебра.

– Вдовам будет помогать община, а я прослежу. Со своей стороны вдов закреплю за воинами, пусть наведываются раз в неделю к каждой, присматривают, может, помогут чем. Нужное это дело?

– Да! Да! – дружно и весело закричали бабы.

– Вот и хорошо. Тогда разрешаю задавать вопросы.

– Простите, сеньор, – хитровато взглянул из-под кустистых бровей невысокий староста. – А мельница у нас будет?

– Мельница?

– Да, сеньор, если мы поставим мельницу вон там, на втором холме, то к нам будут приезжать еще из восьми ближних деревень. И нам выгода, никуда далеко ездить не надо, и вам – дополнительная десятина муки и масла.

– Ладно, будет вам мельница. А скажите-ка, старосты, мне нужна будет прислуга в замок. В моих деревнях можно нанять или в Малагу ехать?

– Зачем же в Малагу, сеньор, у нас своих красивых девок полно, – сказал высокий. – Если сеньор пообещает, что ту, которая станет непраздной, одарит двадцатью дукатами, то любая захочет.

– Да, любая, – зашумели крестьяне. – Мужиков-то нету.

– Ну если от меня сие случится, то получит намного, намного больше. Но если от кого другого, то разыщем, набьем по заднице и женим. Так устроит?

– Да! – весело зашумели крестьяне.

– Тогда все, ступайте. Хочу увидеть уже сегодня, как вы пашете, прямо после сиесты.

Дальше оттягивать общение со священником было нельзя. К нему и так выстроилась для благословения толпа народа, набившаяся во двор замка.

– Иван, – тихо сказал и обернулся к ухмыляющемуся ближнику. Ему, видно, понравились первые распоряжения нового феодала. – Ты делай, как я. Сейчас идем на благословение к падре, но крестимся по православному.

– Та ты что, Михайло?! – зашипел он. – Не пойду я к этому козлу католическому.

– Ты это брось, ближник, нам здесь еще два-три года жить предстоит и ковать будущее. Или ты хочешь, чтобы нас сгноили? Или сожгли? Или, может быть, давай прямо сейчас побежим отсюда куда глаза глядят?

Иван помолчал с минутку, затем кивнул:

– Добре. Только обещай, что, как придем в Украину, наведаемся в Киевскую Лавру, на прощу.

– Обещаю. Думаю, нам не только в Лавру предстоит сходить, но и на Афон или в Константинополь.

– Тогда согласен, иди спереди, а я – следом.

Падре был невысокий сухонький старичок, которому тоже понравились первые поступки феодала. Забегая вперед, скажу, что мы с ним поладили. Вначале народ немного косился, увидев, как мы крестимся, но падре Иоанн, тезка моего Ивана, в церкви на проповеди, на которой довелось присутствовать и мне, объявил о благосклонном отношении его святейшества папы к ортодоксам, которые находятся в поиске пути к праведному храму. И что их сеньор – очень хороший сеньор.

Конечно, хороший. Особенно явным это стало после того, как храму было пожертвовано сто пиастров, а нанятые мной строители его капитально отремонтировали. А народу что? Народ привык безоговорочно доверять своему священнику.

Падре почему-то втемяшилось в голову, что его предназначение на старости лет – это наставление меня молодого на путь истинный. И, дождавшись моего очередного (после занятий в школе) возвращения в замок, он сразу же объявлялся, навязывался сыграть партейку в шахматы. Вот так, каждый раз дегустируя кувшинчик нового вина, двигая фигуры, он любил произносить проповеди. Никуда не денешься, приходилось даром терять полтора-два часа драгоценного времени и терпеть. Впрочем, я старался ни на какую конфронтацию с ним не идти, а больше слушать.

Он же и порекомендовал мне нового управляющего. Мужичка, который встретил меня в день приезда, вместе с его семейством я выгнал в тот же день, разрешив забрать две повозки с имуществом, погрузку которого тщательно проконтролировал Иван.

Мы тогда оставили в замке пятерых солдат с сержантом (за отдельную плату), а сами после сиесты вернулись в Малагу. Прежде чем проставляться за водворение в кабаке, успел навестить и архитектора, и будущего управляющего.

Архитектора-венецианца рекомендовал дон Умберто. Сказал, что в Мадриде и Малаге тот построил несколько дворцов и только сейчас закончил реконструкцию одного из графских замков. Архитектор считался специалистом дорогим, но квалифицированным и модным. К счастью, он не был занят, и наше знакомство состоялось. Мы договорились, что завтра он возьмет мебельщика и отправится определяться с объемами работ. Кроме того, я высказал ему свои пожелания, которые заключались в следующем.

Первое – расчистить ров и заложить проемы каменного моста у центральных ворот, а также сложить плотину с подъемным шлюзом из каменного дуба у тыльной скалы и таким образом вместо вонючей ямы организовать красивое озеро.

Второе – всю столярку в замке заменить, а мебель сделать в венецианском стиле из африканского дерева: белого, красного и черного. Такую, какую я видел у графа.

Третье – все оконные проемы остеклить, а окна поставить открывающиеся.

Четвертое – построить ветряную мельницу для помола муки и давки оливкового жмыха.

Пятое – отремонтировать храм и организовать ремонт крестьянских домов и хозяйственных построек.

Шестое – все это должно быть выполнено за два месяца.

Никакого удивления мои пожелания не вызвали, разве что остекление. Сказал, что это будет стоить очень дорого.

Забегая вперед, признаюсь, что симпатичную конфетку получил. И красивое озеро, и отремонтированные замковые постройки, и красавец-донжон с интересным интерьером комнат и новыми полами, и шикарную мебель из красного, белого и черного дерева. И остекленные окна. А в отношении благ, созданных крестьянам, даже не говорю.

Но да, обошлось все недешево. Если все постройки, ремонт и мебель потянули на семь тысяч пятьсот, то остекление – на две четыреста. Однако нисколько не жалею. Знаю точно, что вложенные в крестьянские хозяйства затраты за два года вернутся с лихвой, при этом крестьяне будут вспоминать своего благодетеля всю оставшуюся жизнь. Что же касается всего феода, то, по словам архитектора, найти на него покупателя за четырнадцать-пятнадцать тысяч не составит труда. Говорит, на одни окна взглянуть – и любого потенциального покупателя они сразят наповал.

И управляющий у меня великолепный хозяин. То есть хозяйка.

Падре, услышав, что мужичок получил отставку, одобрительно кивнул и присоветовал пригласить на эту вакансию вдову Марию, муж которой работал замковым кузнецом, но сеньором был отправлен в армию, где и погиб. Она – сводная сестра бывшего феодала Николо, рожденная от простолюдинки, не раз спасала хозяйство, когда отец и сводный брат влезали в разные авантюры с векселями компаний-однодневок, лишь бы заработать быстрые деньги. Этим в конце концов и угробили феод. Когда отец умер, Николо расправился с семьей Марии, а ее изгнал из замка вместе с малолетним сыном.

Дом, где она квартировала, находился справа от порта, в квартале ткачей. Было уже около восьми вечера, к этому часу народ возвращался с работы, поэтому надеялся застать ее дома. У входа в маленькую комнатушку меня встретила худенькая, бледная женщина лет тридцати в когда-то синем, а ныне выцветшем коротком пиджаке с широкими лацканами, шалью на плечах и многоярусной зеленой юбке. А башмаки ее просили кушать. За столом сидел парень лет четырнадцати, что-то мастерил.

– Мадам Мария?

– Да, но… Вы назвали меня на французский манер. – Она посмотрела хмурым взглядом, затем тряхнула черной гривой волос, вздернула подбородок и сказала: – Вы ошиблись, сеньор, я – не из благородных.

– Прекрасно знаю, кто вы, мадам.

– Что вам угодно, сеньор? – Парень, услышав последние слова матери, вскочил, напрягся и угрюмо уставился на меня.

– Разрешите представиться: идальго Микаэль де Картенара де Сильва. – Вот сейчас вывел их из состояния угрюмости и привел в состояние удивления. – Да-да, отныне я владетель этого феода. Хочу предложить вам работу, да и вашему сыну у меня нашлось бы интересное дело, тоже чего-нибудь мастерил бы, не бесплатно.

Вот так и нанял ее с испытательным сроком три месяца и выдал подъемные сто пиастров. Сказал, что эти деньги не возвращаются, и она может распоряжаться ими как угодно. Еще выдал двадцать пиастров на двуколку с лошадкой, так как по хозяйству другой раз придется помотаться, а пешком она этих расстояний не осилит. Определил ей плату в одну двадцатую дохода от всего хозяйства. Глаза Марии радостно блеснули, видно, хорошо знала возможности феода.

Уже давно прошли три месяца испытательного срока, но об этом назначении пожалеть не довелось ни разу. Она прибыла в замок на управляемой сыном двуколке, прилично одетая, с нетерпением в глазах и явной жаждой деятельности. Как-то сразу все сельскохозяйственные и внутризамковые дела захватила в свои руки, советовалась только по серьезным хозяйственным вопросам, но в вопросы финансовые не лезла совершенно, понимая, что они находятся только в моей компетенции.

Самую большую комнату на первом этаже распорядился отдать ей. Там сделали специальный ремонт, такой же, как и в гостевых комнатах, и обставили хорошей мебелью.

Ее сын Андрес потянулся к Ивану и пропадал с ним в кузнице, кстати, в той самой, в которой когда-то работал родной отец. Я запретил использовать его в наших делах, даже в качестве мальчика на побегушках. Но выполнять какие-то незначительные кузнечные работы мы ему разрешили, Иван даже кое-чему учил.

В общем, не будет преувеличением, если скажу, что мадам Мария по большому счету была счастлива.

Гужевой транспорт в день делает около тридцати километров, поэтому от замка Гарсиа до моего феода нужно было добираться два дня. Позавчера, проснувшись после проставочного сабантуя в кабаке, где снова вусмерть напоил двух знакомых морских офицеров и Умберто, отрядил Ивана перевозить наше толедское железо, а сам занялся организацией отправки и сопровождения строителей. В письме к Изабель попросил направить в мое распоряжение (временно, но на мое содержание и довольствие) семерых бойцов, которые должны были сменить солдат графа. Написал, что срок их службы согласуем дополнительно при скорой встрече.

Архитектор Лучано привел с собой сорок шесть человек, которые, прибыв на место, приступили к работе незамедлительно, без каких-либо раскачек. Нет, это были не узбекские работяги на просторах бывшего Союза и не негры на строительных объектах Южной Африки, которым в процессе работы нужно раз десять то ли помолиться, то ли потанцевать. Эти же в первый день приступили к чистке рва и приведению в порядок хозяйственных построек. Отремонтировали и оборудовали казарму, изготовив по моему рисунку прочные двухъярусные нары, разместили их с нормальными боковыми и центральным проходом. Получилось восемьдесят мест.

Работа шла споро не только в замке. В храме и деревнях также работали три бригады. С поставками материалов проблем не возникало, из Малаги ежедневно поступало восемь повозок с камнем, шлифованным мрамором, кирпичом, брусом, доской и черепицей, а также известью и вулканическим пеплом, из которых мешали своеобразный цемент.

К моменту прибытия Ивана проемы моста были заложены камнем, что превратило мост в дамбу, а с тыльной стороны замка, у выхода рва к петле реки, полным ходом возводилась плотина. На донжоне полностью меняли кровлю и крышу, а на третьем этаже вовсю работали отделочники.

Стоя на стене, с нетерпением ожидал приближающийся обоз и наблюдал за копошениями крестьян. Три четверти полей были уже перепаханы и пересеяны, имелось основание считать, что к моменту начала затяжных дождей будут окончены не только все наружные строительные работы, но и полевые.

Занятия у меня начинались через три дня, и мне хотелось еще успеть сгонять в замок Гарсиа. И не только для того, чтобы забрать некоторые свои вещи.

Наконец в воротах появился обоз из пяти повозок, во главе с Иваном на вороном мерине и в сопровождении семерых кирасир. Их сержанта знал хорошо, это был Антонио, мой напарник в том самом бою с бандитами под Толедо.

– Ну ты и наворотил, – сказал Иван, стоя посреди замковой площади и оглядываясь вокруг. – Да, это не мой хутор.

– Иван, а чего пять возов? Должно же быть три.

– Так дона Изабелла распорядилась, сказала, что ты знаешь. Загрузили пятьдесят три комплекта лат с оружием, да и бойцы тоже свои вещи забрали. Вот и получилось пять возов.

– А! Да-да, знаю, – кивнул, повернулся лицом к спрыгнувшему с лошади Антонио и сказал по-польски: – Ну что, Антон. Придется и мне послужить немного.

– Чего там, немного… Я к вам, ясновельможный пан, насовсем. Если возьмете.

Недоуменно перевел взгляд на Ивана.

– Так дона Изабелла уволила десятерых солдат и предложила послужить какое-то время тебе. Сейчас даже латы, которые на них, находятся в твоей собственности. Трое ветеранов решили остаться в деревнях у вдовушек, Антона хозяйка не отпускала, но он упросил. А остальным шестерым все равно, что здесь, что там.

– Понятно. С тобой потом поговорим, – кивнул Антону, затем повернулся к солдатам и перешел на испанский: – Сейчас помогите разгрузить телеги. Оружие и латы несите пока в надвратную башню, а все остальное – в кузню. Вот он покажет, – подозвал мальчишку Андреса. – Затем смените солдат графа и отгородите в казарме угол. Строителей два месяца придется потерпеть.

Захватил Ивана под руку и потащил в сторону.

– Принимай, брат, дела. А мне тоже надо в замок Гарсиа смотаться, кое-какие вещи забрать.

– Так я привез все, – сказал Иван, – дона Изабелла лично собрала. И одежда в сумке, и деньги в мешках, а тубус с документами ты с собой забрал.

– Странно.

– О! Ты ж не знаешь. У них там целая куча новостей. Она же замуж выходит.

– Как замуж? – Сердечко собственника екнуло. – За кого?

– Так в тот день, как мы уехали в Малагу, прибыл дядька ее покойного супруга, Карлос де Гарсиа. Говорят, всю жизнь в море провел, семьи и детей нет, приехал к доне Изабелле погостить, потом вдруг на следующий день они объявили о помолвке. Не знаю, правда, зачем он ей нужен, ведь дядька старый, ему давно за шестьдесят, худющий и вид болезненный. Как бы вскорости копыта не отбросил.

Слушал Ивана, а в голове билась мысль: «Зачем? Почему?» Сознание не могло постичь создавшуюся ситуацию. Действительно, рано или поздно пришлось бы решать вопрос с феодом. Никто из других ветвей Гарсиа ее, бездетную или бесплодную, не воспитывающую наследника, надолго в покое не оставил бы, уж слишком лакомый кусочек. Но зачем выходить замуж за больного старика? Ведь через год-два тот может умереть, а ее проблемы вернутся.

– Но как человек он мне понравился, – продолжал Иван, – мы с ним полдня проговорили. Ему кто-то что-то и о тебе наговорил, но, видно, хорошее. Все удивлялся, как столь молодой идальго может быть таким удачливым. Эх, если бы он только знал, как я сам тебе удивляюсь, – хлопнул меня по плечу земляк, – пошли, заберешь свои деньги.

Закинув мешок с деньгами на плечо, я на минуту остановился. После этих новостей осталось какое-то ощущение пустоты, сознание многоопытного мужчины, повидавшего жизнь, ушло в тень. Только слабые струны совсем еще молодой души тренькнули расстроенно и глухо.

Глава 2

Не сразу мы присоединились к эскадре и не сразу вышли в море. Пока находились на внутреннем рейде, нас три дня гоняли по вантам на мачты и реи, и только затем фрегат совершил первое двухдневное каботажное плавание с выполнением различных эволюций. Очень хорошо помогало то обстоятельство, что на судне оставалось тридцать шесть старых матросов, глядя на которых молодые дворяне изо всех сил старались не потеряться и не отстать.

За собой, для упражнений по орудийной стрельбе, мы притащили на буксире какой-то двухмачтовый тендер – совсем старую лоханку. Каждый из нас и заряжал орудие, и банил, и трижды производил выстрел. Не так-то просто, скажу вам, потопить деревянный парусник, мы в него столько ядер всадили, почти в упор, а он все не хотел тонуть.

Вспомнил, как недавно на верфи сняли со стапелей точно такой же красавец-фрегат. Тогда, глядя на пятьдесят две махины-пушки, подумал о возможности их замены на шесть-восемь простейших трехдюймовок Барановского модели девятнадцатого века, установленных поровну с каждого борта. При правильных боеприпасах этот фрегат был бы непобедим даже для двух линейных кораблей. Такую пушечку, причем более серьезного калибра, мне изготовить – элементарно. Есть проблема с нарезкой ствола, но лет за пять-шесть совершенствования станочного парка и инструментального производства проблему выведем в разряд вопросов и решим.

Ничего более интересного придумать не смогу по простой причине – не хватает знаний. И с боеприпасами тоже придется серьезно поэкспериментировать, несмотря на то что, например, технологию изготовления бризантного или фугасного снаряда, а также минометной мины представляю неплохо. И все же компетенция моя в этом деле – слабенькая, только кое-какие вершки. Однако дилетантом себя не чувствовал, так как на основном производстве химкомбината, где многие годы довелось трудиться главным механиком, выпускались не только сельхозудобрения, но и совершенно определенные взрывчатые вещества. В законсервированных цехах военпрома стояло оборудование для производства патронов, мин и снарядов, на котором мои люди периодически производили плановые регламентные работы.

Еще вспоминалась увиденная когда-то в Севастопольском музее Черноморского флота короткоствольная лафетная карронада с винтовой регулировкой подъема ствола. Эту изготовить совсем несложно. Кроме того, что она более проста в обслуживании, ее скорострельность в четыре раза выше любой современной пушки. Сейчас даже этот примитивный ствол может не просто произвести революцию в тактике морского боя, но и обеспечить гегемонию любой морской державе.

А еще пулемет требуется, и не только в пехотные части. Обязательно нужно установить хотя бы по одному на бак да на корму каждого крейсера.

Естественно, пулемет в привычном понимании этого слова серийно не смогу запустить и за десять лет. Впрочем, если поднажать, то смогу, но считаю это сейчас ненужным и вредным. Незачем гнать лошадей, уж лучше пусть будет задел на перевооружение нормальным автоматическим оружием для будущего поколения, а мы и с картечницей Гатлинга поставим всех на уши. Шестиствольную картечницу изобретения того же девятнадцатого века неплохо однажды рассмотрел, но уже в Брюссельском музее.

Будущему моему флоту на первом этапе нужны именно небольшие быстроходные крейсеры, а большие линейные пока без надобности, разве что придется продумать вопрос доставки десанта.

Не откладывая мысли в дальнюю ячейку черепной коробки, в тот же вечер приступил к созданию схем и чертежей.

Не знаю, стоит ли заниматься гладкоствольной дульно-зарядной карронадой, но сначала вырисовал все ее элементы. Пусть на всякий случай будет. Определился с размерами ствола: длиной, толщиной стенок и калибром сто пятьдесят миллиметров, затем вычертил схему скользящего деревянного лафета с системой креплений. Потом посмотрел на листочки с эскизами, на каждом из них поставил в верхнем правом углу знак вопроса и отложил в сторону. Вероятней всего, свой будущий флот этой пушкой оснащать не буду, но вот на быстроходный флейт, который собираюсь заказать на Малагской верфи, поставить ее было бы неплохо. Но – тайком.

Элементы казнозарядной пушки и картечницы чертил уже без всяких вопросов. Глубокой ночью два десятка листов чертежей и эскизов, готовых для изготовления деревянных макетов, легли в ящик секретера, пополнив чертежи восьмидесятимиллиметрового миномета, револьверов велодог и кольта с откидным барабаном, а также винтовок – с рычажным затвором и трубчатым магазином типа винчестера-семьдесят три и револьверной.

Вот и все, бризантные или осколочно-фугасные снаряды на корабле противника шороху навели, картечницы предабордажную зачистку обеспечили, а на абордаж, если надо, военные морячки пойдут с револьверами да палашами, добить то, что останется.

Совершенно очевидно, что мой флот со специально подготовленными экипажами кораблей, оснащенный и вооруженный подобным образом, не сможет победить ни одна страна мира.

Но это вопрос будущего, а сейчас наш фрегат возвратился в порт Малаги, чтобы присоединиться к Императорской эскадре.

Не все отправятся в дальний поход. Один курсант сорвался с канатов и разбился насмерть, а еще двое тут же написали рапорт об отчислении. Мой офицер-наставник говорил, что для наших восьмидесяти восьми курсантов это нормально. Обычно в таких случаях уходят три-четыре человека из ста. Ибо убивать противника, командуя пушкарями и картинно размахивая шпагой, – это одно, а натурально умирать самому – совсем другое.

Какое будущее ждет этих ушедших? Да никакое. Говорят, большинство из них (чтобы вместе со своей тушкой не притащить в родительское гнездо кусок позора) даже домой не возвращаются, а сбегают в Вест-Индию или Новый Свет. Правда, встречаются единицы, которым и на это наплевать.

Мы с Иваном расстались в порту еще пять дней назад. Нет, он не провожал меня, он отправился во Францию, взяв помощником Антона.

Сейчас, после войны, каботажные суденышки ходили туда регулярно.

Изначально это путешествие было именно в моих планах, рассчитывал совершить его сразу же по окончании школы. Но у меня появился разумный и деятельный ближник, который предложил этот мешок взвалить на собственные плечи. Почему бы и нет? Тем более что у него там имелись свои завязки, оба бывших пленника, с которыми работал в Толедо, оказались родом из Марселя.

Собственно, мне предстояло выкупить из рабства сотню молодых парней православного вероисповедания. Сделать это можно было на рабских рынках Порты, а Франция на протяжении столетий, фактически до начала двадцатого века, была ее верной союзницей. Французские купцы беспрепятственно шастали по всем турецким портам.

Не знаю, сколько на это (с учетом доставки в Малагу) уйдет денег, но думаю, от четырехсот до тысячи цехинов улетит. Можно было рассчитываться векселями, но Иван посчитал нужным отправиться с золотом. Тысячу сто золотых монет у меня было, но решил на всякий случай выдать резервный запас. Мало ли что в жизни бывает. Поэтому пришлось сдать Ицхаку и драгоценности, оставшиеся после экса, за которые получил еще шестьсот двадцать золотом. Ну этих-то денег точно хватит.

– Брат, – напутствовал Ивана в дорогу. – Мне рабы не нужны. Внимательно смотри им в глаза. Но и таких, которых через два-три дня придется убить, лишь бы не портили все стадо, тоже не покупай.

– Михайло! Не учи. Мне недивительно, что ты в этом тоже разбираешься, но я старше тебя и лучше понимаю, из кого будет добрый казак, а из кого нет.

– Ладно-ладно. И еще одно, мне неважно, на каком языке они говорят, новой грамоте все равно всех обучать придется, вот и языку обучим. Лишь бы «Отче наш» прочитали правильно. Понятно? Тогда – с Богом! – перекрестил и Ивана, и Антона.

Когда мы обсуждали идею этой поездки и пригласили на разговор Антона, тот удивился:

– А почему ясновельможный пан не хочет набрать местных? И ехать никуда не надо, и в три раза дешевле обойдется. И воспитать можно преданных солдат.

– Считай это, Антон, моей прихотью.

Не мог пока ему поведать свои мысли. Боец он хороший и рассудительный, но пусть еще Иван посмотрит со стороны, если все нормально, тогда приблизим. И кое-чего объясним.

Нет, о пришельце из будущего даже самому ближнему ближнику рассказывать не буду, и о расстановке мировых сил, сложившейся к началу двадцать первого века, тоже никому знать не следует.

После того как Он меня сюда отправил, ничего подобного уже не случится. Не сможет теперь усилиться ни Европа в общем, ни Британия, например, в частности. Да и страны США как таковой теперь никогда не возникнет. А еще нужно успеть лет за двадцать пять подняться… Нет, подняться нужно именно за двадцать пять лет, вот тогда и будет возможность стать подошвой своего ботфорта на некие ключевые точки этого мира и во всеуслышание заявить о себе.

Однако прихватизировать и удержать пятую часть мировых ресурсов, даже имея мощную военно-промышленную машину, без серьезного политического и идеологического базиса невозможно. А на чем у нас ныне зиждется идеология? Правильно, на религии. Поэтому, Антон, тебе, как пока что униату, совершенно не понять, почему мне нужны ближники, целовавшие православный крест. Именно так, а не иначе. Только так мое прогрессорство не улетит коту под хвост, а мои земли лет через пятьдесят не распылятся между европейскими монаршими домами.

Чем это кончится для земли моих предков? Да ничем хорошим. Как плодила она рабов, безъязыких «одобрямсов» и жаждущих корыта нигилистов в той жизни, так и в этой плодить будет. И тогда опять не избежит ни ГУЛАГов, ни бухенвальдов.

Это не значит, что в моей стране не будут жить люди других вероисповеданий. Пусть живут много и долго. Потом. После того, как у меня будет создана доминанта государственной православной религии. Не потому, что являюсь таким строгим радетелем веры, нет, к любой религии всегда относился нормально и терпимо. В той жизни так сложилось, что даже Рождество приходилось праздновать дважды, и по православному, и по католическому обряду. Думаю, Он на меня за это признание не обидится, ибо и так все знает.

В общем, не дав возможности моим вероятным оппонентам получить будущие материальные преференции в виде неизвестных пока земель, ослабив их идеологически и создав мощный военно-политический противовес, можно будет говорить о кардинальном изменении мирового порядка, но главное – о необратимости этих изменений.

Теперь – политика.

Дерьмократии, когда при внутриклановых играх в поддавки краплеными картами разыгрывается банк созданных нацией богатств, однозначно не будет. Не будет доступного корыта, значит, и не будет радостно кивающих и аплодирующих болванчиков, ложными документами доказывающих, что вместе с ними бурно аплодирует весь народ.

Только абсолютная монархия с сословным делением общества. Да, дворяне будут. Это будут те люди, которые на всех уровнях понесут мешки, наполненные ответственностью. Но только монарх будет иметь наследственное право, дети же наши, кроме моего наследника, станут доказывать свою нужность государству. Только трудолюбие и профессионализм возвысят и позволят стать кем-то, и никак иначе.

Считаю, что внутренняя политика должна быть социально направленной на человека труда, ребенка, кормящую мать и инвалида. Все. Здоровый и неимущий бездельник должен находиться вне закона и жить как минимум в шахте. Нельзя ему бродить по улицам и смущать неокрепшее сознание подрастающего поколения.

Внешняя же политика будет иметь славянофильскую направленность. Нет, не собираюсь по отношению к прочим народам вести политику национал-шовинизма, но и братьев славян учить жить не хочу и не буду, только помогать на взаимовыгодной основе. Решит, например, подросший и возмужавший Петр Первый, что общественно-политический строй его государства в том виде, в котором оно существует, ему более экономически выгоден, ну и пусть. Мы и так ему дали бы много дефицитной меди и серебра, помогли бы кораблями и технологиями. Теперь же, к взаимному удовлетворению, обменяем все это на молодых рабов. Ведь мне ой как надо будет разбавить свое население бледнолицыми православными!

Честно говоря, изначально ела меня червоточинкой мыслишка: а нужно ли все эти проекты воплощать в жизнь? Не проще ли перебраться с командой куда-нибудь на остров Фиджи и жить там корольком-пузом-кверху в свое удовольствие, завести гарем шоколадных аборигенок и курить бамбук?

Это молодой организм так смущал мою душу. Но в конце концов определился раз и навсегда, прогнал червь сомнения, ведь одну жизнь уже повидал. А владея исключительно революционными знаниями для этого времени, решил прожить более интересно. И если уж придется умереть, так пусть это случится в бою, а не от тоски.

Первое время размышлял об этом ежедневно, так и сохли мозги, рассчитывая тот или иной шаг моего будущего бытия. Утопичны эти планы или нет, не знаю, но дорогу осилит идущий. А жизнь поправит.


К концу ноября зарядили беспрерывные дожди, но мои крестьяне успели вовремя отсеяться, а строители выполнили все наружные работы. На холме стояла ветряная мельница, а староста, невысокий и с хитроватым выражением лица, привел своего старшего сына – утверждать мельником, где-то он его все-таки обучил. Перед замком, справа от моста, разливалось озеро, воды уже набралось до половины. Церковь, крестьянские подворья и замок были отремонтированы, а внутри донжона велись отделочные работы.

И вот перед самым Рождеством наконец завезли и расставили мебель, на новые полы расстелили ковровые дорожки, а остекленные окна украсили тюлем и портьерами.

Все эти дни заниматься ранее запланированными мероприятиями не было никакой возможности. Иван, восстановив и хорошо оборудовав кузницу, вместе с подмастерьем Андресом фактически пахал на хозяйства деревень и ковал разные изделия по заказам строителей, при этом извел до трех тысяч фунтов кричного железа.

Занятия меня не заколебали, было даже интересно. Только ближе к вечеру нападала зеленая тоска, в голову лезли разные мысли. Частенько вспоминались и Изабель, и Мари из той жизни. Как это ни странно, но душу иногда подрывало из-за обеих одинаково, может быть, потому, что они были так похожи друг на друга? Однако взял себя в руки, задавил свои и Женькины чувства, посчитал этот этап прожитым и перевернул страничку. С Изабель встретиться все же придется, деньги за латы и оружие нужно вернуть обязательно.

Теперь мысли начали роиться вокруг родного дома, там, в Каширах. Как моя сестричка? Как братик? Что поделывает конопатенькая Любка, ждет ли меня, или, может, уже нет?

Чтобы прекратить неконструктивные терзания, решил поступить, как в армии – исключить из быта любое свободное время. В светлое время суток шабрил станины будущих токарного и универсального станков. А перед сном взял за привычку садиться за стол, вспоминать, группировать, записывать и систематизировать имеющиеся знания.

Изготовил из тростинки наливную ручку с пером, похожую на ту, которую когда-то придумали китайцы, и за два месяца извел больше тринадцати килограмм бумаги. Почему тринадцати? Да потому, что взвесил. Ицхак мне сделал все-таки эталонный дециметр и килограмм. А дальше мы с ним изготовили наборы весовых пластинок – от одной сотой грамма до пяти грамм, а также гири – от десяти грамм до пяти килограмм. Кроме того, сделали стаканы на пятьдесят, сто и тысячу грамм воды, а также линейки, раздвижные скобы, транспортиры и циркули.

Эталонных измерителей было изготовлено по четыре комплекта. Рассчитался с Ицхаком хорошо, но порекомендовал не распространяться о странном заказчике.

Так вот, о записях. Почему-то первыми в голову полезли воинские уставы: строевой, а также гарнизонной и караульной службы. Далее, хорошо вспомнился боевой устав Сухопутных войск СССР, правда, все три части, говорящие о несении службы в подразделениях, по рангу стоящих выше полка, никогда не читал, поэтому ничего и не записал. Зато разрисовал схемы рукопашного и ближнего боя с активным применением штык-ножа и стрельбой в упор. Потом вспомнил даже кое-что из боевого устава кавалерии, который листал когда-то от нечего делать, будучи в наряде помощником дежурного по части. Его положения вполне можно применить к реалиям сегодняшнего дня. Что касается морского устава, то нынешний испанский очень даже неплох, просто доработал его в соответствии с будущими возможностями моего флота.

Со званиями определился следующим образом.

1. Пехотные части:

Рядовой состав: рядовой, капрал (командир звена из трех бойцов).

Сержантский состав: сержант (командир отделения) и старшина (интендант ротного уровня).

Офицерский состав: прапорщик (штабной порученец, фельдъегерь), младший лейтенант (интендант батальона), лейтенант (командир взвода), старший лейтенант (интендант полка), капитан (командир роты), майор (командир батальона), подполковник (начальник штаба полка или интендант бригады), полковник (командир полка, начальник штаба корпуса, интендант армии).

Генералы: бригадный генерал, генерал корпуса, генерал армии, маршал.

В интендантской службе младшему лейтенанту сразу же будет присваиваться звание старшего лейтенанта, затем подполковника и полковника.

Боевой лейтенант получит очередное воинское звание – капитан.

Базовым подразделением определил пехотное отделение в составе десяти человек. Во взводе – три отделения, в роте – три взвода и пулеметное отделение из трех картечниц, в батальоне – три пехотные роты и одна минометная, в полку – три батальона и артиллерийская батарея из шести мобильных стволов.

2. Армейская кавалерия – ее решил делать только регулярной. Звания оставил те же, что и в пехотных войсках, только отделение стало десятком, взвод – эскадроном, а рота – сотней. В каждой сотне – три пулеметные тачанки. В полку – шесть кавалерийских сотен.

От более чем столетнего опыта запорожских и донских казаков в свете освоения огромных территорий, занятых туземцами, отказываться тоже глупо. Это, считай, станут самые надежные внутренние войска. А чины пусть будут у них привычные, здесь ничего выдумывать не надо.

3. Военно-морской флот:

Рядовой состав: матрос, старший матрос.

Сержантский состав: сержант, старшина (боцман).

Офицерский состав: мичман (интендант на крейсерах и выше), лейтенант, капитан (командир нелинейного корабля) и капитаны третьего, второго и первого рангов (командиры кораблей от крейсера и выше).

Высший офицерский состав (командующие соединениями): контр-адмирал, вице-адмирал, адмирал флота.

4. Главнокомандующий – монарх. Мое величество.

Когда набил оскомину от написания уставов, стал упорядочивать свои идеи о будущих владениях.

Метрополией решил сделать кусок Северной Америки со столицей в районе будущего Фриско или Окленда. Правда, называться они будут теперь совсем иначе. А территории от Аляски до Мексики и от Скалистых гор до Тихого океана – это около половины континента с богатейшими запасами всей таблицы Менделеева. В этих местах до середины восемнадцатого века не должен был появиться ни один европеец.

Теперь появится.

Развиваться буду от Гавайских островов, через Дальний Восток и Океанию, потом перейду на Австралию и Новую Зеландию. В том времени, если не учитывать болтавшихся в тех местах не помню когда одного с половиной голландца и двух с половиной португальцев, еще лет сто никакого движения не было. В данном же случае у меня будет форы не более тридцати-сорока лет, пока по нашим следам не хлынут массово голодные европейцы, которые возжелают откусить хотя бы кусочек вкусного пирога. Вот тогда-то и придется заручиться поддержкой союзников: позвать на помощь бедную на международный кредит доверия, но богатую на человеческие ресурсы Россию, а также воюющую на всех фронтах Испанию.

С его православным величеством Петром договорюсь. К этому времени своим вмешательством в Европе создам такие обстоятельства, при которых даже Полтавской битвы не будет.

Его католическое величество или, вероятнее всего, его деятельное окружение, спровоцирую на долгую дружбу ровно через двадцать пять лет, в начале войны за испанскую корону.

В успехе переговоров не сомневаюсь, так как предъявлю себя как могущественного игрока, – и одному, и другому мое участие, как сиюминутное, так и перспективное, станет исключительно выгодно. Но с Петром начну закулисную игру много-много раньше, лет на десять.

Таковы стратегические задачи, но чтобы их решить, нужно поработать над задачами тактическими: создать базу подскока, на которой аккумулировать материальные, человеческие и производственные ресурсы. Места лучше, чем Южная Африка, историю которой знаю прекрасно, для этих целей просто не существует. Именно здесь будет самая первая и главнейшая колония моей империи, а колоссальные запасы золота и алмазов, добытые в тех местах, пойдут на создание фундамента государства. Именно из африканского дерева построю мой первый флот, правда, его там мало, но для моих целей более чем достаточно. И где находятся железомарганцевая руда, уголь, известняки, олово и серебро со свинцом, представляю прекрасно. Ну а где в ЮАР мировые запасы меди, в двадцать первом веке знает любой школьник. Только придется везде топать собственными ножками, но ничего, не отвалятся. Думаю, лет за пять до выхода на старт управлюсь. (Вытащил чистый листок и сверху написал: «Медицина?» – ниже написал: «Гигиена!» – и отложил в сторону, для будущих размышлений).

Именно из Африки начнется моя экспансия в мир.

К сожалению, в районе будущего Кейптауна уже пару лет должны сидеть голландцы. Но мне точно известно, что на протяжении ста пятидесяти лет они выше чем на двести километров не поднимались, считалось, что там места, не пригодные для жизни. Вот пусть там и сидят, а мы лет двадцать поживем инкогнито, пока не нарастим мышцы. Вероятность того, что какой-нибудь чужой кораблишко будет шнырять мимо наших фортов, насколько мне известно из истории ЮАР, ничтожно мала. Но ничего, если что-либо и появится, то обязательно утопим. А как задачу близкой перспективы, наметил себе освоение перевалочной базы на Канарах.

Однако все это в будущем, после демонстративного похода по Украине.


Двадцать восьмого декабря, по окончании празднования Рождества, ко мне в кабинет прямо с утра приперся хмурый Иван и оторвал от реторт, пробирок и химических реактивов.

– Фу, как у тебя здесь смердит. Окно открой.

– Чего приперся, – огрызнулся, но окно и вправду надо было открыть.

– Давай-ка, ваша светлость, делом заниматься, – сказал он.

– А мы чем занимаемся?

– Не знаю, что делаешь ты, но я работаю деревенским кузнецом.

– Так пусть всякие эти мотыги Андрес клепает.

– Он и так клепает.

– Вот и прекрасно, а ты отдохни еще четыре-пять деньков.

– Я уже и так наотдыхался. Твое народонаселение скоро увеличится на трех байстрюков. Падре ругался и обещал предать анафеме.

– Еще шестьдесят дукатов, – вырвалось у меня.

– Мне его анафема до задницы… Что? Какие шестьдесят дукатов?

– Да ничего-ничего. Для народа ты это все равно что я, а за шестьдесят дукатов можно купить десять крепких рабов.

– А зачем тебе десять рабов?

– Да они мне незачем. Вспомнилось что-то. Ты продолжай.

– А чего тут продолжать? – Иван подергал себя за длинный чуб. – Давай-ка, Михайло, начнем уже делать умную работу.

– Для тебя, если мы делаем в натуре не пистоль, значит, работа ненужная. Смотри, – показал ему на отдельный столик с различными склянками. – Если все получится, то снаряд пистоля будет с капсюлем центрального боя и бездымным порохом, барабаны и магазины станут иметь компактный вид, а оружие сделается более совершенным, с неслыханными характеристиками. В противном случае придется остановиться на большом патроне с черным дымарем и боковым терочным капсюлем. И вообще, если будешь шастать туда-сюда и отвлекать, то мне здесь может и руки оторвать, тогда уж точно ничего не получится.

– Ладно, пойду. Заставляешь старого, бедного казака идти и делать для твоей деревни еще одного, уже четвертого жителя. – Иван нехотя направился к двери.

В своем двадцать первом веке никогда бы не понял мужчину, безразлично относящегося к собственному потомству. Сейчас же, разбавив свое сознание, постиг психологию людей этого времени. Мужчины-воины воюют друг с другом, женщины же должны исполнять свое предназначение, даже если они из стана побежденных и уничтоженных мужчин. Жизнь должна продолжаться.

Действительно, Иван прав, завонял кабинет своими опытами, нужно перебазироваться подальше. Кроме того, несмотря на небольшие объемы реактивов, жахнуть может – мама не горюй. Тем более что остался последний этап изысканий – получение гремучей ртути, поэтому собрал свои стекляшки и посуду и отправился в дальнюю мастерскую.

Посуду изготовили из платины, даже самогонный аппарат – крышку для котла, змеевик и водяной холодильник. Когда договаривался с Ицхаком о приобретении «фальшивого серебра» по весу монет нормального, он, зная мои странности, даже вопросов не задал, но через неделю двадцать два килограмма в обмен на восемьсот восемьдесят пиастров поставил. Тогда же поставил для моих алхимических изысканий двенадцать килограмм ртути. Оказывается, ртуть ни на каких базарах не продается, а разжиться ею можно разве что у ювелиров, и то в мизерных количествах. Но Ицхак постарался и постарается еще, уж очень взаимовыгодным получилось наше бизнес-партнерство.

Иван в последнее время тоже прекратил задавать разные вопросы, например, почему так, а не этак? Все равно правдивых ответов у меня не было, теперь довольствуется аксиомой, что меня так научил ныне покойный великий аглицкий механикус, который к тому же хорошо знал алхимию. Кстати, разбавленный спирт Ивану не понравился. Сказал, что лучше красного кастильского вина ничего не бывает. Ну и слава богу, не хватало мне еще алкашей в ближнем окружении.

Когда нашел на своих землях куски пирита, реактивы для работы решил не покупать. Это там, в Африке, на золотоносных рудниках его валом, здесь же много не накопал, но литров семьдесят серной кислоты должно получиться. О том, как обжигали, получали оксид, окисляли и проводили абсорбцию, рассказывать долго и нудно, особенно после головных болей от серного вонизма. Но железный стакан, заделанный внутри толстым слоем свинца, был залит тяжелой маслянистой жидкостью почти доверху, а это – около семи литров.

Современная наука еще не знает и долго не будет знать, что серная кислота не взаимодействует со свинцом, поэтому-то в своих стеклянных ретортах много ее получить не сможет.

А мне нужна азотная кислота, и нужно много. Вот и изгалялся, проводя реакции с калийной селитрой. Ничего, в районе медных рудников будущего Александр-Бея на реке Оранжевая проблем с получением кислоты вообще не будет. Кстати, огромное количество пещер с селитрой видел когда-то в Чили, мы там монтировали комплекс ветряных электростанций.

Нашли уже эти пещеры или нет, не знаю, но это и неважно, ее там все равно – не меряно. Так или иначе, но пару невидимых сверху селитряных многокилометровых пещер выкуплю обязательно.

В результате взаимодействия азотной кислоты, этилового спирта и ртути гремучая смесь получилась нормальной. Расфасовав и закатав ее в отформованные Иваном латунные стаканчики, получил хорошо работающий капсюль типа пистона.

С порохом вышло проще. Закупил в порту Малаги два тюка чистого хлопка, привез домой и приступил к процессу изготовления пироксилина. Для улучшения его стабильности пришлось помучиться с многократной промывкой и просушкой. На последнем этапе обработал спиртом, стеарином, слегка присыпал графитовой пылью, раскатал на тонкие блины и нарезал сначала на густую лапшу, затем на мелкие кубики.

К процессу изготовления ВВ никого не привлекал, все сделал сам. Да и в будущем выполнение разных операций поручу разным исполнителям, а знать весь технологический процесс будут только две-три особо приближенные персоны.

Последние кусочки лапши крошил вечером тридцать первого декабря и, работая ножом, размышлял и анализировал все происшедшие со мной события.

Погибнуть там, потерять родных и попасть в рабство здесь, испытать много горя и огорчений, затем воссоединиться сознаниями – было предопределено свыше. Значит, нет иного пути, кроме как, отдав долги прошлого, начинать жить будущим. И первые шаги, которые позволили стать на ноги, меня радовали. Рад был тому, что без проблем влился в местное общество, и это должно было помочь реализации будущих планов. Радовался тому, что некоторые из замыслов уже начали осуществляться благодаря удовлетворительным результатам моих последних исследований.

Да что там говорить, радовался даже той маленькой звездочке по имени Изабель, которая мелькнула и пропала. Знал точно, видел по ее глазам, что наша встреча принесла и ей кусочек счастья. Случившимся не огорчался, ибо такова жизнь и нужно идти дальше и ей, и мне, но наши пути разные. Впрочем, встретиться еще придется, ибо денежку за латы и оружие обязательно надо отдать.

Возвращаясь из мастерской через двор, ярко освещенный множеством горящих факелов, встретил веселого Ивана без шляпы, с взлохмаченным чубом. Он возглавлял процессию дворни, мощной ручищей прижимая к себе испуганную, как воробей, мадам управляющую. Под звон специальных новогодних бубенчиков ко мне подбежала смущенная девочка-горничная и преподнесла на подносе виноградную гроздь с двенадцатью виноградинами.

Что ж, давайте веселиться и входить в новый тысяча шестьсот семьдесят девятый год с новыми надеждами.


Отгуляли рождественские праздники и занялись с Иваном, как он говорит, умным делом – изготовлением оружия.

Готовый токарный станок под названием «амеба обыкновенная», купленный в Толедо, был настроен уже давно. Пришлось немного покорячиться с доработкой станины для монтажа винта, сблокированного с примитивным суппортом. Однако резьбу, очень похожую на метрическую, с шагом в один и полтора миллиметра, получил. Уже через неделю мы имели по десять комплектов различных метчиков и плашек двух номеров с увеличением глубины реза на полпрофиля в каждом номере. Резьбу немного рвало, но ничего, для сельской местности сойдет.

Теперь появилась возможность изготовления более совершенного токарного и универсального станка с более надежным монтажным креплением деталей и узлов. Не успокоился, пока не изготовил люнет и заднюю бабку с тяжелыми подшипниками скольжения и конусом Морзе. Работа настолько увлекла, что три недели подряд ни разу не появлялся в школе, да и потом на протяжении всех трех месяцев ездил в Малагу всего один раз в неделю. А Иван, изготовив первое в своей жизни резьбовое соединение, радовался, как ребенок. Да он чуть ли не спал в мастерских, то возле станков, то возле термопечи.

Наконец приступили к моделированию оружия. Начал с револьвера с откидным на сторону барабаном, типа «кольт нью нэви», несложная игрушка, по его образу во всем мире клепают пластмассовые детские револьверы. Как ни пытался упростить конструкцию, но все равно, кроме винтов, получилось шестнадцать сборочных деталей, зато УСМ будет двойного действия, шестизарядный барабан – с двойным стопором, а обтюрация – удовлетворительная. Ствол, барабан и рамку (щечки рукояти отдельно) выполнил из дерева, а всю прочую мелочь из меди. Когда игрушка заработала (кроме пружин), точно так же смоделировал винчестер. Да, барабанную винтовку решил не разрабатывать, посчитал, что для хорошего боя необходимо, чтобы патрон находился в канале ствола. Тем более что дедов винчестер Браунинга (под бутылочный патрон) когда-то разобрал до винтика, по его просьбе менял сломанную кулису подачи патрона.

Для унификации инструмента и оснастки определил, что калибр боеприпаса и для револьвера и для винтовки будет одинаков – десять миллиметров по внутренним каналам нарезов. Таким образом, оружейное сверло рабочей длиной шестьсот десять миллиметров изготовил диаметром девять целых, восемь десятых миллиметра. В дальнейшем попробовал отковать «на горячо» трубчатый магазин в матрице на оправке, диаметром тринадцать с половиной миллиметров. В голову пришла мысль попробовать точно так же отковать ствол на оправке с нарезанными полями, но «на холодно». Как это ни странно – получилось. Отковали сто тридцать штук, а канал ствола был, как зеркало, словно хромирован. Но жилы Иван рвал неслабо, в будущем на эту операцию нужно будет предусмотреть как минимум водяной молот.

Рамки решили отливать с последующей механической и термической доработкой, поэтому в промежутке между дождливыми днями сварганили за озером печь и провели плавку с разливом металла в сто десять форм. А вот с винтовкой повозились. Если с затворным «рычагом Генри» никаких проблем не было – вытащил из формы, очистил от приливов, обработал напильником – и можно фрезеровать торцы и ставить в кондуктор для сверления, то ствольная коробка у нас не получалась. Уж очень сложную фрезеровку необходимо было произвести, а наш примитивный станок этого не предусматривал.

Одну коробку с окошком для боковой зарядки магазина все же вымучил. Вместо фрезерной операции, которую можно было выполнить за полтора часа на нормальном станке, детали доводил до ума ручными шаберами, не разгибаясь с утра до вечера шесть дней подряд.

Для решения вопроса нужно было найти другой подход. Ясно, что с нашими возможностями получить из стали более точное литье не удастся, поэтому решил поступить, как когда-то ее изобретатель – выплавить из латуни.

В Испании, наверное, самое большое в мире месторождение цинковых кристаллов (не помню, как они правильно называются), поэтому латунь здесь льют со времен древнего Рима. Но и дерут за нее немало, за сто фунтов в слитках уплатил две тысячи семьсот шесть пиастров. После выплавки ствольных коробок и затыльников на приклад осталось около четырехсот килограмм латуни, которую решили прокатать в листы для изготовления капсюлей и гильз.

В общем, с винтовкой возни было много, но работать оказалось интересно. Фиксацию ствола и магазина на выходе из ствольной коробки, кроме короткого деревянного цевья, дополнительно к пайке обеспечили посаженными «на горячо» стальными вытянутыми кольцами.

Над эталонными деревянными изделиями – прикладом, цевьем и револьверными щечками тоже просидел пять дней. Потом отдал деревенскому плотнику, о котором говорили, что он отличный краснодеревщик, и пообещал платить ему за каждый ореховый комплект один пиастр. Не знаю, где он брал материал, но через два месяца приволок мне триста двенадцать комплектов, хорошо отполированных и обработанных какой-то водоотталкивающей пропиткой, и стал одним из богатейших крестьян моего феода. Кстати, он – папаша горничной, которая преподносила мне новогоднее угощение.

С прицельными приспособлениями ничего нового не выдумывал. По оси верхней части рамки револьвера выфрезеровал продольную канавку, а на ствол впаял полукруглую мушку. Такую же мушку впаял и на край ствола винтовки, а откидывающуюся простенькую прицельную рамку решил разметить при испытаниях.

Для проверки работоспособности затвора и механизма подачи патрона и выброса отстрелянных гильз, а также пробных стрельб, как из винтовки, так и из револьвера, нужны были боеприпасы. Это потом мы наделали просечек для вырубки донышек, да оправок для бортовки и гибки закраины, а также пуансонов и матриц для горячей вытяжки стакана, но в самом начале по сотне гильз пришлось тупо выточить из отлитых заготовок.

Не стал делать гильзы одинаковыми, как в американском изначальном варианте, все-таки мой порох – не дымарь. Для револьвера остановился на размере десять на двадцать четыре, а для винтовки – десять на тридцать четыре.

Пулелейки сделал под пули типа «Минье», с воронками под стальной конус, которые под давлением газов распираются и служат для плотного движения по каналу ствола. Только винтовочную изготовил остроносой, весом семнадцать с половиной грамм, а револьверную – с обрезанным носиком и весом двенадцать грамм.

Испытания образцов проводили не в замке, а за озером в лесу, дабы не смущать ни охранников, ни дворню. У нас вообще никто не знал, чем мы с Иваном занимаемся, даже Андресу вход в мою личную мастерскую был закрыт. Взяли с собой найденную в подвале гнутую древнюю кирасу и четыре доски.

Два револьверных барабана по шесть выстрелов и два винтовочных магазина по четырнадцать – выпалили в белый свет, привязав оружие к дереву и дергая веревкой за спусковой крючок. После этого внимательно осмотрели, но ни люфтов, ни малейших нарушений конструкции не нашли.

Лично для меня это была просто работа, впрочем, не буду обманываться, молодую душу распирала гордость, но все равно, надо было видеть горящие глаза Ивана. Даже позволил ему первому произвести выстрел.

Револьверная пуля прошила трехмиллиметровую стальную кирасу, с десяти – пятнадцати шагов сделала глубокую вмятину, а с двадцати – пробила две доски-пятидесятки. Патроны с ослабленной навеской пороха работали хуже, поэтому мы их забраковали.

Винтовочная пуля пробивала кирасу с двухсот шагов, с четырехсот шагов пробивала три доски, а на пятистах – две, а в третьей застревала. Затем Иван за полминуты с дистанции в двести шагов прошил кирасу четырнадцать раз.

– Михайло Якимович, – потрясенно говорил он, накрутив на палец длинный ус и глядя на винтовку широко открытыми глазами, – да с такими винтовыми аркебузами мои полсотни казаков смогут полк швейцарских кирасир остановить.

– Хе, Иван Тимофеевич. Мы с тобой еще картечницу да минную мортирку не сладили. Так что смело можешь добавить к швейцарцам два полка лучших в Европе ляшских конных латников. Твоя подготовленная полусотня всех положит.

– Верю! Теперь верю, коль Господь дал тебе столь громадные знания, достоин ты скипетра великого князя или короля, о котором думы твои. Верю, сможешь поднять и сможешь донести.

– Смогу. Если только ты поможешь, Иван.

– Как же не помочь? Кто я такой, чтобы противиться воле Господа?!

– Тогда будь готов учиться, чтобы возглавить не пятьдесят казаков, а пятитысячную армию, и это для начала.

– А учить будешь ты?

– Да. Или ты во мне сомневаешься?

– Не сомневаюсь. В мире нет ученого, который знает малую долю твоего. И не верю ни в какого аглицкого механикуса. Только Он мог вложить в тебя сии знания великие. Теперь Он взял тебя за руку и ведет. Даже не спрашиваю, так это или нет, ибо знаю. И хочу быть с тобой.

После этого испытания и последовавшего за ним разговора отношение Ивана ко мне внешне как бы и не изменилось, но стало гораздо теплее, и я это чувствовал. Что же касается этого оружия, то он в него влюбился.

Подготовка серийного производства давалась нелегко, особенно изготовление металлорежущего инструмента и технологической оснастки. После того как мы внедрили револьверную головку для расточки барабана, кондукторы для сверления и гибки деталей, просечки различной конфигурации, а также шаблоны, мерительные скобы и мерные пробки, прошло три месяца. Теперь можно было запускать серию, но времени у меня не осталось, пора было отправляться на практику в море. Иван же изъявил желание лично выкупить сотню попавших в рабство казачат-подростков, не только физически пригодных, но и психологически готовых присягнуть и взять в руки оружие. Мы долго обсуждали этот вопрос, определялись, как необходимо действовать, но он почему-то не считал это дело сложным. Чтобы он чувствовал себя в дороге нормально, изготовили ему два револьвера, а также плечевую кожаную гарнитуру с патронташем на сто патронов и кобурами для скрытого ношения оружия. К этой же гарнитуре была подвешена половина мешочков с золотом.

Антона приодели, как и Ивана, в гражданское платье и добавили к его метательному вооружению еще один скрытый пояс с восемью клинками и отделениями для переноски денег.

Прощаясь у каботажного судна, отправляемого в Марсель, просил Господа о добром пути для них и счастливого возвращения. Очень надеялся, что, когда через полгода вернусь с практики домой, увижу результаты поездки.

Глава 3

В рынду пробили три склянки – ровно полдень. Возвращаясь из дальнего похода, мы входили в порт Малаги. Сегодня, двадцать четвертого сентября тысяча шестьсот семьдесят девятого года, прошел ровно год и один месяц с момента побега из рабства и объединения сознаний – моего, живущего ныне, и моего, вернувшегося из будущего на триста тридцать три года назад.

С апреля мне пошел уже семнадцатый, за это время тело еще более возмужало, но особенно странно выглядели совсем не юношеские глаза. Однажды Фернандо, с которым мы были в дружеских отношениях и общались накоротке, сказал:

– Слушай, Микаэль, у тебя сейчас взгляд, как у моего отца.

Я пожал плечами, понимая, что глаза такими сделала матрица сознания пожилого мужчины, и изменить ничего нельзя.

Впрочем, возмужали, окрепли и повырастали из своих одежек все курсанты. Да и стали мы уже совсем не теми пацанами, которые полгода назад впервые взошли на палубу фрегата. И пусть настоящими моряками нас называть пока рано, но службу марсового и рулевого матросов освоили неплохо. А еще, как сказал командир корабля, не каждому из нас быть хорошим канониром, но к участию в абордажной партии готовы все. Иначе и быть не могло, ведь что такое шпага, палаш и пистоль, мы знали с детства.

Наше плавание, к сожалению для нас, но к счастью и радости старых матросов, проходило уныло и однообразно. В Европе наступили мирные времена, поэтому ни в каких морских боях поучаствовать не пришлось. Но на всякий случай редкие встречные одиночные суда и караваны старались обойти нашу эскадру из десяти мощных линейных кораблей по далекой и широкой дуге. Даже два небольших шторма нас не очень сильно огорчили. Так, поболтало по паре дней, да и все. Несколько курсантов, правда, морской болезнью переболели тяжело, но судовой доктор поил их какой-то дрянью, и народ стал к болтанке привыкать. Во время второго шторма больных фактически не было.

Кормили на судне без кулинарных изысков. С кашами и похлебками варилось просоленное мясо, часто подавали сухую и соленую рыбу. Но самое главное – ежедневный рацион включал половину апельсина или лимона, дабы избежать заболевания «морским скорбутом» (сейчас так называется цинга). Читал как-то еще в той жизни, что за двести лет в семнадцатый-восемнадцатый века эта болезнь унесла свыше миллиона моряков, что гораздо больше, чем погибло во всех боевых действиях того времени.

Питание становилось приличным только при входе в какой-либо порт. Сразу же готовили и свежее мясо, и свежую рыбу, а фруктов мы могли накупить, сколько душе угодно.

Увольнениями особо не баловали, и не только нас, но и всех военных моряков эскадры. В тропиках темнеет быстро, поэтому курсантам разрешали сойти на берег только до девятой склянки, и было это всего четыре раза.

Первый и четвертый раз мы гуляли по Санта Крус, главному городу острова Тенериф и столице провинции Канарских островов. Здесь, решив объединить приятное с полезным, обратился к командиру корабля с просьбой представить меня алькальду как нового владетеля феода на острове Пальма. Командир с радостью ухватился за возможность провести данную процедуру лично.

Ясное дело, что вместо шикарных застроек, суперсовременного города-курорта и морского порта, каким он мне помнился по будущей жизни, перед глазами предстала небольшая, но хорошо укрепленная каменная крепость с сотней невысоких каменных домов. Четыре артиллерийские батареи жерлами своих громадных пушек смотрели на залив, а на месте порта раскинулись сотни больших и маленьких сараев.

Сейчас Санта Крус выглядел как обычный средневековый городишко, и все же пройдут годы, и его ожидает хорошее будущее.

Представление алькальду прошло совершенно без вопросов, более того, как новому феодалу, мне довелось весь вечер провести на балу, устроенном в честь прибытия эскадры. Танцевать меня научила Изабель еще перед посещением королевского дворца, так что робкие взгляды некой молоденькой симпатичной особы мною были поняты правильно. В результате был удостоен двух модных танцев – гальярда и павана, но затем между нами возник барьер в виде пышной груди маман. Та перенацелила внимание своей дочери совсем на другого дворянина. Видимо, выяснила, что идальго, который нежно удерживает ручки ее сокровища, владеет всего лишь куском пустынного песчаного пляжа.

Ничего страшного, все равно весь вечер и ночь вместе с командой молодых офицеров провели весело и получили огромное удовольствие.

Второй раз мы пошли в увольнение на Кубе, в порту нынешней столицы острова – Сантьяго. Здесь в свое время тоже довелось побывать. С одной из трех работавших у меня в то время молодых мамаш-одиночек три года подряд возили на отдых и оздоровление деток наших работяг. Тогда старинная, а ныне современная архитектура города мне очень понравилась. Заметил себе на будущее, что для планировки и строительства собственных городов необходимо пригласить испанских и итальянских специалистов.

Куба всегда славилась табачными изделиями. Мне они до лампочки, но Иван курил по-черному, как паровоз, и не желал воспринимать предостережений минздрава в моем лице. Подумал немного, махнул рукой и купил ему в подарок две коробки самых дорогих сигар и десять фунтов отличного душистого табака. Пусть дымит и радуется.

А третье короткое увольнение дали в Панаме. Здесь накупил различных серебряных безделушек, которые были раза в три дешевле, чем в метрополии: фигурок святых, цепочек и сережек. Раздам дворне, пусть помнят доброту своего сеньора, которому еще полтора-два годика будут служить. Для мадам Марии вопреки пониманию того, что это не совсем верно, купил гарнитур с полудрагоценными фиолетовыми камнями, похожими на топазы, она заслужила. А для падре приобрел довольно большую статуэтку святого Себастьяна.

Наконец после непродолжительного посещения северо-западных берегов вице-королевства Перу плавание курсантского корабля подошло к завершающей стадии. Вторая эскадра вернулась в порт Панамы, где по инерции недавно действовавшего военного времени для отправления в Европу формировался большой конвой из маленьких торговых судов и огромных, неповоротливых галеонов. Здесь корабли заступили на патрулирование Карибского бассейна и берегов Вест-Индии.

Наш фрегат передали в подчинение Третьей Императорской эскадре, которая в сопровождении конвоя возвращалась в метрополию. Таким образом, обратное путешествие в Малагу оказалось абсолютно скучным и прошло без каких-либо происшествий.

Вернулись наконец домой и на берег сходили с отличным настроением. На твердом каменном пирсе слегка пошатывало, это после длительного пребывания на качающейся палубе обычное дело.

– Микаэль! Микаэль! – вдруг услышал знакомый голос. Шагах в десяти от трапа, рядом с лотком, с которого торговали европейскими еженедельными газетами, стоял молодой морской офицер.

– Луис! Тебя не узнать! – подошел к нему, бросил на мостовую сундучок и узел с вещами, после чего мы выполнили ритуал – похлопали друг друга по плечу. Оказалось, что мой товарищ получил назначение на должность старшего помощника капитана, поэтому засыпал меня вопросами о перипетиях морского похода и об общем состоянием корабля.

– Рассказывать особо нечего, плавание проходило тихо и спокойно. Но корабль хорош. Я рад за тебя, ты получил отличное место.

– Я тоже назначением доволен, это серьезный карьерный рост. – Он самодовольно выпятил подбородок. – Да! Ты ведь знаешь, что дона Изабелла вышла замуж за дядюшку своего покойного супруга?

– Конечно, – спокойно ответил ему.

– Так вот! Представляешь, три месяца назад родила двойню! Двух мальчиков, – огорошил меня Луис и продолжил: – Счастливая – страшно. Правда, немного их не доносила, но Мария говорит, что все хорошо.

Моя душа замерла… Так-так, вот где была собака зарыта. Очень надеюсь, что доносила она детей нормально, и если все так, как думаю, то поведение умной девочки Изабель становится совершенно понятным.

– А дона Изабелла и мальчики как себя чувствуют? – спросил вдруг охрипшим голосом.

– Хорошо, наверное. Видел их третьего дня. Сосут грудь, спят и кричат. А если носить на руках, то молчат.

– А супруг доны Изабеллы как?..

– Да ему, наверное, лучше всех. Выздоровел, жизнью доволен. Либо вино дегустирует, либо сидит в саду да трубочкой пыхтит.

– А мальчики… Их как звать?

– Старшего, который выскочил раньше, Мигель. А младшего – Эвгенио.


Периметр этих владений, по моим прикидкам, был около шести километров, а владения за рекой составляли в периметре километров десять. На протяжении двух месяцев Иван гонял моих новых бойцов и по малому, и по большому кругу ежедневно – и утром, и вечером.

На корабле из физических нагрузок имелись только беготня по вантам да фехтовальные упражнения, поэтому, ужасно соскучившись по самой обычной пробежке, как только вернулся домой, физо с личным составом стал проводить сам.

Что говорить, атлетические, гимнастические и силовые упражнения Иван поставил не хуже, чем в любом сечевом курене. Говорит, что за три недели втянулись все, затем наметил наиболее перспективных, явно будущих командиров, но на пару с Антоном всех гонял от рассвета до заката.

И вот отныне каждое утро за мной бежало девяносто семь мокрых, грязных, забрызганных болотом с ног до головы, но резвых молодых бойцов. За плечами в торбах, изготовленных по типу вещмешков, каждый из них тащил от двух до трех ведер щебня. Второй круг малого периметра мы заканчивали обязательным для всех казаков, которые готовятся ходить в море на чайках, упражнением – форсированием озера. На том берегу, за пятьсот метров до водного рубежа, были специально уложены небольшие бревна, которые служили плавсредством для размещения личного имущества, то есть мешка со щебнем и обуви. Нужно было подхватить это бревнышко, перетащить к воде, переправиться на этот берег, оставить у моста мешок, а бревно вернуть на место. Таким образом, купаясь, бойцы смывали с себя вонючий пот и отстирывали одежду.

К сожалению, на самой первой тренировке один из них утонул. Еще двоих, сильно борзых и неуважительно ведущих себя по отношению к старшему, Иван зарубил саблей. Остальные ребята мне показались вполне приличными, психически уравновешенными, адекватными и физически крепкими. Но это всего лишь на первый взгляд. Однако доверюсь чутью Ивана, который их отбирал, три месяца общался с ними и жил рядом. Теперь моя задача – посмотреть, кто из них на что годен, и годен ли.

В день, когда вернулся домой, меня со стен замка заметили издали. У широко распахнутых ворот во главе всей дворни стояли Иван без шляпы, с лихо закрученным за ухо оселедцем, мадам Мария и Антон с охранниками, а по направлению к ступенькам донжона, создав широкий коридор, лицом друг к другу теснились эти ребята. Иван поймал меня в объятия и, похлопывая лопатообразной рукой по спине, приговаривал:

– Ну, конечно-конечно, что с тобой могло случиться? Да ничего!

– Это я за тебя переживал, брат, – толкнул кулаком в его твердокаменную грудь. – Но вижу, что все в порядке.

Разогнав на удивление довольную моим появлением и радостную толпу дворни, взошли на ступеньки донжона и стали рассматривать выстроившееся войско. Все парни были одеты одинаково: штаны до колен, мягкие высокие башмаки, рубашка и жилет. На голове – обычные шапероны без излишних бубенчиков и фестонов.

– Вот! Прибыл наш князь! – воскликнул мой ближник и склонил голову в приличествующем воину поклоне. Точно так же поклонились все, только больше половины левой шеренги согнули спины до самой земли. Иван продолжил: – Это он выкупил вас, и только он вправе распоряжаться вашей судьбой.

– Иван, – тихо спросил и кивнул на левый фланг. – Ты что, крестьян набрал?

– Нет, все воинского сословия. Сорок восемь запорожцев и два десятка дончаков купил в Кафе, остальных добирал в Селисте: восемь сербов, шестеро бессарабов и два десятка болгар из Тырново и Добруджи. А кланяться… у них так принято.

– Постой, а почему в Кафе всех не купил?

– Два месяца дожидался и шерстил все воинские полоны. Ты же сам хотел грамотных хлопцев. Ну с нашими запорожцами все ясно, даже самый захудалый казак своих сыновей грамоте обучит, поэтому забрал почти всю пригодную молодежь. Сложнее было с дончаками. Из воинской аристократии отобрал всего два десятка человек, остальные, объявившие себя казаками, оказались вчерашними крестьянами. Вот и пришлось сходить в Селисту. Болгары, сербы и бессарабы тоже все грамотны, на церковном языке читать и писать умеют.

– Понятно, – кивнул, сошел со ступенек и, медленно прохаживаясь по проходу, стал внимательно рассматривать каждого бойца. Ребята в глаза смотрели прямо, многие настороженно, но испуганных взглядов не было. Все они выглядели крепкими и были молоды, лет пятнадцати – восемнадцати, не старше. Именно такая молодая поросль мне и была нужна: если их приблизить, пригреть, кое-что внушить и хорошо облагодетельствовать, а затем выпустить в мир и сказать «фас», любого порвут, как Тузик грелку.

Немного в стороне от болгарской шеренги вдруг заметил незнакомую девушку или скорее молодую женщину лет двадцати пяти, одетую в декольтированное светло-коричневое платье и того же цвета кожаные башмаки. То, что это не испанка, было видно сразу, голову ее укрывала не привычная мантилья, а обычная шаль. Рядом с женщиной стоял худощавый пожилой мужчина с седой бородкой клинышком, в старенькой европейской одежде. Дворянское происхождение у обоих на лбу было написано.

– Мадемуазель! Мсье! Чем обязан? – спросил по-французски.

– Мадам, ваша светлость. Вдова Рита Войкова, урожденная Ангелова из Тырново. – Она присела в реверансе.

Дедок тоже поклонился и представился:

– Ильян Янков, ваша светлость. Был лекарем войска второго тырновского воеводы Димитра Ангелова.

– Болгарские повстанцы против осман? – что-то такое вспомнилось из той, древней истории.

– Да, ваша светлость.

– Так, это… – услышал за спиной смущенный голос Ивана. – Мне понравился парень, Данко Ангелов, а они все продавались без права на выкуп и безвозвратно. Вот и подумал, что нам лекарь нужен, а Рита… она хорошим помощником будет. Я их устроил в гостевых комнатах на втором этаже.

– Очень хорошо, брат, – оглянулся на Ивана, который, опустив глаза, шаркал по булыжнику носком ботфорта. Проговорился: Рита, Рита, называет женщину по имени. Стесняется, прямо как молодой, честное слово. – Ты все правильно сделал, вопрос предупреждения и лечения болезней для нас имеет первостепенное значение.

– Простите, ваша светлость, – дедок смотрел на меня удивленно, – вы сказали предупреждение?

– Именно так. У вас есть медицинское образование?

– Да, ваша светлость. Я окончил Кембридж, учился у великого Френсиса Глиссона![8]

– Прекрасно! О медицине поговорим завтра, а сейчас не прощаемся, встретимся за ужином, – коротко кивнул и развернулся к Ивану: – Людей распускаем.

– У них по графику вечерняя пробежка. Сержант! – позвал он Антона. – Принимай команду.

Раздав счастливой дворне безделушки, которые здесь считались исключительно ценными вещами, отправился в собственные апартаменты, где скинул просоленную одежду и отдался в руки своей довольной жизнью и подарками горничной, ожидавшей меня у корыта с теплой водой. Немного отдохнув от приятных эмоций, спустился в столовую на ужин, там наконец впервые за долгое время отведал вкуснейшую свежеприготовленную пищу. Затем, отложив на завтра отчет Марии по хозяйству, пригласил в кабинет Ивана.

– Рассказывай, брат, как все прошло? Действительно, переживал за тебя сильно.

– Да ничего в том не было сложного, только хлопотно очень. Разыскали в Марселе Пьера, с которым был в плену, он нам все и устроил. Оказалось, что по окончании войны резко сократились перевозки товаров, и в порту простаивала куча судов. Вот он и познакомил меня со своим дядей, хозяином и капитаном торговой шхуны, который берега Османской империи знает, как свой Марсель. Сговорились с ним об оплате за наем на три месяца (с посещением Кафы) и доставку в Малагу. Выторговали за работу даже немного меньше, чем предполагали, – сто двадцать пять луидоров или двести пятьдесят цехинов. В Кафу пришли через шесть дней. Что сказать? Сам знаешь, рабов там продается много, от двух десятков до сотни в день, но молодежи воинского сословия, каких ты хотел, единицы. Поэтому и сидел там почти два месяца и помаленьку хлопцев выкупал. Ты же знаешь, что пан Иван Серко подписал смешное письмо султану?

– Да, это было еще три года назад.

– Так вот, запорожские казаки теперь стали злейшими врагами Порты, а наш кошевой – чуть ли не кровником султана. Султан приказал своим янычарам и татарским мурзам, чтобы те не давали Запорожской Сечи ни одного спокойного дня. И с Речью Посполитой мы сейчас не в ладах, да и царь Московский недоволен ни Сечью, ни Доном. Так что жизнь веселая, бои и набеги идут с переменным успехом, а полон татарский, турецкий и ляшский у нас есть. Ну и у них соответственно Кафа не пустая.

Таких, каким был ты – рабов без права выкупа, – нашлось всего девять человек, купил без напряга по восемь-девять талеров за брата. С остальными казаками, которые шли на обмен или выкуп, было сложнее.

Приходил к баракам у караван-сараев и договаривался с работорговцами о цене, которую они могут получить сейчас, а не через два-три месяца. Сговорились на двадцать пять талеров. Все они знали, кого именно хочу купить и где меня найти, поэтому, как объявлялся новый полон, меня сразу извещали. Тогда я брал с собой двух ранее выкупленных казаков, приходил в барак, кланялся обществу, говорил все как есть и на том целовал крест. Встретил многих знакомых братьев-товарищей, идти к тебе хотели почти все. Пришлось сказать о твоем наказе выкупать молодежь, так что отобрали лучших хлопцев. Забирал в первую очередь сирот. Говорят, Иван Заремба уже дома, слух о Собакевиче давно распустил, и многие казаки о том поговаривают. Некоторые, правда, сомневаются.

Дончаков в Кафе тоже немало. Те, которых выкупил, – казачки добрые, из воинских семей третьего-четвертого поколения. Правда, двое еще на корабле бузить начали, а когда подошел и приказал вести себя достойно, стали посылать меня на хрен. Пришлось укоротить на голову.

Последнее время военного полона было все меньше, а наш капитан где-то услышал о восстании в Тырново и большом числе болгарского полона в Селисте. Здесь я и добрал тридцать четыре человека, все они продавались без права выкупа и возврата, бойцы – по восемь талеров, а бывшие крестьяне – по четыре. Бойцы были в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, всех, кто постарше, янычары на рынок не водили, порубили на месте. Разве что лекаря да Риту выкупил. И еще полторы тысячи серебром от твоего имени отдал для выкупа наших братьев-товарищей. – Иван вопросительно на меня взглянул.

– Правильно сделал, я бы и сам так поступил, – одобрительно кивнул ему.

– А на пятьсот двадцать в Малаге хлопцев одел. Осталось восемнадцать пиастров. Вот и все.

– Не густо. У меня тоже кроме акций Вест-Индской компании, отложенных на оплату постройки и оснащение корабля, осталось всего тысяча двести пиастров. – Подумалось, что и деткам подарок нужно приготовить, и вернуть Изабель семь тысяч серебром за латы и оружие. Что ж, придется заниматься очередной экспроприацией. В нужном мне месте денежек должно лежать немало. – Ничего, Иван, деньги скоро будут. Кстати, ты выяснил, у кого из казачков какие наклонности и предпочтения, может, мастеровые или ученики мастеров есть? Или все только саблями машут?

– Конечно, саблей махать да хабар таскать поинтересней, чем у горячего горна молотом махать. Но среди казаков, ты знаешь, почти половина в кузне хотя бы подмастерьями с молотом повертелась. Так что пятеро запорожцев, двое дончаков, двое болгар и один серб – хлопцы перспективные, испытал я их. Из серба и двух братьев-дончаков могут выйти неплохие литейщики. Дончаки говорят, что в их станице еще прадед литьем железа и бронзы ведал, но после восстания Разина семья была разорена, а они остались сиротами. Но твои станки всем понравились, троих наиболее заинтересовавшихся завтра покажу. Ну и четверых на кузнечных и слесарных работах натаскать можно. – Он помолчал, подергал свой длинный ус и продолжил: – В Толедо литейщик один знакомый есть, очень интересный мастер, он разные опыты с рудой делает, а в плавки с железом добавляет куски других чистых металлов. Надо бы этих троих к нему на учебу пристроить. Если я попрошу, он возьмет.

– Мы с тобой тоже, Иван, кое-какие понятия имеем, и не только про добавки. Однако знания лишними не бывают, – подвинул к себе лист бумаги, взял тростниковую ручку и стал делать пометки. – Возьми с собой денег да доплати ему за науку.

– Не. Денег не возьмет, но хлопцев хорошо припашет.

– А рудознатцы там есть?

– Как же, в Толедо есть целая школа рудознатцев. Школьников там немного, десяток-полтора, а начинают учиться, как и везде, первого ноября.

– Отлично, очень нужное дело. Человек пять на учебу требуется отправить. А плотников у нас нет? Мне нужны будущие корабельные мастера.

– В донских и запорожских степях какие могут быть плотники? Трое казаков, правда, помогали чайки ладить, да двое бессарабов, говорят, немного в этом деле понимают. И все.

– Хорошо. Этих пятерых отвезу на год в Малагу на верфи. Отдам мастерам в обучение. Кузнецов, литейщиков и пять человек будущих рудознатцев через неделю отвезешь в Толедо. К этому времени подорожные выправлю. Станочников оставлю здесь, сам учить буду. Так? Ничего не забыли?

– А шкиперы?

– Не забыл. Несколько дней с ними побегаю, присмотрюсь и отберу дюжину ребят. После того как дадут мне вассальную клятву, отвезу в Барселону.

– А с языком как быть? Некоторые только латынь, тюркский да польский знают, а с испанским – совсем никак.

– Да будет точно так, как было с тобой. Ребята неглупые, бросим в языковую среду, через месяц разберутся что почем, а через год, глядишь, не хуже нас разговаривать будут.

– И то верно.

– Должен тебе сказать, брат, что ты справился со всеми делами отлично. В дальнейшем к себе будем забирать всех братьев-православных, но именно эти ребята, которых ты так тщательно отобрал, должны стать фундаментом нашего будущего общества.

– Не сомневайся, Михайло, бойцы добрые. Да не могло быть иначе, я же опытный казак.

– Как проявил себя Антон?

– О! Очень хорошо. Хоть он из смердов, но добрый вояка. А то, что пана завалил, так его можно простить, я бы и сам такое стерво порешил. Ему этого не говорил, но мне кажется, что он байстрюк от какого-то воина. Есть у него воля и дух, и грамоту, оказывается, самостоятельно постиг, да и к другим языкам талант имеет. Внимательный, подвижный, резкий, когда мы сошли в порту Марселя, за нами увязались какие-то злодеи недорезанные, так он их выявил раньше меня. Нет, никакой заварушки не было, просто показали, кто мы есть на самом деле, и они тут же свалили. А потом уже никто за нами не следил. Так вот, Антон в Кафе вместе со всеми и в церковь ходил, не глядя на то, что униат.

– Ну и что, что униат. Не беда, их церковь отличается от нашей только тем, что папе римскому подчиняется, теперь будет молиться в нашей.

– В дороге с ним много говорил. Парень он умный, понимает, что хорошее будущее ему светит только рядом с тобой. А придем в Украину, мы его выкрестим по-своему.

– Добро. Иван, войска от безделья не мучаются?

– Точно не мучаются, нагружаю так же, как положено молодежи на Сечи или в любом другом курене. Только вдвое крепче. – Он потряс в воздухе своим кулачищем.

– Как я соскучился, брат, сидя на фрегате, по вольному простору земли! – раскинул руки, потянулся в кресле и хлопнул ладонью по столу. – Так что, пока не начались занятия в школе, ежедневную утреннюю и вечернюю пробежку беру на себя. Стрелковую подготовку тоже. Рукопашный бой и фехтование разделим на двоих. Так?

– Так. Только Антона тоже надо припахать, у него метание клинков и ножевой бой неплохо получаются.

– Принимается. А еще четыре часа в день буду учить людей новой грамоте и некоторым наукам. Это очень важно.

– Да? Тогда я твои науки тоже буду учить, добре?

– Какие вопросы, Иван? Конечно, добре. Только мне придется иногда прерываться, буду раз в неделю ездить на учебу в Малагу… Ну все, давай отдыхать, только возьми завтра с собой винтовку и револьверы и ожидай нас после пробежки за озером. Боеприпасы забери все, начнем молодежь совращать.

– Разумно, – сказал он, подымаясь. – Да! С падре надо что-то делать, ему наша компания ортодоксов, которая плевать хотела на его костел, очень не нравится.


Самые первые уроки письма и счета давались мне тяжело. Три дня оттягивал начало занятий по различным надуманным причинам. Честно говоря, не педагог я ни разу, но понимаю, что отныне взвалил на плечи ношу главного учителя, профессора, академика своего будущего немаленького феода, и нести мне ее придется многие годы, даже десятилетия, и не на кого будет спихнуть.

К счастью, все мои ученики были обучены церковнославянской грамоте, и мой русский язык, которого еще в привычном разговорном виде не существовало и в помине, воспринимался ими вполне удовлетворительно. С арифметикой тоже не было сложностей, арабский счет большинство учеников знали, а кто не знал, усвоили быстро.

– Итак, ученики мои, отныне и навсегда и вы, и те, кто в будущем захочет жить на моих землях, станут обучаться разговаривать на этом языке, который называется… славянским. – Ребята сидели в казарме, держали в руках небольшие доски с прикрепленными листами бумаги и наливными тростниковыми ручками. Равнодушных не было, все, открыв рот, внимательно вслушивались в каждое мое медленное и выразительное слово. Здесь же присутствовали в качестве таких же учеников Иван, Антон, доктор Янков и Рита. – Это новый язык, который имеет множество нужных нам в будущем технических, экономических, военных, медицинских, политических и прочих специальных терминов. Очень надеюсь, что на этом языке лет через сто – сто пятьдесят будет разговаривать полмира. Конечно, не все станут учеными, но если хотя бы кто-нибудь из вас захочет углубленно изучать математику, физику, химию, биологию, медицину, механику или металлургию, я буду просто счастлив. Мало кто знает, что это за науки, а о некоторых никто из вас даже не слышал, но поверьте, это ужасно интересно. Знайте, заинтересовавшиеся моими знаниями станут великими учеными, их ждут материальное благополучие и невиданный успех. Уж мы об этом позаботимся.

Подошел к стене, где была специально подвешена окрашенная в черный цвет большая доска. Обычно учителя начинают преподавание языка со слов «мама», «папа», «баба» и «дед», но я пошел по другому пути.

– Сегодня мы будем изучать правильность написания и значение этого слова. – Взял в руку мел и вывел сверху заглавными печатными, а ниже рукописными буквами одно из определяющих слов для ближайшей сотни лет нашего бытия: «баллистика».

Вот так и началась моя ежедневная преподавательская деятельность, которая, наверное, не прекратится до самой смерти.

Когда-то читал, что из-за мизера информации, получаемой с самого детства, люди древности воспринимали новый поток знаний более инертно и заторможенно. А с развитием цивилизации скорость развития интеллекта возрастала. В отношении каких-нибудь африканских дикарей и некоторых наших ультраленивых алкашей – да, возможно, это так. Они даже в двадцать первом веке ничего, кроме слова «дай», не знают и ничего, кроме слова «на», не воспринимают. Но в отношении моих ребят этого сказать нельзя, они выросли в семейной среде с более высоким интеллектуальным уровнем, с малых лет развивали в себе с помощью гимнастики, силовых упражнений и фехтования быстроту реакции и оперативность мышления. Поэтому, как это ни странно звучит, большинство молодых мозгов конца семнадцатого века подаваемую им информацию переваривали быстро и качественно. Конечно, многие вещи приходилось терпеливо разжевывать. Забегая немного вперед, скажу, что семьдесят восемь человек из этой сотни стали моими самыми ближайшими соратниками, из них пятнадцать – действительно оказались людьми одаренными.

Если поразмыслить, то здесь удивляться нечему. Воин – сам по себе, человек один из ста. Тем более грамотный и тем более отобранный таким опытным казаком, как Иван.

За два дня до первого занятия мы провели показательные стрельбы, а первой десятке, форсировавшей озеро, дали возможность самим пострелять.

Предполагал, что реакция бойцов будет интересной, но даже помыслить не мог насколько! Представьте себя молодым человеком, которому разрешили прикоснуться к неведомой до сих пор тайне, являющейся пределом ваших мечтаний. А если еще при этом ему сказали, что это далеко не предел и всем этим он может обладать лично! Всегда!.. Если будет в команде, конечно.

– Баран! Чего зажал его в руке, как оглоблю? Это тебе не семифунтовый пистоль. Расслабь руку, револьвер держи свободней. – Иван учил одного из новоявленных десятников – Данко Ангелова. Полгода назад я сам давал ближнику несколько уроков, теперь он уже великий специалист и учит других.

– Так он вывалится, – недоумевая, сказал Данко.

– А ты смотри, чтобы не вывалился. Делаешь выстрелы, и руку постепенно ослабляй. Усилие хвата сам почувствуешь. Подожди! Рукоять держи так, как я тебе показывал. Большой палец вытянут в направлении ведения огня. Вот так, правильно. Указательный тоже расслабь. Мягко положи на спусковой крючок. Все, теперь стреляй.

Раздались три выстрела.

– О! Теперь нормально. Видишь, и точность стрельбы лучше. А вы, бестолочи ленивые, – Иван повернулся к толпе удивленно-жаждущих лиц, – слушайте и учитесь, если хотите, чтобы вам доверили это чудо-оружие.

Наблюдая со стороны за поведением ребят, прекрасно понял, что теперь они полностью мои, все без остатка. В стороне стояли доктор и Рита, они так же, как и другие, с удивлением наблюдали за стрельбами. Но, кроме удивления, в их глазах был страх, видно, они хорошо представляли последствия войн, которые будут вестись подобным оружием.

– Как вам нравится оружие, доктор? – подошел к ним ближе и кивнул на Ивана, который из винтовки расстреливал с дистанции триста метров старую кирасу. Его правая рука быстро откидывала рычаг Генри, выполняя перезарядку, указательный палец нажимал на спуск, а вырывающиеся из ствола снопы вспышек были почти бездымны.

– Это ужасно, – покачал доктор головой, затем его взгляд стал более осмысленным. – Простите, ваша светлость, это лично ваше изобретение?

– Скажем так, изготовлено оно лично моими руками и нигде в мире ничего подобного больше нет.

– Боюсь сказать, кто вы, ваша светлость, но, невзирая на ваш возраст, буду думать, что великий ученый. – Он немного помолчал. – Значит, скоро наступят страшные войны и тот, кто будет владеть этим, – кивнул на закончившего стрельбу Ивана, – будет владеть миром. И какие же силы в это втянуты, и светлы ли их помыслы?

– Вы ошибаетесь, доктор, – трижды размашисто перекрестился. – Все, что делаю, я делаю только во славу Его. Во имя возврата престола Господня истинным верующим, во имя ликвидации порабощения православных народов, во имя восстановления стабильности и мира на земле. Вот о чем мои помыслы. Понимаю, жизни моей на это не хватит, но постараюсь воспитать наследников своих. А войны начнутся нескоро, доктор, лет через двадцать пять, когда стану на ноги.

– А вы не боитесь, что об этом кто-нибудь узнает? – тихо спросила Рита и опустила глаза.

– А кто расскажет, вы? Вы – не сможете, потому что отныне вы либо со мной, либо ни с кем.

– Это как? Ах, ну да, понятно, – кивнул доктор, немного подумал и продолжил: – Ваши цели мне близки, поэтому я с вами.

– Я тоже с вами, ваша светлость, – сейчас Рита смотрела прямо в мои глаза, затем кивнула в сторону бойцов: – Но если кто-то чужой как-то иначе об этом узнает?

Посмотрев внимательно на столпившихся вокруг Ивана ребят, ответил:

– А они тоже уже мои. Никому из посторонних светить свое оружие не намерен, но если кто и увидит, чужой… так вы не переживайте, никто ничего никому рассказать не сможет. Мы об этом позаботимся.

– Вы вчера, ваша светлость, хотели что-то сказать о наших обязанностях, а также о… предупреждении болезней.

– Да, правильно. Пошли потихоньку к замку и поговорим. – Мы направились вдоль озера, взглянув на доктора и Риту, неторопливо продолжил: – Я поставил перед собой задачу создания нового цивилизованного православного государства на базе справедливых общественных отношений с развивающейся теоретической и прикладной наукой, мощной экономикой и высокотехнологичным научно-промышленным потенциалом.

– Задача немыслимо грандиозная. Извините великодушно, но в моей голове от мыслей и вопросов возник сумбур. И первый вопрос: на какой земле все это будет осуществлено?

– Дорогой доктор, к вашему сведению, не занятых европейцами земель с первобытными народами, прозябающими в дикости, на планете еще великое множество.

– Но где эти земли, вы знаете, ваша светлость? – спросила Рита.

– Знаю, конечно. И вы, мадам и месье, тоже будете знать. И не только это. Вы узнаете о вещах, которые приведут вас к удивительным научным открытиям. Правда, просвещать вас начну только после вассальной присяги и клятвы на кресте о том, что все ваши знания в течение ближайших тридцати лет не уйдут за пределы моего государства.

– Странно, молодой человек. Эти ваши немыслимые знания… откуда они? Ой! Простите, ваша светлость.

– Ничего страшного, не смущайтесь, я действительно молод. А знания Господь вложил. Примите это как аксиому. Да-да, мои слова правдивы. Однажды утром проснулся, услышав глас Его, и понял, что умею и знаю то, что никому еще ныне не ведомо. Однако, к моему глубочайшему сожалению, в вопросах медицины я полный профан. Помню только некоторые вершки. Впрочем, даже эти вершки в лечебной науке и практике могут произвести настоящую революцию. И ваша задача, доктор, будет состоять в обобщении и развитии этих моих мизерных знаний, в создании медицинского университета и клиники, которые положат основу будущего здоровья нашей нации.

– Грандиозно! Колоссально! Для меня это весьма лестно, ваша светлость, но не знаю, потяну ли я столь значимое дело.

– Да куда ж вы денетесь, разве что придется подыскать вам помощников.

– А я? А мне что делать? – спросила Рита.

– Да все, что на душу ляжет, мадам. Можете просто выйти замуж. Да и рожать да растить детишек.

– Скажете такое. – Она смущенно склонила голову. – Да кто меня возьмет?!

– Не смущайтесь, мадам. По крайней мере одного такого человека точно знаю. – Взглянул на ее порозовевшее лицо и продолжил: – А если серьезно хотите заняться делом, то могу кое-что порекомендовать. Вы ведь травница, да? И умеете варить различные зелья? Вот! А мне нужен помощник в некоторых алхимических опытах. Пойдете?

– Конечно, ваша светлость!

В это время мы подошли к воротам замка, и охранник открыл калитку. У коновязи был привязан ослик падре.


– Мне нужны только самые лучшие из вас. – Воспитательно-завлекательный процесс проходил после очередных стрельб там же, за озером. Пытался избежать любой возможности присутствия посторонних, поэтому построил бойцов вдали от замка на открытой площадке. – Нужны те, которые в будущем смогут и захотят стать полковниками, генералами, маршалами; те, которые смогут водить в бой полки и армии или большие морские корабли и целые эскадры. Нужны те, которые будут ходить в походы, разыскивать в земле залежи золота, серебра, меди, железа и других полезных ископаемых. Нужны те, которые будут строить корабли и большие дома. Нужны мастеровые, которые создадут большие заводы, на них будут работать сотни и тысячи людей. На этих заводах станут делаться удивительные машины и вот такое вот оружие, которое держит в руках полковник Иван Бульба, оружие даже лучше этого.

Да! Всему этому нужно учиться! Мне требуются те, кто готов упорно черпать знания и обучаться сложным наукам; те, кто, встав рядом со мной, выдержав тяготы и лишения первых лет становления, подошвами своих сапог станет попирать новые завоеванные территории. Мне нужны те, кто хочет стать богатым и счастливым!

Но помните! На моей земле никакой вольницы не будет! Я – ваш сюзерен, вы – мои вассалы. Бытие всех сословий будет предопределено специальным уставом. И те, которые придут жить на новые земли, никогда не получат в руки это современное оружие, если не принесут мне перед Богом клятву верности. Они будут считаться простыми крестьянами.

Такую клятву дадут мне завтра лучшие из вас, те, которые готовы идти со мной рядом до самой смерти. По праву владетеля княжеского рода обязуюсь возвести их в рыцарское достоинство, наделить жалованным дворянством и выделить в пожизненное владение каждому лан в двести моргов земли. Тех же, у которых нет воли и характера, а также тех, кому в этой жизни ничего не надо, а просто хочется домой, завтра отпущу на все четыре стороны. Даже денег дам на дорогу.

Стоит ли сомневаться, что после двухмесячных подготовительных бесед Ивана, а также после этого моего выступления крест целовали все бойцы как один, а также Антон, доктор Ильян Янков и мадам Рита Войкова.

В тот день мне особо повезло. Удалось уладить с падре все дела, а также долгое время (измеряемое тремя графинами красного вина) рассказывать о своем путешествии в Новый Свет. Кроме всего прочего, он проиграл партию в шахматы и уложив горизонтально фигуру короля на доску, изрек:

– Эти твои безбожники не ходят в церковь.

– Они все христиане, падре, и вы об этом знаете. И на развитие вашего храма каждый из них выделил… по два пиастра, разве это плохо?

– Сколько это будет всего? Двести два пиастра? Хм.

– И со своей стороны добавлю еще девяносто восемь, для ровного счета.

– Хм. Кардинала, у которого этот вопрос на контроле, я смогу убедить. Но учти, сын мой, только до середины следующего лета. И пусть ведут себя достойно, ведь знаешь же, что с сельскими девками прелюбодействуют?

– Было бы странно, если бы не прелюбодействовали. Они же молодые парни!

– Не богохульствуй!

– Падре, давайте смотреть на вещи реально. В моих деревнях шестьдесят три незанятые, годные к замужеству девки в возрасте от четырнадцати до девятнадцати лет, да две дюжины вдов до тридцати лет. А неженатых парней всего восемнадцать, но в отношении их у меня есть сомнения, почему-то прошлый хозяин де Сильва их для своих дел забраковал. Так вот, лет через пятнадцать – двадцать вымрут последние старики, так кто же тогда здесь пахать будет?

– М-да. Но сам знаешь, это большой грех.

– Только представьте себе, падре, в вашем приходе вдруг появилось восемьдесят семь грешниц, которые зачастили к вам замаливать грехи.

– Греховные слова и ересь, – сказал падре и поставил на столик опустошенный бокал.

– А потом появится восемьдесят семь новых прихожан, – взял графин и долил ему вина, – ну, половина новорожденных, как обычно, умрет. Но все равно, сколько останется, а?

– Все равно – ересь и греховные слова.

– А на каждого новорожденного ребенка я сделаю семье налоговое послабление. Вы же, когда они придут замаливать грехи, об этом самом послаблении не забудьте напомнить, пусть для церкви не жадничают. Всем выгода, не правда ли, падре.

– Хм. Мне почему-то казалось, сын мой, что ты хотел свой феод продать. А теперь так беспокоишься о его развитии.

– Не знаю, продам или не продам, но хочется, чтобы он всегда был в хорошем состоянии.

Дотянув восьмой или девятый бокал, падре, еле удерживая в руках подарок – серебряную статуэтку святого Себастьяна, в благостном настроении отправился домой.

Глава 4

Отделение этого древнего банка, который, правда, несколько раз менял свое название, существовало здесь безвыездно на протяжении четырехсот пятидесяти лет. Именно об этом гласила золоченая табличка, которая висела у входа еще тогда, в начале двадцать первого века. В истории этого банка был случай, когда в середине девятнадцатого века подвальная стена хранилища, подмытая сточными водами, завалилась внутрь такого же древнего ливневого канала. Но произошло все это в рабочее время, на глазах работников банка, поэтому деньги и ценные бумаги вкладчиков совершенно не пострадали. Это общеизвестный факт.

В буклете, который попался мне тогда на глаза, имелась информация о трех модернизациях банка – с фотографиями суперсовременных сейфов-хранилищ и улыбающимися, симпатичными девочками-клерками.

Когда я только появился в этом мире, мои мысли о решении собственных финансовых вопросов почему-то ассоциировались именно с этим банком. Но тогда совершенно неожиданно проблема стартового капитала разрешилась с помощью подлючей пиратской рожи. Полученная сумма первоначальным запросам вполне удовлетворяла. Но с течением времени и развитием разных идей на реализацию текущих планов потребовались просто колоссальные средства.

По докладу мадам Марии, финансовое положение моего феода выглядело очень прилично. Кроме того, что в амбарах хранился двойной семенной фонд, в замок было свезено сельскохозяйственной продукции на три тысячи серебром, вдвое больше, чем обычно. После расчетов по обязательствам в моем распоряжении осталось товара не менее чем на две с половиной тысячи. И это не считая постоянных поступлений с новой мельницы, которая могла обеспечить доход до четырехсот пиастров в год. Для обычной дворянской семьи это очень неплохо.

В моем же случае половина всего этого могла разве что обеспечить прокорм моей маленькой банды. Еще половина должна была уйти на более-менее приличную одежду и сотню мягких башмаков. А еще хотелось пошить полсотни крепких ботинок да полсотни приличных ботфортов. Мои бойцы в походе должны выглядеть как элитные войска кирасиров, не хуже, чем польские крылатые рыцари. Да еще нужны пять десятков строевых лошадей и десяток хороших тягловых, – это ж какие сумасшедшие деньги потребуются? Минимум четырнадцать тысяч. Еще обучение. На одних шкиперов уйдет шесть тысяч, да прибарахлить их всех, да на жизнь дать…

Так-то. Даже маленькая армия требует немаленьких затрат. Поэтому и ковырялся третий день в подземном ливнестоке, проходящем немного ниже подвальных стен домов, в том числе и здания моего любимого банка. Вероятней всего, он служил для того, чтобы в сезон дождей центр города не превратился в подобие Венеции.

Мне кажется, в эту подземную ветку с самого момента ее постройки не попадал ни один человек. Это и к лучшему, да и сам ее нашел, потому как знал, что она точно где-то здесь существует. Пришлось с самодельным респиратором на лице заходить через канализационный сброс от самого моря и поворачивать чуть ли не в каждую ветку, зато нашел целых два удобных, сухих выхода.

Работа эта изнурительно тяжелая, забирала по восемнадцать часов в сутки, поэтому первые три дня здесь и ночевал. Не вылезал бы отсюда до окончания дела, но не рассчитал по срокам – кончились и еда, и вода. Но сегодня разобрал уже больше кубометра стены, и этой ночью надеялся войти в хранилище.

Сложнее всего было расшить окаменевший раствор и вытащить самый первый каменный блок, впрочем, сейчас тоже предположительно последний лицевой блок с той стороны освобождался от раствора очень неохотно. А работать нужно было тихо, молотометром не треснешь. И так все эти дни на стреме, хоть и подготовил два пути отхода, но нервы в напряжении. Колокольчики четырех настороженных сигналок ни разу не звякнули, поэтому надеялся, что здесь никто не ходит и никто меня не засечет.

Трое ночных охранников сидели наверху у входа, совсем в другом крыле здания и, к счастью, ничего не слышали. Вчерашнее посещение банка тоже не вызвало настороженности, атмосфера в зале была привычная, а клерки и охранники вели себя как обычно. К счастью, здесь первые этажи – нежилые, их занимают магазины, лавки, разные конторы. И ковырялся я с тыльной стороны зданий, там располагались какие-то сараюшки. Затхлость, пыль, ободранные в кровь руки, мигающий масляный светильник и ежесекундное ожидание неприятностей здорово напрягали. Единственное, что было удобно, – канал оказался сух, до сезона дождей было еще далеко, а канализацию сюда никто не отводил. Иначе точно пошел бы на экспроприацию совсем в другое место.

Свои исследования городского подземелья начал еще с первых дней пребывания на учебе. Облазил здесь все ливнестоки, обмерил все стены и стыки домов, наконец определил точку проникновения. О местоположении сейфов знал уже триста тридцать четыре года, когда-то для приобретенных Мари драгоценностей снимал здесь ячейку. Поэтому был уверен на девяносто процентов, что при выборке проема не промазал.

Как запасные варианты, наметил для ограбления дома двух богатых торговцев, которые в собственных сейфах хранили значительные наличные суммы. Откуда узнал? Да кроме учебы в школе, первые месяцы все свободное время следил за каждым из них, тогда даже у себя дома, в замке, бывал редко.

Предпочтительней было бы заняться именно этим как более легким вариантом, вместо того чтобы горбатиться в ливнестоке. Однако и там, и там пришлось бы убить четыре-пять человек.

Подходы к объектам, планы проникновения и отхода были мною отработаны. Соответственно и вооружился: подготовил эллиптические, почти круглые пули (типа картечин, чтобы исключить любые непонятки при дальнейших возможных разборках), заряженные через пыж в патроны с немного ослабленным зарядом, а также глушители на два револьвера. Дни, когда деньги завозят, тоже вычислил. В одном месте вел наблюдение с пустыря, там хозяин дома и его сын, таская маленькие, но тяжелые грузы, мелькали на втором этаже. Во втором случае наблюдал с крыши соседнего дома, когда такие же грузы носили в подвал. Впрочем, для меня это было уже неважно, ибо с эксом никаких проблем не видел. Видел проблему в лишении жизни невинных людей и привлечении как минимум одного помощника. Так что оставил один из этих вариантов на самый крайний случай. Да и куш в банке должен был быть более солидным.

Вот и гребся здесь в кровь ободранными руками да пыль глотал. Почему все-таки не взял помощников? Потому что нельзя этого делать, разве что использовать втемную на финишном этапе, не предусматривающем непосредственного участия в процессе.

Никому ничего не должен, никому ничем не обязан, тем более подчиненным – это мое кредо. Не страшно, когда они увидят в тебе грабителя народов и захватчика целых территорий, таких называют победителями, их ныне уважают и даже возводят на престолы. Но вот в отношении того, кто взял банк или чью-то хату, – совсем наоборот, такой есть вор обыкновенный, который в приличном обществе должен находиться вне закона. Однако сей грех вынужден взять на душу, ибо обязан мыслить о своих будущих миллионах (имеются в виду люди). Впрочем, и о деньгах как об одном из главнейших двигателей политики должен думать тоже.

Узкий штырь, которым выгребал штукатурку, вдруг провалился в свободное пространство. Посветил туда, затем отставил свой допотопный осветительный прибор далеко в сторону, за кучу вытащенных камней, таким образом затемнил пространство, аккуратно вытащил штырь и минуты на четыре замер. В дыре было темно и тихо.

Все. В моем распоряжении осталось всего полночи. Хочу не хочу, но успеть обязан, ибо теперь уже скандал, порожденный никогда не слыханным ранее ограблением, обязательно пронесется не только по Испании, но и по всей Европе.

Сгорбился в проеме и надавил на блок плечом – раздался треск лопнувшего слоя штукатурки. Расшатывая его из стороны в сторону и подтягивая к себе, минут через пятнадцать все же вытащил. Теперь дело пошло веселее, и еще два таких нужных блока смог победить за два часа адреналинового напряга. Наконец образовалось отверстие, в которое можно было свободно проникнуть.

Застегнул на себе наплечную гарнитуру с двумя револьверами, взял «фомку», вещмешки и набор лично изготовленных ключей-отмычек, выставил в дыру светильник и сам полез следом, протиснулся в хранилище мимо двух каких-то ящиков.

Помещение было небольшим, где-то шесть на шесть метров. Это в будущем его углубят и расширят втрое, а стены запакуют двухметровым слоем железобетона. Справа за плотно закрытой, полностью обитой железным листом дверью был выход к лестнице, ведущей вверх, на первый этаж. Слева длинный, во всю стену, стоял обитый железными полосами сундук с шестью крышками, закрытыми на навесные замки. Прямо против дыры располагались обитые такими же полосами двойные дверцы шести высоких деревянных шкафов.

Думал, здесь замки будут сложнее, чем те, которые висят у меня на дверях некоторых хозяйственных построек. Оказалось, что действительно сложнее, похожи на замок от дровяного сарая у дачного домика моей бабушки из той, будущей жизни. Только немного крупнее. Значит, взламывать и греметь железом не придется.

Решил начать с крайнего левого шкафа. Подошла первая же отмычка, секунд через тридцать механизм громко щелкнул, и дужка замка свободно открылась. Паранойя, порожденная ожиданием неприятных сюрпризов, заставила аккуратно снять замок, улечься животом на пол, зацепить «фомкой» половинку двери шкафа и потянуть на себя. Ничего не произошло. Точно так же, без проблем, открылась и вторая половинка. Поднялся, подошел к открытому шкафу сбоку и помахал рукой. Опять ничего не произошло. Вероятно, в эти времена никому еще в голову не приходило, что кто-нибудь может помыслить бомбануть такое банковское хранилище.

В шкафах оказались различные договоры, акции и кредитные векселя на самые различные суммы – от девяти пиастров (серебром) до семнадцати тысяч дублонов (золотом). Конечно, кое-что с них можно было бы и поиметь, но светиться перед другими отделениями банков или продажным нотариусом, думаю, смерти подобно. Сто процентов даю за то, что все ценные бумаги зарегистрированы в каких-то гроссбухах, которых здесь не наблюдается.

Под крышками четырех сундуков хранилась в кожаных мешочках медь. Нет, возиться с ней не буду. В двух прочих сундуках в такой же таре хранились и серебряные, и золотые монеты. Под крайней правой крышкой на дне лежало пятнадцать полных мешочков с золотом и один полупустой. Вес полного был между шестью с половиной и семью килограммами (давнее умение определять мышечной памятью вес изделия никуда не пропало). Значит, расфасовали ровно по тысяче дублонов.

Рядом с золотом стоял заполненный на треть ящик с серебром. Здесь мешочки тоже весили немного больше шести килограмм каждый, значит, в них уложено по двести пятьдесят пиастров.

Не раздумывая больше ни секунды, все золото разделил и уложил поровну в два вещмешка. Все. Здесь около пятидесяти килограмм в каждом, больший вес на своем горбу таскать не надо, можно сломаться, тем более что нужно тащить быстро.

Серебра оказалось сто тридцать три полных и один полупустой мешочек. Мозги автоматически сосчитали, что это около тридцати трех с половиной тысяч пиастров общим весом в восемьсот тридцать пять килограмм. Моих вещмешков не хватило, поэтому начал брать по одной расфасовке в каждую руку и выбрасывать через дыру в канал.

Как только выбросил последний мешочек, забрал светильник и выбрался наружу.

В самую первую ночь моего пребывания здесь, в двухстах сорока шагах от нынешнего места проникновения, у ливнестока со стороны улицы Ткачей вытащил из стены канала камень и приготовил тайник. Сделал углубление, затем вещмешком вынес и высыпал в канализационный слив около пятнадцати ведер земли. Если в десятилитровое ведро помещается около двухсот килограмм золота, то в тайник может поместиться три тонны или, в монетах, четыреста сорок четыре с половиной тысячи дублонов. Удельный вес серебра, насколько мне помнится, приблизительно в два раза меньше.

И вот сейчас, таская к тайнику серебро, вспомнил о своей раскатанной на тонны золота губе. Мне казалось, что испанские средневековые банки, где еврейское ростовщичество было уничтожено на заре возникновения империи, в основном оперировали нормальными деньгами, а бумагой и воздухом научились торговать у американцев в двадцатые годы двадцатого века. Получился, однако, большой фиг-вам. Наличных денег в переводе на серебро, за исключением меди, оказалось всего порядка девяноста пяти тысяч, зато бумаги – на несколько миллионов.

От хранилища до тайника сделал девятнадцать ходок, получилось нарезать километров восемь, из них – половину с грузом. Казалось бы, ерунда, но в невысоком канале приходилось ходить туда-сюда в полусогнутом состоянии, тем более что за эти четверо суток каторжного труда чувствовал себя полностью измотанным.

Задвинув на место камень, скрывающий тайник, возвращался назад не спеша. Сняв конский волос и колокольчик «сигналки», аккуратно убрал веником все ведущие к нему следы, присыпал дорогу молотым перцем. Теперь визуально найти тайник будет практически невозможно.

Уходить решил пустым и с собой ничего не брать. Мало ли как сложатся обстоятельства отхода, а руки-ноги отваливались, и с грузом точно не сбежал бы. Шмонать меня, конечно, вряд ли будут, но во избежание неприятностей лучше перебдеть.

До рассвета оставалось минут сорок, поэтому остатками воды быстро умылся, переоделся и привел себя в порядок: приклеил маленькую бородку и торчащие кверху усы. Собрал в кучу все вещи, даже две доски, на которых спал, отнес и бросил в канализацию. Вернулся к хранилищу и, роняя по пути по нескольку серебряных монет, направился в противоположную сторону, ко второму выходу, который находился в районе домов богатых торговцев. Здесь постоял немного, послушал тишину, бросил под ноги пару пиастров, поднял решетку сливного люка и выбрался наружу, в ночь.

Дойти до дома на улице Ткачей, где вот уже целых шесть дней снимал отдельный флигель молодой помощник шкипера из Нового Света, получилось без проблем. Нырнул тихонько в дверь, разделся и влез в корыто с водой, которое стояло со вчерашнего дня. Вода имела комнатную температуру, но это меня волновало мало. Намылился жидким мылом и кое-как отмылся, затем завалился в кровать и спал беспробудно двенадцать часов.

Проснулся, когда солнце уже клонилось к закату. Выглянул на улицу, но там все было тихо и спокойно, да и место у стены третьего дома, где располагался интересующий меня сливной люк, никого не интересовало. Между тем, одевшись и опять нацепив бороду и усы, отправился прогуляться. Понаблюдав издали за зданием банка и до сих пор не рассосавшейся толпой зевак, отправился в харчевню перекусить. Здесь тоже послушал сплетников: оказывается, воры сломали стену хранилища банка и вынесли денег на сто пять тысяч в пересчете на серебро. Обманули, сволочи, общественность на целых десять тысяч.

Серьезной организованной преступности в империи не было уже лет сто пятьдесят. Так вот, у всех предполагаемых воров, которых еще не вывезли в Вест-Индию, под ногами горела земля, сейчас их отлавливали солдаты алькальда. Разумное мероприятие, – город станет чище.

Скандал получился знатный, эта новость обошла все газеты мира и мусолили ее еще долго, с полгода точно.

Через два дня, когда на выезде из города прекратились обыски гужевого транспорта (господских карет, правда, не проверяли) и прошел слух, что деньги давно вывезены морем, отправил для Ивана почтовым нарочным специальное письмо.

В тот же день, когда серость пасмурного вечера вот-вот должна была смениться теменью ночи, в начале улицы появилась небольшая карета. Редкие прохожие могли видеть ее. Эту старенькую карету, перешедшую ко мне в собственность от бывшего феодала, мы отлично отремонтировали, немного переделали и выкрасили в темно-зеленый цвет. Герб приказал не навешивать.

Собрав свои вещи и положив на стол дополнительный пиастр «на чай», глубокой ночью покинул флигель. На козлах, одетый извозчиком, сидел Антон, а внутри кареты мучились от безделья и необходимости находиться в замкнутом пространстве два моих полусонных десятника: Петро Лигачев и Андрей Скиба. Увидев меня, они хором и с облегчением вздохнули. Конечно, шеф приказал прибыть вечером, а сам все не шел и не шел.

– Антон, – сказал тихо, – сейчас я отойду и стану у дороги, а ты езжай шагом и остановишься, когда дверь кареты будет прямо передо мной.

– Слушаюсь, ясновельможный пан.

– Теперь ты рыцарь и не обращайся ко мне, как смерд. Все, будь внимателен, если сейчас сюда подойдет чужой, он должен здесь же и остаться. Насовсем. И это твоя забота.

– Слушаюсь, ваша светлость.

Достать деньги было делом двадцати минут. Бойцы по моему указанию соскочили на мостовую и стянули решетку ливнестока, которая оказалась прямо под откидывающимся люком в полу кареты, затем сняли крышки сидений, под которыми были устроены ящики.

– Так, господа, в ящике находится аркан с привязанным ведром. Сейчас я спущусь в люк, а вы мне его подадите. Будет девятнадцать подъемов, десять ведер высыпете в передний ящик, а девять в задний. Ясно?

– Ясно, ваша светлость.

По окончании дела решетку вернули на место и отъехали подальше, там и остановились, дожидаясь утра. Рисковать с ночным выездом из города не хотелось. Завернувшись в плащ, пристроил в уголке кареты голову и решил немного подремать, часа два вполне нормально покемарил.

Проснулся, когда на улице посветлело. Обратил внимание на то, что мои бойцы не то что не спят, но даже не дремлют и смотрят на меня широко раскрытыми восхищенными глазами. Помнится, не все мешочки были плотно завязаны, и прощупать содержимое не составляло никакого труда.


Когда-то слово «футбол» вызывало у моей Мари мгновенную мигрень. Дело в том, что ее бывший супруг (отец Лиз) был центрфорвардом футбольной команды, потом, по окончании спортивной карьеры, перешел в свой же клуб на тренерскую работу. Расстались они тогда со скандалом, который долго обсасывала желтая пресса, и до самого последнего дня их отношения оставались антагонистическими.

Говорят, что французские женщины имеют более свободные нравы, чем прочие. А нет! Такие же ревнивицы и собственницы по отношению к своим мужчинам, как итальянки и испанки. Однако из чисто мужской солидарности осуждать ее бывшего мужа не имею права.

Наверное, по зову крови маленькая Лиз еще в десятилетнем возрасте стала фанаткой футбола, что совершенно не нравилось маман. С родным отцом встречаться та разрешала, но под страхом смерти далеко никуда бы не отпустила. И вот в преддверии финального матча на кубок федерации футбола с участием ее любимой команды, который должен был состояться в Барселоне, Лиз села мне на уши и вызванивала по два раза в день, с просьбой уговорить маман и слетать с ней на этот матч.

Не знаю почему, но любимым женщинам ни в чем никогда отказать не мог. Если, например, своего сына постоянно держал в ежовых рукавицах, то дочь могла из меня веревки вить, правда, моим попустительством никогда не злоупотребляла и чувствовала грань дозволенного. Вот и Лиз эту мою слабость своим детским умом постигла еще лет в пять-шесть. И если ей нужно было добиться решения вопроса, о котором маман и слышать не желала, меня тут же назначали орудием главного калибра.

Короче, на следующий день был в Париже и все же уговорил Мари слетать на денек в Барселону. На стадион она, как всегда, с нами не поехала, вышла по пути из аэропорта у какого-то торгово-развлекательного центра.

Так-то впервые и довелось побывать в этом расположенном на холмах великолепном городе у моря. Однако та окружная дорога с современными высотными застройками и этот средневековый исторический центр различались между собой как небо и земля.

Морской порт столицы графства Каталония встретил меня и двенадцать моих будущих капитанов и адмиралов ярким солнцем. Морская школа располагалась у подножия горы Монжуик с монументально утвердившейся на вершине старинной крепостью.

Основная часть учащихся проживала в расположенном рядом пансионате. Полный пансион с проживанием и питанием для обычного человека стоил недешево – шесть пиастров в месяц, и эти деньги не входили в оплату за учебу.

Жить на берегу ребятам предстояло почти шесть месяцев, а последующие шесть – находиться в море. Вместе с ними в школу поступило сорок семь курсантов, таких же молодых и шебутных, как и мои. Считалось, что это вполне нормальное количество, обычно поступало намного меньше.

Ребят деньгами не обидел. Кроме того, что все были одеты и обуты в приличный европейский прикид, имели запасные комплекты одежды, каждый получил еще по сто пиастров командировочных, этих денег на годовое содержание должно было хватить.

Нет, выправил подорожные документы и достойно подготовил к учебе не только будущих шкиперов, но и пятерых корабельщиков, которых пристроил в науку на верфь в Малаге, а также троих литейщиков, четверых кузнецов и пятерых рудознатцев, которых Иван увез в Толедо. На все про все улетело двенадцать с половиной тысяч серебра, несмотря на то что все, кроме шкиперов и рудознатцев, стоимость своей учебы должны были отрабатывать на рабочих местах.

В Барселоне не задерживался, до начала занятий хотел успеть проведать Изабель и увидеть детей. Не тратя даром времени, в первый же день отнесли казначею школы сто пятьдесят килограмм серебряных денег – плату за учебу, затем устроили ребят в пансионате, где из окон можно было наблюдать чудесный вид на море. Сам ночевал в отеле, а утром всех сводил на регистрацию в администрацию алькальда. К вечеру все вопросы были решены, и ребята коллективно проводили меня в порт. То же судно, на котором прибыли вчера, с отливом отчаливало и возвращалось в Малагу.

– Господа. Да, вы господа нашей общей судьбы. На вас полагаюсь не только как сюзерен на вассалов, но и как друг на товарищей и соратников, от которых будет зависеть будущее моего народа, – напутствовал на прощание точно так же, как и всех прочих студиозов, отправленных в Малагу и Толедо. – Информация для всех посторонних такова: идальго Жан-Микаэль де Картенара де Сильва оплатил учебу будущих служащих торговой компании «Новый мир». Она зарегистрирована и управляется юристом, поверенным в его делах. Ведите себя достойно, не давайте повода для разных провокаций и драк. Вы воспитанные воины и знаете порядок, поэтому не желаю слышать, что кого-нибудь из вас осудили за низкий проступок или нарушение законов. Обращаюсь персонально к каждому, в этом случае лучше пусть возьмет веревку и удавится сам или вы ему все помогите. Нельзя покрывать подлость, это принесет вред моей репутации. Но коль случится что-то, что может нанести урон вашей, а значит, и моей чести, защищайте друг друга, как в бою. Ваш девиз: «Один – за всех, и все – за одного!» Но знайте, окончить обучение и получить патент вы обязаны.

Доучивать наш язык будем через год, а пока изучайте другие языки, особенно испанский, на нем уже сейчас разговаривает почти половина мира. Усердно осваивайте профессию шкипера, а для повышения воинской квалификации мы в будущем организуем собственную военно-морскую академию. Если ваш опыт будет удачным, то ближайшие пять лет сюда на обучение мы будем присылать по десять – пятнадцать человек. От вас очень многое зависит, и я на вас рассчитываю.

Господа. Не злоупотребляйте вином, я этого не люблю, и среди моих ближников алкоголиков точно не будет. И еще. Прекрасно знаю, что по девочкам будете бегать. Не покупайте дешевых шлюх, можете подхватить неизлечимую болезнь, сгниет плоть, выпадут волосы, вы об этом прекрасно знаете. Такого человека, невзирая на его заслуги, нам придется убить. Лучше один-два раза в неделю ходите в публичный салон, где эта услуга стоит не меньше пиастра за ночь. Там хоть доктор их проверяет. На берегу вы будете полгода, поэтому, если без пьянок, денег вполне хватит. Ну а если кто полюбит испанку, которая захочет обвенчаться с ним в нашей церкви, дам свое благословение.

В это время на шхуне забегали матросы, а капитан оперся локтями о перила и крикнул:

– Сеньор, если вы с нами, то прошу подняться на борт, сейчас будем убирать трап.

– С вами, – ответил и опять повернулся к ребятам: – Приказываю ежемесячно каждому из вас писать мне письма на испанском языке, о чем угодно и хоть несколько слов. Я тоже хочу контролировать процесс вашего обучения. Десятником со всеми правами и обязанностями назначаю Александра Дугу. Теперь все, мои будущие адмиралы, удачи вам и прощайте, – поощрительно улыбнулся, каждого хлопнул по плечу и пошагал к трапу.

К моему удивлению, уговаривать кого-либо стать моряком не понадобилось. Возжелали связать свою жизнь с морем двадцать семь человек, даже пришлось устраивать конкурс. В первую группу отбирал тех, кто лучше знал математику, геометрию и тригонометрию, ибо без элементарных знаний по этим дисциплинам в морском учебном заведении делать нечего.

Да, для разъехавшихся по Испании студиозов обучение в моей школе отложили на целый год. Но парни все грамотные, азбуку заучили как «Отче наш», и теперь прочесть несложный текст или составить небольшое предложение на русском языке будущего ни для кого не составляло никакой сложности. И все же за одиннадцать дней занятий по грамматике изучили правописание и значение двухсот шестидесяти двух слов, имеющих отношение к самому первому изучаемому нами слову – «баллистика». Кроме таких слов, как «суша», «река», «горы», «море» и прочих двухсот шестидесяти, дополнительно выучили слова «огонь» и «туман». Думаете, не имеют к предмету никакого отношения? Еще как имеют: искажают силуэт цели.

– Ваш новый язык по сравнению с нашим старославянским какой-то простой, – говаривал доктор, качая задумчиво головой. – И алфавит звучит совсем просто, наверное, научиться читать и писать на нем сможет даже темный крестьянин.

– Вот-вот, это очень важный момент. Для скорейшего продвижения научно-технического прогресса нужно менять общественные отношения, рабство и невежество становятся экономически невыгодными. Вы знаете, что все мои помыслы направлены на то, чтобы успеть при жизни заложить основы могущественного государства, а без повсеместной грамотности населения этого сделать невозможно. Нужно разбудить самого темного крестьянина, помочь победить в самом себе рабскую сущность и заставить проявлять инициативу хотя бы в собственной хозяйственной деятельности. Вы даже не представляете, доктор, какие ценнейшие самородки другой раз выдвигаются из простой мужицкой среды.


Занятие торговлей для дворянина считается делом неприличным, такого в обществе категорически не принимают. Однако существует целый ряд условностей и уловок, благодаря которым этим выгодным родом деятельности занимаются все разумные высокородные, от кабальеро и идальго до грандов и королей. Именно они через акции и поверенных управляющих держат бразды правления всех солидных торговых компаний.

Как-то зашел в ювелирную мастерскую забрать драгоценности с доработанными формами и ограненными по-новому камнями, приготовленными в подарок невесте, и в дверях столкнулся с молодыми мужчиной и девушкой. Мужчина учтиво придержал дверь, и вообще пара показалась симпатичной.

– Дядя, к тебе пришел сеньор, – крикнул он сгорбившемуся у рабочего стола хозяину.

Наши с Ицхаком отношения дружескими назвать было никак нельзя, но уважительными они были, и мы всегда перекидывались ни к чему не обязывающими словами. Особенно он любил в моем исполнении еврейские анекдоты, адаптированные под настоящее время. А их я знал великое множество. На этой почве Ицхак проникся ко мне большим уважением и частенько что-нибудь рассказывал о своих мелких домашних проблемах. Кстати, считалось, что в Испании на протяжении пятисот лет не проживало ни одного еврея, а синагог до конца двадцатого века точно не было.

Укладывая изделия в большие и маленькие коробочки из красного дерева, Ицхак кивнув на дверь, стал сетовать на жизнь:

– Это был мой племянник Пабло с супругой. Он юрист в торговой компании, очень умный мальчик. И девочку взял из хорошей семьи. Окончил университет в Комплутенсе[9], представляете? А знаете, кем работает? Помощником поверенного нашего графа. – При последних словах он наклонился ко мне и перешел на шепот. – Уже три года работает. Вот, обещали повысить месячную оплату на пять пиастров, а повысили всего на два. А что делать? Была война, было заказов больше, было и работы больше. Нет-нет! Я не говорю, что война – это хорошо. Но мальчик только-только обвенчался и на что-то рассчитывал. Мой средний сын Иаков тоже там работает, занимается поставками железа, так говорит, что их сейчас могут сократить. И что, скажите на милость, теперь с ними со всеми делать? – Ицхак уставился в потолок, затем замахал руками. – Ой! Сеньор! У нас с моей Бертой семеро детей. Мой наследник Мигель и самый младшенький Педро пошли по моим стопам. Смотрите на эти перстни с изумрудом и бриллиантом, это работа младшенького. Правда, прилично? Мастерская после моей смерти, которая, надеюсь, наступит очень нескоро, достанется, конечно, Мигелю. А Педро куда девать? А еще, сеньор, у меня четверо девок! Старшую, слава богу, замуж выдал давно, а младшим красавицам – пятнадцать лет, четырнадцать и тринадцать, а в империи женихов не хватает, что мне с ними делать?

Здесь Ицхак не преувеличивал, доводилось мне видеть его дочерей, и правда – красавицы. С ладными фигурками, симпатичными личиками и огромными карими глазами. Но меня заинтересовали совсем не они, а племянник и средний сын. Попросил назначить назавтра встречу в его же мастерской.

Оба, и Пабло Гихон, и Яша Пас были одного возраста – двадцати четырех лет и оказались ребятами неглупыми. По результатам разговора определил их опыт недостаточно серьезным, но посчитал специалистами вполне сложившимися и достаточно компетентными. А опыт? Какие их годы. Однако в процессе беседы и сам сумел безмерно удивить молодых людей и Ицхака своими познаниями в ведении коммерческих дел, в вопросах движения товаров, финансов и бухгалтерии.

– Предлагаю двойную оплату по сравнению с имеющейся у вас ныне, но с обязательным испытательным полугодичным сроком. И если друг другу понравимся, гарантирую еще одно двойное увеличение оплаты через год и получение одного процента от прибыли через три. – Они между собой переглянулись, было видно, что ребята ошарашены, такого предложения никто и никогда им не делал. – Сколько вам сейчас платят?

– Мне десять пиастров в месяц, – ответил Пабло.

– Мне шесть, – сказал Яша.

– Что ж, вам, Пабло, готов предложить место моего поверенного и должность руководителя торговой компании, которую вы же должны зарегистрировать здесь, в Малаге, и назначить себе стартовый оклад в двадцать пиастров. Вам, Иаков, также предлагаю место моего поверенного и должность заместителя руководителя компании. Оклад – пятнадцать пиастров. Если вам это интересно, можете задавать вопросы.

– Дон Микаэль, простите ради бога, – Пабло, сидя на краешке стула, слегка поклонился, – какие средства вы планируете вложить в дело?

– Большие. Очень большие, конкретно сказать не готов. Но в течение ближайших двух лет хочу довести размер оборотного капитала до миллиона золотом.

Они, едва переглянувшись, резко вскочили и хором произнесли:

– Мы согласны!

– Вот и прекрасно. Но вы, наверное, знаете, какой расчет получают поверенные, имеющие длинный язык?

– Да. – Оба опустили головы, а Пабло продолжил: – Клинок в сердце.

– Подумайте еще раз, вы устраиваетесь ко мне на всю оставшуюся жизнь, через полгода еще отпущу, но затем ни уйти, ни сбежать не удастся. Если решитесь, то сейчас получите по сто пиастров подъемных, с деньгами можете делать все, что хотите, они ни в каких расчетах учтены не будут.

Встал из-за стола, прошелся по комнате, затем внимательно посмотрел на обоих. Конечно, можно было бы поискать и других людей, более опытных. А в том, что нашел бы, даже не сомневаюсь. Но эти ребята мне понравились: опрятным внешним видом, корректным поведением и открытыми взглядами.

– А сейчас даю слово дворянина, и слово мое крепкое, вы в этом удостоверитесь, при условии бесконечной преданности и ответственного отношения к делу станете людьми очень богатыми. Сможете даже войти в сотню самых богатых людей мира. Итак?

Они минут пять переглядывались и вели безмолвный диалог между собой и старым Ицхаком. Я же отвернулся и стал смотреть на улицу через зарешеченное окно.

– Я согласен, дон Микаэль, – сказал Яша.

– И я согласен, – повторил Пабло.

– Рад за вас, сеньоры, – повернулся, подошел ближе и увидел в их глазах некоторое недоумение, – да, вы приняли правильное решение, поэтому считаю вас отныне достойными чести называться сеньорами. Мало того, при определенных условиях вы сможете получить дворянство, но к этому разговору мы вернемся не раньше чем через четыре года. А сейчас присаживайтесь, поговорим о ближайших наших планах и перспективах.

Ровно через три дня в центре города, в одном из домов на первом этаже появилась контора. Ее окна были зарешечены и остеклены, а рядом с входной полированной дубовой дверью с начищенными бронзовыми ручками висела золоченая табличка с гравированной надписью: La compañ comercial «El nuevo mundo» (Торговая компания «Новый мир»). Правда, служащих в ней было пока всего лишь два человека, но делами они занимались уже весьма значительными: курировали постройку двух судов, организовывали обучение будущих специалистов, а также по поручению некоего заказчика-феодала готовились к строительству крепости с жилыми и хозяйственными постройками на Канарском острове Ла Пальма.

Но самым главным в этом было то, что для властей всех уровней мои дела стали официальными, законными и, кроме того, выглядели прозрачно.

Если Пабло и Яша довольно успешно тащили груз исполнительских функций, то мне кроме стратегических приходилось заниматься еще целой кучей разных дел, которые передоверить кому-либо было невозможно. Эскизный проект крепости, например, набросал самостоятельно, так как только мне было известно о комплексе мероприятий, которые станут проводиться за ее стенами. Правда, сами стены решил не возводить, в будущих войнах они потеряют особую значимость, поэтому крепость собирался построить по типу форта.

Цитадель хотелось замкнуть квадратным периметром, состоящим из четырех двухэтажных зданий длиной до ста метров каждое. Но весной (опять забегаю немного вперед), привязывая фортификационный комплекс к местности, постройки удалось удобно посадить в полутора километрах от бухты, между двух холмов, заросших лавром, на высоте двести метров над уровнем моря. Фактически тыл и фланги были очень хорошо защищены, в связи с этим изменились и размеры периметра. Тыльное здание получилось длиной сто сорок метров, поэтому в его середину архитектор встроил мой будущий трехэтажный дворец размерами двадцать четыре на тридцать шесть метров. Зато фасадное здание с плоской крышей и наружными окнами-бойницами растянулось всего на шестьдесят два метра.

Еще одним немаловажным достоинством места стало то, что на возвышенности было немного прохладней, и воздух освежал легкий ветерок.

И с обороноспособностью получалось неплохо. Кроме того, что дорога от моря к крепости постоянно шла в гору, фронтальный подход решил прикрыть двумя артиллерийскими бастионами. Точно такие же бастионы или скорее равелины поставлю на входе в бухту.

Вообще-то, насколько мне известно, в той жизни из-за крайне неважных и невместительных бухт этот остров никогда никого не интересовал. Вместительность моей бухты, например, позволяла принять не больше двенадцати судов. Однако паранойя говорила, что, как только здесь появится перевалочная база ресурсов и средств серьезной торговой компании, сюда сразу же хлынут крышеватели или грабители. И коль рядом военного флота не будет, никакие действующие международные договоры не помогут. Впрочем, от пиратов они не помогают даже в начале двадцать первого века.

Предварительная смета расходов на строительство порта и крепости «Картенара» тянула на шестьдесят восемь тысяч серебром. Это с учетом добычи на месте кладочного камня и вулканического пепла на цемент, но без учета доставки людей и материалов. С архитектором Лучано удалось договориться о поэтапном расчете, но двадцать три тысячи за материалы первой очереди пришлось выложить немедленно. Да и морская доставка, кстати, оказалась делом недешевым, только ее первый этап составил двенадцать тысяч пиастров.

Об оплате строительства судов договорились подобным же образом. Вообще-то с этим заказом получилось интересно. Раньше даже мысли не возникало (с моими-то капиталами) тянуть два судна одновременно. Но на одной из вечеринок в салоне мадам Жерминаль услышал разговор офицеров о продаже администрацией порта трофеев прошедшей войны. В ходе их беседы и выплыл двадцатипушечный флейт постройки пятилетней давности шириной семь с половиной и длиной сорок пять метров с разбитыми шканцами, разваленной кормой и сломанной бизань-мачтой. Однако посвященные были в курсе дела, ремонт мог обойтись не дороже трех тысяч, а сам вооруженный и оснащенный флейт выставили на продажу всего за двадцать тысяч пиастров.

Нет ничего удивительного в том, что уже утром вместе с мастером верфи, на которой проходили обучение мои будущие корабелы, мы были в порту. Информация оказалась полностью достоверной, и уже к вечеру приобретенный компанией «Новый мир» корабль отбуксировали на верфь и затянули под навес сухого дока. Чем-то это дело меня возбудило, и после договоренности с хозяином судостроительной компании о половинной оплате до снятия со стапелей рядом развернул строительство точной копии. Изготовление корабля с полным парусным вооружением и оснасткой, но без пушек, оценили в сорок две тысячи серебром.

Вот так. Деньги опять утекли как песок сквозь пальцы. На руках остались крохи в три тысячи наличных, а также вест-индские акции, реализовав которые, с учетом процентов, получил пятьдесят две тысячи. Но ничего, для решения текущих вопросов этого должно было хватить. А там, глядишь, прошвырнемся по Украине и все вопросы утрясем однозначно. У отца было только ценных бумаг на триста тридцать тысяч талеров да наличное серебро. Не думаю, что Собакевич все это успел скушать, да и мачеха прижимиста, вряд ли позволила разбазарить.

Глава 5

На многие дела времени катастрофически не хватало. Как правило, трех-четырех часов в сутки. Но сон – великое дело, поэтому сам себя обязал спать не менее семи часов.

Утро начиналось с рассвета кроссом обычной десятки. Затем Иван с бойцами занимался фехтованием, рукопашным боем и стрельбой. К процессу обучения подключался и я, если не уезжал в Малагу. А поездить все эти дни туда-сюда пришлось немало. Потом, во время сиесты, в казарме проводил занятия в так называемой собственной школе, где уже через две недели стал замечать и выделять из среды бойцов более одаренных и восприимчивых к знаниям. Таких с учетом Ивана, доктора, Риты и Антона было тридцать пять человек, и меня это откровенно радовало, оставлял их еще на два часа и преподавал по некоторым направлениям более углубленные курсы. Остальные сорок человек мою науку воспринимали как те вещмешки, набитые щебнем, которые хочешь или не хочешь, а необходимо тащить во время кросса. Но, как бы там ни было, ребята они оказались нормальные, можно сказать, костяк будущих командиров среднего звена.

Завершив занятия, выходил на часок размяться и поработать шпагой или саблей, после чего с тройкой своих станочников, которые, кстати, оказались в группе получающих дополнительные уроки, уходил в мастерскую. С наступлением темноты мы зажигали масляные светильники и продолжали постигать технологию машиностроения, металлорежущие станки и инструменты.

Все прошедшие дни, несмотря на капитальную загруженность, доктору и Рите тоже старался уделять один час перед сном.

Они сидели за столом в моем кабинете и записывали все, что мне припоминалось, полностью доверившись и воспринимая мои слова как абсолютный факт.

Для них было откровением, что эпидемии, которые выкашивают целые города, есть не божье проклятие, а в большинстве своем нарушение элементарной гигиены.

– Вы знаете эту тайну. Велением Господа мне было позволено получить во сне любые передовые знания в любых отраслях науки. Однако, как и любого другого нормального мужчину, меня в первую очередь интересовали механизмы и оружие. Даже в алхимии постигал строго ограниченный и весьма специфический круг вопросов, и то только потому, что в этом учебном сне у меня был очень увлеченный этим делом друг. Чего уж там говорить о фармакологии, о которой вообще мало что знаю, или о медицине, в которой знаю только некоторые вершки. Но постараюсь вспомнить все, что когда-либо промелькнуло мимо сознания, и обязательно до вас донести.

Запишите такое слово: инфекция. Это есть заражение людей и животных микроорганизмами. Микроорганизмы – бактерии и вирусы. Что это такое и как они воздействуют на плоть, я вам покажу. Заметьте себе, доктор, я распоряжусь, а мадам Марта выделит свой экипаж, отправляйтесь завтра с утра в Малагу к человеку, поверенному в моих делах, адрес дам. Он познакомит с мастером, который изготавливал для некоторых алхимиков и ювелиров микроскоп Галилея. Закажете у него самый мощный, какой только он сможет сделать. Вот с его помощью мы будем изучать некоторые основополагающие процессы.

– Понятно, ваша светлость, а в пределах какой суммы…

– Деньги – не вопрос, – вытащил из ящика и подвинул к нему мешочек, – здесь двадцать пять дукатов и сто пиастров, вам должно хватить. Теперь пишите дальше. Мне ведомы следующие эпидемии: оспа, чума, холера, тиф, корь, грипп. Рита, слово грипп пишется с двумя «п». Возможно, существуют еще какие-то эпидемии, но спросить, так сказать, тогда, во сне не догадался. Значит, написали сверху слово «оспа» и подчеркнули. Эта болезнь сегодня выкашивает в Европе и Новом Свете десятки, если не сотни тысяч людей. Правда, доктор?

– Да, и как ее лечить, никто не знает.

– Знают, доктор. Арабы и турки лечатся от нее уже сотни лет.

– Но это невозможно. – Доктор от удивления даже рот открыл.

– Возможно. Просто мы в гордыне своей не поинтересовались, а почему это в Порте и арабских странах оспой болеют очень редко? Они, доктор, научились лечить прививками, то есть прививают слабую форму болезни: делают на руке маленький надрез и заносят в эту ранку гной коровьей оспы. После этого у человека случается небольшое недомогание, у кого больше, у кого меньше, в зависимости от состояния иммунной системы, и все. После прививок этой заразой не болеют. Иммунная, Рита, пишется с двумя «м» и двумя «н». Теперь правильно.

– Невероятно, – сказала пораженная Рита, – а что такое эта иммунная система?

– Напишите на отдельном листике. Это понятие будем рассматривать завтра. А сейчас продолжим. Запишите сверху следующее слово: «чума». Исключительно тяжелое заболевание, при котором девяносто восемь человек из ста умирает. Различают чуму дыхательных органов и чуму лимфатических узлов. Лимфатические узлы – это такие горошины, прилепленные к крупным венам, больше ничего о них не знаю. Это наши будущие врачи, которых в своем университете обучите вы, доктор, когда-то исследуют и выяснят их природу. Так вот, слова «чума», «мусор», «свалки» и «дерьмо» – это слова синонимы. Вы, доктор, обратили внимание на то, что после буллы папы римского о чистоте телесной чума, которая раньше в Европе выкашивала целые города, стала редкостью?

– Никогда не думал об этом. Последняя чума была лет пятнадцать назад в Лондоне. И действительно, помои там тоже сейчас на улицы не выливают. И кошек перебили.

– Не понял, при чем здесь кошки?

– Так, ваша светлость, исследователями Ватикана кошки объявлены исчадиями ада и переносчиками этой болезни. Но, судя по нашим урокам, подозреваю, что вы знаете правдивый ответ.

– Знаю, доктор, настоящими переносчиками возбудителей чумы являются помоечные мыши и крысы. Вернее, блохи, живущие на этих грызунах. – Дождавшись, пока возбужденные жаждой знаний аккуратно запишут новым славянским языком мои откровения, продолжил: – Бороться с ней, как, впрочем, со всеми остальными эпидемиями, нужно начинать с собственной гигиены, ежедневной влажной уборки жилых помещений и поддержания чистоты в городах. Нужно не допускать в местах скопления народа мусорных свалок, обязательно контролировать продуктовые склады, а также все приходящие в порт суда на предмет наличия грызунов. С грызунами надо безжалостно бороться. Ну и карантинные мероприятия – изолировать необходимо даже одного человека, если есть подозрение, что он заболел. В будущем мы с вами это обсудим, отработаем, создадим специальные лаборатории и службы, внедрим на законодательном уровне в моей стране. А тем самым подадим пример прочим странам и народам.

Теперь о лечении этой заразы. Запишите большими буквами: «антибиотик». Это вещество способно вызвать гибель микроорганизмов и бактерий. Оно имеет грибковую природу, слышал, что легче всего его добыть, а затем кристаллизовать из плесени то ли индийской, то ли туркменской дыни. Скажу сразу, Рита, если мы с вами сможем когда-либо создать антибиотики, мы сможем спасти жизни миллионов (представьте себе эту цифру!) больных и тяжелораненых, которых армейские лекари сегодня считают безнадежными. Да-да, доктор, вы правы. Это действительно панацея. Так вот, как это ни парадоксально звучит, один из видов антибиотика под названием пенициллин уже существует и успешно применяется в лечении на протяжении многих столетий.

– Где?! – в один голос спросили они.

– В Южной Америке. Индейские знахари его готовят из грибка каких-то мхов, смешивают с кукурузой или еще с чем-то. Точно не знаю, но где-то так.

Не следовало же признаваться, что когда-то подслушал передачу по «зомбоящику», изредка говорившему для создания в доме звукового фона. Если бы только знал, что это когда-либо пригодится, был бы более внимателен.

– Пишем дальше, – диктовал не спеша, так как Рита писала медленно и аккуратно. Она вообще была аккуратной девочкой. – Следующее тяжелейшее эпидемиологическое заболевание, которое уносит миллионы жизней, это холера. Ее возбудителем является бактерия, которая попадает в воду. Результат болезни – обезвоживание организма, сопровождаемое рвотами и диареей. Впрочем, об этом вы и сами знаете. К сожалению, о природе этой бактерии я не имею никакого понятия, но бороться с ней нужно теми же эпидемиологическими методами с карантином, изоляцией больных, при этом всем без исключения рекомендуется употреблять только кипяченую воду. Лечат, да, правильно, доктор, восстановлением водного баланса организма плюс панацея. Именно, доктор, это антибиотики.

Теперь тиф. Возбудителем его является вошь головная и вошь одежная. Очаги заражения возникают в плотном скоплении людей. Недаром говорится, что вошь обыкновенная может уничтожить даже миллионную армию.

– Простите, это где говорится?

– Это аксиома! И не перебивайте, доктор! Сидите! – Я встал с кресла, но, заметив, что он тоже поднимается, взмахом руки заставил его сесть и прошелся по кабинету. – Бороться с ней – ясно как. В войсках и на кораблях мои бойцы и моряки не должны иметь никакой излишней растительности, ни под мышками, ни в паху, ни на голове. И нижнее белье необходимо пропаривать. Для профилактики этой болезни используют вакцину, о которой, опять же к сожалению, ничего не знаю. А лечат чем? Правильно, антибиотиками.

Возможно, для лечения каждой отдельной болезни антибиотики нужны совершенно разные, этого я не ведаю. Если не мы, то наше с вами поколение будет иметь интереснейшее направление исследований и об этом узнает точно.

А вот корь и грипп – это болезни, сопровождаемые лихорадкой, они антибиотиками не лечатся. Для их предупреждения нужны вакцины, о которых опять же никакого понятия не имею. А вот лечатся эти болезни жаропонижающими и противовоспалительными травами и лекарствами. Название одного из них знаю, это салициловый эфир уксусной кислоты, его еще называют аспирином. И его, Рита, мы попытаемся создать.

В это время в дверь постучали, вошла моя горничная, сделала книксен и сообщила:

– Сеньор, теплая ванна приготовлена. В комнатах ваших гостей вода тоже готова.

– Хорошо, Луиза, сейчас приду, ступай. Все, мадам и мсье, до завтра, – выпроводил Риту и доктора, а сам закрыл дверь кабинета и отправился в спальню.

По прибытии из плавания хотелось объять необъятное, первые дни частенько засиживался до утра, но через несколько дней такой жизни основательно замучился и дал указание горничной укладывать себя спать ровно в полночь. Ну и ежедневную помывку ввел в распорядок дня как обязательную для всех обитателей замка.

Вот так и текли катастрофически загруженные плановыми и текущими делами дни. Но ничего не поделаешь, бился как рыба об лед, прекрасно понимая, что такова судьба моя на многие-многие годы вперед, по крайней мере до тех пор, пока не воспитаю достойных помощников и последователей. Очень хорошо, что довольно значительный организационно-хозяйственный мешок лег на плечи Пабло и Яши. Приобретение этих исполнителей оказалось делом весьма удачным, без их участия не решил бы и половины намеченных дел.

Единственным светлым пятнышком в этой серой круговерти стал день встречи с радостью моей.

Забрав за три дня до начала занятий в морской школе перешитые, ставшие тесными одежки (мастер Пьетро изначально предусмотрел подобную возможность), решил вырваться из этой текучки и наконец проведать детишек и Изабель. Тащить с собой семь тысяч семьсот пиастров серебром (а это сто девяносто килограмм) не стал. Для этого нужно было бы ехать в карете либо брать с собой двух вьючных лошадей. Но тащиться в деревянном ящике без рессор на расстояния более дальние, чем Малага, категорически не хотелось, а светить на лошадях маломерный, но тяжелый груз перед соседями и встречными проезжими тем более не имел никакого желания. Поэтому, собрав долг золотом (а это всего около двенадцати килограмм), захватив для охраны и сопровождения трех кирасир, дал Чайке посыл и легкой рысью отправились в гости к де Гарсиа.

Стены замка мы увидели ближе к вечеру. Как водится, нас тоже заметили издали и в порядке гостеприимства по отношению к дружественному идальго встретили широко распахнутыми воротами. На ступеньках донжона стояла, не пряча счастливого блеска темных, как ночь, огромных глаз, одетая в синее бархатное платье Изабель. Рядом, опираясь на палочку, в приличном атласном хубоне переминался с ноги на ногу этакий живчик-дедок, а из-за их спин с интересом выглядывала целая толпа дворни.

– Прими мои самые искренние пожелания, дон. И ты, дона, рад видеть тебя в добром здравии.

– Карлос, – радость моя вышла на полшага вперед, – разреши представить нашего соседа, друга моего племянника Луиса, который, рискуя своей жизнью, помог всем нам отбиться от бандитского отребья. Идальго Жан-Микаэль де Картенара де Сильва.

– Рад встрече. Идальго Карлос де Гарсиа, – прошамкал беззубым ртом старичок, коротко поклонился и внимательно посмотрел стальными белесыми глазами. Потом этот парадоксальный старый мореман вдруг улыбнулся и хлопнул меня по плечу: – Это хорошо, что ты приехал, было бы странно, если бы не приехал. Рад-рад, не сомневайся. Если, конечно, не собираешься создавать проблемы для моей семьи.

– И ты не сомневайся, дон Карлос, никаких проблем, совсем даже наоборот.

– Тогда милости просим.

Сняв седельную сумку с золотом и передав ее подошедшему с невозмутимым выражением лица Педро, который настойчиво возжелал стать моим носильщиком и сопровождающим, отправился в ту же комнату, в которой проживал в прошлый раз.

Ужин прошел весело, чувствовал доброжелательное отношение не только хозяев, но и прислуги. Затем сообщил, что прибыл в гости в том числе и для решения деловых вопросов. Меня пригласили в кабинет.

Как это ни странно, в кресло за рабочий стол уселась Изабель. Видимо, на моем лице промелькнуло некое удивление, так как дон Карлос, усевшись на кушетку, махнул рукой и прошамкал:

– А! У нас дона Изабелла хозяйством ведает.

Нет ничего удивительного в том, что у него не было ни единого зуба. Дело даже не в возрасте, очень часто во рту совсем молодых моряков вместо зубов торчали один-два пенька. Цинга не жалела ни юных, ни старых, на корабле люди часто возносили хвалу Господу, что болезнь забрала только зубы, но не их жизни. Ведь плавание по океанам кораблей-призраков было не такой уж большой редкостью.

– Дона Изабелла, разреши поинтересоваться, как себя чувствуют мальчики?

– Слава Господу и Пресвятой Деве Марии, прекрасно. – Она повернулась к образу Божьей Матери и перекрестилась. Затем переглянулась с доном Карлосом (тот пожал плечами) и продолжила: – Если пожелаешь, завтра утром сможешь их увидеть.

– А сегодня?

– Сейчас они уже спят.

– Конечно, пожелаю! Дай Боже им крепкого здоровья, – встал и трижды перекрестился, затем выложил на стол два специально сшитых мешочка. – Дона Изабелла, согласно нашей договоренности, возвращаю за приобретенные у тебя кирасы и оружие одну тысячу восемьсот дублонов, из расчета тридцать дублонов за комплект. Прошу принять.

Изабель без каких-либо эмоций придвинула деньги к себе и тщательно пересчитала монеты.

– И еще, в честь рождения деток примите от чистого сердца, – вытащил из рукава составленную Пабло купчую и приложил к деньгам.

– Что это? – Изабель взяла бумагу в руки, развернула и вчиталась. – Зачем это? Не понимаю твоей заботы о наших с Карлосом детях! А как же ты?!

– Обо мне не беспокойся, с весны на Канарах приступаю к строительству собственной крепости, через год переберусь. А в отношении заботы… Давайте не будем обманывать ни себя, ни других, однако считайте, что я очень люблю детей и уважаю вашу семью. И деньги у меня есть, я человек не бедный. Не забывай, мне на моей родине принадлежит городок, две дюжины сел и три дюжины переданных в аренду хуторов, которые расположены на ста пятидесяти тысячах моргов лесов, полей и рек. А теперь представь, что Мигель на правах старшего стал идальго, наследником феода Гарсиа, а младшенького, всего на десять минут опоздавшего явиться на свет Эвгенио, ждет судьба безземельного кабальеро. Пусть он беззаветно любит брата, но в душе все равно будет обидно. Теперь же по положению в обществе они станут равны. Или почти равны, все же феод Сильва гораздо меньше Гарсиа. Но Эвгенио уже не придется добиваться чего-либо в жизни с помощью одной лишь шпаги.

– Да! Это разумно, такова была и моя участь. Изабелла, увеличение ленных земель в нашем семействе можно только приветствовать, – подал голос дон Карлос.

– Бывала я когда-то в этом замке, – задумчиво сказала Изабель.

– О! Ты не видела, во что он превратился сейчас! – Стал рассказывать о всех реконструкциях и внедренных новшествах, о том, как теперь выглядят замок, деревни и церковь.

– Говоришь, доход за прошлый год составил две с половиной тысячи?

– Да, дона Изабелла. И это не считая постоянных поступлений с новой мельницы.

– Удивительно!

– Вот и я говорю. Пускай дон Карлос приедет и ознакомится с хозяйством, – поклонился старичку.

– Нет уж! Хозяйством у нас занимаешься ты, Изабелла, ты и езжай. Если бы надо было посмотреть на корабль, это да, я бы поехал, а в полях, козах и коровах я ничего не смыслю. – Он встал и собрался уходить. – Вы тут, молодежь, про оливки и пшеницу можете еще поговорить, а меня Педро дожидается, мне нужно проверить, перебродило вино или нет.

– Подождите, дон Карлос. Купчая на владения для Эвгенио Гарсиа де Сильва составлена от вашего имени. Считаю, что так будет правильно, поэтому нужна ваша подпись.

– Действительно, так будет правильно. Где здесь подписать? – Изабель подала мужу перо, и он аккуратно вывел свое имя.

– Дон Карлос, доходы от хозяйственной деятельности начнете получать немедленно, но окончательно в права собственности вступите ровно через год. К этому времени я уже выберусь из этих. А еще вы мне должны один пиастр.

– Один пиастр? – Он удивленно на меня посмотрел. – Зачем?

– Так предусмотрено условиями контракта.

– А! Понял! Изабелла, дай мне один пиастр.

Радость моя вытащила из ящика стола монету и подала дону Карлосу, он торжественно вручил мне ее и быстро поковылял к выходу. Как только дверь за ним закрылась, Изабель вскочила, стремительно приблизилась и взяла меня за руки.

– Родной мой, зачем ты эти деньги притащил, я же говорила, не надо. Забери обратно, пусть тебе будут. О! Как я по тебе соскучилась! – прижалась ко мне и стала говорить без всякой связи, перескакивая с одного на другое.

Я тоже нежно обнял ее, склонился, поцеловал в мочку уха и почувствовал, как ее тело начала бить мелкая дрожь, возбуждая во мне огромное желание.

– Милая, не могу выдержать твоей близости, это для меня слишком. – Мысли разрывали голову на части. Понимал, что подобный поступок совершать нельзя, но обоюдная страсть привела нас к грани безумия. Но когда собрался было подхватить ее на руки, дона вдруг выставила кулачки и вырвалась из объятий.

– Нет! Нет! Нельзя! – хрипло сказала, тяжело дыша. Забежала за стол, таким образом отгородившись от меня, и упала в кресло. – Карлос – мой муж. Он хороший! Он сделал все, чтобы сберечь феод и честь семьи. Нет, я с ним не сплю и никогда не спала. Но все равно, в этом доме не смогу. Это будет неправильно.

– Радость моя, ты завела меня до предела. Сегодня стерплю, но завтра поедем на пару дней ко мне, смотреть твое новое приобретение, там оторвусь по полной программе. Будешь пищать.

– Ты не представляешь, как мне этого хочется, но завтра не смогу.

– Почему?

– Чисто женские дела.

– Вот так всегда, как и в прошлый раз. Поманит и обманет.

– Совсем наоборот! Так о мужчинах говорится. – Она рассмеялась. – Но если честно, то у меня и вправду не завтра, так послезавтра должны начаться женские дела. Да и с Луисом нужно договориться, он пока еще в Малаге. Ведь гостить в замке неженатого идальго без мужского сопровождения для сеньоры – дело немыслимое, будет еще тот скандал. Но через две недели приеду обязательно, и еще посмотрим, кто из нас будет пищать.

– Сие удовольствие уже предвкушаю. А сейчас поведай, дорогая, почему еще тогда, год назад, ничего мне не сказала? Ты же видела мои чувства, и я был уверен во взаимности.

– Я тебя и сейчас безумно люблю. Думаешь, мне бы не хотелось остаться рядом с тобой? Думаешь, не понимаю, что ты был бы самым лучшим супругом на всем белом свете? Но знаю и другое, что из этого ничего не получится, ты – не для меня, а я – не для тебя. И дело даже не в возрасте и не в вероисповедании, просто каждый из нас преследует какие-то определенные цели. Исполнения своих желаний я уже почти достигла, а вот у тебя совсем другая дорога и совсем другая жизнь. Точно знаю, не усидишь ты на месте. Потому и ничего не сказала, зачем моему любимому ненужные проблемы.

– Что за глупости? Разве дети – это ненужные проблемы?

– Извини, милый, мне очень не хотелось, чтобы ты о них знал, ведь воспитать и обеспечить их могу вполне самостоятельно. Да и не хочется, чтобы в будущем они проведали, что на свет появились в результате греха.

– Нет. Наши дети рождены от великой любви, я в это верю. А интересоваться их жизнью буду, уж ты мне этого не запрещай. И помогать при необходимости буду обязательно. Косвенными путями, конечно, чтобы не возбуждать чьих-либо подозрений. И не переживай, радость моя, никогда не позволю ни себе, ни другим даже тень бросить на твою репутацию.

– Нисколько не сомневаюсь. – Она улыбнулась и подняла печальные глаза. – Я очень ждала тебя, но ужасно боялась нашей встречи. А сейчас хочу сказать, что проведенные с тобой дни были самыми счастливыми днями в моей жизни.

– Поверь, и в моей. А… как ко всему этому отнесся дон Карлос?

– Карлос когда-то был дружен с моим отцом, а ко мне с детства относился прекрасно. Он радовался, когда выходила замуж за его племянника, но со своим братом, тем, который пытался прибрать к рукам феод, всегда был в плохих отношениях. Когда-то тот выжил Карлоса из имения и оставил без средств. Я его давно приглашала поселиться в замке, а когда поняла, что никакая я не бесплодная, уговорила немедленно приехать и во всем созналась. Он, конечно, меня слегка поругал, но, когда объяснила, что не просто грешила, а ужасно полюбила тебя, согласился помочь. А потом, когда мы обвенчались, он сказал, что я все сделала правильно. – Она сузила глаза, посмотрела в потолок и пристукнула кулачком по столу. – Теперь никто и никогда не посмеет позариться на мой феод!

– Интересный мужчина твой нынешний супруг.

– Главное, он всегда был хорошим человеком. А теперь – иди! Не могу спокойно находиться рядом с тобой.

Ночь прошла без сновидений, а утром впервые увидел своих самых первых маленьких деток.

Что сказать? Конечно, крохи симпатичные, правда, очень голосистые. Мария сказала, что похожи на Изабель, но как по мне, так они похожи на мою покойную маму. Маму Михайлы из этой жизни и маму Женьки из той.


Они прибыли, как и обещала Изабель, через две недели, но, к сожалению, всего лишь на три дня. Ровно столько Луис мог себе позволить находиться вне службы. Нам с радостью моей этих дней было мало.

Однако что мне в ней нравилось, так это то, что превыше всего она ставила дело. Если Луис по привычке своей приставал к девочкам-горничным (иногда небезуспешно) и спал до полудня, то Изабель утренние часы в сопровождении управляющей и двух солдат проводила в разъездах и скрупулезно осмотрела каждую дыру. Потом даже мадам Мария признала, что сеньора великолепно разбирается во всех делах.

Во время приезда гостей в моей домашней школе случились вынужденные трехдневные каникулы. Правда, свой строго распланированный график хотя бы в период с раннего утра до сиесты старался не нарушать.

Но и вечера у нас свободными не получались. Падре, узнав о прибытии новой хозяйки феода, посчитал необходимым скрашивать наше общество своим обязательным присутствием. Оказывается, он знавал ее отца. Вот и выходило, что нормально пообщаться мы могли только ночью.

Времени на сон не хватало совершенно, все три ночи спали не более четырех часов.

Насколько Изабель была сдержанной в обществе, настолько безудержно и откровенно вела себя в постели. Если первые две ночи мне удалось оторваться по полной программе и быть запевалой, то в ночь перед расставанием наши роли поменялись. Она пила меня досуха, словно в последний раз.

Казалось бы, только-только повторно кончили, глаза самопроизвольно закрывались, тело от трехсуточной скачки расслаблялось, начинало тянуть в сон. Но не тут-то было, горячие губы и подрагивающие пальцы рук опять и опять нежно ласкали тело, возбуждая желание. Нельзя повернуться спиной, нельзя отказать любимой женщине, и наши тела, отринув усталость, снова сплетались причудливым спрутом. Душа пела, а тело поглощала новая волна удовольствия. Во рту пересыхало, дыхание становилось хриплым, а чувства готовы были взлететь на самую вершину. Наконец стоны радости моей переросли в протяжный крик, мы на миг замерли и забились в исступленном экстазе.

– Милый, я люблю тебя, – прошептала она, немного успокоив дыхание.

– Ум-гу, и я. – Сам по себе сухощавый, сильно не потеющий, сейчас весь мокрый лежал на ней, уперев локти в кровать, зарывшись лицом в копну рассыпавшихся по постели шикарных волос. Она, тоже вся мокрая, крепко обвила меня руками и ногами и удерживала долго, словно боялась отцепиться. – Сейчас усну на тебе.

– Спи, родной, теперь беспокоить тебя не буду, – тихо сказала и опять замолчала. Попытался было привстать, да куда там, обняла меня крепко, поэтому, поцеловав в шею, остался лежать, слушая, как успокаивается ее дыхание. – Это было в последний раз.

После этих слов ее тело расслабилось, руки и ноги безвольно соскользнули, и она отпустила меня.

– Что в последний раз?! – подхватился, уселся на коленях между ее ног и внимательно взглянул в едва видимые в отблеске свечи наполненные влагой темные глаза.

– В постели – последний раз.

– Но почему?! Ты больше не хочешь со мной встречаться? – Желание спать и усталость испарились мгновенно.

– Хочу. И всегда буду счастлива видеть тебя. Но я пообещала.

– Что пообещала? Кому? Супругу или исповеднику?

– И Карлосу, и на исповеди, и, главное, Пресвятой Деве Марии. – С уголков ее глаз на подушку скатились два тоненьких ручейка. – Через несколько дней после родов Она явилась ко мне во сне и сказала: «Дочь еще возьмешь, но больше не смей, все прочие дети не будут иметь судьбы». А потом Она так пальцем погрозила и кивнула в сторону, смотрю, а там ты стоишь. Она и говорит: «Не пытайся удержать его, у него свое предназначение».

Тот факт, что Изабель пришла ко мне за очередным ребенком, меня нисколько не огорчил. Глубоко верующий человек часто видит то, что ему хочется видеть, вот и радость моя также. Не стал ни переубеждать ее, ни возмущаться, тем более что мое-то сознание попало в этот мир не просто так. Поэтому молча прилег рядом, уложил ее голову к себе на плечо и ждал, пока не услышал спокойное и размеренное дыхание. А сам еще долго не мог уснуть, размышлял о перипетиях бытия.

В сексе себе никогда не отказывал, всегда считал его жизненно необходимой физиологической потребностью. При этом старался не только получить удовольствие лично, но и принести удовлетворение партнерше. И это при любых обстоятельствах, даже выполняя некий ритуал после захвата Бахчисарая. Но, имея небольшой опыт в этой жизни и довольно богатый в той, мог сказать, что ни одна из женщин, кроме бывшей супруги и Мари, не была столь желанна, как ныне Изабель. Красавица, умница, строгая владетельница, великолепная хозяйка, чуткая любовница, страстно отдающая всю себя без остатка… При других обстоятельствах она могла бы быть классной спутницей жизни. Да не судьба.

К тому времени, когда все же сморил сон, свеча почти сгорела.

На следующий день после завтрака они уезжали. Для решения вроде бы деловых вопросов мы с Изабель уединились в кабинете.

– Не прощаюсь, любовь моя, – говорила она грустно. – Нет, не будет у нас больше таких отношений, но очень хотелось бы хоть изредка видеть тебя. Может быть, это неправильно, но приезжай, пожалуйста.

– В будущем году я должен жениться. С этой девочкой мы помолвлены с детства.

– Я помню, ты говорил. Наверное, это к лучшему. Впрочем, приезжайте вместе, я не буду ревновать и отнесусь к ней, как к сестре. Знаю тебя и не думаю, что возьмешь в жены плохого человека.

– Не знаю, милая, жизнь покажет. Но то, что буду интересоваться твоей жизнью и жизнью детей, обещаю. И наведываться обещаю.


С началом нового учебного года в морской школе свободного времени стало исключительно мало, особенно первые два месяца, но занятий со своими воинами-курсантами не прекратил ни на один день.

У меня начались теория морских наук, отработка командирских, штурманских и канонирских навыков, работа с морскими навигационными картами и приборами. Например, определение географических координат в любое время суток, расчет и прокладка курса корабля или управление артиллерийской батареей с корректировкой точности ведения огня. Здесь, правда, курс судна определялся в румбах, но для себя решил, что в будущем обязательно перейду на градусы.

Должен сказать, что учили напряженно, но хорошо. Да и сами курсанты еще до поступления имели приличное домашнее образование и готовились специально, особенно по математике, геометрии, географии и астрономии. Поэтому невежественных неучей в школу не принимали, вернее, они туда сами не шли, иначе пришлось бы учить их не менее пяти-шести лет. А это весьма и весьма накладно материально.

Если все наши студиозы корпели над науками до весны, то мне удалось усвоить материал за два месяца. Фактически до рождественских праздников мои зачеты были сданы. Хотел было получить патент досрочно, но фигушки, до окончания зимнего сезона в море на практику никого выпускать не собирались. Ну и ладно, зато больше времени стал уделять своим делам, а также более интенсивному обучению собственных бойцов.

Все они и ранее были отлично подготовленными воинами, но, получив строевых лошадей и оружие, после многомесячных боевых совместных тренировок стали великолепной ударной мобильной группой.

К весне мои механики-станочники с помощью Ивана и под моим чутким руководством закончили изготовление, доводку и испытание всех ста четырех винтовок и ста шести револьверов. Патроны мы теперь не точили, научились делать вытяжку, прогонку и формовку стаканчика и донышка в матрицах, правда, пока не в кассете, а в девяти отдельных волочильных штампах. Каждая операция проводилась индивидуально, но все равно производительность увеличилась на порядок, не говоря об экономии столь дорогостоящей латуни.

Патронам мы уделяли около пяти часов три дня в неделю и так распределили операции на пятерых, что делали не менее восьмидесяти штук в смену. Успокоились, когда получили по пятьдесят – на винтовку и по тридцать – на револьвер. Для улучшения качества выстрела и последующего удобства изъятия стреляной гильзы последней производственной операцией сделали формовку конуса в шесть градусов. Точно так же были расточены и заполированы патронки в винтовках и каморы в барабанах револьверов.

После прогрева гильзы пробовали высаживать и бутылочку с горлышком в восемь миллиметров. Получилась вполне нормальная привычная гильза, осталось умудриться изготовить инструмент и оснастку под столь «мелкий» калибр. Однако перспектива эта была дальняя.

С изготовлением пороха тоже пришлось повозиться и не просто готовить про запас, во время тренировочных стрельб его жгли немало. Помощников для «подай», «принеси», «подержи», «контролируй горелки» было много, но самую действенную и осмысленную помощь оказала Рита. Она внимательно переняла все мои приемы и синтез проводила аккуратно и неспеша, именно она больше всех нанюхалась кислотного вонизма.

С улучшением технологий и производительности что-то нужно будет думать, такую работу какому-нибудь левому негру не доверишь, а здоровье подданных, тем более девочек, для меня слишком ценно. К сожалению, это перспектива также не завтрашнего дня. Правда, изготовление инициирующих ВВ никому не доверил, а выполнил сам и без свидетелей-помощников.

Все шесть десятков комплектов кирасирской брони обрели своих хозяев и были тщательно подогнаны внахлест, на вырост. Пятнадцати-семнадцатилетние ребята еще неслабо подрастут. И ввысь, и вширь. Набедренные и плечевые щитки решил вообще не использовать, оставил только кирасы, шлемы и наручи. Толедские шашки и кинжалы также всем пришлись по душе. Кстати, в целях маскировки блестящее и сверкающее железо было подвергнуто воронению в специально отлитом для этих целей котле. Емкости для перегонного куба и два котла для походной кухни мы отлили тогда же.

В черных ботфортах, темно-синих штанах и поддоспешной рубахе, а также в черном железе воины выглядели впечатляюще. Ребят, обиженных тем, что не досталось брони, не было. Будущие морячки понимали, что им уготовлен несколько другой жизненный путь.

В моей команде не имелось таких бойцов, которые ничего не смыслили в лошадях, но Иван рекомендовал поручить их покупку двум самым настоящим лошадникам – запорожцу Илье Сорокопуду, племяннику татарского мурзы по матери, и дончаку Давиду Черкесу. В этом деле они были корифеями, мельком брошенным взглядом могли не только определить преимущества или недостатки той или иной лошади, даже их болячки чуяли на расстоянии. Этих-то парней и отвез в Малагу на осеннюю выставку-продажу. Здесь они быстро сориентировались и договорились с разными конезаводчиками о приобретении шести жеребцов и пяти десятков молодых кобылиц. А четырнадцать тягловых кобыл-трехлеток купили в тот же день.

Конечно, для строя и боя больше всего подошел бы мерин, но идея брать поголовье, способное к воспроизводству, принадлежала лично мне. Ну зачем отдавать драгоценное место на корабле при многомесячном плавании в новые земли пусть даже самому отличному боевому мерину, когда хорошая кобыла мне принесет дюжину жеребят?

В конечном итоге уже к Рождеству мы получили табун лошадей первоклассных испано-арабских смешанных пород темных мастей. Денег на это бухнул даже больше, чем предполагал, но оно того стоило. И бойцы были счастливы, мои обязательства и их мечты о самом лучшем в мире вооружении и оснащении сделались реальностью. Теперь наш маленький отряд стал подразделением, способным поспорить с любым полком тяжелой кавалерии, а к весне, когда будут изготовлены действующие образцы картечниц и минометов, обещал справиться даже не с одним полком.

Многие могут подумать, что мои бойцы постоянно только качались на физо, месили грязь на полосе препятствий, обучались стрельбе, фехтованию. Ничего подобного, на отдых отводились все вечера и целое воскресенье. Впрочем, к подобному образу жизни именно эти ребята привыкли с самого детства, по себе знаю.

Молодой неженатый воин с утра до вечера (за исключением времени, необходимого для хозяйственных работ) занимался собственной боевой подготовкой и совершенствованием воинского искусства, ибо от этого в самом прямом смысле слова зависела его жизнь. Ну а к заходу солнца проводили вечерницы с песнями, плясками и, конечно, девчонками, как же без них.

Природный казак для девок любого сословия медом намазан. Точно так же и наоборот, наши девки чистоплотны, и они тоже, особенно некоторые их места, не дегтем намазаны. Какой же нормальный мужчина будет проходить мимо?

Абсолютно то же самое и здесь. На лугу перед замком каждый вечер собиралась огромная толпа молодежи, а молоденьких девчонок сбегалось не меньше сотни. Родители их, конечно, гоняли, да и падре жаловались, но как с ними сладишь, если большинство точно знают, что никогда не будут обласканы мужчиной и, не согрешив, никогда не познают радости материнства.

Католическая церковь к этим вопросам относится жестоко, но благодаря молчаливому попустительству любителя игры в шахматы и моему твердому обещанию о налоговом послаблении это дело было спущено на тормозах. Моим десятникам строго приказал с малолетками не иметь никакого дела и гнать их с гулянок в шею, однако сегодня в обеих деревнях трудно было найти девственницу старше тринадцати лет. Это у них так определялся критерий взрослости. А больше половины из девушек уже ходили с определенно выпуклыми животами. Впрочем, оставшаяся часть далеко от них не ушла.

Старосты деревень как-то тоже зашли пожаловаться да напомнить об обещании женить виновников.

– Не возражаю, – сказал им. – Но мои воины настаивают на венчании в православном соборе. Подумайте, желающих изменить веру и отправиться вместе с сужеными в другие страны заберу без вопросов. Но тогда по налогам – никаких отсрочек.

Старосты почесали затылки да и пошли восвояси. Кто же в католической стране явно и во всеуслышание на такое согласится? Однако, как позже выяснилось, семеро моих бойцов втрескались по уши и сговорились своих девчонок умыкнуть, на что испросили мое благословение. Я не противился, если по взаимному согласию, то почему бы и нет.

Праздник Рождества и Новый год встречали весело. У крестьян впервые за многие годы хозяйственные дела наладились, второй год подряд виделся урожайным, в домах был достаток, и все это они связывали с новым сеньором. Мои ребята также уверились в моей честности, в исполнении их желаний и в своих будущих хороших перспективах.

В праздничные дни на лугу собиралась не только молодежь, во главе с падре приходило множество крестьян. Здесь же были все наши студиозы, отпущенные на рождественские каникулы: кузнецы, литейщики и рудознатцы из Толедо, а также корабелы из Малаги, которые строили наши же флейты. Только будущих адмиралов и капитанов не было, погодные условия и время каникул не располагали к нормальной навигации и поездкам туда-сюда. Но письма написали все. В основном такие: «Buenos días, el Señor. Estoy bien[10]». – Правда, их старший, Александр Дуга, написал на десяток слов больше.

В эти дни уже с неделю не было дождя, стояла сушь и ярко светило солнце. Народ веселился вовсю. Рядом с мостом большая группа людей под гитару и кастаньеты отплясывала народные танцы. Большинство моих бойцов были здесь же. Не только украинский гопак (казацкий танец с саблями), но и испанские фанданго и сарабанду они танцевали не хуже местных. Особенно любили сарабанду, поскольку там в танце предусматриваются откровенные объятия партнеров. Мы же с Иваном отправились в беседку, где наш лучший (после меня, естественно) гитарист вытягивал наиболее понравившуюся лирическую песню из сорока, выученных на новом славянском языке:

Песни у людей разные

А моя одна на века:

Звездочка моя ясная,

Как ты от меня далека!

Народ тихо слушал, но, увидев меня, подхватились приветствовать, затем уговорили чего-нибудь сыграть и спеть. Вообще-то на фортепиано и семиструнке играть меня научила мама, обнаружив в своем отпрыске нормальный музыкальный слух. Это потом на дворовой скамейке у старой акации, в кругу друзей и подруг, переучился на шестиструнку.

Петь особо не любил, но музыку и песни группы «Led Zeppelin» просто обожал. Правда, нравился не только тяжелый рок, песни на лирические мотивы под аккомпанемент гитары тоже были по душе. Например, все творчество Джанни Луиджи Моранди. Или отдельные песни, такие как «Марш рыбаков» из кинофильма «Генералы песчаных карьеров». Кстати, моя горничная Луиза, когда, сидя у себя, перебирал струны и напевал эту песню, пряталась за угол, подслушивала и плакала. Исполнять песню мне нравилось в оригинале, на португальском языке, где для припева нужен еще женский голос, но, увы. А сейчас решил исполнить на русском, то есть извините, на славянском.

Зазвучали аккорды вступления, и полилась песня. Нет, это был даже не перевод, ни одна наша версия не имеет ничего общего с авторским текстом.

Нас генералами песков зовут,

И наша жизнь – сплошной обман…

Пусть простят меня потомки, чье авторское право нарушил, чьи удивительные песни прихватизировал. За триста лет до их возможного первого звучания.

Глава 6

На этот раз в Марсель отправился лично. Для сопровождения взял Антона и Данко Ангелова, тоже вполне подготовленного бойца. На них пал мой выбор, так как оба неплохо понимали по-французски, тем более Антон уже здесь бывал.

Идея посетить этот город возникла не спонтанно. Она витала в сознании с того самого момента, когда в мои руки попало письмо пирата. Тогда я его не выбросил и не уничтожил, за что-то зацепился глазами, и это что-то заставило отложить его в архив для будущего осмысления.

С того момента, как попал в рабство, меня не покидало жгучее желание жестоко отомстить за убийство отца, деда и ближников нашей семьи. Тогда, во время побега на шлюпке, эти мысли заняли все мои чувства и стали путеводной звездой. А потом мое нынешнее сознание растворилось в моем же сознании, пришедшем из будущего.

Нет-нет! Желание мести никуда не исчезло, просто, отринув юношеский максимализм, стал смотреть на проблему трезво, а с учетом поставленных перед собой задач – прагматично. Прикинув все расклады, прекрасно понял, что запросто с Собакевичем расправиться мне не дадут. Желающих восстановить справедливость да пограбить ближнего своего, конечно, нашел бы немало, но и Собакевич в пику мне мог выставить вместе с родственниками сотни полторы своих сторонников. Вот и вышло бы в нашем споре, что бабка надвое гадала. А в том, что он готовится к нашей встрече, не надо было даже сомневаться. Весть о моем добром здравии выкупленные из рабства казаки уже давно разнесли по Украине.

Не победив противника, затем таскаться по судам с моим словом против его слова и с обиженной рожей (если останусь в живых) было бы огромным уроном для чести. Здесь даже дуэль не поможет, каким бы ее исход ни был. Кроме того, не верил я, что ныне еще здравствует кто-либо из его пахолков, участников того непотребства.

К сожалению, для меня прежнего такое развитие событий выглядело вполне реалистично. Я же нынешний, определившись с дальнейшим бытием, сформулировав цели, задачи и приоритеты, решил торопиться не спеша. Однако оттягивать с выплатой кровного долга больше было нельзя. Не поймут. Иначе не только князья, но и самый захудалый посполитый шляхтич при упоминании моего имени станет высказывать свое «фэ».

Наконец к весне тысяча шестьсот восьмидесятого года подготовка завершилась. Теперь можно было с уверенностью сказать, что, несмотря на возраст личного состава, под моим началом находилось лучшее в мире на сегодняшний день боевое подразделение. Тем более что каждый из парней в свое время понюхал немало и крови, и пороха.

Определил, что в рейд пойдут семьдесят три бойца и доктор. К этому времени все были отлично подготовлены, знали свое место в строю, приучились к четкому исполнению команд, а также порядку действий на марше, во время атаки и обороны.

Удобно и прилично одеты были все. Нательное белье (трусы и рубаху) пошили из натурального шелка; темно-синие костюмы (куртки и штаны) – из плотной льняной парусины-канифаса. Лично себе такой костюм не шил, мой зеленый дорожный тоже хорош, а поддоспешник под кирасу имелся.

В отличие от кирасиров, остальных бойцов вместо коротких штанов обрядили в неширокие шаровары (по типу привычных для нас армейских) и вместо ботфортов – в невысокие мягкие сапоги. Плащи с капюшонами пошили из непромокаемой конопляной парусины, получилось дешево и сердито. Первоначально броней оснащены были только шестьдесят человек, поэтому для остальных изготовили бронежилеты в виде бригантин с прикрепленным рюкзачком-мародеркой для личных вещей, а также закупили в Толедо пехотные шлемы. Кавалеристы свои личные вещи хранили в седельных сумках.

Каждый боец имел бензиновую зажигалку, латунный котелок, флягу и кружку, оловянную ложку, иглу с ниткой, зубную щетку из конского волоса, коробочку молотого мела с сушеной мятой, кусок мыла, полотенце, а также запасной комплект нательного белья и суконных портянок.

Мыло тоже было собственного изготовления, но его запах мне не нравился, однако играться с ним было некогда, мылит и растворяет грязь хорошо – да и ладно.

Вместо аптечки каждый имел рулон перевязочной льняной ткани и латунную трубку на винтовой закрутке с настойкой ректификата-самогона и чистотела. Доктор, правда, подготовился более серьезно, в его большом дорожном ящике можно было найти и хирургические инструменты, и морфин, синтезированный нами из опия, и аспирин. Здесь даже была его главнейшая драгоценность – отлитый вместе с Иваном и притертый лично мной самый первый в мире инъектор, платиновый шприц с пятью иглами. Был он, конечно, великоват, а иглы – грубоваты, но лиха беда начало.

Когда-то радиоприемник в моей машине был настроен на канал, где ежедневно по полчаса вел передачу знаменитый доктор-педиатр. Вот и всплывала частенько в моей голове разная медицинская информация, которой не забывал делиться с мсье Ильяном Янковым. Короче, от первых опытов с лечением больных крестьян наш доктор находился в полнейшем восторге. Так что, думаю, и в походе от него будет толк.

Вооружены мы были следующим образом: кавалеристы – кинжал, шашка, револьвер и винтовка. Остальные бойцы в дополнение к специальному вооружению имели кинжал, револьвер и винтовку. Кроме того, все были снаряжены перекинутыми через левое плечо бандольеро на сто винтовочных патронов и пристегнутыми к поясу патронташами на тридцать патронов револьверных.

Дополнительно к личным вещам в рюкзачок или седельную сумку уложили деревянные банки на пятьсот грамм пороха, коробочки на двести пятьдесят капсюлей и мешочки на двести винтовочных и пятьдесят револьверных пуль. Также в отдельных пеналах хранились наборы для чистки оружия и снаряжения патронов.

Эти наборы, как и зажигалки, были экзаменационным заданием для моих станочников-механиков. Зажигалки изготовили из медных трубок с колпачками. Иван, правда, с удовольствием помог припаять упоры для колеса с насечкой и зажим для кусочка кремня. Во время вращения колесика необходимо было пятачок с кремнем поджимать согнутым указательным пальцем. Но это ерунда, зато работали зажигалки вполне прилично.

В качестве специального вооружения решил освоить пятиствольную картечницу-пулемет под винтовочный патрон и миномет калибра восемьдесят два миллиметра. Линия по изготовлению именно такого миномета когда-то стояла у меня на консервации. Даже после списания в утиль и замены изделия (передали на подготовку производства крупнокалиберный пулемет ДШК) миномет в памяти остался навсегда, поэтому изготовить его сейчас мне было совсем несложно.

В производство запустил по шесть заготовок каждого изделия. Минометные стволы отковал из полосы цементируемой стали, навивая ее на предварительно отлитую и проточенную оправку. Даже предохранитель от двойного заряжания предусмотрел. Правда, затвор с пружиной, когда для производства выстрела нужно дергать за веревку, делать не стал, полусферический боек установил жестко. Двунога и опорная плита, которую сделал прямоугольной арочного типа, были откованы из стали, а вот винты-гайки подъемных и поворотных механизмов вместе с винтами регулировки угла возвышения стволов каронад отлил и выточил из латуни. В собранном виде изделие имело вид и характеристики миномета образца тысяча девятьсот сорок третьего года, но получилось несколько тяжеловатым – шестьдесят один килограмм, это на пять килограмм тяжелее оригинала из той жизни.

Шестиперые осколочные мины тоже отлили. Заформовали на пятьсот заготовок, но из полуторатонной плавки получилось всего четыреста сорок две штуки. Однако после токарной калибровки корпуса и оперений, расточки и нарезки резьбы под направляющую хвостовика и головной взрыватель все дело встало. Причина – этот гадский взрыватель никак не получался. В той жизни мы их сами не делали, получали уже готовые по государственным поставкам от другого производителя. Но конструкцию знал прекрасно, здесь кроме корпуса присутствовали ударник, два цилиндрика, пружинка и три маленьких шарика. Мне почему-то думалось, что выполнить изделие в металле не составит никакой сложности. Довольно долго промучился с компоновкой ударника, потерял много времени, но схему упрощать не хотелось – безопасность прежде всего.

То, что одну из главнейших артиллерийских проблем решу, не сомневался, но сейчас, когда сотня разных вопросов требовала моего непосредственного участия, хотел было миномет вообще отложить в сторону. Но однажды, откалибровав шарики, для изготовления которых сконструировал специальный резец, попытался снова собрать детали взрывателя в кучу и… получилось. Взял его в правую руку и резко ударил о левую ладонь (имитация выстрела), и один из шариков, вложенный между верхним подпружиненным цилиндриком и ударником, как и положено, выскочил. Затем зажал его в патроне токарного станка и провернул на невысоких оборотах, имитируя вращение мины во время полета. Теперь точно получилось! Шарики под воздействием центробежных сил разошлись, освободив ударник. Все, дело пошло.

В будущем вопрос с шариками придется решать кардинально. И не столько для изготовления взрывателей, сколько для шарикоподшипников, которые являются самыми настоящими двигателями прогресса в машиностроении. Кинематические схемы и конструкции несложных автоматического фрезерного станка и шлифовальной машины для шариков, изобретенные господином Фишером в середине девятнадцатого века, общеизвестны, поэтому тешу себя надеждой, что в этом времени они появятся уже в семнадцатом веке. Вот тогда-то и сможем подумать не только о паровике, но и о нормальном ДВС.

Вышибной заряд внешне был похож на картонную гильзу от дробовика четвертого калибра, снаряженную черным порохом, правда, для увеличения дальности полета его сделали немного длиннее стандартного. Бояться демаскирующего дымного фактора закрытой позиции минометной батареи пока не будем, но в будущем, конечно, перейдем на бездымный порох.

Дополнительных пороховых шайб не предусматривал. При установке угла возвышения в сорок пять градусов на максимальную дальность дистанция в полторы тысячи шагов (один километр двести метров) меня вполне устроила.

А тол путем нитрования толуола азотной и серной кислотами мы с Ритой получили еще в прошлом году. Такую работу мне с друзьями когда-то довелось проделать кустарным способом, поэтому нет ничего удивительного в том, что «мыло» создали без проблем. Толуол, кстати, получали двумя способами: четырнадцать килограмм – перегонкой сосновой смолы и четыреста сорок пять – перегонкой нефти в бензин и последующего его каталитического риформинга платиной. Емкости для сырья и крышки мы с Иваном отлили из бронзы. Герметизировалась крышка толстой кожаной прокладкой и шестью резьбовыми шпильками.

Впрочем, рассказывать о технологии производства взрывчатых веществ не буду. Для человека, вдумчиво изучившего некоторые разделы химии и проводившего первые синтезы под контролем опытного товарища, тем более ранее работавшего на профильном химкомбинате, это не проблема.

Квадрант-угломер внешне получился неказистым, но вполне работающим. Опытные стрельбы каждого миномета провели вначале пустыми минами, где вместо ВВ вставили четырехсотпятидесятиграммовые свинцовые стержни. Результаты оказались стабильными, что позволило составить единую баллистическую таблицу. Затем на разной дистанции вкопали обрезки досок и дали боевыми.

Специфическим воем летящих мин и накрытием целей впечатлились все собравшиеся бойцы. Доски разваливало даже на расстоянии в сорок шагов от эпицентра взрыва. А у тех, кто не затыкал пальцами уши и не открывал рот во время стрельб, в ушах звенело до самой ночи.

Такой громкий шухер незамеченным в округе не прошел. Собаки обеих деревень на целых полчаса затихли, а вскоре к холму, где проводились испытания, прискакал на ослике бледный перепуганный падре. К счастью, к этому времени мы успели батарею свернуть, минометы уложить на повозки и укрыть, а на территории навести порядок.

– Это мы порох собственного изготовления испытывали, падре. Какой-то не такой получился, видно, придется у казны покупать, – успокоил его.

– Ох, сеньор! – схватился он руками за сердце. – Сколько дней еще вы изволите проводить свои испытания? Даже меня испугали!

Первый опытный образец картечницы (почему-то не могу называть эту роторную машину пулеметом) у нас забрал целый месяц напряженного труда, но остальные пять картечниц были собраны и доведены до ума буквально за три недели. Тридцать винтовочных стволов изготовили еще до Нового года, а шесть блоков латунных ствольных коробок и шесть комплектов деталей редуктора вращения сделали вместе с регулировочными винтами минометных прицельных приспособлений. Детали поворотной станины из сталистого чугуна отлили при одной из плавок вместе с орудийными ядрами и снарядами уже в феврале, перед самым моим отбытием в Марсель.

Теперь все производственные операции, от функционирующей медно-деревянной модели до действующего образца, проводились при самом непосредственном участии трех моих учеников. Конечно, сам бы все это сделал гораздо быстрее, но зато теперь мои ребята целиком и полностью представляли весь процесс изготовления огнестрельного оружия, а также систему работы механизмов.

Схема работы картечницы очень проста.

Ствольному блоку рукоятью через специальный редуктор задается вращательное движение. Напротив каждого ствола имеется прорезь приемника для патронов. Их подача осуществляется из магазина или скорее трехрядного бункера на сто два винтовочных патрона. В приемник патроны падают под действием собственного веса, затем простенький затвор захватывает закраину, по фигурному кулачку подает в патронник и запирает канал. При повороте стволов от вертикали на тридцать шесть градусов (в нашем случае) сжатая пружина ударника высвобождается, и боек накалывает капсюль. После выстрела стволы продолжают вращаться, очередной кулачок отжимает пружину, одновременно возвращая затвор в исходное положение, а стреляная гильза экстрагируется в самой нижней точке опять же под действием собственного веса. И так продолжается при повороте ствольной группы на каждые семьдесят два градуса до тех пор, пока в магазине есть патроны. Правда, стрелять из картечницы можно и короткими очередями.

Если минометы моих ребят впечатлили, то работа этой машинки повергла в шок. Первое испытание проводил Иван. Десять досок, выставленных на дистанции триста метров, а также кустарник за ними ста двумя патронами были за восемь секунд превращены в хлам. На моих часах нет секундомера, но, считая про себя: «Двадцать два, двадцать два, двадцать два…» – приблизительно определил, что скорострельность картечницы составила семьсот пятьдесят выстрелов в минуту. Точность стрельбы, конечно, получилась квадратно-гнездовая, но все равно эта машинка для нынешних времен – смертельный ужас, особенно для кавалерии. Очень скоро она сломает все понятия о тактике ведения современного боя.

Последнее, в чем успел поучаствовать до убытия в Марсель, это демонтаж восемнадцати в общем-то отличных длинноствольных орудий с борта ремонтируемого флейта и их отправка домой на переплавку. По одному имеющемуся орудию мы решили установить на носу кораблей. Все-таки дальность стрельбы из каронады – всего тысяча метров, а из подобного орудия – до мили.

По моим подсчетам, теоретический вес этих пушек составлял около двух тысяч семисот пятидесяти килограмм каждая, а ствол каронады, исходя из расчета калибра ядра в сто пятьдесят миллиметров и его веса в четырнадцать килограмм, должен был быть около тонны.

Все плавки закончили за пять дней, ребята на мехах дежурили круглосуточно. При этом получили сорок (по двадцать на корабль) внешне неказистых тонкостенных коротких стволов (длиной тысяча двести миллиметров и весом по девятьсот девяносто килограмм), несколько бронзовых котлов и емкостей. Правда, килограмм пятьсот бронзы еще осталось.

Масса незаконченных дел требовала и требовала постоянного участия, но медлить с отъездом больше было нельзя. Наказал Ивану докупить латуни и штамповать винтовочные гильзы, а также отковать по моим чертежам семь комплектов рессор и тележных каркасов: на походную кухню, для двух тачанок и четырех фургонов. Всю столярку по повозкам, лотки для мин, банки, коробки и коробочки делал мой деревенский плотник – счастливейший человек, так как получил от меня в подарок старенький токарный станок под названием «амеба обыкновенная».

Затем, вспоминая череду этих дней, прошедших в период зимы – весны тысяча шестьсот восьмидесятого года, загруженный решением нескончаемых вопросов и проблем, с уверенностью могу сказать, что даже в самые тяжелейшие дни будущих боев на европейском театре военных действий не испытывал столь колоссального напряжения всех своих сил.

Это потом сотни моих учеников станут отличными армейскими и флотскими командирами, гражданскими администраторами и высокоэффективными экономистами, финансистами и предпринимателями. А тридцать три человека из них – великолепными учеными, имена которых останутся в истории на века. Именно они подготовят сотни и тысячи своих последователей и двинут мировую науку и технику на небывалую высоту.

Сейчас же ничего этого еще не было, а день моей жизни выглядел совсем нескучно: пятнадцать минут на туалет, три раза по пятнадцать минут на прием пищи (именно так, а не завтрак, обед и ужин), восемнадцать часов на работу и пять часов на сон. Даже сексом чаще чем один раз в неделю не занимался. Был не в силах.

Когда мы с Антоном и Данко сели на почтовый корабль, где мне предоставили отдельную малюсенькую каюту, лежа на огромном сундуке, вдруг ощутил какой-то дискомфорт: «А почему это я развалился здесь и ничего не делаю?» Оказывается, отдыхать-то разучился, поэтому встал, зажег масляный светильник, вытащил альбом сшитых чистых листов, взял платиновую наливную ручку с золотым пером (мою идею в жизнь воплотил Педро, самый младший сын Ицхака), на минутку задумался, с чего начать, дабы не умереть от безделья, ведь придется добираться целую неделю. Физикой заняться или теоретической механикой? Но все же решил упорядочить уже начатое, поэтому разграфил лист для заполнения таблицы Менделеева.

Сейчас можно было сказать, что комплекс всех подготовительных мероприятий завершен, и у меня наконец появилась реальная возможность получить не только моральное и материальное удовлетворение. Теперь для реализации моих будущих грандиозных планов возникла необходимость «предъявить себя» как молодого, но сильного и достойного доверия руководителя, способного вести за собой людей. Этот поход должен был стать самым первым этапом PR-акции по поднятию имиджа нового владетеля новых богатых земель. Да-да! Именно так! Ведь иначе и затевать ничего не надо.

Время проведения рейда было определено, это август – сентябрь. Но по месту высадки, к сожалению, решение окончательно не приняли. А это не позволяло произвести нормальное планирование всех этапов похода, от начального – выхода до возвращения.

Казалось бы, вопрос с быстрым и безопасным проникновением в Украину был абсолютно очевиден – морем в Балтику и марш через Литву. Здесь нашу фамилию все хорошо знали, и никто бы никаких препятствий не чинил. Как, впрочем, и в Польше, и в Московии.

Ну, ходит по делам туда-сюда высокородный дворянин, он же запорожский городовой[11] казак в сопровождении личной гвардии – и прекрасно. Большинство магнатов на своих землях даже кубком вина привечали бы.

Нисколько не сомневался в благополучном исходе спланированной акции, но беспокоило совсем другое. После того, как мы замутим воду и в дополнение к положенной законом компенсации Собакевича широкой сетью потащим неслабые ресурсы, боюсь, той же дорогой вернуться спокойно не дадут. Это будет не обоз в три-четыре десятка возов, который не бросается в глаза, здесь намечались более солидные масштабы.

Довольствоваться малым не хотелось, поэтому ум, извращенный реалиями начала двадцать первого века, стал искать другие пути. Пройдя в свое время через бандитские разборки, ментовский беспредел и государственную машину подавления, для которой нормальный человек – ничтожество, в вопросах добрых или недобрых средств достижения цели не заморачивался (пусть простят меня политкорректные потомки).

И вот однажды, перебирая свой маленький архив, наткнулся на письмо пирата. Опять пробежал его глазами, и вдруг стало совершенно понятно, как необходимо действовать и куда направить свои стопы.


Возникшая идея бесперспективной не выглядела, нужно было попытаться ее реализовать. Таким образом я и оказался здесь, в весеннем солнечном Марселе, бывшем древнегреческом городе Массалия, который на протяжении многих веков считался самым крупным портом всего Средиземноморья.

Пройдя мимо острова, на котором в лучах заходящего солнца возвышался замок Иф, где великий Александр Дюма содержал своего главного героя графа Монте-Кристо, наш корабль благополучно причалил, и мы сошли на берег. Выяснив у прохожих местонахождение таверны «Черепаха», слегка пошатываясь от постоянной качки, подхватили сумки и отправились вверх по мостовой, которую прохожие полировали ногами более двух тысяч лет.

В порту было грязновато и воняло рыбой, но чем дальше мы отходили, тем улицы становились чище. Пришли на место, когда солнце почти спряталось за гребешками древних башен монастыря аббатства Святого Виктора.

«Черепаха» находилась в квартале корабельных мастеров и торговцев, районе не слишком респектабельном, но вполне приличном. Над ее дверью было написано: «Je remplirai votre estomac et je restaurerai vos forces» («Я наполню ваш желудок и восстановлю ваши силы»).

В будущем именно от слова «restaurerai» (кормить, восстановить) произошло название пунктов общественного питания, а таверна – это итальянский припортовый кабак. Но сегодня многие стали называть так не только небольшие французские, но и испанские припортовые забегаловки. Впрочем, в помещении именно этой таверны было чисто, опрятно и светло – с потолка на канате свисало деревянное тележное колесо с десятком толстых свечей. В зале стояли девять больших столов, за каждым из которых могло разместиться не менее восьми человек, но у двери примостился маленький столик, за которым, внимательно контролируя ситуацию, сидел неслабых габаритов мордоворот. Видимо, вышибала.

Запах в зале стоял одуряющий, и кишки немедленно сыграли марш. Прямо напротив входа во встроенном огромном камине двое поварят прокручивали длинные шампуры с нанизанными на них вкусно шипящими гусями. Повар постарше чем-то поливал птицу.

Три стола были заняты небольшими компаниями внешне добропорядочных граждан, а за четвертым – склонив головы друг к другу, о чем-то терли трое моряков шкиперской внешности. Почему шкиперской? Потому что все трое оказались вооружены палашами, а во Франции, как и в Испании, длинное клинковое оружие для простолюдинов было запрещено. Эти трое на дворян тоже не очень походили, но в европейских странах для шкиперов и капитанов кораблей, не являющихся благородными, существовали определенные послабления.

Мы здесь тоже не наглели. В нашей компании статусная шпага была вписана только в мою подорожную, а у ребят на виду были всего лишь кинжалы. Правда, револьверы, по два ствола на каждого, мы держали на гарнитуре под верхней одеждой.

– Прошу вас сюда, мсье. – К нам подбежал невысокий тощий гарсон в чистом переднике и сопроводил к свободному столу. – Желаете отведать нашу пищу? Мы можем предложить черепаховый суп, телячью…

– Нет! – Мне такой суп никогда не нравился. Если в этой жизни ни разу не пробовал, то в той приходилось несколько раз хлебать и, честно говоря, был не в восторге, поэтому Мари мне его и не готовила. – Тащи красное вино, хлеб, сыр, яблоки и гуся. Гусь должен быть самым большим, а вино самым лучшим.

– Слушаюсь, мсье, сей момент. – Гарсон рванул в дверь за перегородку, но пробыл там недолго. Минуты через три с помощником-мальчишкой притащили три кубка из олова, кувшин холодного вина, большую краюху горячего хлеба, вазу с яблоками и доску с нарезанным сыром. Не успели мы провести дегустацию вина, которое оказалось вполне приличным, как нам сняли с шампура и подали на подносе гуся вместе с пустыми деревянными блюдами.

После стряпни корабельного кока этот ужин показался божественным. Наши тарелки быстро опустели, от гуся остались только кости, от яблок – огрызки, а мы наслаждались вином и посматривали в зал. Что-то музыкантов здесь не наблюдали.

– С вас, мсье, одна дюжинка[12]. – Улыбающаяся рожа гарсона была тут как тут. – Или, может быть, еще что нужно?

– Да, – тихо сказал ему. – Хочу увидеть Андре Музыканта.

– Он скоро должен выйти на сцену.

– Хочу его увидеть прямо сейчас, передай, что неплохо отблагодарю, сдачи не надо, – положил на стол монету в четверть экю.

– Сей момент, мсье, благодарю, мсье. – Взяв деньги, он собрал пустую посуду и исчез за кухонной дверью.

К нам никто не подходил минут пятнадцать, но из-за кулис несколько минут наблюдали. Антон его первым увидел, толкнул меня под столом ногой и скосил глаза. Наконец портьеры шевельнулись и, спустившись со сцены, к нам подошел невысокий темноволосый худощавый мужчина лет сорока. В руке он держал скрипку и смычок.

– Здравствуйте, мсье, – поклонился он с улыбкой, – вы хотите, чтобы я что-то исполнил?

– Обязательно послушаем твое выступление, – вытащил из пояса золотой луидор и прижал к столу указательным пальцем, увидел, как алчно блеснули его глаза. – А еще мне нужно встретиться с Котом.

– Даже не знаю, мсье, что сказать. – Улыбка с его лица слетела. – Никогда не слышал о таком человеке.

– Он был другом моего отца там, в Вест-Индии, и знал его под именем Луи Мерсье, – взглянул в настороженные глаза, щелчком отправил к нему монету и кивнул.

Ладошка с тонкими, длинными пальцами скрипача (по совместительству), а вероятней всего, щипача чужих карманов (по основной профессии), ловко мелькнула над столом, и луидор волшебным образом испарился.

– Хорошо, я поинтересуюсь у знакомых, может быть, кто-то его знает, – он опять скорчил приветливую гримасу, – а вы, мсье, подходите завтра во время сиесты и узнаете результат.

– Прекрасно! Порекомендуй только, где можно нормально провести ночь?

– Если из приличных заведений, то в доходном доме монастыря, там даже господские номера есть.

– А еще?

– Ну-у-у, для достойных месье совсем недалеко имеется салон мадам Люси Жаке.

– Бордели нас не интересуют.

– Нет-нет, мсье, это очень приличное место.

Выслушав объяснения, как найти нужный адрес, мы встали и под настороженным взглядом мордоворота покинули помещение таверны. Район этот, видно, считался благополучным, так как на улицах было чисто, а тьму вечера рассеивали редкие фонари. Мы как раз застали фонарщика, который бродил между столбами.

Не скажу, что заведение мадам Жаке было из шикарных, но выглядело прилично, и принимали здесь клиентов строго определенного круга. В отношении нас у троих охранников вопросов не возникло, наличие шпаги было пропуском в салон.

– Здравствуйте, сеньоры. Разрешите представиться: мадам Люси Жаке, – в холле нас встретила красивая моложавая женщина, точный возраст которой определить было сложно: то ли тридцать, то ли сорок, а может быть, и больше.

– Дон Микаэль, – почтительно кивнул. – А это мои товарищи: дон Антонио и дон Данко. Будьте любезны объяснить, мадам, почему вы решили, что мы испанцы?

– Нет ничего проще, в Европе только испанские дворяне не носят париков. – Она мило улыбнулась и показала рукой на дверь, за которой слышалась музыка: – Проходите, сеньоры, в зал, прошу вас, мои воспитанницы сейчас музицируют на клавесине.

Девочки оказались симпатичными, чистенькими, аккуратными, умели поддерживать разговор, да и вели себя прямо как ангелы невинные. До тех пор, пока не развели нас, голодных мужчин, в свои номера.

О телодвижениях рассказывать не буду, их было много и разных. В общем, вечер удался.

Спали до обеда, затем привели себя в порядок и, не удовлетворившись легкими кулинарными изысками кухни мадам Жаке, отправились в «Черепаху». Здесь, увидев на вертеле запеченного в специях барана, затребовали ногу и ребрышки.

Должен сказать, что Музыкант золотой луидор отработал полностью – нужного человека нашел и из-за кулис указал на нас. Более внимательно мы смогли его рассмотреть, когда он вышел в сопровождении двух крепких моряков.

Это был худощавый подтянутый мужчина лет пятидесяти, среднего роста, спортивного телосложения, с серыми водянистыми глазами, тонкими губами и небольшим шрамом на правой щеке. Одет в новомодный французский камзол и короткие штаны красного цвета, белый шелковый шарф, белые чулки и черные башмаки с пряжками из желтого металла. На голове под шляпой был длинный кудрявый парик, а на боку – узкая шпага.

Указав своим телохранителям на свободный стол, сам подошел к нам.

– Мсье, шевалье Гийом д’Оаро. – Он слегка поклонился и уставился на меня. – Я слышал, вы имеете некое отношение к человеку по имени Луи Мерсье?

– Да, это мой отец. – Я тоже поднялся из-за стола.

– Не очень-то вы похожи на него, – сказал он и плотно сжал губы, внимательно меня разглядывая.

– Я на маму похож.

– И мне не доводилось слышать, что у него есть сын, тем более дворянин.

– Тот, кого я всегда считал отцом, и тот, кто меня воспитал, давно погиб. Но я с честью ношу фамилию этого рода. Разрешите представиться: идальго Жан де Картенара. Присаживайтесь, пожалуйста. – Дождавшись, пока мужчина осторожно разместится на краю скамейки, я уселся напротив и стал врать напропалую, пусть Господь меня простит.

– О том, кто мой настоящий отец, узнал совсем недавно. Будучи с тетей в Мадриде, встретили кабальеро Аугусто де Киночета. Потом мне стала известна его давняя связь с матерью, но ее я не виню. Мы с доном Аугусто довольно близко сошлись, правда, о своей жизни он рассказывал немногое, но то, что его когда-то звали Луи Мерсье, и о вашей с ним дружбе – рассказал.

– Как он погиб?

– Никто не знает, но его вместе с теткой Анной и слугами нашли в доме мертвыми, когда они уже завоняли. Их убили, но кто это сделал и за что – непонятно.

– М-да. Значит, и Анна тоже мертва?

– Да.

– Луи был человеком небедным, вы стали его наследником?

– Нет. Все его активы перешли под контроль алькальда, ищут каких-то родственников, но пока безрезультатно. Вы же понимаете, шевалье, если бы факт нашего родства стал достоянием общественности, это повлекло бы за собой ужасный скандал с нехорошими для моей фамилии последствиями. А вам об этом говорю потому, что дон Аугусто… отец… когда-то сказал, что вы единственный человек, которому он бы доверился.

– Это точно. Мы друг другу спину прикрывали не единожды. – Собеседник закинул ногу на ногу и задумчиво посмотрел в потолок. – Жаль денег, жаль. У него их было немало, целое состояние, но ничего не поделаешь, так сложилась жизнь. Итак, Жан, рассказывайте, что вас привело ко мне.

– Мне дон Аугусто, в смысле отец, как-то говорил, что в Османской империи у вас есть высокопоставленный покровитель, – вопросительно взглянул на него.

– Да, это так. Мой бывший сюзерен, граф Флоран де Вильтор, принял ислам и переехал в Константинополь. Очень близок к султану Мехмеду Четвертому и великому визирю Кара Мустафе. Так что вам нужно?

– Совет. Не бесплатный.

– Внимательно слушаю. – Он слегка наклонился, и в его глазах вспыхнула искорка заинтересованности. – Мы с Луи были хорошими приятелями, поэтому с его сына денег за совет не возьму. Итак?

– Предыстория такова. Некий дворянин Московского царства, он же знатный казак Запорожской Сечи, когда-то давно имел деловые отношения с моим отцом, а затем способствовал его гибели. Нет-нет, дон Аугусто тут ни при чем. Речь идет о семье отца, который меня воспитал. Так вот, я стал главой рода и оставить безнаказанным кровного должника не имею права, поэтому к встрече с ним стал готовиться еще с прошлого года. К лету в моем распоряжении будут хорошо вооруженная и оснащенная команда бойцов и два флейта. Мне нужно найти влиятельного человека, который сможет поспособствовать в получении разрешения на высадку моих людей на Черноморском побережье. Хочу своего обидчика примерно наказать.

– Казаки – это те воины, которых постоянно нанимает наш король?

– Да.

– Это очень серьезные противники. Мой совет таков – не лезь туда.

– Шевалье, в моем сопровождении тоже будут серьезные люди из местных казаков. Так что есть все основания полагать, что поход будет удачным. Мало того, надеюсь прийти с хорошей прибылью, захватить в плен несколько сотен крестьян, лошадей и домашний скот.

– И все это собираешься тащить в Малагу? – Он скептически поджал губы.

– Нет, на Канары, мой феод расположен на острове Ла Пальма.

– Неплохой феод, если можешь разместить столько рабов. Но все равно рискованное предприятие.

– Шевалье Гийом, мы к этому походу долго готовились, у меня хорошие проводники и помощники, так что все риски сведены к минимуму. Осталась единственная проблема – место высадки и отхода.

– При наличии денег, Жан, сегодня решается любая проблема, – задумавшись, он постучал пальцами по эфесу шпаги. – Но решать ее надо в Константинополе[13].

– Что для этого нужно?

– Время и деньги. Если у тебя есть и то и другое, можем завтра же отправляться.

– Полтора месяца свободных есть. А по деньгам это сколько будет?

– Взятка для решения серьезного вопроса должна быть тяжелой, не менее фунта золотом. Это порядка полутора тысяч цехинов или шестисот пятидесяти луидоров. Да на мелкие подачки нужно сотен пять экю. Ну и фрахт моей бригантины обойдется в тысячу экю.

Это было, конечно, дорого, а фрахт – монет на двести пятьдесят больше стандартной цены, но торговаться посчитал неуместным. Мы с собой взяли тысячу монет золотом, половину из них – луидорами, а половину – дублонами, поэтому денежный вопрос меня не беспокоил.

– А по времени за полтора месяца мы управимся туда и обратно?

– Вполне, даже если будем все время находиться в положении левентик[14] и идти галсами.

– Что ж, тогда считайте, что располагаю всем необходимым, но на обратном пути меня нужно будет доставить прямо в Малагу.

– Тогда еще плюс две сотни экю к стоимости фрахта, и нет вопросов.

– Идет!


Сегодня – двенадцатый день нашего плавания.

По Средиземному морю шли при непрерывной болтанке. В шторм не попали, но волнение в четыре балла, а когда плыли мимо острова Сицилия, иногда и все шесть приходилось терпеть. Дарданеллы и Мраморное море были гораздо спокойней.

Плавание проходило без происшествий, в пути никто не тревожил. Впрочем, в зимний период времени интенсивность судоходства здесь резко снижалась, большинство купцов в море выходили гораздо реже, а пираты на своих лоханках вообще не появлялись.

Проснувшись рано утром в тесной каюте и выполнив обязательный гимнастический комплекс, умылся, укутался в теплый плащ и вышел на бак бригантины встречать рассвет. Зацепившись за один из канатов бушприта и слушая шум набегающей пенистой волны, смотрел за горизонт, туда, где светилась полоска моря и занималась заря.

Диск солнца возник как-то неожиданно: вот только что не было его, и вдруг – есть! Лучи ярко вспыхнули, и серость уходящей ночи немедленно пропала. Родился новый день.

По левому борту, далеко-далеко на берегу извилистого Босфора, едва заметно светился шпиль минарета какого-то небольшого городка. Первый самый крупный город Османской империи Галлиполи, или, как называют его турки, Гелиболу, он же таможенный порт, мы прошли еще два дня назад при входе в Дарданеллы. Чтобы не иметь в будущем проблем с османскими чиновниками, там же отметились, выплатили мзду в пять цехинов за проход и спокойно двинулись к столице, где так или иначе должен был разрешиться мой вопрос.

Золотой Рог и стены древнего города, основанного более двух с половиной тысяч лет назад Византом, сыном Посейдона и внуком Зевса (согласно древнегреческой мифологии), в пределах видимости появились ближе к полудню. Это было грандиозное оборонительное сооружение, которое строилось и укреплялось веками. Только со стороны моря его прикрывало восемьдесят боевых башен, а на перешейке даже не знаю, сколько их стояло, но не менее полутора сотен.

Порт Константинополя был забит большими и маленькими судами и походил на лес из мачт, но стоять на рейде долго не пришлось. Часа через два подошла шлюпка с портовым мздоимцем на борту – низеньким толстяком в огромном тюрбане, которому капитан д’Оаро предъявил таможенный жетон с Галлиполи, а также вручил два серебряных экю. После того как чиновник убрался с судна, я спросил у капитана:

– Шевалье, а это вы сейчас за что уплатили? Например, в Малаге, Барселоне или даже у вас в Марселе, если таможенный жетон получен, больше ни за что платить не надо, разве что за место у причала.

– Уплатил за благосклонное отношение портовой администрации. Если не хочешь, чтобы тебе во всем чинили препятствия, без взятки – никуда. А за причал надо платить отдельно, зато место найдем быстро.

И действительно, уже через час бригантина швартовалась у пирса, а мы с Антоном и Данко, забравшись в мою малюсенькую каюту, перепроверяли оружие и готовились к выходу на берег. Богатую шпагу и заметный стилет пришлось оставить, не разрешали здесь неверным кафирам носить боевое оружие. Пришлось точно так же, как и ребятам, нацепить обычный турецкий кинжал. Правда, в Антона в разных местах было понатыкано еще с дюжину метательных. Зато под просторными куртками поместили гарнитуры с двумя револьверами на каждого, и глушители привинтили к стволам. Внешне из-под одежды и так ничего заметно не выпирало, но на улице было хоть и солнечно, но довольно прохладно, поэтому сверху надели плащи.

– Ну что, готовы? – спросил капитан, когда мы вышли на палубу.

– Готовы, шевалье.

Тот кивнул двум своим матросам из команды, которые увязались за нами, и все сошли на берег.

Здесь древняя мостовая тоже была истерта ногами сотен и сотен поколений, миллионов разных людей, населявших запад и восток, север и юг континента. От эллинов, македонцев, карфагенян, римлян, персов и скифов древности до народов, изменивших в процессе многовековой эволюции языки, верования, обычаи и доживших до наших дней. Вот и мы шагали в числе прочих прохожих к Золотым воротам Византии, на которых семьсот лет назад прибил свой щит Вещий Олег.

Только мы не прочие прохожие. И еще не вечер. Все сделаю, чтобы висел там щит с моим гербом. И не временно, а на века.

Глава 7

Древний дворец удачливого, особо приближенного к султану генерала Али Фарида-паши, бывшего французского аристократа, некогда носившего титул и имя графа Флорана де Вильтора, был построен когда-то для высокопоставленного византийского вельможи, но и сегодня выглядел внешне – монументально, а внутренне – довольно роскошно. По прибытии оказалось, что мы с хозяином разминулись буквально на три часа. Он в составе дворцовой свиты убыл на очередную столь любимую повелителем охоту.

Как потом выяснилось, государственными делами султан практически никогда не занимался, перепоручил это нудное дело своим визирям. Правда, необходимые для жизни подданных фирманы (указы) он подписывал исправно, ну а великие визири управляли. То есть страной вертели как хотели.

Кстати, в народе султана так и прозвали – Охотник.

Шевалье Гийома д’Оаро в доме Али Фарида-паши управляющий и прислуга прекрасно знали и приняли как близкого хозяину родственника. Нас двоих разместили в гостевом крыле в отдельных шикарных многокомнатных апартаментах, а наших людей хотели поселить в доме для слуг, но я воспротивился, указав, что Антон и Данко принадлежат к дворянскому сословию. Старый мажордом Анри беспрекословно поверил моему заявлению и разместил их в нашем крыле, выделив каждому отдельную комнату.

Жили мы здесь уже четвертый день. Самое первое, что сделали, так это рано утром сходили на экскурсию к Великому Софийскому собору, оскверненному сейчас надстройками минаретов. Ранее, в той жизни, бывать здесь уже приходилось, чисто из туристического и развлекательного интереса. Но ныне, взвалив на себя определенные обязательства, пришел специально, дабы самому себе дать клятву, что верну кресты на эти купола.

Когда протяжно заорал мулла, призывая правоверных к утреннему намазу, мы развернулись и ушли, отправились на службу в собор Святого Георгия, ставку Вселенского Патриарха.

Проповедь читал батюшка в богатом, шитом золотом облачении, сопровождаемый десятком дьячков и служек. Священник, видно, не простой. После службы мы подошли к нему на благословение и договорились о повторном крещении Антона в православие.

Конечно, его крестным отцом был я, ну а крестной матерью уговорили стать гречанку Ирину, молодую женщину лет двадцати. Она была одета в длинные темные одежды и укутана в черный платок. Но это не скрывало ее вполне хорошенькую фигурку и тонкие черты лица с большими карими глазами и аккуратным, с небольшой горбинкой носиком. Молилась она искренне и долго, после службы еще продолжительное время стояла на коленях у распятия и истово била поклоны. Нашу просьбу Ирина выслушала с некоторым сомнением, но затем махнула рукой и тут же согласилась.

После завершения обряда крещения мы пожертвовали церкви кошель золота. Антон взял свечи и пошел к образам, Данко отправился на исповедь, мы же с Ириной задержались поговорить за жизнь. Как кумовья, ничего скрывать были не вправе, поэтому на тему того, кто мы есть на самом деле, коротко друг друга просветили.

Греческий язык я не знал совершенно, но Ирина прекрасно владела турецким, поэтому проблем с общением у нас не возникло. Оказалось, что она происходила из небедной купеческой семьи, но совсем недавно стала и круглой сиротой, и вдовой, и нищей одновременно. Мама умерла давно, а отец и муж, с которым в счастье прожила три года, погибли в порту на Кипре от рук разбойников. На семейной торговой шхуне домой вернулись лишь дядя и двоюродный брат. А в прошлом году от лихорадки умерла ее годовалая дочь. Вот такова судьбинушка.

Сейчас все хозяйство семьи было распродано родным дядей за какие-то непонятные долги отца, а она вместе с младшим братом Анастасисом стала его иждивенкой.

– Ира, возьми, – вытащил из пояса десять золотых дублонов и вложил ей в руку.

– Что ты! Забери! Я не могу взять! Это очень большие деньги, и я стала крестной матерью не поэтому. – Вообще-то мы разговаривали тихо, но сейчас она почему-то смотрела на меня испуганно, даже голос повысила.

– Ира, для меня лично это не деньги, а тебе они пригодятся. И знай, теперь у тебя появились новые члены семьи – кум и крестный сын. Похоже, ты женщина хорошая, так что если что-то не ладится, бросай все, забирай братика и поехали с нами. Поверь, мы тебя не обидим.

– Ну нет, как же можно все бросить? Мы здесь родились, и вообще…

– Вот-вот, если вообще, то ты подумай. Видишь, какие у нас парни симпатичные? Влюбишь кого-нибудь в себя, еще раз замуж выйдешь, детей нарожаешь.

– Скажешь такое, – смутилась она. – Я уже старая.

– Да какая же ты старая?! Да по тебе даже не видно, что ты рожала! Короче! Мы в Константинополе будем еще дней шесть-семь, поэтому, если надумаешь, подходи к дворцу Али Фарида-паши, вызовешь меня через привратника. Знаешь, где это?

– Конечно, знаю.

– Вот и отлично. А денежку не держи в руке, спрячь куда-нибудь.

– Ага. – Она отвернулась и задвинула монеты куда-то в складки одежды, затем повернулась ко мне лицом, перекрестилась и поклонилась. – Дай Боже тебе, благородный Михаил, крепкого здоровья и долгих лет жизни.

– И тебе, дорогая Ирина, желаю счастливой судьбы, – также перекрестился и склонил голову в ответ.

В это время подошел взволнованный Данко и стал переминаться с ноги на ногу. Видно, что-то хотел сказать.

– Ну говори.

Он склонился ко мне и на ухо прошептал:

– В общем, сир[15], я это…

– Да не мямли, говори.

– Хочу признаться, на исповеди сказал, что поклялся служить князю, который поставил целью своей жизни вернуть Софийский Собор в лоно материнской православной церкви.

– Еще что говорил?

– Ваше имя назвал, сир. Затем все о своей жизни рассказал.

– А грехи батюшка отпустил?

– Да…

– Вот и отлично, ты сделал все как надо.

В это время подошел Антон.

– Слушай, – сказал ему и кивнул на Ирину, – а проводи-ка крестную домой. И еще, я ей предложил отправиться вместе с нами, у нее в жизни возникли некие проблемы. Короче, как крестная крестному, она тебе сама должна рассказать, но ни славянских наречий, ни испанского языка она не знает, так что позже поведаю. Ничего, Ира, – повернулся к ней и сказал по-турецки, – если отправишься с нами, всему научим. Это предложение от чистого сердца, так что не прощаюсь, а говорю до свидания.

– До свидания, благородный Михаил, мы с братиком подумаем. – Она еще раз поклонилась и вместе с Антоном заспешила к выходу.

Мы с Данко пошли следом, но по пути внезапно встретились с тем самым степенным батюшкой, который правил службу и проводил обряд.

– Уже уходите, дети мои? – спросил он, но посмотрел именно на меня, его глубокие, темные глаза были внимательны и настороженны, словно он говорил с человеком, от которого можно было ожидать незнамо чего. – А не хочешь ли и ты исповедью облегчить свою душу?

– Не готов я, отче. Сейчас вы воспримете мои слова как исповедь тронутого умом недоросля. А вот осенью у вас появятся основания мне верить, тогда-то и исповедуюсь. Мало того, буду просить аудиенции у Вселенского Патриарха. А так, да, грешен я, отче, очень.

– Что ж, склони голову. – Я немедленно склонился, а он укрыл меня епитрахилью[16] и прочитал молитву, затем отпустил грехи и перекрестил. – Иди с Богом. Не греши, и пусть поступки твои будут богоугодны.

В прошлой жизни, честно говоря, особо набожным человеком не был, к тайне исповеди относился несколько настороженно, да и во многих священнослужителях видел не слуг Господа, а бизнесменов. Но сейчас-то точно знал, что среди православных служителей еще не успели родиться уроды (в прямом и переносном смысле этого слова), которые торговали бы интересами собственной церкви. Тем более церкви-мученицы, находящейся во враждебном религиозно-политическом окружении и потерявшей свои важнейшие святыни. И не мучила меня никакая шпиономания в стенах этого храма, и не боялся, что буду продан недругу.

Сейчас идеологий типа марксизма, ленинизма, сталинизма, фашизма, шовинизма еще нет. И надеюсь, что уже никогда они не появятся. Сегодня единственно действенная идеология – это религия, и без поддержки того или иного течения, а главное, людей, его исповедующих, любое начинание, особенно развитие государственности, можно хоронить сразу. Ибо за веру на костер готов взойти даже крестьянин, а слово, сказанное пред ликом Господа, значит больше и будет исполняться крепче, чем самый важный международный договор, подписанный монархами разных стран.


Хозяин дворца объявился только в четверг вечером. И то, если бы не обязательный намаз по случаю затмения луны, то кто знает, когда бы султан изволил прекратить свое веселье в перерывах между погонями за очередным стадом джейранов.

Все это время мы просто бездельничали и отдыхали в праздности и роскоши, ежедневно посещали бани и бессовестно пользовались услугами нежных мавританок, приставленных к каждому из нас для услады мажордомом Анри. Правда, часа по три проводили в фехтовальном зале.

Али Фарид-паша был мужчиной лет пятидесяти, немного грузноват, но выглядел крепким и бывалым воином. Когда слуга завел меня в кабинет, шевалье д’Оаро уже был здесь и о чем-то увлеченно рассказывал, а когда увидел меня, резко прервался и представил:

– Идальго Жан де Картенара.

– Ас-саляму алейкум, бейлер-бей, – поклонился ему.

– Ва-алейкум ас-салям. Ты знаешь арабский язык?

– Нет, только тюрк-дили[17].

– Наливай себе вино и присаживайся. – Хозяин кабинета кивнул на столик с графином и бокалами и, дождавшись, пока я уселся на невысокий пуфик, вопросительно посмотрел. – Итак, идальго, твоя просьба мне понятна, Гийом все рассказал. Однако ты должен знать, что с испанским королем мы никаких дел не имеем, он наш враг.

– Ваше сиятельство…

– Называй меня бейлер-бей, – сказал он, попивая вино мелкими глотками. В этот момент он был похож на правоверного мусульманина точно так же, как я на балерину.

– Да, бейлер-бей. Но я здесь нахожусь как частное лицо, и мне кажется, с подданным французского короля у меня тоже имеется некоторое сходство. Кроме того, свою просьбу готов подкрепить солидным вложением. Скажем, фунтом золота.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся он. – Да ты не испанец, ты натуральный еврей! Впрочем, на француза ты тоже похож. Теперь поведай мне все с самого начала.

Он долил себе в бокал вина и стал внимательно слушать, периодически задавая интересующие вопросы. Рассказывая свою историю, пытался освещать ее осторожно, в том же ключе, что и шевалье Гийому. Естественно, подоплеку и основные факты этого дела оставил за кадром, иначе вместо вожделенной помощи получил бы бритвой по горлу.

– Что ж, сходить в военный поход на запорожских казаков – это дело, угодное Аллаху.

– Простите, бейлер-бей, но воевать со всеми запорожскими казаками не намерен, они мне ничего плохого не сделали. А вот одного из них, а также некоторых его друзей хочу серьезно наказать.

– Но это будут запорожские казаки?

– Да.

– И ты уверен в удачном исходе предприятия?

– Абсолютно уверен, поход готовился тщательно. У меня там будут поддержка и сопровождение из местных.

– Сколько людей будет в отряде?

– Семьдесят пять человек.

– Ясырь[18] брать будешь?

– Да, человек двести – триста, а то и больше. А еще скот и лошадей.

– Это хорошо. Что ж, сейчас наша великая империя находится в состоянии войны с Московским царством, поэтому вопрос твой решим. Сроки… от двух до десяти дней.

– Да пребудет с вами милость Аллаха, бейлер-бей, – встал и поклонился.

– Иди, отдыхай и наслаждайся моим гостеприимством, я распорядился, чтобы вам отправили новых одалисок. – Он улыбнулся и позвонил в колокольчик, дверь открылась, вошел старый мажордом. – Анри, проводи эфенди в его апартаменты. Он передаст деньги, занеси их сюда. И пусть молодые господа ни в чем не знают недостатка.

Мы и не знали. Последнюю пару дней вообще обленились до упора и спали часов до девяти утра. Впрочем, нельзя сказать, что все это время нами было потеряно в праздности. Мне удалось познакомиться с лекарем Алом ибн Хараби, одним из придворных врачевателей. Его пригласили для лечения одной из заболевших жен паши.

Узнав, что такой появился в доме, решил с ним обязательно встретиться. Доктор оказался стареньким дедушкой, который поначалу разговаривал со мной снисходительно, но потом застрял в моих апартаментах до позднего вечера. Ни о чем особом я не распространялся, сказал, что почерпнул некоторые знания от собственного лекаря, но все равно наше общение получилось весьма занимательным. На следующий день мы опять встретились, и он мне вручил (совершенно бесплатно) залитую сургучом глиняную баночку с гноем коровьей оспы. Он очень обрадовался, узнав, что осенью опять буду в Константинополе вместе с моим домашним доктором, истребовал обещание посетить его дом.

Арабы вообще великолепные врачеватели, поэтому знакомство с ним нашего Ильяна Янкова может принести немало пользы.

Наконец на четвертый день слуга провел меня в тот же кабинет, где мы встретились в прежнем составе. Гийом сидел на том же месте, а паша, одетый в генеральский мундир, с довольным выражением лица прохаживался по мягкому ковру.

– Итак, эфенди Жан Картенар! – тожественно произнес паша.

– Идальго Жан де… – хотел поправить его.

– Эфенди! – твердо сказал он и перешел с французского на турецкий: – Султан и владыка Блистательной Порты, сын Мухаммеда, брат Солнца и Луны, внук и наместник Бога на земле, властелин царств Македонского, Вавилонского, Иерусалимского, Великого и Малого Египта, царь над царями, властитель над властелинами, несравненный рыцарь, никем не победимый воин, владетель древа жизни, неотступный хранитель гроба Иисуса Христа, попечитель самого Бога, надежда и утешитель мусульман, устрашитель и великий защитник христиан Мехмед Четвертый безграничной милостью своей дал позволение даровать тебе сию привилегию бессрочно.

Паша взял из столика маленький деревянный тубус, раскрыл и подал мне скрутку из плотной гладкой бумаги, обвязанную шелковым шнуром с висящей свинцовой печатью великого визиря. Развернув ее, внизу сразу увидел огромную подпись: Кара Мустафа – паша Мерсифонлу. А сверху было написано следующее.

«Предъявителю сего, подданному французской короны эфенди Жану Картенару высочайшим повелением дарована привилегия участия в войне против всех врагов Высочайшего Османского государства вместе с отрядом в сотню воинов. Этот отряд имеет право беспрепятственно перемещаться по империи в зону боевых действий, выплатив соответствующие таможенные пошлины и налоги. Стоимость четвертины всех трофеев в обмен на расписку с подписью и печатью подлежит сдаче в казну государства путем передачи облагаемых средств в руки старшего командира воинского подразделения или коменданта ближайшего города. Дополнительной оплате подлежит ясырь – один талер за голову, лошадь – один талер за голову, четыре коровы – один талер, десять баранов или коз – один талер. На чинимые военной администрацией незаконные препятствия эфенди Жан Картенар вправе жаловаться лично мне».

Да уж, получил не разрешение на проезд, а целую военную лицензию с инструкцией налогообложения. Впрочем, меня эта бумаженция вполне устраивала, поэтому, прижав руки к груди, учтиво поклонился:

– Велика ваша милость бейлер-бей. Искренне благодарю.

– Сейчас у нас с Московским царством состояние войны, так что никаких проблем нет. – Он заложил руки за спину и прошелся по кабинету. – Высадишься в районе Хаджибея[19], комендант будет в курсе. И имей в виду, коровы и бараны меня не интересуют, но за голову раба и лошади будешь выплачивать по два талера. При этом я разрешу тебе пастись там в любое время, даже если мы с московитами замиримся. Ясно?

– Да, бейлер-бей, благодарю вас, буду делать так, как вы сказали.

– Господин! – услышал стук, открыл глаза и взглянул на дверь. Она приоткрылась, и в щель пролезла рожа слуги. – К вам кто-то пришел и ждет у ворот, а сакабаши[20] янычара прислал, тот просит спуститься вниз.

Структура подразделений и система воинских званий в подразделениях янычар была непохожа ни на чью другую. Знаменем полка считался бронзовый котел для приготовления пищи, который таскал на себе байрактар (знаменосец). Его потеря влекла за собой величайший позор и расформирование подразделения. Полком командовал чорбаджи (дословно – суповар), а звание старшего офицера-сотника, например, было ашчи-уста (дословно – повар).


– Иду, – буркнул и стал выбираться из постели. Лафа закончилась, с шевалье Гийомом договорились, что сегодня здесь обитаем последний день, на ночь должны были уйти на корабль и с отливом выйти в море.

Вчера по случаю величайшей милости, полученной от Звезднорожденного, Сиятельного и еще черт знает какого Великого Охотника и Царя Царей, засиделись допоздна и выпили лишку. Вроде бы и немного, гораздо меньше, чем хозяин с французом, но все равно, никогда ранее столько не пил. В прошлой жизни подобная наука была, потому-то никогда и не злоупотреблял, теперь получил и в этой. Все! Такие ощущения мне больше не нужны!

Интересно, кто это к нам так рано пришел? Сейчас мой хронометр показывал только восемь, в общем-то для нормальных людей уже день, хоть на улице было пасмурно, вторые сутки шел дождь.

Рядом, лежа поперек кровати, раскидав в стороны руки и ноги, выставив на всеобщее обозрение разные интересные места, спала кудрявая черномазенькая девчонка. Это у нашего гостеприимного хозяина бзик такой, в гареме полсотни женщин, из них бледнолицых только четыре – официальные жены, остальные – от кофе с молоком до кофе черного.

В той жизни по вопросам бизнеса мне часто приходилось бывать в разных странах Африки, но негритянок не любил. Помню, соберется у ворот базы до трех десятков девок из рядом обитающего племени в возрасте от четырнадцати до двадцати лет, начинают прохаживаться туда-сюда и, невзначай демонстрируя свои прелести, наперебой предлагают свое тело. Большинство приходили конкретно на заработки, их отправляли родители или мужья. Но, так как напрягаться физически или делать что-либо по уму они не любят, то их главная задача – соблазнить на полный комплекс за десять баксов сексуально голодного мужчину. А некоторые даже денег не просили, они жаждали самого процесса, часто и много. За шоколадку и маленькую кока-колу – полный комплекс плюс.

Нет, не хочу сказать, что мне секс с ними не нравился, совсем наоборот, ничем не хуже, чем с той же вьетнамкой или шведкой. Просто каждый случай имеет собственный букет физических и физиологических ощущений. Да и приходили негритяночки отлично вымытыми и чистенькими, но все равно, когда в процессе этого дела начинали потеть… У меня всегда было очень чуткое обоняние.

Впрочем, Ия (так звали девчонку, которая в услужении у меня находилась уже четвертый день) оказалась очень даже ничего. Или мне, как Михайле, захотелось распробовать новый, никогда ранее не виданный экзотический фрукт? Или нюх потерял?

Обычно одалиски меня мыли и вечером, и утром, но сейчас Ия так сладко спала, что решил не будить и приводить себя в порядок самостоятельно. Залез в бадью, быстро вымылся, затем оделся, собрался и отправился вниз. В холле меня действительно поджидал закутанный в мокрый плащ янычар.

– Эфенди, – поклонился он, – у ворот вас спрашивает какой-то мальчишка. Говорит, что он и его сестра являются какими-то вашими родственниками.

– Да? Приведи сюда.

Парень вскоре появился. Был он хорошо сложен, с чисто греческим профилем, и не совсем мальчишка, по крайней мере лет пятнадцати, а значит, имел право жениться, поэтому для этих времен вполне взрослый. Одет был в зеленые шаровары, короткие сапоги и длинную шерстяную рубаху. Ни курточки, ни плаща на нем не было, в одной руке он держал какую-то мокрую холстину, а в другой – круглую войлочную шапочку. А еще имел большой фингал под глазом.

– Тебя как зовут?

– Анастасис, господин. Я брат Ирины.

– У нее неприятности?

– Да, господин.

– Пойдем наверх, там поговорим, – подтолкнул его в спину и повел в свои апартаменты. – Ты кофе пьешь?

– Да, если на то будет ваша милость.

Зайдя в прихожую, показал ему вход в кабинет, а сам открыл дверь в спальню:

– Ия! Вставай! Закажи большую джезву кофе.

Ленивая бездельница распахнула глаза, потянулась, как кошка, но, встретившись со мной взглядом, быстро вскочила и побежала мыться и собираться. Я же отправился в кабинет и уселся напротив парня.

– Рассказывай, что с ней.

– Дядька выдал ее замуж, господин.

– Так это ведь хорошо? – посмотрел на его растерянное лицо и вдруг понял, что это совсем нехорошо. – И не называй меня господином. Ты брат моей кумы, поэтому обращайся по имени – Михайло. Ясно?

– Ясно. – Его взгляд стал несколько удивленным, но затем глаза опять сверкнули и прищурились. – Он насильно ее турку отдал. Этот старый козел ее продал, как рабыню.

– Подожди, этого не может быть, это беспредел. Ведь Ирина свободна, тем более вдова, да и срок траура еще не кончился. В данном случае никакое замужество без ее согласия невозможно!

– Для моего дядька Сотириса, настоящей твари, все возможно. Он меня в Херсонес отправлял с товаром, а когда я вчера вернулся, то обо всем и узнал. К нему пришел турецкий купец Абу Касим, принес подарки и предложил деньги, которые дядька у него когда-то одолжил, считать калымом за невесту. И этот подлец с радостью согласился.

– Какая это была сумма, ты не знаешь?

– Знаю, сто десять золотых цехинов. Ирина его на коленях просила не продавать ее, отдала даже подаренные тобой десять монет для покрытия долга, и эта тварь их присвоила. Она ему говорила, что стала крестной матерью, и на ее замужество должен дать согласие брат, и кум имеет право об этом знать, но тот ничего даже слушать не захотел. В общем, дядька как попечитель сказал свои слова, Абу Касим тоже выполнил все необходимые церемонии, объявил ее женой, напялил паранджу и вместе со своими охранниками уволок домой. Но она ему своего слова не говорила! И не соглашалась! Как только я вернулся и обо всем узнал, заехал дядьке в зубы, но тут прибежали двое его сыновей и отмолотили меня, как сноп с зерном.

– Его сыновья, это твои двоюродные братья?

– Да. То есть нет. У меня больше нет ни дядька, ни братьев. Они меня связали и кинули в сарай, а этот старый козел сказал, чтобы я забыл о шапке[21] на голове, мол, теперь наденут на голову мешок и продадут на рудники Алжира. И что они уже сказали соседям, будто Ирина сама с Абу Касимом согрешила и теперь ее замужество закономерно. Ночью я развязался и сбежал, а только что пытался встретиться с сестрой, но меня не пустили. Все же поговорить через забор удалось. Это она о тебе рассказала и велела прийти сюда.

– Ей там плохо?

– Очень. Этот муж с ней обращается, как с вещью. У него две жены за пять лет умерло. Михайло! Ты живешь в доме великого паши! И ты кум моей сестры! Сделай что-нибудь, а?

А ведь парень точно не мальчишка, а настоящий боец. Да, сложную задачку мне загадал. Например, против турецкого купца какие-либо официальные действия предпринимать невозможно, его оправдает любой суд. Тем более христианину судиться с правоверным, если это не вопрос порабощения, вообще без вариантов. И Ирина сейчас считается его настоящей женой, и никак иначе. Да и в отношении их дядьки тоже официально все претензии недоказуемы. Вообще-то за подобные дела дядьку должны казнить, но слово парня против слова всей банды… Здесь точно обвинят в поклепе, засунут в каталажку да и отправят по этапу на те же рудники. Чем-то мне эта ситуация была знакома.

Ужасно не хотелось турка мочить. И не только потому, что в создавшейся ситуации это могло быть чревато, но и потому, что по большому счету к нему претензий не имелось. Он был в своем праве и действовал в строгом соответствии с существующими нормами и правилами. Нужно будет попытаться с ним договориться. Правда, денег осталось маловато, всего около ста двадцати дублонов с мелочью, но ничего, на решение вопроса должно хватить.

А вот родственничкам издевательств над моей кумой не прощу!

– Значит, так, Стас… буду называть тебя таким именем, мне оно более привычно. Не возражаешь?

– Нет.

– Расскажи-ка мне все, что ты знаешь про этого турка.

– Ну это вообще-то заслуженый янычар-отурака[22], которому было даровано право заниматься торговлей. Он торгует военными трофеями и оружием. Мы с отцом бывали у него дома. Три раза. И дом большой, и двор просторный. Трое наемных охранников, трое слуг-евнухов, три рабыни и две жены. – Немного помолчал, вздохнул и угрюмо закончил: – Сейчас три.

– Ясно.

В это время вошла Ия и внесла на подносе большую джезву ароматного кофе. Стройная, как кипарис, она была одета в полупрозрачную розовую блузку и такие же шаровары. Стас даже рот открыл, на минутку забыв о постигшем его горе.

– Ия, прикажи слуге, пусть пригласит сюда моих людей.

Антон и Данко появились минут через семь. Ввел их в курс дела, и мы определились, что к турку надо идти днем, либо до, либо сразу после полудня, и попытаться договориться. Но все вопросы необходимо решить обязательно до захода солнца, так как после закрытия ворот на корабль не попадем.

– Не переживай, Стас, уйдем все вместе. Мы Ирину в любом случае вытащим, даже если не получится мирно.

– Сир, – спросил Антон, – а мы разве простим этим змеям подколодным, которые крестную обидели?

– Антон, мы говорим по-турецки, Данко понимает, а ты нет. Так вот, Ирина – член нашей семьи, а мы своих в обиду никогда не даем, но коль так произошло, то обратку вернем по полной программе.

– Михайло! – Стас удивленно на меня посмотрел. – Да я понимаю, о чем вы говорите, только некоторые слова незнакомы. А еще арабский язык знаю и французский. Я же был наследником у отца, он меня хорошо учил.

– Вот и прекрасно. Так что ты скажешь о своем дядьке?

– Нет у меня дядьки. А теперь я еще больше уверился, что отец мой и шурин не просто так погибли. И долгов у нас никогда никаких не было, я бы знал. Это дядька сам всегда у всех одалживал, а теперь сговорился с некоторыми купцами и дурит нас. А Ирина, глупая, верит. Нет у меня дядьки. После того, как он меня – свободного человека! – связал и хотел продать в рабство! Сам убью!

– А кто еще проживает в этом доме?

– Ну кроме этого гада и двух его сыновей, еще два раба и рабыня, такие же сволочные, как и их хозяева. Насмехались надо мной, когда меня связали.

– Антон, ты провожал Ирину, вспомни, как там с подходами?

– Улица широкая, все на виду. Если работать днем, то засветимся на раз.

– Не сильно мы засветимся, – не согласился Данко, – на дворе второй день затяжной дождь идет. Народ сидит по домам и не бегает.

– Стас, – обратился я к парню, – а войти во двор незаметно, не через ворота, а где-то еще, можно?

– Почему же нельзя? Со стороны старого кладбища можно перелезть через забор! Там стоит наш бывший дом, его только что продали, а покупатель еще не заселился. А на углу длинный склад и забор. Там дыра есть. И если мне надо было незаметно сбежать, то я всегда лазил через нее.

– А рынки в дождь работают или нет?

– Те, которые под навесами, всегда работают.

– Тогда – внимание! Наши действия таковы. Сейчас завтракаем, не спеша собираемся, прощаемся с хозяином и уходим делать дело. Шевалье Гийому скажем, что перед тем, как идти на корабль, прогуляемся по рынкам. Ясно?

– Да! – Ребята ответили одновременно.

– Впрочем, на рынок все равно нужно будет зайти. Стасу плащ купить. Парень, ты, кстати, как к крови относишься?

– Не переживай, я же сын купца, в бою уже участвовал. С грабителями. Один раз. Не подведу.

На прием к паше проситься не довелось, мы с ним столкнулись в холле, когда он собрался отправиться во дворец султана. Уважительно ему поклонился, но он чисто по-европейски хлопнул меня по плечу и предложил заезжать в гости. Если у меня будет еще какое-либо дело на очередной, скажем, фунт золота.

Дождь на улице моросил затяжной, с порывистым ветром, поэтому мерзопакостный. Водяная пыль проникала даже под низко опущенные капюшоны. К воротам турецкого купца мы подошли вдвоем с Антоном. Данко с парнем оставили за углом, навесили на их плечи и наши сумки. К сожалению, под дождем посторонние люди ходили. Изредка, но ходили.

– Кто такие? – раздался хриплый голос. На наш стук открылось окошко в калитке и выглянул бородатый турок.

– По заданию своего отца, сын негоцианта торгового дома из Леона Жан Картенар, – специально представился расплывчато. – По очень важному и выгодному делу хочу встретиться с достопочтенным торговцем Абу Касимом.

– Сколько вас? – Он стал осматривать улицу.

– Двое, это мой помощник.

– Не знаю, примет ли вас мой господин.

– У меня очень денежное дело.

– Ждите. – Окошко закрылось, и шаги от ворот стали удаляться. Минут через пять турок-привратник вернулся, опять открыл окошко, выглянул на улицу, затем распахнул калитку, и мы вошли внутрь вымощенного камнем двора.

Осмотрелись. Перед парадным входом под навесом стоял еще один охранник. Этот оказался без плаща, поэтому его вооружение было на виду: за поясом торчал пистоль, а кривой ятаган висел у правого бедра. Видно, что этот боец был левша.

Ступив во двор и оценив обстановку, выбросил из головы все недавние переживания о том, что будет и как будет, собрал волю в кулак и пошел к дому. Перед операцией мы заставили Стаса вспоминать все моменты посещения этого дома. Получалось, что все три раза встречали его с отцом одинаково. Дай-то бог, может быть, никого и убивать не придется. Однако на всякий случай отработали и десяток других вариантов возможных действий.

В данном случае нам повезло, подобная расстановка сил совпадала с воспоминаниями Стаса, и мы ее просчитывали.

Перед входной дверью, за два шага до охранника, подгадав шаг на левую опорную стопу, оглянулся на Антона. Тот как бы подвернул ногу, резко остановился и тихо ойкнул, тем самым отвлек все внимание на себя, дав мне возможность начать действовать на секунду раньше. Шедший сзади охранник чуть ли не налетел на него и в последний момент отступил влево, находясь в неустойчивой позиции.

Моя правая нога с разворота влетела в голень находящегося слева у двери противника. Когда бьют по кости или по гениталиям, человек первые секунды кричать не может, только мычит. Как только он присел от болевого шока, потянул его голову на себя, сдернул чалму и сверху зарядил кулаком в затылок.

Антон не заморачивался. Любитель различного метательного оружия, он своего охранника просто приложил в лоб шариком кистеня. Потом подхватил на руки и затащил под навес.

Вязать руки-ноги мы постоянно тренировались на скорость, поэтому, пока я открывал калитку, звал и запускал ребят, Антон успел управиться с обоими охранниками. Могу точно сказать, что с самого начала прошло не больше пятидесяти секунд. А сейчас он распустил чалму и сооружал кляпы. Данко тоже помогал, ошмонал поверженных бойцов, повытаскивал пистоли и снял оружейные пояса.

Если все так, как говорил Стас, то за этой дверью находится прихожая, где необходимо снимать обувь, а за зашторенным проемом уже большой зал, там за небольшим столиком должен сидеть хозяин. И еще один охранник, который в комнате находился всегда, стоял метрах в пяти от двери слева.

Что ж, секунды неслись стремительно, нужно было работать дальше. Вытащил из ножен один из ятаганов, сжал рукоять, потряс и сделал короткий замах. Баланс оказался нормальным, да и клинок не выглядел дубовым. Взял его в правую руку обратным хватом, а в левую – револьвер и сказал:

– Действуем по отработанной схеме. Стас, ты здесь, а мы пошли, открывай. – Тот кивнул, тоже вытащил револьвер с навинченным глушителем, который ему во временное пользование выделил Антон, взял в правую руку и стал спиной к стене, справа от входной двери. Снаряжать пистоль и стрелять из него он умел, а как пользоваться нашим оружием, мы ему показали. Да что там знать?! Нажимай на курок, да и все!

Как только Стас распахнул дверь, первым рванул Антон, сделал четыре шага по прихожей, нырнул через шторы в большую комнату с перекатом и выходом влево. Буквально следом, с задержкой в полсекунды, с двумя револьверами в руках влетел Данко, точно так же с переката став на колено, и взял на себя сектор справа.

Абу Касим внешне казался совсем не торговцем, а самым настоящим воином, повыше меня ростом и пошире в плечах. Я вкатился в зал через две секунды, одновременно с криком раненного метательными ножами охранника, а хозяин уже успел наполовину вытащить свой ятаган, встать из-за стола и сделать навстречу первый шаг.

– Не стрелять, – крикнул я, вскочил на ноги и перехватил клинок прямым хватом.

– Ээ-э!!! Гяур-р-р!!! – дико заорал Абу Касим и, удерживая ятаган перед собой в полусогнутой руке, стремительно ринулся вперед. Резкий взмах, и клинки спели песню. Удар был сильным, чуть руку не осушил. Но форма рукояти с большим клювом не дала ятагану вывалиться. Я повернул кисть, смог перенаправить движение, и его клинок с тонким визгом по обуху моего скользнул вниз.

Чисто автоматически, давно отработанным приемом, из нижнего положения нанес внутренний кистевой удар. Кончик клинка понесся к горлу противника, успел отвести его в самый последний миг. Хозяин отшатнулся, в его глазах мелькнуло недоумение, видно, понял, что мог быть убит в первые секунды боя.

– Щенок! – заревел он, видимо восприняв мой финт как случайный, и опять попер буром. Наши клинки снова зазвенели. Противник вел чисто ятаганный бой, наносил серии верхних рубящих ударов и режущие на обратном выходе, движением от себя.

Техника у тебя, дядя, неплохая, и фехтовальщик ты чуть выше среднего. Но и я тебе не щенок. Разные мечи в руках держу уже одиннадцать лет, день в день, кроме воскресений, и обучали меня бойцы – не тебе чета. Единственное твое преимущество – в физической силе, но для победы, дядя, этого недостаточно.

Заложив левую руку с револьвером за спину, развернул корпус правым плечом вперед, внимательно контролировал ноги и держал дистанцию, отводя удары противника.

На полу лежал большой ворсистый ковер, который сильно скрадывал движения. Но вот! Ворсины под левой стопой противника стали приподниматься и выравниваться, нога собиралась сделать перемещение, поэтому я резко сократил дистанцию и сделал шаг вперед. Отведя его оружие в нижнюю плоскость, своим клинком нанес резкий удар вверх, направив тупой обушок острия по сжимающим рукоять пальцам.

– А! – раздался болезненный вскрик Абу Касима, и ятаган тихо упал на ковер.

– Я тебя не хочу убивать, – сказал ему, приставив клинок к груди, и быстро окинул взглядом комнату. Все было вроде бы нормально, Антон придавил коленом спину охранника, раненного метательными ножами в предплечья, а Данко контролировал зал и выход на женскую половину дома, где изредка шевелилась штора, видно, подслушивали. – Я пришел договориться.

– Договориться?! – изо рта полетела слюна, глаза вылупились. – Зачем же ты ворвался ко мне как разбойник?! Зачем убил моих людей?!

– Мы не убили ни одного человека, – убрал свой ятаган и отбросил на пол. – Этот, который в комнате, только ранен, сам видишь. Антон! Перевяжи его. А те, которые во дворе, связаны и вполне себе живы. Можешь выйти посмотреть. Только не делай никаких глупостей, иначе точно придется убить. Тебя, твоих людей, слуг, рабов и жен. Кроме одной.

– Почему-то мне кажется, что я знаю, какую именно из моих жен ты хочешь оставить в живых. Но я тебе не верю, хоть ты совсем молодой, но прекрасно понимаешь, что если оставишь меня в живых, то выйти из города не сможешь.

– Смогу, – вытащил из-за пазухи висевший на шнуре маленький тубус, открыл и показал печать. На его лице отразилось безмерное удивление. – Это моя охранная грамота. Как ты думаешь, найдется ли в Высокой Порте хоть один человек, который захочет прогневить великого визиря?

Абу Касим склонил голову, помолчал, а затем глухо спросил:

– Чего вы хотите, эфенди?

– Давай присядем. – Мы отошли и присели за низенький столик. – Хочу, чтобы ты отказался от Ирины.

– Это невозможно, эфенди. Она моя законная жена, я с ней сплю. И калым был тоже немаленький.

– Ничего страшного, что ты с ней спал, мы от нее все равно не откажемся, – вытащил из-под плаща и положил на стол заготовленный кошель. – Здесь сто пятнадцать дублонов, ровно в два раза больше, чем тебе обошелся калым. За такие деньги можно купить девочку, достойную гарема самого султана. И еще, осенью у меня должно быть немало трофеев, которые вынесу из земель Запорожской Украины. За корректную цену продавать буду только тебе.

В его глазах ненадолго появилась заинтересованность, затем взгляд потемнел, и он, не промолвив ни слова, опять опустил голову.

– Уважаемый Абу, – приложил руку к сердцу, – Ирина не хочет жить с тобой, очень тебя прошу, дай ей развод. Оставить все как есть не имею права, это моя кума. Впрочем, ты не знаешь, что это такое.

– Почему же не знаю. Когда я попал под девширме[23], мне минуло двенадцать лет, а мои родители были бывшими польскими крестьянами, земли которых перешли под власть нашей великой империи. Поэтому, что такое кумовья и крестные, знаю очень хорошо. – Он поднял со стола кошель, подбросил его на руке и крикнул: – Э! Ирину ко мне!

Буквально через пять секунд вкатился кругленький евнух и с ним – что-то маленькое в бесформенной длинной парандже.

– Паранджу сними, – сказал хозяин. Да, это оказалась Ира, только на ее левой щеке красовался огромный синяк.

– Абу, вот бить ее не надо было.

– А что с ней делать, если она в постели как бревно неподвижное. – Он встал и ткнул в женщину пальцем: – Талик[24], иди.

Когда мы выводили Ирину из дома, у нее дрожали и руки, и тело. Я завернул ее в свой плащ, так как дать что-либо из одежды Абу Касим категорически отказался. Женщина должна была уйти только в том, что на ней было во время получения развода.

Вот так, сорок пять минут пешком под паскудным дождем в домашних тапочках, мы ее и сопровождали к портному в армянском районе, который за пять золотых обещал одеть женщину в лучшие одежды на все случаи жизни.

Ирине не сказали, каковы наши дальнейшие планы, думаю, ей этого знать и не надо было. По крайней мере сейчас, но строго приказали ждать до нашего возвращения.

В греческий район добирались еще с полчаса. Нужную нам улицу обошли со стороны пустыря и старого кладбища. Здесь, видно, давно уже никого не хоронили, но двери некоторых склепов и мавзолеев были распахнуты, замусорены и заросли травой. Постояли немного у забора и, понаблюдав за обстановкой, не увидели ни одного человека. Действительно, сейчас под таким дождем по улицам никто без нужды не бродит, а по пустырям тем более ни один дурак лазить не будет.

Стас провел нас сквозь дыру, потом мы перемахнули на задний двор через двухметровый каменный забор. Дом был тоже каменный, двухэтажный. Окна, прикрытые деревянными жалюзи, с этой стороны имелись только на втором этаже. Мы прижались к стене и осмотрелись.

– Мочим всех, кроме старика, – шепнул ребятам.

– Это почему? – попытался возмутиться Стас.

– Сначала долги стрясем.

– Так я знаю, где деньги лежат.

– Не думаю, что ты знаешь все заначки, – хмыкнул Данко.

– Отставить базар. Стас, где сейчас могут быть люди?

– Рабы и кто-нибудь из сыновей или сам старый козел могут находиться в большом сарае, который переделали под склад. Остальные в доме. Рабыня, которая с хозяином спит, должна быть в кухне, остальные – либо внизу в зале, либо на втором этаже в комнатах.

– Вот что еще, – внимательно посмотрел каждому в глаза. – Знаю, как вам всем хочется пострелять, мне, кстати, тоже. Но желательно отработать ножами. А еще лучше топорами. Данко, не делай глаза размером с талер. Поверь, так было бы лучше. Впрочем, рабов можно и пристрелить.

– Два топора есть в малом сарае, – брякнул Стас и втянул голову в плечи, уж очень интересно на него посмотрел Антон.

– Отлично, берите и зачищайте сараи, а я контролирую вход. Пошли.

Ребята быстро рванули вдоль забора к небольшому зданию, а я, вытащив кинжал и револьвер, пригнулся и посеменил за угол. С этой стороны находился большой сад, но ветки еще не покрылись листвой, только почки лопнули и явили миру маленькие зеленые листочки. Поэтому все пространство усадьбы просматривалось очень хорошо.

В это время где-то в глубине двора раздались три тихих хлопка. Другой человек никогда не догадался бы, что это выстрелы. Вскоре ребята присоединились ко мне. В руках Данко и Антона были топоры, причем у Антона – с окровавленным лезвием.

– Трое, – шепнул он.

– А почему три выстрела? – спросил тихо.

– Да пацан тоже стрельнул и попал рабу в руку. Если бы я не поправил выстрелом в голову, крику сейчас было бы на всю улицу.

– Ясно, – кивнул ему, и мы, согнувшись, дабы не светиться сквозь жалюзи окон первого этажа, перебежали к центральному входу. – Стас, открывай дверь. Попытаемся не шуметь.

Стас, бледный как мел, выскочил на крыльцо, а мы стали по бокам. Петли входной двери были хорошо смазаны и не скрипели. В холле оказалось пусто, но в глубине дома справа был слышен шум шипящего на огне жира.

Толкнул локтем Данко и показал на дверь кухни, тот, быстро, но мягко перемещаясь с пятки на носок, завернул в коридор. Через несколько секунд мы услышали негромкое: «Что?» – глухой удар и звук падения тела, следом показался Данко и поднял вверх указательный палец. К обуху его топора приклеились черные волосы. «Будь здесь!» – показал ему рукой. Он кивнул, положил топор, вытащил оба револьвера и присел, подперев спиной стену.

– Стас, веди. Иди спокойно, но тихо.

Мы двинулись вперед, я вертел головой чуть ли не на триста шестьдесят градусов, фиксировал и анализировал мельчайшие элементы обстановки. Без каких-либо происшествий мы поднялись на второй этаж, там Стас указал на комнаты хозяина и его сыновей.

– Стой пока здесь, – шепнул ему.

Все комнаты, кроме одной, оказались пусты. А вот тайник с ценностями искать не пришлось, когда мы вошли в комнату хозяина дома, он в это время стоял на коленях за отодвинутым комодом и в стенной нише что-то перебирал. Хозяин даже не слышал, как мы вошли.

– А! Вот ты где?! – сказал я громко. Он даже подскочил от испуга.

– В-вы к-хто? – Старик стал заикаться.

– Как кто? Те самые, кому ты недоплатил за двух жмуров на Кипре, – с ходу взял его на понт. – Они тебе какой-то родней приходились, один из них твой брат, не так ли?

– Ну как же? Ведь я т-тому, к-кто назвался Серым, отдал все пятьдесят ц-цехинов… – Стоя на карачках, он смотрел на меня затравленным взглядом.

– Этого нам мало! – треснул ему ногой по носу. Все, он поплыл.

– Аа-а! – завыл и стал утирать рукавом кровавую юшку. – Х-хорошо-хорошо! Я еще столько же дам!

– Ты что, жлобяра?! Вон целый сундук денег, а ты мне хочешь какую-то подачку на руку сплюнуть. Задавлю!

– Нет! Нет! Половину! Возьмите половину! Здесь восемь тысяч двести сорок два цехина, восемьдесят пять луидоров и десять дублонов. Все золото. Только полторы тысячи серебра. Возьмите половину.

– А остальное серебро куда дел?

– Серебром за товар рассчитываюсь, а золото отложил в закрома.

– Где твои сыновья?

– Один на складе, а второй на Южном базаре, вечером будет.

– За сколько продал имущество брата?

– Э? Не понял?

– Говори, сука! Прибью.

– За семь тысяч четыреста цехинов, – скороговоркой выпалил он.

– Сволочь! Сволочь! – в комнату вбежал плачущий Стас и стал бить ногами свернувшегося эмбрионом и воющего старика.

– Доламывай мальчишку, – шепнул Антону и показал на топор. Тот утвердительно кивнул, подошел к Стасу и несколько раз дернул его за рукав.

– На! – сунул в руки находящемуся в состоянии аффекта парню топор.

Тот его подхватил, взмахнул и опустил на голову старика. Вой сразу же прекратился. Парень замер, выпустил топорище и стал задом отступать от трупа. Его лицо имело отрешенное выражение.

– Стас! Стас! – Антон крикнул и стал с силой хлопать мальчишку по спине. Когда взгляд паренька начал приобретать осмысленное выражение, наклонился и приподнял одну ногу трупа. – Ну-ка, быстро помогай, бери вторую ногу, нужно оттащить кусок этого дерьма в сторону.

– А топор? – Парень поднял руку и указал пальцем на топор.

– Пусть торчит, он нам не мешает, – сказал Антон. – Все, быстро схватил ногу, помогай, не ленись.

Глядя на Стаса, в который раз удостоверился в том, что в эти времена отношение людей к жизни и смерти совсем иное, чем в двадцать первом веке. Например, парень компьютерного века от подобного психологического шока потух бы с ходу, в нормальное состояние его пришлось бы приводить долго. А здесь – ничего, пару минут, и отошел.

Золота оказалось где-то под тридцать килограмм и серебра под сорок. Так что каждому из нас пришлось тащить подвязанный к поясу груз весом около семнадцати с половиной килограмм. Нет, семь тысяч четыреста золотыми цехинами или пятнадцать с половиной тысяч в переводе на серебро мы, безусловно, вернем законным владельцам, Стасу и Ирине.

Когда уходили, тела двух рабов завернули в половики, перебросили через забор и затащили в дальний склеп, аккуратно прикрыв его. Мне было радостно, что и Антон, и Данко прекрасно поняли, зачем мы так поступили. И о работе топором тоже вопросов не задавали. Также был вполне удовлетворен поведением Стаса. Не знаю, какой из него торговец, но характер у парня бойцовский.


Поставленная задача была решена полностью, теперь Собакевичу – каюк, его добро станет моим добром. Что же касается разных прочих войн, то ерунда все это. Больным на всю голову себя не считаю и воевать со своими братьями-товарищами запорожцами да дончаками совершенно не собираюсь. Ну… разве что потрясу за душу какого-нибудь левого магната не нашего вероисповедания.

А еще немаловажное значение имеет самый первый кирпичик, положенный в идеологический фундамент моих будущих владений. Имею в виду развитие отношений с материнской православной церковью. Нельзя недооценивать ее значение, ибо точно знаю, что в настоящее время носителем той или иной идеологии является религия. Без поддержки церкви, мечети или буддийского храма любое поступательное движение общества будет невозможным. Народ сейчас настолько верующий, что владетель, допускающий религиозные косяки, за собой не сможет повести даже деревенского пастуха. И закончит жизнь в канаве с перерезанным горлом или будет забит камнями тысячной толпой.

Да! Задал я информации к размышлению соответствующей службе. А в том, что обо мне будет доложено самому патриарху, даже не сомневаюсь.

Немаловажное значение в поездке имел и тот факт, что если мой осенний поход сложится благополучно (впрочем, в этом нисколько не сомневался), то в районе Хаджибея можно будет организовать постоянный пункт для переселенцев. Под крышей великого визиря. Ха-ха.

И вакцина против оспы. Теперь-то точно мои подданные от этой заразы умирать не будут.

А сейчас мы возвращались домой. Были все предпосылки полагать, что к окончанию формирования каравана на Канары мы поспеем заблаговременно. Свои флейты решил пока не снаряжать. Во-первых, не готовы команды, мои будущие адмиралы еще учатся. Во-вторых, экзамен на патент морского офицера все равно придется сдавать совсем на другом корабле.

Стоял сейчас на баке и, удерживаясь рукой за один из канатов бушприта, наблюдал закат. День угасал, половина солнечного диска уже нырнула в море. Рядом расположились мои офицеры – Антон и Данко, а также новые члены нашей семьи – Стас и Ирина. Они так же, как и я, смотрели вдаль с оптимизмом, надеясь на то, что завтра будет новый счастливый день новой счастливой жизни.

Часть третья

На пути к дому

Глава 1

– Располагайся, Тургут. – Мурад Реис, демонстрируя напускную беззаботность, вальяжно махнул рукой на ковер рядом со своими подушками и хлопнул в ладоши: – Кофе гостю.

– О! Уважаемый Мурад-паша. – Смуглый одноглазый человек в некогда роскошном, а ныне засаленном халате низко склонился и подумал: «Какой там кофе, сейчас бы пожрать!» Затем, приняв из рук белой рабыни чашечку, уселся на ковер, скрестив ноги, и отпил маленький глоток. – Безгранична твоя доброта. Пусть Аллах ниспошлет тебе здоровье и счастье дому.

Мурад Реис, удачливый берберийский пират, предводитель эскадры из восьми собственных парусно-гребных шебек, пашой никогда не был. Своих людей держал в ежовых рукавицах и слыл человеком жестоким и мстительным. Но лесть любил.

Почти полную луну назад у берега какого-то мелкого безлюдного острова в районе Канар он подкарауливал проходящего глупого купца, но увидел на горизонте приближающийся большой гяурский караван. Одной шебеке от такой армады спрятаться еще можно было, но всем восьми – никак. Оставив шебеку Тургута, чтобы тот последил, может, увидит что-то интересное, сам свалил домой в Агадир.

Ни через день, ни через пять Тургут не объявился. Мурад ходил мрачнее тучи и почти смирился с тем, что одной его шебеке пришел каюк. И вдруг ему доложили, что к причалу подошла совершенно невредимая ласточка с живой и здоровой командой под предводительством Одноглазого.

Понаблюдав, как, обжигаясь, Тургут пьет кофе, и наслушавшись громкого урчания его живота, полюбопытствовал:

– Говори, где был и что видел.

– Все видел, паша! Все знаю и все расскажу, – заявил моряк и поведал, как от большого каравана отделилось девять купеческих шхун. Шхуны не пошли вместе со всеми по известному маршруту, а завернули в глубь архипелага. Небольшая шебека вдали была невидима, и они легко могли контролировать курс купцов. А ночью шли почти рядом, слушая постоянный перезвон склянок. На следующий день корабли вошли в бухту большого острова, им же пришлось приставать к берегу километрах в пяти от места высадки.

– Мы вернулись пешком и наблюдали за пришельцами из-за горы. Там выгрузилось двести двадцать строителей…

– Рабов?

– Нет, паша, это настоящие строители. Мы видели, как они работают.

– Продолжай, – сказал Мурад и вспомнил, что светлейший великий султан Мулей-Ислам сейчас ведет в столице грандиозное строительство, а визирь обещал за каждого настоящего строителя заплатить по десять золотых цехинов, а за архитектора – тысячу.

– Еще они выгрузили шесть десятков коров, много железа, ровный брус и доски. А охраняют их, паша, не поверишь, всего девять каких-то сопляков с совсем маленькими аркебузами.

– Не может того быть.

– Клянусь Аллахом, всего девять. Есть еще два мушкета у коровьих пастухов. Мы там были семь дней, ожидали, уйдут корабли или там останутся.

– Ушли?

– Да, уважаемый Мурад-паша, ушли.

Мурад несколько минут подумал, затем вытащил из-под подушки кошель с серебром и кинул Тургуту:

– Сегодня отдыхай, а завтра – в море.


Итак, сегодня четвертое августа тысяча шестьсот восьмидесятого года, оба моих флейта, получившие имена фурий – богинь мщения Алекто и Тисифоны, – впервые покидали порт Малаги и отправлялись в новый, пока еще неизведанный путь. Третьей была «Ирина», старенькая шхуна с маленькой мортирой и шестью пушечками, купленная на деньги Стаса и Ирины. На ремонт такелажа и парусное вооружение пришлось еще добавить свои полторы тысячи серебром, но оно того стоило, шхуна была специально приспособлена для доставки скота и лошадей.

Мы не уходили навсегда. Здесь располагались склады и контора торговой компании «Новый мир» под управлением Пабло Гихона и Якова Паса, которая фактически принадлежала мне. Фурии тоже получили местную приписку, впрочем, все корабли европейской торговой эскадры приписаны здесь. Конечно, в будущем буду развивать собственные порты, базы и их инфраструктуру, но и этот порт чужим уже не станет.

На рассвете подняли якоря, легкий береговой бриз наполнил неумело поставленные изумрудные паруса, а отливная волна захватила корабли и потащила в море. Радость от так давно ожидаемого всеми нами события переполняла душу, на лицах команды светились улыбки, а глаза ребят блестели азартом.

Стоя на шканцах[25], отныне своем законном капитанском месте, глубоко вдохнул чистый морской воздух и огляделся вокруг. С гика[26] свисал белый с диагональным красным зубчатым крестом флаг Испанской империи, а на грот-мачте[27] был поднят красный вымпел лидера, обозначающий также: «Делай, как я». Не знаю, что он значил в той, бесконечно далекой жизни, но в этом времени флагов международного свода сигналов еще не существовало, поэтому мы с будущими капитанами для передачи сообщений разработали собственную систему из двадцати четырех разноцветных флажков.

В кильватере моей «Алекто» шла «Ирина» с капитаном Николаем Рыжовым на борту, а замыкающей строй, под командой Александра Дуги, резала волну «Тисифона». Порт медленно удалялся, но мы не спешили, все-таки это был наш первый самостоятельный поход. По пути следования в Черное море собирались отработать совместные слаженные действия и пострелять из пушек, для чего на буксире болтался наполовину сгнивший кеч.

Сейчас стоял, смотрел вдаль и вспоминал события последних лет, сегодняшних дней и того далекого будущего. Особенно ярко вспоминались два последних года моей новой жизни. Наверное, все же следует назвать это не жизнью, а марш-броском с полной выкладкой по резко пересеченной местности. А ведь эти два года были только началом дистанции.

Тогда из Константинополя мы прибыли своевременно, караван судов, идущих на Канары, только формировался. На семь кораблей грузились металл, брус, доски, кирпич и прочие материалы, предназначенные для строительства первой очереди моего форта в бухте острова Сан Мигель де Ла Пальма. Пабло занимался отправкой грузов, а Яша, наскипидаренный недовольным архитектором Лучано, весь в мыле бегал по причалу от корабля к кораблю, контролируя погрузку.

Вмешиваться в налаженный процесс посчитал ненужным и вредным, только выслушал заверения Пабло о своевременных и полных объемах поставок продукции по заранее оговоренным ценам. Убытие каравана планировалось через пять дней совместно с Третьей имперской эскадрой, которая отправлялась на патрулирование в Вест-Индию и Новый Свет. Затем Паша, преисполнившийся гордости от похвал, повел всю нашу процессию на верфи, где уже должны были приступить к креплению такелажа на обоих трехмачтовых красавцах. Узкие и длинные корпуса судов, высокие мачты, мощное парусное вооружение обещали обеспечить высокие ходовые характеристики.

Красителями для покрытия и обработки внешних и внутренних поверхностей кораблей, а также тканей парусов должна была обеспечить Рита. Корпус уже был обработан и получился каким-то серо-зеленым, не поняла она, что такое молотковый. Однако сойдет и так, силуэт в таком цвете на фоне океана тоже должен скрадываться неплохо. Хорошо бы было обшить днище до ватерлинии латунным листом, все-таки по теплым морям ходить будем, да слишком дорого, нет пока таких денег. Палубы и внутренние стены покрасили в светло-коричневый цвет, а вот паруса получились сочно-изумрудными.

Наши ребята работали самостоятельно, как знающие мастера. Один возился с уложенными на палубу мачтами, стеньгами и реями, второй разворачивал косой парус, двое что-то делали на опердеке[28], а еще один лазил где-то ниже, то ли на орлопдеке[29], то ли в трюме. Но кто-то из рабочих нас увидел, предупредил их, и через две минуты на верхней палубе собрались все пятеро моих будущих корабелов.

Это были уже не те растерянные, безъязыкие пацаны, которых привел сюда осенью прошлого года и которые первое время не знали, куда бежать и что делать. Через три дня они стали понимать простейшие команды на испанском языке, через месяц начали кое-что соображать, а перед нашим отъездом в Марсель вполне внятно изъяснялись. Сейчас парни с интересом поглядывали на Стаса и Ирину.

Пришел и стапельный староста, мастер Санчо.

– Рад видеть вас, сеньор, – поклонился он. – Пора ваших красавцев спускать на воду, а вас все нет. Появилась новая работа, нужно освобождать стапеля.

– И я рад вас видеть, мастер. Через пять дней убываю на Канары, значит, через четыре дня можно назначать церемонию.

– Священника мне пригласить или вы приведете?

– Не нужно, мастер. Вы же знаете, что мы – ортодоксы, а здесь священника нашего вероисповедания нет. Но вы не переживайте, в данном случае мое положение позволяет провести любой религиозный обряд самостоятельно. Все будет в порядке, мастер. Лучше скажите, как успехи ваших учеников, уже что-нибудь постигли?

– О! Ученики старательные, особенно Артэм Тшайка. Базиль Чернов станет настоящим парусным мастером. А Гойко Витич сам монтировал трубы, помпы, баки и гальюны. Теперь, чтобы отправить естественные надобности, привязываться и выставлять задницу за борт не нужно, сел на бронзовую чашу, потом с бачка слил воду, и все. Такого раньше ни у кого не было, теперь все захотят устроить подобное.

– Благодарю, мастер. Меня интересует, смогут ли парни самостоятельно построить такой корабль?

– Смогут. – Мастер на минутку задумался и еще раз утвердительно кивнул головой. – Как построить, они теперь знают, и если наймут хороших плотников и кузнецов, то смогут.

Мне такую оценку знаний и умений моих ребят от заслуженного мастера слышать было лестно. А вот гальюн в том виде, который изготовлен у нас, – это мое изобретение, Гойко до этого никогда бы самостоятельно не додумался. Правда, унитаз изобрели бестолковые (как их у нас обзывали) китайцы две тысячи лет назад, а в Вестминстерском дворце Лондона и Хемптон-корте унитазы были установлены еще в шестнадцатом веке. Широкого распространения не получили, так как система водоснабжения и канализации в городе отсутствовала напрочь, поэтому подобными удобствами могла пользоваться только высшая знать. Зато поплавкового клапанного механизма на бачках у них не было, а у нас имелся.

Прохаживались по палубе и остановились у камбуза. Вот он не претерпел никаких изменений, здесь была такая же плита, как и при царе Горохе. Это мне не понравилось. Да и от масляных ламп в кубриках и каютах тоже оказался не в восторге. Вспомнилось, в той жизни, когда был школьником, мама меня частенько отправляла на летние каникулы в Крым к дядьке. Был он морским офицером, но по выходе в отставку стал работать на маяке. Так вот, он чинил примусы и керосиновые лампы местным, а я ему помогал. Надо бы озаботиться этим делом и здесь, да пока времени нет. Но это так, памятка на будущее.

Здесь же, рядом с доками, увидел сиротливо притулившуюся к причалу потрепанную шхуну, состояние которой мастер Санчо охарактеризовал как вполне удовлетворительное. Утверждал, что лет десять еще побегает. Вдова умершего шкипера выставила ее на продажу за пятнадцать тысяч, а мне постоянно хотелось купить что-то подобное для перевозки лошадей, коров и прочей живности, но у меня к этому времени свободных денег не было.

История со шхуной на этом не закончилась. Когда через четыре дня я покидал замок, ко мне пришли Стас с Ириной и вручили вексель на деньги, которые мы оставили в самом надежном изо всех известных банков. Они пожелали выкупить шхуну и передать ее в аренду моей торговой компании на стандартных условиях. Что сказать? Парень посчитал все правильно, при нормальной эксплуатации такое судно окупится за пять лет. В общем, причины отказать не было, ребята хотели заработать, почему бы и нет? Тем более члены нашей семьи.


Спуск кораблей на воду прошел буднично. Но хозяин верфи, староста стапеля, мастера и прочие причастные к созданию судов корабелы присутствовали на месте и были одеты в праздничные одежды.

Изящные корпуса скользнули по промасленным направляющим вниз, с шумом вспенили воду и закачались на поднятой волне. Шампанское о борт никто не разбивал, в эти времена такого еще не было и в помине. Зато трехведерный бочонок отличного вина опустел за какой-то час, а запеченный кабан был обглодан до косточки.

Народ стал расходиться к сиесте, ну, и мы тоже – те, кто отправлялся на Канары, – разошлись по своим кораблям. С собой для охраны и защиты строительной партии брал девять бойцов под командой десятника Стояна Стоянова. Это было обязательным условием архитектора Лучано. Он, узнав, что будет всего девять человек, очень возмущался, но я его быстро успокоил, сказал, что эти бойцы на поле боя замещают девяносто привычных лодырей. Лучано не поверил, но, понимая, что владелец в безопасности своей собственности уверен, скрепя сердце, согласился.

Взял именно этих ребят по нескольким причинам. Четверо из них неплохо освоили миномет, а двое – пулемет. Поэтому с собой, кроме штатных револьверов и винтовок, везли еще и соответствующее оружие – два миномета, пулемет и пятую часть изготовленных за год и имеющихся в арсенале боеприпасов: сто мин и две тысячи патронов.

Конечно, абсолютно все хотели сходить в поход по Украине, но приказы не обсуждаются.

– Если хорошо себя зарекомендуете, – подсластил пилюлю, – в очередной набег возьму обязательно. И поощрю.

В этом десятке были три запорожца, три дончака, бесараб, серб и болгарин. И все – круглые сироты.

С одним из капитанов отправляющейся на Канары шхуны школа с моей подачи заключила договор на проведение аттестации двух выпускников (на хвост упал однокашник Фернандо), и нас на время плавания приняли на должность помощниками капитана. Поэтому, прибыв на корабль, уже с вечера все были расписаны по вахтам.

С отливом караван ушел в море.

За Гибралтаром подул постоянный пассат, и, двигаясь со средним ходом в десять узлов, уже через пять дней мы были в районе Канарских островов, а на шестые сутки отвалили от конвоя, взяв курс на зюйд к Сан Мигель де Ла Пальма, конечной точке нашего пути.

Бухта, которую образовали два скальных выступа, оказалась глубокой, но невместительной, больше двух десятков шхун маневрировать тут уже не могли. Построив волнорез и пирс, ее можно было бы расширить, но это какие же затраты! Продать бы эту бухту да кусок изумительного пляжа протяженностью три километра в двадцать первом веке под курортный бизнес (в глазах запрыгали числа во многие сотни миллионов евро). Ох, мечты-мечты! Сейчас же на этом суперкурорте в километре от берега, на возвышенности, стояли небольшой ветхий домик и длинный сарай, сбитый из каких-то жердей. И – никого, ни одного человека. Вот тебе и весь феод.

Причалы не были приспособлены для принятия судов, да, собственно, никаких причалов и не было, поэтому работы полностью велись вручную. Под выгрузкой одновременно стояли три шхуны, выгружались они по два дня. В общем итоге простояли здесь неделю.

Камнерезы приступили к работе с ходу, а работяги, не участвовавшие в разгрузке кораблей, стали обустраивать домик для жизни Лучано, прибывшего вместе с прислугой, а также сарай под казарму. А двое, закинув на плечи огромные мушкеты, погнали шесть десятков быков, предназначенных для питания, в глубь острова. Мои бойцы тоже установили палатку, сшитую из парусины по моим эскизам, на самой близкой к берегу возвышенности, сбили из досок нары и приступили к караульной службе.

Шкиперы, корабли которых выгрузились раньше, никуда не спешили, собирались возвращаться общим составом. Дело в том, что близость африканских берегов требовала осторожности. Если от большого конвоя всякие пиратствующие лоханки держались подальше, то, заметив одиночную шхуну или мелкую группу в два-три корабля, считали ее законной добычей и точно не пропускали.

За эту неделю мы с Лучано сверились с имеющейся у меня схемой, и на возвышенности метров в двести над уровнем моря, где дышалось легко и дул свежий ветерок, разметили план построек зданий форта.

Место с точки зрения природы было действительно изумительным. Все склоны гор густо заросли лавровыми деревьями, а с тыльной стороны раскинулась небольшая долина, которую разрезал горный ручей. Стадо в несколько сотен голов скота на ней прокормить, думаю, можно, а вырастить что-нибудь другое… даже не знаю, разве что посадить овощи да фруктовые деревья. Зато камня для строительства и вулканической пыли для цемента здесь было не меряно.

С будущей обороноспособностью